Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

 

Николай Бердяев

АПОФЕОЗ РУССКОЙ ЛЕНИ

Апофеоз русской лени. - Биржевые ведомости. - 28 июл. 1916. - №15690. (Клепинина, №234)

Воспроизводится по изданию: Бердяев Н. Мутные лики. М., Канон, 2004. С. 92-101. Номер страницы перед текстом на ней.

Возражение Розанова на эту статью.

I.

В.В.Розанов написал в «Новом Времени» (№14461) остроумно-шутливую и местами блестящую статью «Идея мессианизма», в которой высмеивает притязания мессианизма. Статья эта написана по поводу моей книги «Смысл творчества», хотя по существу о книге в ней ничего не говорится и лишь в заключительных строках дается общая оценка ее духа и направления. Розанов восстает против идеи мессианизма народов, против всяких универсальных притязаний, мировых миссий, исторических величий, против всякого водительства и господства. По мнению Розанова, «это место опасное». «Оно кружит головы, рождает чары, рождает силы, творит положительное безумие». И Розанов не хочет высокого места для человека и народа, он боится этого высокого места. Высокое место пусть останется за Богом и звездным миром на небесах. «Больших мест не надо в мире. Опасно. Страшно. Тревожно». С высоких мест можно полететь и разбиться. А тот, кто утвердился внизу, на низком месте, не полетит. Человеку и народу надлежит быть скромным, не смиренным даже, а именно скромным, нечего им восседать на престоле, на котором восседать должен сам Бог. В смирении Достоевского Розанов видит мессианскую гордость в претензии на исключительное величие. «Чего захотел гордец: стать смиреннее всех». «Нет, "лень" вернее, — восклицает Розанов. — Ее ни под какую "ересь" не подведешь, ибо суть ее заключается в том, чтобы посидеть у окошечка и подождать. А вечером позабавиться чаем. При таком случае сон будет ясен, без выкриков, — и так, с легкими, безгрешными сновидениями». Во имя спокойной жизни, не требующей активности, напряжения и риска, во имя безмятежного сна, во имя сидения у окошечка, чаепития   и   «удовольствия»,   которое   к   вечеру   набежит,


95

хочет Розанов для России «не величавого и мирообъемлющего "смирения", а простой, частной скромности, личной скромности». И к великой радости своей видит Розанов в России и русском народе эту спасительную «жизнь» и спасительную «частную скромность», это отворачивание от того, что вызывает плохой сон и мешает спокойно насладиться чаепитием и сидением у окошечка, это отвращение ко всему от-метственному, слишком активному и величавому. «В "лени" содержится метафизический принцип Руси и "лень"-то именно нас и охраняет от самых ядовитых зол». Всякому мессианизму смело противополагает Романов апофеоз русской лени. Не всякий решился бы это сделать с такой откровенностью, без всяких прикрытий и прикрас. Розанов выбалтывает тайну обывательской России. Он решительно не хочет для России никакой «универсальности», он стоит за провинциализм. Я давно уже назвал розановщину мистической обывательщиной. Розанову ведома мистерия обывательской жизни. «Место России, вера России — вечная относительность... Пусть тянется матушка, как степная дороженька, нигде не кончаясь, нигде не начинаясь. И — эй, вы, бегите кони, только не растрясите меня». Чисто русская религиозная жажда абсолютной жизни, исеобщего спасения, царства Божьего на земле, как и на небе, находится вне кругозора обывательской мистики.

Розанов делает такое заключение о моей книге: «Так он зовет Россию и, стало быть, всех нас к религиозному творчеству, к религиозному героизму, к религиозному величию. Вспомнил пап, Лютера, испугался и от страха заснул. Были самые легкие сновидения. Проснулся и написал эти немногие строки,— и в том смысле, что "боюсь", и что это не "удел России"». Розанов почувствовал трудность, ответственность, драматичность западной, всемирной истории и его потянуло к русской лени, к частной скромности, к спокойному чаепитию и сидению у окошечка, к уюту русской обывательской, провинциальной жизни. Моя книга — лишь внешний и случайный толчок для этого ряда мыслей. Розанов в сущности не


96


 



хочет истории, боится истории. Ему неприятна мысль о превращении русского человека из человека частного, из обывателя в гражданина и ответственного творца жизни. Но самый факт огромной русской истории обнаруживает в русском народе не только те свойства, которые милы сердцу Розанова, не только лень и частную скромность. Как было создано огромное русское государство, величайшее государство в мире, какими силами, какими путями? Это создание предполагает большую и вовсе не скромную историю. Но по крови и по духу Розанов принадлежит не к тем, которые создавали русскую историю и русское государство и привыкли повелевать, а к тем, которые должны были повиноваться и смиряться, тихо выжидая у окошечка. Ему чужда мораль господ, созидателей жизни. И ему остается только исповедовать мессианизм «лени» и частной «скромности». Это тоже своего рода мессианизм, и Розанову можно было бы вернуть его язвительность относительно Достоевского. Чего захотел: быть ленивее всех и принадлежать великому народу, великому государству! Такой в своем роде «мессианской лени» не мог бы себе позволить ни один народ в мире, от такой лени погиб бы всякий народ и поэтому всякий народ принужден трудиться. А Розанов и его народ могут себе позволить даже жить в свое удовольствие. Очевидно,, лишь в силу особого избрания! В идеологии славянофилов было нечто от русской лени, но это скрывалось и прикрывалось. Хомяков стыдился позорной лени. Розанов же изобличает с упоением стихию лени, лежащую в основе   многих   восточно-русских   идеологий.

II

Пассивность, лень, спокойное созерцательность — стихия Востока, роднящая Восток христианский с Востоком нехристианским. Этой пассивности и лени противоположны человеческая активность, действенность, творчество, выявление, ответственность. Пассивно-ленивое существование любит утверждать себя   как   коллективно-органическое,   мистико-расти-

97

тольное, божественно-обывательское и противополагать себя существованию ответственно-активному как индивидуально-оторванному, произвольно-личному. Но такое пассивно-ленивое, коллективно-органическoe существование есть в сущности еще существование полудремотное, полусонное, это — состояние невыявленности человеческой силы и чело-иоческого призвания, лишь потенция жизни, а не сама жизнь. В идеологии такого состояния есть нежелание окончательного пробуждения человека. Великие мистические созерцания Востока, в религии Индии и в православии, у йогов и у наших святых, не могут быть, конечно, отнесены к полудремотному состоянию, — в них есть величайшая внутренняя активность духа, большая, чем на Западе. Но пассивно-ленивый бытовой, обывательский Восток есть дремота человека. Самые ленивые у нас хотели бы целиком возложиться на святых, которые духовно нее за них должны делать. Розанов и представляет тип русских людей, которые даром хотели бы получить спокойную и не лишенную приятности жизнь, опираясь на органический коллектив России, на необъятность матушки России, всегда допускающей экстенсивное хозяйствование, экстенсивную культуру. Он все надеется, что матушка Россия спасет его и выведет из всяких затруднений, и не думает, что сам он должен спасать Россию, что человек должен управлять своей землей, а не земля человеком. Он не допускает и мысли, что наступит час и наступил уже, когда Россия должна будет перейти к интенсив-пому хозяйствованию и к интенсивной культуре. Он берет на себя великую смелость провозглашать апофеоз русской лени в разгар мировой борьбы, когда от русского народа требуется величайшая активность, напряжение всех сил его, когда нельзя уже спокойно сидеть у окошечка и ждать, когда невозможны уже легкие сновидения. Розанов совсем не чувствует, что Россия вступает в очень ответственный период своего всемирно-исторического существования. Кончается частное существование и начинается подлинно-историческое   существование.



98



Розанов — очень русский человек и выражает он что-то   характерно   русское,   что-то   от   русской   стихии. Но клеветой на Россию и на русский народ было бы   сказать,   что   розановская   стихия   есть   русская стихия,   что   он  выразитель  самого  существенно-русского.   Нет,   он   выразитель   старой   бытовой,   обывательской,    полусонной,    душевно-плотской,    но    не духовной России. В духовно-напряженной жизни русского   народа,   в   его   религиозных   исканиях,   в   его жажде   абсолютной   правды,   в   его   ожиданиях   Града Божьего,   Града   Грядущего   чувствуется   дух,   противоположный   розановскому.   Там   заложены   потенции великой  и  новой  жизни,   значения  России  для  всего мира,  для  дела  мирового  избавления.  И  с  большими основаниями   про   Россию   можно   было   бы   сказать противоположное   Розанову.   Место   Руси,   вера   Руси, удел   Руси   —   не   вечная   относительность,   а   вечная абсолютность.   Жажда   абсолютной   жизни,   невозможность примириться на жизни относительной — характерно-русская   черта,   Россия   —   бездарна   в   относительном,   в   среднем,   в   средне-относительной   культуре,   процветающей   на   Западе.   Слишком   абсолютное отношение   к   жизни,   нежелание   знать   относительное — опасность для России. Славянофилы,  Достоевский,   Л. Толстой,   Вл. Соловьев,   Н. Федоров,   —   цвет русской   духовной   культуры,   хотели   только   абсолютного  и  не  соглашались  ни  на  что  относительное. Вся русская литература XIX века говорит о русской жажде абсолютного, и вся история русской интеллигенции   с   ее   максимализмом,   и   русских   народных сект и народных религиозных движений. В этих очень русских,   но   чуждых   Розанову   явлениях   обнаруживается,   что   глубокий   русский   человек   видит   самое главное,   самое   дорогое   для   себя  не  в  чаепитии,   не в   спокойном   сидении   у   окошечка,   не   в   приятных сновидениях.   Русский   народ,   на   вершинах   своих,   в глубине   своей,   хочет   не   бытовой,   не   мещанской,   а божественной,   абсолютной   жизни.   И   Розанов  клевещет   на   русский   народ,   приписывая   ему   мещанские идеалы   жизни.   Русского   человека   с   проснувшимся сознанием   скорее   можно  было  бы  упрекнуть  в  том,

99

что  для  него  все  делается  слишком  универсальным, всемирным,   ничто   не   остается частным.

III.  

Розанов боится, что ход русской жизни «растрясет» его. Многие боятся этого. Кони бегут слишком быстро. Россия и так уже запоздала и может не прибыть в надлежащее место в назначенный час истории. Нее еще велика сила инерции в России. Но процесс растрясения» Розанова и ему подобных неизбежен. Это — роковой удел. Задержка может быть лишь позначительней. Я имею в виду не только внешне-общественное, но также еще более внутренно-духовное. «Растрясение» это определяется вовсе не господством тех или иных идеологий, тех или иных книг и статей, это «удел» всего мира и всего человечества, это «удел» и России, в которой скрыто больше катастрофического, чем в других странах мира. Нужно лишь озаботиться о том, чтобы русский катастрофизм был творческим и осмысленным, а не безмысленно-разрушительным, чтобы положительные инстинкты новой жизни возобладали над инстинктами отрицательными. Близкий розановскому сердцу жизненный уклад не вечный уклад, это — преходящий уклад, он будет сметен новой жизнью. Россия слишком глубоко вошла во всемирную историю человечества, слишком обязалась, ей нет хода назад. И она должна взять на себя великую ответственность, налагаемую ее исключительными размерами и ее местом На земле. Безответственное и неподвижное величие не может быть историческим уделом ни одного народа и ни одной страны. России предстоит или великая роль во всемирной истории, куда она понесет свою правду, или разложение, оттеснение на задний план, угасание. И как страшно, как жутко было бы это угасание великана! Идеология ленивой бездвижности уготовляет России этот страшный удел. Нужно сделать выбор и направить свою волю сообразно сделанному выбору. Но следует ясно сказать, что спокойно-


100



го чаепития, сидения у окошечка и приятных сновидений все равно не будет. Всего этого уже нет. Не тот час всемирной истории. Катастрофа произошла со всеми миром, и последствия ее так огромны, что трудно их предвидеть и исчислить. Всех «растрясло». Вряд ли и самому Розанову так уж спокойно и приятно живется. Ныне и в недостатке сахара и дров есть «универсальность», все перестало быть исключительно «частным». Мировая война наносит непоправимый удар «частному» мировоззрению, она роковым образом «универсализирует» жизнь. Занятие «опасного места» для целого народа, как и для отдельного человека, есть долг, тягота, ответственность, а не притязание, не преувеличение прав. Ныне совершенно безопасных мест не существует. Не совсем безопасное место — писать статейки в газете, и на этом месте есть большая ответственность, многое, спросится и можно покрыть себя позором. Это не чаепитие и не сидение у окошечка. Это по существу должно быть бодрствованием. Розанов по своему опыту должен знать, что после иных статеек сновидения бывают  весьма   неприятные.

Перед Россией стоит роковая дилемма. Приходится делать выбор между «величием»., великой миссией, великими делами и совершенным ничтожеством, историческим отступничеством, небытием. Среднего, «скромного» пути для России — нет. Нельзя безнаказанно быть слишком большой, по размерам своим слишком грозной для мира, слишком великой по духовным своим потенциям и по связанным с ней ожиданиям. О, конечно, само «величие» может быть ложным величием мира сего, само могущество может быть злым и разрушительным могуществом. И величие России мы менее всего склонны мыслить как притязание на мировое господство, на всемирное земное царство. Мы верим в жертвенный дух России, в ее светлую миссию, в избрание ее онтологическим характером пути правды. Но и праведная, жертвенная, светлая сила должна быть силой, а не бессилием, и дела этой силы должны быть движением, а не бездвижностью.   Те   же,   которые   изберут   спокойное,

101

ленивое и неподвижное небытие, и будут оттеснены в сферу небытия. Ленивые рабы не будут иметь удела в грядущей жизни, не они будут призваны на Оранный пир. Мы вступаем в эпоху, когда необходимо великое духовное напряжение, когда русский человек должен обнаружить все свои силы и дары.

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова