Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Николай Бердяев

НОВОЕ РЕЛИГИОЗНОЕ СОЗНАНИЕ И ОБЩЕСТВЕННОСТЬ


К оглавлению

[126]

ГЛАВА 3

СОЦИАЛИЗМ КАК РЕЛИГИЯ

«И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих».

(Мф 4, 3, 4)

I

С тех пор, как человек отпал от Бога и пошел устраивать жизнь свою вне Бога, преследует его древнее проклятие: «Проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей»1*. И началась для человечества тяжелая борьба за существование, в поте лица своего добывал человек хлеб свой. В основе всей человеческой культуры лежит необходимость победы над природой, мучительное решение проблемы хлеба насущного. После смерти самое сильное проявление мировой испорченности, метафизического зла в мире это  –  тягота борьбы за существование, нужда и бедность, добывание хлеба из проклятой земли. Своими слабыми силами защищает себя человек от хаотических, безумных сил распавшейся природы, укрывает себя от дождя и ветра, от холода и непогоды, извлекает себе из слепых природных сил пищу, спасается от голода. Почти нечеловеческими усилиями защищается от разъяренных стихий мира, создавая искусственную социальную среду. Человечество поддерживало свое существование и развивало культуру, но никогда не могло решить справедливо, безболезненно и окончательно проблему хлеба насущного, не могло победить ужас борьбы за существование, ужас голода и бедности. Мировое освобождение человечества от старых уз и мировое развитие культуры


[127]

не столько решают основные проблемы человеческой жизни, сколько обостряют эти проблемы до последней крайности, раскрывают внутреннюю антиномичность и трагичность человеческой жизни в здешнем мире.

В XIX веке наступили времена, когда особенно обострилась антиномичность человеческого существования. Начался какой-то коренной, еще невидимый поворот в самой основе человеческой жизни, и старая проблема хлеба, поддержания жизни, проблема бедности, сделалась основной, от ее решения была поставлена в зависимость судьба человечества. Значение экономической проблемы организации питания было подмечено марксистским пониманием истории, хотя понимание это приняло уродливые и ложные формы. Отныне социализм, претендующий окончательно разрешить проблему человеческого существования, обещает устранить ужас вопроса о хлебе, делается основой новейшей истории. Вокруг социализма вращаются все вопросы общественности и с ним связаны все проблемы культуры. Социализм сразу же заявил претензию стать религией для нового человечества и внутренняя связь его с религией не подлежит сомнению. Обожествленными человеческими силами обещает социализм снять древнее проклятие, устроить греховный мир, не воссоединив его с Богом.

В былой экономической жизни человечества труд был связан с религией, так или иначе освящался религиозно, так как и отпавший от Бога мир все же сохранял мистическую связь с абсолютным источником своего бытия и Бог промышлял о своем творении. Экономические материалисты совершенно верно устанавливают связь между производственным экономическим процессом, между формами труда и религиозными верованиями народа, но для них остается закрытой та окончательная правда, что не религия зависит от экономических отношений, а экономические отношения от религии. Социализм стремится к тому же, к чему стремятся все религии, к освобождению человечества от гнета природы, от необходимости, от страдания. В социализме чувствуется религиозный размах, универсальность цели, и эта связь с целями религиозными особенно чувствуется в самой совершенной форме социализма  –  в социал-демократии. Социал-демократия есть самый большой соблазн современного


[128]

человечества, симптом религиозного перелома и грядущего разделения в мире.

Есть два типа социализма, две в нем стихии, очень различные, и в социал-демократии, как явлении двойственном, эти два типа соединены и должны быть расчленены философским анализом. Есть социализм нейтральный, организующий питание человечества, целесообразную экономическую жизнь, решающий проблему хлеба насущного, не претендующий заменить хлеб небесный хлебом земным. Этот тип социализма имеет огромное значение в жизни современного человечества и будет играть большую роль в грядущей истории, но в конечном, религиозном смысле он нейтрален, он только расчищает почву, на которой могут произрасти самые различные цветы. Социализм этот не претендует быть вероучением, не заменяет религии, он действует в социальной среде, которая будет ареной битвы противоположных религиозных начал, но сам по себе не есть еще ни одно из этих начал. Образование нейтральной социальной среды, накопление в ней богатств и нарастание социальной справедливости есть исход из природного, звериного состояния, есть очеловечение человечества. То, что я называю нейтральным социализмом, есть человеческая правда, не превратившаяся еще ни в сверхчеловеческое добро, ни в сверх-человеческое зло. Этот человеческий процесс, это преодоление первобытного зверства и первобытной власти природы заключает в себе божественную правду, первоначальную, исходную правду и над ним есть благословенье Бога Отца. О нейтральной социальной среде и нейтральном социализме мы будем говорить в следующей главе, а сейчас присмотримся к социализму религиозному или, вернее, претендующему заменить религию.

Социалистическая религия не есть организация экономической жизни, удовлетворение экономических потребностей человечества, не есть установление экономической целесообразности, не есть уменьшение рабочего дня или увеличение заработной платы, это  –  целое вероучение, решение вопроса о смысле жизни, о цели истории, это проповедь социалистической морали, социалистической философии, социалистической науки, социалистического искусства, это подчинение всех сторон


[129]

жизни хлебу насущному, это  –  замена хлеба небесного хлебом земным, искушение превращением камней в хлеба. В социализме, как религии, происходит замена былых религий, решаются по-своему все вопросы религиозного сознания, появляется уже не человеческая правда, не о нейтральной среде, из которой вырастают противоположные религиозные начала, идет в нем речь: в нем является уже что-то сверх-человеческое, последнее, религиозно-тревожное, религиозно не безразличное. Появляется социалистически-религиозный пафос, и в нем чувствуется уже начало сверх-историческое, начало атеистическое, пафос этот связан с обоготворением грядущего человечества, с человеческим самоутверждением, и есть в нем страшная жажда устроить этот мир не только помимо Бога, но и против Него.

Социал-демократия, обоснованная марксизмом, есть самая совершенная и законченная форма социализма, и именно социализма религиозного. Марксистский социализм особенно настаивает на том, что существует социалистическое жизнепонимание и жизнеощущение, что социалистический мир есть мир преображенный, что социалистическое общество есть начало уже сверх-исторического процесса (или исторического, если считать все, что было до сих пор, введением в историю), что человек, социалистически мыслящий и чувствующий, есть новый человек, нормальный человек, что пролетариат есть истинное человечество. Социал-демократия провидит не только новые экономические формы, новую организацию производства и распределения, но и новую социалистическую культуру, которую целиком выводит из экономического коллективизма, подчиняет хлебу земному. Социал-демократия жаждет рая земного и ненавидит рай небесный. Она проповедует, что религия есть частное дело, что религия ее не касается, но это хитрость, это только чисто формальное утверждение свободы совести. В действительности социал-демократии есть очень большое дело до религии, так как она сама хочет быть религией. Для нее религия не частное дело, для нее всякая религия есть ложь и зло, мешающее устроить земной рай, дурманом поддерживающее эксплуатацию трудящихся классов. Лишь по тактическим, оппортунистическим соображениям социал-демократия, как поли-


[130]

тическая партия, не касается религиозных вопросов, не ведет антирелигиозной пропаганды и даже допускает в число своих членов людей религиозных. Но ведь социал-демократия не только политическая партия и даже менее всего она чисто политическая партия, это  –  новая культура, новая жизнь, новая лжерелигия, и всем духом своим проповедует социал-демократия атеизм, обоготворяет социалистическое человечество, утверждает призрачно-реальную жизнь на земле помимо и против религиозного смысла жизни. Религия не частное дело, ни для кого она не частное дело, а самое объективное, самое вселенское. Формальная истина декларации прав, свободы совести не должна от нас заслонять той материальной истины, что религия есть главное дело жизни, самая суть ее, что от религии зависит судьба Вселенной. Да и свободу совести социал-демократия признает лишь на словах, социал-демократический дух не имеет вкуса к свободе совести и вообще к свободе, на деле она отменит свободу слова, если это понадобится в интересах пролетариата, социализма и революции. Социал-демократия хотела бы изнасиловать человеческую совесть во имя счастья людей, во имя земного рая, принудить хотела бы человечество к мыслям и чувствам, избавляющим от мучений, связанных с вопросом о смысле и цели жизни, о вечности, о свободе сверх-человеческой и пр. Религия есть частное дело  –  это экзотерическая часть социал-демократического учения, но есть еще часть эзотерическая, гораздо более важная, в которой религии объявляется непримиримая война, в которой Бог должен быть устранен во имя счастья людей, во имя освобождения пролетариата от всех ценностей, чтобы сделать его самого высшей ценностью. У русских социал-демократов все это обнажается, радикализм русской природы снимает культурные покровы европейской оппортунистической социал-демократии и бьет в самый центр.

О, конечно, в социал-демократии есть много элементов религиозно-нейтральных, не претендующих заменить религию, стать новой религией, организующих лишь питание человечества, решающих проблему хлеба, не подменяющих хлеба небесного земным. Эти элементы нейтрального, не «отвлеченного» социализма, готовые подчиниться высшему началу жизни, а не подчинять


[131]

себе всю жизнь, очень могущественны в современном социальном движении, но сейчас не это нас интересует. 8-ми часовой рабочий день, фабричное законодательство, муниципальный социализм, кооперативное движение, ослабление экономической эксплуатации, общественно-целесообразная организация производства  –  все это явления религиозно-нейтральные и оправдываются религиозным смыслом жизни, который требует освобождения человечества от всякого экономического и политического гнета. Самое радикальное уничтожение эксплуатации, упразднение рентных доходов и частной собственности на орудия производства, коллективизация производства  –  все это не есть еще переход социализма в религию и остается нейтральным по отношению к религии и потому способно подчиниться религиозной истине. Социалистическая лжерелигия начинается там, где хлеб земной подчиняет себе всю жизнь и культуру, где во имя дележа «хлеба» человек отрекается от своего первородства, где во имя социального рая отвергается хлеб небесный, где обоготворяется пролетариат и грядущее человечество, где начинает строить социализм вавилонскую башню, где устраивается человеческая жизнь без смысла, без цели, без Бога.

Я говорил уже, что в Карле Марксе, отпечатлевшем свой сильный дух на социал-демократии, чувствуется злая стихия. Маркс ненавидел самую мысль о Боге, о которой богоборец Иван Карамазов сказал: «До того она свята, до того трогательна, до того премудра и до того она делает честь человеку» 2*. Богоборчество Маркса было совсем иной природы, нежели благочестивое богоборчество Ивана Карамазова: это было волевое и сердечное отвращенье к Смыслу мира, волевое и сердечное, страстное стремление устроить мир и человеческую жизнь по своему субъективному, выдуманному смыслу, это  –  дух Великого Инквизитора. Марксизм полагает, что злоба есть единственный источник добра, что нужно раздувать, усиливать зло, чтобы правда явилась в мир. Маркс не даром любил Мандевилля. Он не видел положительного источника добра в мире, не понимал доброй стихии. Капитализм есть зло и зло это есть единственная надежда жаждущих социалистического рая. Распадение общества на классы, классовые антагонизмы есть зло, но


[132]

только от разжигания классовой ненависти и злой классовой борьбы может явиться в мир социалистическое добро. Нужно злобой и ненавистью напоить пролетариат и тогда от него произойдет грядущее совершенное человечество. Отношение марксизма к человеческой личности беспощадно и по своей жестокости может сравниться лишь с отношением старого абсолютного государства. Личность никогда не является целью, всегда  –  средством; личность сама по себе не обладает ценностью и оценивается лишь по полезности ее для завоевания пролетарско-социалистического рая; по отношению к личности все дозволено во имя благих целей социализма, можно лишить личность свободы и прав ее, можно не уважать ее достоинства, можно давить ее, если это понадобится для справедливых общественных целей. Нигде так не проявляется злое начало марксизма, как в этом безбожном и бесчеловечном отношении к лицу человеческому, к индивидуальности, и сам Маркс прегрешил более всех в этом отношении. В Лассале, более сложном и более человечном, нет этого злого начала.

Марксисты  –  социал-демократы делают себе фетиш из революции, из пролетариата, из будущего социалистического общества, из экономического коллективизма, но проходят мимо личности человеческой с холодом и равнодушием, не видят в ней никакой самоценности. Стихия безличности, отвлеченных средних величин окончательно торжествует в социал-демократии и потому враждебна она религии, для которой личность, всякая личность имеет абсолютное значение и абсолютное предназначение, не может быть обращена в простое средство.

Где искать последней социал-демократической святыни, где сокрыт бог социалистической религии? Социалистическая религия ни в прошлом ни в настоящем не видит ничего самоценного, теперь для нее никто и ничто не есть цель, все  –  лишь средство для будущего. Не только живая личность и антисоциалистически настроенные классы общества являются средством, но и сам пролетариат, обожествляемый пролетариат, тоже средство для будущего, для завоевания социалистического


[133]

общества. Но и всякий последующий миг человеческого существования будет мыслиться не как цель сама в себе, не как ценность, которую нужно глубоко пережить, а как средство для дальнейшего будущего.

Когда же цель будет достигнута, когда перестанет все превращаться в средство, когда народится поколение, которое будет само жить, а не унавоживать почву для жизни будущих поколений? Социалистическая религия не знает святыни высшей, чем человечество, чем человеческое благо, религия эта обоготворяет человеческое и отвергает все сверх-человеческое. Почему же она так жестока к человечеству и человеку? Тайна тут в том, что обоготворение пролетариата, социалистического общества, грядущего человечества, земного совершенного человеческого состояния есть уже потенция новой религии сверх-человеческого, есть устремленье к новому земному богу который явится в конце прогресса и во имя которого все и само человечество превращается в средство. Казалось бы, что в религии человечества есть часть истины религии богочеловечества, что в ней за человеком признается безусловное достоинство и значение, но очень быстро теряет религия человечества свой нейтральный характер и вступает на путь сверх-человеческий. Человек признается средством для грядущего человечества, затем и грядущее человечество  –  средством для еще более далекого сверх-человеческого состояния и в последнем счете для сверх-человека, для земного бога. Этот грядущий земной бог, с которым связывается всякое земное совершенное состояние, последнее и окончательное, и есть святыня социалистической религии, во имя которой приносятся кровавые человеческие жертвы, жертвуют длинным рядом живых поколений. Конечное земное совершенство без источника своего  –  Бога будет не совершенным человечеством, соединением совершенных человеческих личностей, как мечтают наивные гуманисты, а явлением земного бога,  –  сверхчеловека, для которого все есть средство, который осчастливит «тихим, смиренным счастьем, счастьем слабосильных существ» миллионы младенцев,  –  собранное насилием стадо человеческое. Не даром марксизм так охотно теперь соединяется с ницшеанством. Самоновейшие марксисты проповедуют пошловатый титанизм.


[134]

То будет окончательным воплощением духа Великого Инквизитора, которому бессознательно служат предтечи социалистической религии, религии человеческого самообоготворения. Социалистическая религия, покорная духу Великого Инквизитора, хочет осчастливить людей, презирая людей. Предвечно-сущего, небесного Бога подменить богом земным, последним сверх-человеческим воплощением мировой вражды к истинному Богу  –  вот окончательный пафос религии социализма, религии самодовольного человечества. Жалки и слабы надежды добрых людей, что все, наконец, станут земными богами, что к этому поведет социалистическое равенство, свобода и братство. Нет, земной бог в последнем конце будет один, как один Бог небесный, для него одного всякая человеческая личность и все человечество превращаются в средство, о нем мечтают, не ведая истины, земные мечтатели. К этому новому единобожию с диалектической неизбежностью ведет внутренняя логика религии социализма, да и вся позитивная теория прогресса. Перспектива плохой бесконечности прогресса, отрицая все самоценное в жизни, роковым образом ведет к обоготворению впереди какой-то земной точки. К чудовищному земному богу, вырастающему на груде человеческих трупов, на развалинах вечных ценностей, ведет тот дух, который отрицает абсолютное значение личности и связь ее с абсолютным источником бытия, который плохую бесконечность будущего предпочитает хорошей бесконечности вечности. Ужасна по своей жестокости теория прогресса, доведенная марксизмом до крайнего выражения. Будущее общество, будущее человеческое поколение, совершенное и благое состояние, к которому ведет прогресс, это какое-то чудовище, пьющее кровь поколений былых и современных, истязающее каждую живую личность во имя свое, во имя своей отвлеченности. И происходит погоня за призраком, каждое новое поколение оказывается таким же средством для будущих, как и все предшествующие, все не являются те счастливцы, для которых уготовано царство мира сего. Да и нет справедливости в том, чтобы когда-нибудь эти счастливцы явились, благополучие их не искупит былых страданий, былых несправедливостей.

Пути плохой бесконечности прогресса можно противопоставить путь иной: для каждой данной человеческой


[135]

личности, для каждого данного человеческого поколения должно быть осуществлено высшее благо, должна быть утолена жажда, ничто живое не может быть превращено в средство, должно рассматриваться и как цель. Тогда прекратятся человеческие жертвоприношения грядущему земному богу, сверх-человеческому результату прогресса, все превращающему в средство и никогда не достигающему цели, конца. Марксистский социализм гордится своей эволюционностью, своей преданностью теории развития, но глубоко чужд настоящего историзма, так как отрицает накопление вневременных ценностей в истории и отрицает органичность развития, не видит в прошлом семени, из которого вырастает мировая жизнь, а лишь сплошное зло, подлежащее упразднению, не понимает прогресс как раскрытия ценностей, заложенных в глубине вечности. Марксистский социализм не дорожит людьми, хотя не знает ничего высшего, чем человечество, не дорожит и абсолютными ценностями культуры, которыми полно и прошлое человечество, марксизм враждебен всему, что для вечности, что вне будущего времени приобретает ценность, что связывает личность с абсолютным источником жизни в каждую данную минуту. Марксистский социализм хочет образования в будущем огромной силы, которой все должно служить и во имя которой все может быть терзаемо и уничтожено, и личность в ее внутреннем значении и все вневременные ценности. Эта грядущая сила все уравнивает и умаляет, но чувствуется в ней дух сверх-человеческий. Богоподобные человеки грезятся марксистскому социализму, новая порода, но последний конечный предел есть одна богоподобная сила, единое воплощение земной власти, отвергнувшейся от смысла мироздания. Скажут: социал-демократы прежде всего хотят сделать всех людей богоподобными, всех уравнять, а не одного возвеличить. Но это самообман. Тогда только равенство людей было бы справедливым и праведным, если бы установить равенство абсолютно всех людей, всех живых лиц, когда-либо существовавших на земле, а не только грядущих, всех человеческих поколений, если бы такое равное право на счастье и благо было установлено. Социал-демократия начинает с того, что признает преимущественное право на счастье за поколениями будущими, и этим устанавли-


[136]

вает аристократизм. Затем устанавливает преимущества пролетариата перед остальным человечеством: только пролетариату открывается истина и только эта новая аристократия может быть носителем добра. Наконец, социал-демократия устанавливает преимущества общественно-полезных и приспособленных людей и обрекает на гибель бесполезных и неприспособленных. Словом, социал-демократия утверждает аристократический подбор грядущей силы, по роковому закону необходимости надвигающейся, которой приносится в жертву все остальное человечество, все былые и современные жизни. О вселенском братстве тут не может быть и речи. Социал-демократическое равенство оказывается призрачным, разбивается законом временности.

Справедливое равенство, равенство прав всех человеческих поколений и всех живых личностей в мире не может быть установлено позитивно, а лишь религиозно. Только в религиозном порядке не забывается безбожно слезинка некогда замученного ребенка и признается равное право этого ребенка с правом последнего счастливца в грядущем совершенстве. Для социал-демократической религии не существует проблемы замученного в прошлом ребенка, не знает она жажды искупления его страданий, и потому нет в этой религии окончательной справедливости, истинного равенства. Религия прогресса и религия социализма строят жизнь в перспективе временности, временного совершенствования, но ведь можно строить жизнь в перспективе вечности, обращающей каждый момент бытия к абсолютному благу, и это для каждой личности, а не для отвлеченности еще не рожденных людей. Тогда настанет настоящее и радикальное улучшение, прогрессирование, а не призрачное и поверхностное. Нужно увидеть в жизни побольше самоцельного и самоценного, нужно установить тождество между целями и средствами. А этот подбор силы для грядущего, это отрицание безусловного значения человеческого лица и какого бы то ни было блага и ценности прошлого и вечного ведет к постепенному выделению из мира высочайшей земной полезности и высочайшего земного могущества, т. е. к воплощению сверх-человеческого начала противоположной религии, враждебной вселенской истине. Жить для только человеческого в других людях,


[137]

для других времен и для призрака временного будущего  –  вот жестокий и несправедливый завет религии грядущей земной силы. Жить для сверх-человеческого в себе, для всего живущего в мире во все времена и для вечности  –  вот завет истинной вселенской религии. Религия прогресса, религия поклонения будущему социалистическому обществу есть продукт родового начала, подчинение природному порядку, рабство у временности с круговоротом рождения и смерти. Не будем ничего делать для будущего времени, не будем думать о будущем, о временном, будем все делать только для вечности, будем смотреть не вперед, а вверх и вглубь, в хорошую бесконечность, не плодящую без конца несовершенства в мире.

Во времени должно время преодолеть и это и есть прогресс. Коренной враг, изначальное зло жизни  –  время, а религия социализма и прогресса на времени хочет воздвигнуть свое царство, создать справедливость в жизни.

III

Душа марксистского социализма  –  в ожидании всемирной социальной катастрофы, великой, невиданной социальной революции, всеобщего zusammenbruch'a, после которого наступит социалистический земной рай. Теория социальной катастрофы, zusammenbruchtheorie  –  не наука и не философия, а религия, религиозное упование, это эсхатология, учение о социалистическом конце истории и о страшном социалистическом суде. В социалистической вере в социальную катастрофу и наступление социалистического рая на земле возрождается хилиазм на новой почве, хилиазм, противоположный христианскому. Верующие социалисты ждут Нового Иерусалима, тысячелетнего земного царства, но не Христа, а иного бога. Марксистская теория социальной катастрофы не выдерживает научной критики и может считаться вполне опровергнутой, теория эта не может ничего дать для реальной политики и отброшена практическим социал-демократическим движением в Германии, но она полна религиозных надежд сердца, религиозных предчувствий грядущего в мир земного бога и потому непреодоли-


[138]

ма на почве науки и политики. Если эволюционно-реформаторский социализм совершает свое справедливое дело в нейтральной социальной среде, то социализм революционный, социальная катастрофа, социальный переворот, превращающий царство необходимости в царство свободы  –  вращается в плоскости религиозно-мистической. Ведь социальных катастроф и революций, строго говоря, никогда не было и никогда не будет, бывает лишь социальная эволюция большей или меньшей интенсивности. Даже Великая французская революция не была социальной катастрофой в марксистском смысле этого слова, а лишь этапом в длинном процессе социального развития, изменения форм хозяйства, многовекового перехода от феодального строя к капиталистическому. Вера мыслителей XVIII века в наступление либерального «естественного порядка», с которым связывалось совершенство на земле, очень мало осуществилась, далеко от этой мечты буржуазное общество XIX века, сформировавшееся в результате великой революции. И социал-демократическая вера в будущее социалистическое общество, которое должно образоваться в результате социальной революции, очень походит на былую веру в «естественное состояние». И судьба этих вер окажется схожей.

Социалистическое общество для верующего социал-демократа есть как бы конец истории, переход к процессу сверх-историческому, в котором все будет по-иному, наступит абсолютное добро, совершенное земное состояние и свершится страшный суд над злом. Для социалистической религии, формулированной лучше всего марксизмом, до социальной катастрофы «мир во зле лежал», вся культура покоилась на грехопадении, на экономической эксплуатации трудящихся классов общества, вся история сводилась к злой борьбе классов. После социальной катастрофы мир делается добрым, эксплуатация прекращается, борьба классов и самое их существование упраздняется и наступает царство правды. До социальной катастрофы не было человека, был только представитель того или иного класса, после социальной катастрофы рождается человек, пролетариат превращается в истинное человечество. Рождение социалистического общества в социальной катастрофе, в мировой революции не есть исторический факт, как и всякий другой, более


[139]

или менее важный, это факт исключительный и единственный в истории мира, это почти мистический переворот в основе мировой истории. До этого переворота царствовала в мире лишь злая необходимость, после него в мире будет царствовать лишь добрая свобода. Это ли не мистика, это ли не чудо! Научно аргументировать против этой веры в «тысячелетнее царство» социализма, против этой религиозной жажды войти в Новый Иерусалим было бы бесполезно. О Царстве Божьем грезит человеческое сердце, снятся ему сны о золотом веке, в эсхатологии, в последнем конце и разрешении смысла мучительного мирового процесса неискоренимо нуждается человеческая природа. Но о царстве какого бога на земле грезят верующие социалисты, того ли Вечно-Сущего, что и на Небе? Эсхатология 3* марксизма и религиозного социализма противоположна христианской, она провидит иной конец, хочет закрепления на веки этого испорченного мира и царства князя его, а не преображения этого мира, не свержения безбожного царства. По этой эсхатологии будут, после социальной катастрофы, царствовать на земле во веки веков богоподобные, обожествленные человеки, будет человечество окончательно замкнуто в своей человеческой субъективности, так как отвергнет, как призрак, мечту об иных мирах, о небе, о вселенском смысле и обоготворит лишь себя. Но обоготворившие себя человеки смерти все же не победят и останутся во власти закона тления. Христианская эсхатология провидит в конце страшную трагедию, последнее разделение мира и человечества, последнюю борьбу двух начал и окончательную победу Агнца. Эсхатология позитивно-социалистическая видит лишь одну половину, лишь победу врагов Агнца, торжество «князя мира сего», который осчастливит человечество, и не видит той трагедии, которая должна привести к концу этого мира, к новому небу и новой земле,  –  но этим только подтверждается истинность эсхатологии христианской. Нарождение позитивной социалистической религии, с особой эсхатологией, с верой в «тысячелетнее царство» на земле новой правды, человеческой, а не божеской, обостряет проблему религиозного смысла всемирной истории и обнаруживает двойственность будущего, в котором не новое добро победит старое зло, а будет лишь расчищаться и осво-


[140]

бождаться почва для окончательного выявления, как религиозно-доброго, так и религиозно-злого начала, будет готовиться окончательная трагическая борьба.

В социал-демократии, как религии, нарождается в мире демонизм гораздо более коренной и страшный, чем демонизм «декадентский», ницшеанский, чем демонизм моды. То, что на поверхности современной культуры принято называть «демонизмом», есть кризис души, переходное состояние, провалы, обострение трагизма, легко превращающееся в моду, но у всех демонистов, сатанистов и пр. и пр. не чувствуется силы и власти, грядущей в мир, не предчувствуется во всем этом воплощение земного бога. Слишком этот декадентский демонизм импотентен, слишком большое место в нем занимает мистификация. Жертвы современного демонического поветрия  –  люди слабые и печальные, раздавленные трагедией жизни, не находящие исхода, раздвоенные до последней крайности. Не «декаденты» будут строить вавилонскую башню, не люди трагического опыта и безысходной тоски, не Ницше и Иван Карамазов будут управлять земным царством. Черносотенство, хулиганство и реакционное изуверство представляют гораздо более реальную опасность, но все это силы, не имеющие будущего. В социал-демократической религии нарождается культ земной силы и власти, в ней грядет в мир земной бог, воплощение могущественного земного царства. Именно марксизм учит, что только сила, и сила злая, а не добрая, создаст царство земного божества, в нем земное властолюбие найдет себе окончательное оправдание, стихия природного, натурального, отпавшего от Бога мира найдет себе полное выражение. А сущность демонизма  –  в устройстве человеческой жизни на основе природной необходимости, в соблазне бытия призрачного, вечно умирающего, в соблазне владычества в мире тлеющем. Стихия демонизма  –  безличность, обольщающая личность счастьем мигов бытия. Гипертрофия личности, отделение ее от вселенной это не есть еще последний предел демонизма, это лишь переходное состояние, которое ведет часто к потере личности, а иногда к ее обретению. В марксистском социализме царит стихия безличного демонизма, демонического и культа безличной силы, огромного бескачественного количества, культ земной власти без цели и смысла. Гря-


[141]

дущее счастье, сулимое этим демонизмом, есть соблазн и самообман. Никогда не наступит золотой век, если человечество пойдет по пути природной необходимости и натуральной силы. Земное божество, которое воплощается и царствует на пути природно-человеческих, смертных сил, есть источник небытия и окончательной смерти. Что страшно в социал-демократии, так это отсутствие в ее религии положительного, творческого содержания, бедность и убогость положительных перспектив. Весь ее пафос отрицательный, обращен на отрицание прошлого, с этим обращением назад связаны самые сильные страсти и социал-демократическое вдохновение, но все тускнеет, когда мы обращаемся вперед. Злоба к тому, что называется «буржуазной» культурой, есть самое сильное социал-демократическое чувство, этой злобой живет и дышит революционный социализм, к ней присоединяется лишь отрицательное чувство зависти к «буржуазным» богатствам. Все достоинство и честь революционного социалиста покоится на существовании гонителей, эксплуататоров и насильников, тюрьмы и штыка, словом, некоторого зла в жизни. Психология революционизма сплошь отрицательна, относительна и к той неправде, против которой революция направлена. Нет окрыленности и полета в революционизме, нет творческой способности перенестись в иные миры и глядеть вдаль. Выкиньте из души верующего социал-демократа и отрицательные чувства, связанные с буржуазией, эксплуатацией рабочего класса, государственным насилием и пр., и в ней ничего почти не останется. Революционер  –  тень былого зла, раб ненавистного прошлого. Сила революционного настроения измеряется злобой и ненавистью к злу, а не любовью и благоговейным уважением к добру. Обобществление орудий производства не может стать содержанием души, трудно прикрепить свой пафос к социальной технике, к материальным предметам. Остается страшное желание воздвигнуть вавилонскую башню, устроить земной рай, остается страстная мечта о грядущем могуществе, но какое положительное содержание может быть в вавилонской башне, в этом устроенном земном царстве? Люди будут счастливы, вот и все, что говорят нам. Ценности прошлые и вечные отвергнуть: иные миры отстранены как вредная иллюзия, сверх-


[142]

человеческий объект воли исчезает. Остается воля человека, направленная на себя, на самообоготворение, т. е пустая, бессодержательная воля. Люди будут счастливы, зло былого насилия и угнетения исчезнет, но ничего не будет., не для чего будет жить, новым ужасом небытия будут охвачены миллионы счастливцев. Социал-демократическая религия в положительной своей части, обращенной вперед, есть религия небытия, и немудрено, что в свое оправдание ей приходится апеллировать к своим отрицательным заслугам, своим делам, обращенным назад, на искоренение старого зла. Но в этой отрицательной части она во многом сходится с нейтральным социализмом, как мы увидим ниже. По глубоко верному замечанию Вл. Соловьева, ложь социализма не в том, что он так много требует для рабочих в материальном отношении, а в том, что так мало для них требует в духовном отношении 4*. Ложь социализма, как религии, не в устранении экономической эксплуатации и создании экономического довольства всей человеческой массы, в этом правда социализма, ложь  –  в уготовлении для человеческого духа небытия, в умалении вечных ценностей. В социал-демократической религии сочетается аскетизм и культ бедности и угнетенности с идеалом окончательного довольства и сытости. По социал-демократическому учению бедность и угнетенность поднимают человека на привилегированную высоту, открывают ему истину и делают его носителем справедливости, всякое улучшение экономического положения пролетариата, всякое материальное довольство рабочих несет с собой опасность обуржуазивания. Целью же является как можно большее материальное довольство, окончательная буржуазная сытость. Тут двойная ошибка: бедность и слишком большая материальная угнетенность не облагораживают, а озлобляют и озверяют, и потому немедленно же нужно улучшать материальное положение угнетенных классов, чтобы они не дичали и духовно развивались; и безобразен идеал окончательной сытости и земного довольства, взятый в предельной своей отвлеченности. Аскетизм есть такая же ложь, как и гедонизм.

Демоническая природа социал-демократии особенно обнаруживается в эпохи революций, обнажается в стихии революции. Революционная социал-демократия окон-


[143]

чательно превращает всякую человеческую личность в средство, безличная стихия насилия и властвования достигают своего высшего выражения и уподобляются революции по духу своему и по приемам борьбы той консервативно-реакционной силе, против которой направлена, власть которой жаждет свергнуть. Просыпается зверь политики, взаимного истребления, зверь, не знающий пощады. Старого зверя новым зверем и хотят изгнать и изничтожить, но новый зверь оказывается все тем же старым зверем, старым насилием, старой жаждой политического могущества и власти, старым раздором в человечестве. И происходит постоянная борьба внутренней очистительной правды революции с злым зверем революции, гуманизма с озверением, освобождения с изнасилованием. Революционное восстание против насилия над личностью слишком часто само превращает личность в средство, смотрит на современное поколение, как на удобрение почвы для поколений будущих. Зверь политики, превращенной в отвлеченное начало, раздирает сейчас несчастную Россию, обливает ее кровью, и революционный социализм хочет дать волю этому зверю, довести его до полного воплощения в жизнь. О, как безумна и преступна мысль, что можно вывести теперь Россию из того ужасного состояния, в котором она находится, путем одной политики, оторванной от высшего центра жизни. Эту потерю ценности жизни, эту кровавую жестокость, казни, убийства и разбой не преодолеть никаким политическим насилием. В русском народе должно загореться новое сознание ужаса происходящего, новые кровные чувства должны стать органической гарантией свободы и минимума жизненной гармонии. Революционеры смотрят слишком механически на жизнь, не видят органической глубины народной жизни. Демон революции жаждет крови и человеческих жертв, подобно демону реакции, который совершил уже свои неслыханные преступления. Революционеры исповедуют языческую религию жертвы, а не христианскую религию любви. Против этих демонов должна восстать новая сила духа, в душах людей должно что-то измениться, что-то переродиться.

Социализм останется демоническим и насильственным до тех пор, пока не подчинится религиозному началу жизни, не превратится в функцию религиозной жиз-


[144]

ни, пока не оторвет своего дела от стихийной борьбы корыстных человеческих воль и не свяжет его с благоговейным подчинением Воле сверх-человеческой, не откажется от своей самостоятельности и верховенства. Социал-демократия хочет насильственно, путем внешней необходимости соединить людей, создать механизм, а не организм, стадо, а не человечество. Ей чуждо соединяющее начало любви, мистическое притяжение частей мира, поэтому под внешней соединенностью и организованностью социалистического общества всегда будет скрываться внутренняя разъединенность, будет ощущаться мучительная насильственность соединения. Не из свободной любви рождается механизм социалистической общественности, а из горькой необходимости, вынужденно создается из страха гибели. Не понимают социал-демократы, что задача человечества не в том, чтобы насильственно создать тот или иной строй и им осчастливить всех, а в том, чтобы победить грех и зло, внутренне соединить свою волю с Божьей, полюбить Бога и любовью завоевать себе богатства полевых лилий. Никогда, никогда социал-демократическая религия не преодолеет ужаса уединения и оторванности от мира и не освободит от насилия и необходимости. Социалистическая гармония не может быть осуществлена злобой и насилием, неуважением к высшей воле и самообожанием. Социал-демократия гордится своим радикализмом, но радикализм этот кажущийся, определенный по критерию базарной суеты. Ничего радикального, коренного нет в социалистической революции, так как все остается на поверхности жизни, в области внешней социальности, вращается в призрачной феноменальности. В социалистическом перевороте нет прикосновения к иным мирам, нет изменения в основе человеческой и мировой природы, в корне вещей. Все остается по-старому, меняется только одежда, внешность, и это называется, почему-то, радикализмом. Правда, много говорят о новых социалистических чувствах, о социалистической психологии, но ведь этот новый социалистический дух целиком коренится в мещанском обществе, тождествен с буржуазным пониманием окончательной цели жизни, подобно буржуазному духу подчиняет личность и свободное ее призванье устроению земного здания, предает за хлеб зем-


[145]

ной великую мечту о небе. Происходит только арифметическое перераспределение благ, уравнение того, что и раньше было, но переворота никакого не происходит, ничто новое в мире не появляется. Социал-демократическая религия продолжает мещанско-буржуазное дело устроения жизни, укрепления царства земного и последовательный буржуазный позитивизм должен привести к социал-демократизму. «Новый» человек будущего социалистического общества и есть последовательный, окончательный «буржуа», гражданин этого мира, устроивший благополучно мир. В социал-демократии нет никакого противоядия от мещанства, от неблагородства будущего социалистического человека, для этого она недостаточно радикальна. Социал-демократическая религия очень крайняя и в своем роде предельная, но не радикальная, не глубокая, это религия призрачного бытия, действительного небытия. А может ли быть небытие радикально, имеет ли небытие корни в основе мироздания? Социал-демократическая религия не уничтожает царства мещанства, а всех делает мещанами, чтобы были «миллионы счастливых младенцев». «Счастливые младенцы» так и умрут, не ведая смысл жизни, не исполнив своего высшего предназначения.

Демонизм этой религии страшен потому, что страшно небытие, что страшна безличность, что страшно мещанское счастье этого мира, пустое, освобожденное от вечных ценностей. Поразительно, до чего отсутствуют в социал-демократии поэзия и талантливость, до чего невозможен в ней гений. В социал-демократическом духе нет никакого стиля, дух этот убивает стиль в человеческой жизни, революционеры с религиозно-социалистическими надеждами всегда бесстильны. Ведь стиль есть кристаллизованное богатство бытия, есть качество, а не количество, индивидуальность, а не массовая безличность. Стильная культура связана с глубочайшими различиями в мире, с подъемами, а не с всеобщим безразличием и безличием. В лучшей части аристократии было много благородных, дорогих нам черт, которых нет, увы, в нарождающейся демократии, нет в ней рыцарства и мало в ней благоговения к священному. Есть вечная эстетика в старом стиле, есть прелесть в старых вещах, в иных старых чувствах, а демократы новой религии не


[146]

любят красоты, не ценят уже никаких предметов, не восхищаются перед благородными вещами. Когда чувства тысячелетние, вечные будут вытравлены, когда исчезнут ощущенья, связанные с мистической стихией мира, то исчезнет благородная порода, заменится благородство нигилистическим благополучием. И скучно станет жить. Буржуазность и мещанство  –  категории духовные, а не социальные. Пролетариат может быть так же буржуазен, как и всякий другой класс, социалист может быть мещанином, как и всякой другой человек. Барин, отрекающийся от своих интересов во имя правды, менее мещанин, более побеждает корень зла в мире, чем крестьянин, насильственно захватывающий себе землю. Глубины духа (равно как и плоти), в котором находим или высшее благородство или окончательное мещанство, не социальной обстановкой определяются.

В конкретных экономических требованиях социал-демократии, во всем, что устраняет эксплуатацию и обращение с человеком как со средством, уничтожает классы, обобществляет производство, не только нет никакого зла, но и есть огромное добро. И в этой правде социализма  –  великий соблазн. Не материя социализма есть зло, а дух его, обоготворяющий материю жизни,  –  зло. Буржуазность и капитализм, экономическая эксплуатация и привилегии  –  все это несправедливость и мерзость не только с социал-демократической точки зрения. Нужно отнять у социал-демократии право монополии на социальную справедливость, на истину социализма. Нужно критиковать социал-демократическую религию не с буржуазной точки зрения, не старое зло ей противополагать, а новое добро, призвать ее на суд иного мира. Ведь материалистическая социал-демократия есть законное дитя буржуазной культуры, всего этого обоготворения материального благополучия и устроения жизни, и продолжает буржуазное дело, доводит его лишь до конца, до предельно-справедливого мещанства. Религиозное начало личной свободы и личной любви должно быть соединено с правдой социализма, подчиненного религиозному смыслу, а не подчиняющего себе религию.

Социал-демократия  –  parvenu 5* в мировой истории, она недавнего происхождения, буржуазного происхож-


[147]

дения, не имеет корней в глубине мировой жизни. И она с такой неблагородной враждой относится к вечному. Социал-демократическая религия популярна более всего у «третьего элемента», у отщепенцев, потерявших связь с мистическим народным организмом, у людей, лишенных породы, у неорганических людей. Я говорю о «социал-демократии», так как дух этот наиболее сконцентрирован, наиболее выражен и воплощен именно в этом учении и направлении, но все это применимо и к другим оттенкам мещанско-социалистической и мещанско-демократической веры, к социалистам-революционерам и пр. Значительная часть русской интеллигенции заражена этим духом, разорвала связь с первозданной стихией мира, страдает рационалистическим худосочием, беспочвенностью, превращающей социальный революционизм в профессию. Лучшие русские интеллигенты мучатся бессознательной религиозной жаждой, ищут Града Божьего, превращают свою жизнь в подвиг, но большая часть соблазнена духом земли, который так далек от мистической сущности земли. Религия социализма есть предел рационализма, последнее его воплощение, торжество человеческой рассудочности, вызывающее столь безрассудные страсти и такую непокорность Вечному Разуму. Марксизм верит и не сомневается, что в человеческой истории восторжествует разум земли, объективированный человеческий рассудок, что все пойдет логично, будет устроено рационально, будет рационализирована жизнь без остатка. В этой рационалистической вере никто и ничто с марксизмом не сравнится. Марксизм верит в логику материи, полагается на рациональность развития материальных производительных сил, материализирует гегелевский панлогизм, а Логос отрицает, от Смысла мира отворачивается.

Марксизм выводит социализм из интересов и учит создавать его путем силы, поэтому он продолжает дело биологической борьбы за существование, целиком покоится на природной необходимости. В социализме есть объективная справедливость, отблеск вечной правды, обязательной для каждого существа, но социал-демократия упорно затушевывает эту правду, подчиняет ее интересу и необходимости. Социал-демократия идолопоклонствует перед пролетариатом как грядущей си-


[148]

лой, восхваляет его за то, что эта новая аристократия одна только окажется приспособленной к новым условиям жизни, презирает все остальное человечество как обреченное на смерть. Не пролетариат оказывается хорош, потому что в нем правда, а правда хороша, потому что она пролетарская. В этом привилегированном положении пролетариата, как нового критерия истины, можно найти особый вид демонизма, но нельзя найти истинного демократизма. Демократизм в том, чтобы относиться к каждому человеку как к личности, оценивать по индивидуальным качествам, независимым от социальной обстановки и находящихся вне человека вещей. А    классовое положение есть внешняя вещь, пролетарское положение часто бывает связано с очень дурными качествами личности. Социальные страдания, угнетенность и озлобленность  –  не гарантия раскрытия истины и правды для человеческой души. Высоко оценивать людей, потому что они пролетарии, это то же, что оценивать их на том основании, что они дворяне или богаты. В идолопоклонстве перед пролетариатом исчезает образ личности, это поклонение силе за то, что она сила. Так некогда поклонялись феодалам, а в XIX веке  –  буржуазии. Правда должна победить интерес, личность человеческая должна возвыситься над пролетариатом, как и над всяким историческим классом и сословием. Справедливые интересы пролетариата  –  это только подчиненная часть объективной правды. Но кроме пролетариата ни перед чем уже социал-демократия не благоговеет, не поклоняется уже гениям и героям, не признает посланников свыше.

Демоническую жестокость революционного социализма я вижу прежде всего в том, что эта новая вера считает возможным и должным для счастья тысячи одного сделать несчастным и даже уничтожить, превратить в средство. Это и есть соблазн отвлеченного гуманизма, который так зло заботится о человеческом счастье. Только религиозный свет делает понятным ужас этой доброй веры. Каждый, каждый человек, всякая живая душа в мире, всякое поколение, прошлое, настоящее и будущее, первый и последний, сильный и слабый, всякий, всякий есть цель, а не средство, имеет


[149]

безусловное значение и предназначение, имеет равное право на жизнь и счастье со всеми остальными. За каждое человеческое существо мы ответственны перед общим Отцем и никто не может сказать: «Я не сторож брату моему» 6*. Нельзя быть жестоким относительно прошлого во имя счастья будущего. Мы не можем вернуться к той языческой жестокости, которая убивала стариков за бесполезностью. В старых чувствах, традициях, навыках не одно только зло, и право же иное старое лучше, чем новый нигилизм. Ни одно поколение, ни один человек не есть только средство, хотя бы и для счастья всего грядущего человечества. Различие в сумме счастья между различными классами и различными эпохами истории не так велико, как принято думать. В самом понятии счастья нет ничего объективного, оно сплошь субъективно: у самого «несчастного» есть свои радости, неведомые самому «счастливому», у самого «счастливого» есть свое горе, неведомое самому «несчастному», само страдание часто бывает лишь хитрым средством чувствовать себя лучше. Никакого роста счастья в истории человечества нет и быть не может и говорить можно лишь о переходе к более высокому качеству счастья. Да и не счастье мы должны осуществлять для кого-то, в какое-то будущее время, а правду, абсолютную правду. Не страдание нужно механически уничтожать в мире, а корень страдания  —  грех, зло. Счастье приложится. Правда осуществляется не насилием, а рождением к новой жизни. Нужно причинять как можно меньше насилия и горя каждому живому существу в каждый данный момент бытия, осуществлять правду ежесекундно, а не создавать благополучие для будущего, во имя которого все дозволено. Этой религиозной истины не понимает ни религия государственности, жертвующая личностью во имя фикций, ни религия революционизма и социализма, одинаково положившая в основу свою жертву, а не любовь. Если только жестокостью, зверством, кровавыми жертвами можно уничтожить мир старый и создать мир новый, то пусть лучше мир погибнет. Тайна личности и соборного соединения личностей только в религиозном опыте открывается, но есть в мировой культуре пути, к ней ведущие.


[150]

IV

Социалистическая общественность вызывает к себе очень страстное отношение, так желанна она для огромной массы человечества. Но нет ничего неопределеннее этого будущего общества. Самый верующий социалист затруднится ответить на основные вопросы о грядущем соединении людей. Социалистическое общество мыслилось до сих пор социалистическими мыслителями исключительно экономически. Только с этой стороны вырисовывалась картина, как будто экономическим обществом исчерпывается соединение людей. Влюбились в обобществление орудий производства, в экономическом коллективизме увидели бога. Но что такое социализм с государственной и правовой точки зрения, каковы будут границы власти в новом обществе, каково взаимоотношение личности и общества? Государственно-правовая теория социализма до сих пор не выяснена и теория экономического материализма препятствует выяснению. Некоторые социалисты слабым голосом пытаются утверждать, что в будущем не будет государства, что насилия не будет, что все договоры будут свободно выполняться, но сами, кажется, плохо верят в этот наивный утопизм. Грядущее экономическое общество будет принудительным и насильственным союзом людей, будет государством и государством полновластным, неограниченным, обожествленным. Социал-демократы менее всего анархисты, хотя тактически иногда стоят за анархию, они мечтают о сильной власти, о диктатуре, временно  —  пролетариата, вечно  —  народа-человечества, о принудительной организованности, об устроении общежития извне, а не изнутри, из необходимости, а не из свободы. Социализм есть один из видов государственного позитивизма, обоготворение земного государства, признанья за государством суверенности, высшего критерия всех прав и свобод. Социалистическое государство будет основано на совершенном и окончательном народовластии, на абсолютно-неограниченном характере коллективной общественной воли. Это какая-то лжесоборность, в которой личность окончательно тонет и исчезает. Права личности, ее значение, ее свобода зависят от вне личности лежащего центра жизни, от собранной в государствен-


[151]

ную власть народной воли. Захотят  —  признают за личностью права, захотят  —  урежут, захотят  —  отнимут совершенно. Ни свобода совести, ни свобода слова, ни иная свобода не признаются абсолютными по своей ценности, будут оцениваться по утилитарным соображениям общественной власти. Социалистическое государство есть новая форма абсолютного государства, не ограниченная никакими безусловными ценностями и идеями, никакими неотъемлемыми правами личности, никакой религиозной правдой. Кесарево,  —   государственно-утилитарная общественность, окончательно признается выше Божьего,  —   абсолютно-ценного в личности. Социализм в его социал-демократической форме есть государственный позитивизм и государственный абсолютизм и нет в нем гарантий против якобинского и демагогического деспотизма.

О праве социалисты не любят говорить. Бесцветные и довольно банальные опыты Менгера не вносят ничего существенного в правовую интерпретацию социализма 1. Но можно с уверенностью сказать, что социализм есть попытка заменить все частно-правовые отношения отношениями общественно-правовыми, т. е. устранить окончательно гражданское право и утвердить исключительно право государственное. Всякое право коренится не в природе личности и не в объективной, сверх-человеческой правде, а в экономическом обществе, т. е. в последнем счете в государстве. Государство есть единственное юридическое лицо, никаких других юридических лиц нет и не должно быть. Вся человеческая жизнь и все правоотношения между лицами подчиняются основной задаче  —  организации общественного производства. Социализм имеет сильно выраженную централизующую тенденцию и в руки государственной власти передает организацию производства, сосредоточивает огромные, невиданные еще силы. В восточных деспотиях не было такой безграничной и сильной государственной власти, какая мыслится в государстве социалистическом, устранившем все формы гражданских прав личности. Ведь право собственности будет принадлежать не свободно образованным, федеративным общинам, а единственному юридическому лицу  —  государству, владеющему


[152]

всем миром. Управление при этом будет не общественное, а бюрократическое, не самоуправление автономных общественных единиц и союзов ляжет в основу организации и гармонизации жизни, а государственная централизация, властные приказы из центра, ничем не ограниченного. Общественная организация производства для социалистов слишком часто является огосударствлением, переходом всего в руки государства. Говорю все время не о нейтральном социализме, о котором речь впереди, а о революционном социализме, претендующем стать религией; социализм этот в пределе своем всегда тяготеет к коммунизму. В германской социал-демократии, особенно в правом, ревизионистском ее крыле, очень много нейтрального и вполне приемлемого, но я все время имею в виду умопостигаемую сущность социал-демократии. Социал-демократический дух исторически и психологически унаследовал идею всемирной римской империи,  —  государственного чудовища с мечом кесаря, и все отдает он «кесарю», хотя называет уже это народовластием. Социал-демократия есть вывернутое наизнанку католичество.

Этому окончательному торжеству государственного права и неограниченной государственной власти можно противопоставить не буржуазное право частной собственности и не анархию экономической жизни, а абсолютное право личности и общественную организацию экономической жизни в свободных федеративных союзах и самоуправляющихся земских единицах, объединенных в нацию не государственным только насилием, а и соборным духом, основанным на любви. Вселенская церковь нам грезится, а не вселенское государство, теократия, Царство Божье и на земле, а не царство кесаря и иной власти человеческой. Общинный, внегосударственный социализм, органически развивающийся из земского хозяйства в широком смысле этого слова, связанный с органическим перерождением в первоосновах общественной ткани, вполне соединим с свободной теократией. Об этом мы еще будем говорить ниже.

С правовой точки зрения можно мыслить социализм, совершенную организацию экономической жизни и совершенное распределение, при полном торжестве гражданского права и окончательном устранении права госу-


[153]

дарственного. Так отчасти было у Прудона. Буржуазная собственность ведь не есть основа гражданского права, а скорее его искажение, так как нет начала более враждебного личности, чем пресловутая буржуазная собственность и буржуазное право наследства. Гражданское право до сих пор было основано на роде, было родовым правом, а должно быть основано на природе личности, взятой вне всякого рода. Декларация прав была уже в принципе восстанием против царства безличного рода, но по многим причинам содержание этой вечной декларации не было раскрыто дальнейшей историей. Высшим и последним судилищем гражданского права, источником объективной его правды, отличной от всякого субъективного произвола, может быть право церковное, право богочеловеческой соборности. Таким образом социалистическое общество может стать не государственным, а гражданско-церковным, т. е. теократическим. Гражданство рода должно быть побуждено гражданством личности, не реализующейся в буржуазном обществе. Социалистическое государство, основанное на марксизме, есть новое торжество стихии рода. Родовое, природно-безличное и безбожное начало торжествовало в буржуазном строе, в буржуазной собственности и буржуазном праве наследства, и ему же готовится торжество в социалистическом государстве. История общественности не знает еще настоящего торжества личного права, истинного гражданско-человеческого права, так как никогда еще в основу общественности не было положено начало личности, ее трансцендентная природа, ее неповторимые качества. Ничего личного нет в современной частной собственности и не будет в государственной собственности социализма. И необходимо искать противоядия от безличных, отвлеченно-государственных, централистически-властолюбивых тенденций социалистической религии. Это противоядие может быть только в идее вселенского религиозного общества, которое увенчает здание общественности личностей. В социалистической религии опять, по-новому будет торжествовать природная необходимость, власть рода человеческого, собранного окончательно и воплотившегося в земном божестве. И выход отсюда  —  сверх-природный, богочеловеческий, а не человеческий только. Натуральный, антирелигиозный


[154]

социализм есть окончательное торжество и воплощение, последнее выражение природной необходимости и связанности. К безграничной власти натурального человеческого рода в социалистическом государстве ведет природный, родовой, только человеческий путь развития. Лжерелигиозная социалистическая соборность есть форма родового порабощения личности, как бы обобществление всех порабощений и подчинение единой порабощающей точке. И это путь окончательного и последнего рабства. Вместо тысячи поработителей создастся новая сила одного центрального поработителя, обожествленного человеческого рода, натурального рода,  —  вот и все.

V

Не ощущая и не понимая личности, религия социализма совершенно неверно толкует равенство в смысле уравнения, смешения индивидуальностей, обезличения в однородной массе. Ничто качественное и индивидуальное не ценится. Неправедно, несправедливо сословное и классовое неравенство, основанное на политических и экономических привилегиях, неравенство, связанное с внешними вещами, присвоенными людьми, с формами собственности и властвования над людьми, и социализм прав, поскольку направлен против этого противоестественного неравенства. Но религия социализма идет гораздо дальше и посягает на внутреннюю сущность личности, на естественную иерархию человеческих душ, на индивидуальное предназначение каждого лица в мировой гармонии. Всех хотят уравнять в назначении и назначением этим признать однородную общественную пользу, обязательную службу земному процветанию рода человеческого. Призванье мыслителя и поэта, мудреца и художника не будет лелеяться, творчество не будет цениться особенно и великие книги и картины не сделаются предметом народной гордости и поклоненья; люди высшего призвания и особого положения в божественной иерархии индивидуальностей будут рассматриваться лишь как общественно-полезные единицы и не более. В социалистическом обществе не мыслится существование пророков и мудрецов, великих учителей жизни, творцов и гениев, царей в царстве духа. И социалистическая


[155]

религия, пропитанная завистью и самолюбием, принимает меры к тому, чтобы в будущем обществе не было ничего слишком великого, способного вызвать к себе слишком большое уважение, а потому и зависть. Лжерелигиозный демократизм наших дней раздувает самолюбивую страсть каждого быть выше всех, подыматься на ходули, быть маленьким божком, ничему уже не поклоняться, ни перед чем не благоговеть. По духу социализма каждый должен бороться не только против экономического и политического угнетения, сословного и классового неравенства, что очень справедливо, в чем правда социализма, но и против иерархии индивидуальностей, предвечно-данной в плане божественной гармонии. Все равны перед Богом, всякий имеет значение абсолютное, если исполняет свое индивидуальное предназначение, занимает свое место в мире, становится личностью, образ которой вечно пребывает в творческой мысли Божества. Сама идея личности, как некоторой единственной и неповторимой монады, связана тесно с окончательным религиозным иерархизмом, с объективно-метафизическим (не социальным) неравенством. Окончательная задача правды социализма и демократизма в том и заключается, чтобы, освободив человечество от случайного и противоестественного неравенства, установить неравенство истинное и объективно-справедливое, т. е. расчистить почву, из которой поднимется личность во внутренней своей сущности и внутреннем своем отличии от всякой другой личности. Не богатством, не знатностью происхождения, не внешними вещами и не родовыми свойствами, а силой духа, внутренним правом личности должна создаваться реальная иерархия. Не ложное, мистически не реальное призвание знатного барина и правителя, землевладельца и капиталиста, а истинное и мистически реальное призвание поэта и мыслителя, пророка и мудреца, должно охранять от нивелирующей тенденции революционного социализма, враждебного всему качественному и индивидуальному. Для пользы бескачественной человеческой массы безбожно было бы истребить великие памятники, книги и картины, принести в жертву мыслителей, художников и пророков. Человечество потому только и делается достойным существования, что высокие горы поднимаются в творимой


[156]

им культуре. В религии социализма является в мир какая-то злобная ненависть к слишком высоким качествам, и религия эта хотела бы истребить все слишком гениальное, творческое, слишком прекрасное и ослепительное своим духовным богатством во имя призрачного равенства пустоты и небытия. Это Великий Инквизитор хочет осчастливить миллионы младенцев и вырывает корни, из которых растут цветы вечной красоты. А для нее стоило жить. Пределом этого бескачественного уравнения будет не равенство личностей, а равенство во всеобщем небытии, равное небытие. И говорят уже: пусть лучше ничего не будет, ни единой личности, ни глубоких вод, ни высоких гор, лишь бы была механическая однородность. В этих злобных чувствах сказывается не правда социализма, о которой мы будем говорить дальше, а грядущее зло, дьявольский соблазн.

Слишком верит социализм в политику, в единственность и окончательность политического пути спасения, в политические формы и формулы 2. В социал-демократии завершается давно начатый буржуазией процесс обоготворения политики, которая делается все более и более отвлеченной, оторванной от центра жизни и, наконец, сама превращается в единственный центр жизни, в религию. Думают, что, достаточно изменить вне человека находящиеся вещи, и сам человек изменится, что из злых чувств и желаний можно внешним, механическим путем создать какую угодно добрую общественность. Социал-демократы в теории много говорят об изменении сознания масс и о социальной эволюции, развитии производительных сил, но, в сущности, на практике верят в политическую алхимию, исповедуют культ политических форм, возлагают все свои надежды на всякого рода политические диктатуры, политические перевороты, демократические республики, всеобщие, равные и пр. голосования, словом  —  на желанную для них политическую власть. В революционной атмосфере социал-демократия окончательно перестает говорить о развитии и росте сознания, об органическом изменении человеческих


2 Есть социалисты, совершенно отрицающие «политику», но слово «политика» я употребляю здесь в обширном и специфическом смысле и имею в виду, главным образом, социал-демократов.

[157]

чувств и желаний, о перерождении общественной ткани и жаждет лишь силы и власти. Русская социал-демократия начинает верить в голый факт захвата политической власти безотносительно к состоянию общественного сознания и распределению общественных сил. Учредительное собрание сделалось для нее фетишем, в него верят так, будто это что-то большее, чем голая форма, в которую можно влить любое содержание.

Безумно думать, что политикой можно окончательно соединить людей, преодолеть вековечный раздор человеческий. Нейтральная, отвлеченная, ничему не подчиненная политика есть начало раздора и вражды и всякая политическая страсть вызывает противоположную политическую страсть, политическая ненависть будит в человеке зверя. Культ политических форм и внешней общественности всегда приводит к пустоте. Ни либеральная, ни демократическая, ни социалистическая республика, ни иная какая-нибудь форма не может спасти человечество, очеловечить его, соединить с Высочайшим в жизни, если сущность людей останется неизменной, если сознание людей останется поверхностным, если последняя воля человечества и последняя любовь его направлена на тот же старый мир. Есть в мире одна только гарантия крепости новой свободной жизни  —  изменение сознания людей, перерождение их душ, победа над грехом, новая воля и новая любовь, сила чувств и желаний, крепких, как скала. Никакое переодевание не скроет старых язв, разъедающих человека, не преодолеется кризис извне, так как для новой жизни новый Дух должен сойти на человечество. Политика и социализм должны сделаться сознательно религиозными, подчиненными абсолютному центру жизни, тогда только они потеряют свой антирелигиозный и обратно религиозный характер, тогда только будет побежден зверь политики и земной бес социализма. Поистине прав был Фихте, когда характеризовал нашу эпоху, как «состояние завершенной греховности», и мы жаждем перехода к «состоянию начинающегося оправдания» 8*.

Предвижу негодующее возражение против всего сказанного мною о социал-демократии, хотя говорил я лишь о зачинающейся в ней религии. Еще раз скажут: слишком много говорите о каком-то несуществующем зле


[158]

будущего, в то время, как так ужасно зло прошлого и со злом этим борется социализм; нужно уничтожить рабство и эксплуатацию, политический и экономический гнет, а потом уже говорить обо всем этом. Это  —  банальное и близорукое возражение. Ужасно зло прошлого, зло изначальное, рабство элементарное; должно освобождать от него человечество, и я буду говорить о правде социализма в этом освобождении. Но еще ужаснее зло будущего, зло последнее, конечное рабство духа и за него каждый из нас отвечает, так как каждый свободен служить его воплощению или отвергнуть его и бороться с ним. Прогресс не есть нарастание добра и отмирание зла, это гораздо более сложный процесс освобождения и раскрепощения мировых и человеческих сил для последней борьбы добра и зла, для окончательного выявления и воплощения глубочайших основ бытия. Ни самодержавное государство, ни капитализм, ни первобытное зверство не имеют большого будущего, будущее это есть только у зла прогрессивного по своей внешности, у антирелигиозной религии социализма. Прогрессивный процесс освобождения должен совершиться до конца, но этим человеческим только процессом не решается еще судьба человечества в последней сверх-человеческой борьбе. То, что относится в социализме к человеческому процессу освобождения, есть правда социализма, то, что переходит в сверх-человеческий процесс воплощения земного бога, в окончательный соблазн хлебом земным, есть ложь и грядущее зло социализма, обратная религия, лжесоборность царства искусителя. Для лучшей, героически настроенной части русской интеллигенции социализм был мечтой о правде на земле, о Граде Божьем, и тут была роковая ошибка сознания, которую необходимо вскрыть.

 

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова



Грузоперевозки

Автотранспортные грузоперевозки. Автомобильные грузоперевозки

ex-fly.ru

Мебель на заказ в Ярославле

Интернет-магазин офисной мебели. Фабрика мягкой мебели

мебеляр.рф