ПРАВОСЛАВИЕ В ЭПОХУ ПОСТМОДЕРНА

0. Введение

Начать следует с того, что нам дано свободомыслие. Это противоположность догматическому мышлению и религии. Это доминирует не только в эпоху постмодерна, но и вообще в Новое время. Со свободомыслием уже невозможно ничего поделать, к этому бессмысленно даже стремиться. (ср. полемику Ясперс-Бультман)

Что такое свободомыслие? Самым широким образом его можно определить как возможность что-то подумать. К этой возможности самой по себе надо отнестись очень критически. Насколько мы можем подумать что-то, чего до сих пор никто не думал? Отчасти, видимо, можем, но очень незначительно. Однако это другая проблема, решать которую сейчас не следует.

Если мы думаем догматически, то думаем чужие мысли, не стремясь подумать то, чего до сих пор не думали. (Это - то, чего не думали - может быть, с религиозной точки зрения, двух видов: то, что думает дьявол, или то, что можно подумать, исходя из отвлеченного математического устройства мира)

В эпоху свободомыслия тоже есть возможность думать то, что думали до сих пор - это игра. (ср. концепцию Хейзинги). Увы, многое в православной практике прямо относится к игре. Когда профессиональный философ причащается, то или он не профессиональный философ, или он только играет в причастие.

Словом, как быть верующим - религиозным и православным - в эпоху постмодерна?

Религиозным - возможно, мистически (но это не догматическая и не православная религиозность).

Православным в полном смысле слова - видимо, никак (или очень сложно). Камень преткновения на пути к православию - Символ веры. Я не вижу никакой возможности человеку эпохи постмодерна поверить в то, что там предписывается.

Однако в области религиозной мысли было за многие тысячелетия подумано очень много хорошего, и полный доступ к этому можно получить только если серьезно относиться к религии, в том числе к религиозной практике. Другими словами: в причастие, конечно, можно только играть, вроде бы относиться к нему несерьезно, однако эта игра (особенно регулярное посещение церкви) оказывает непредвиденное сильное воздействие: сильно перерабатывает основную жизненную установку, улучшает характер, оздоравливает отношение к миру и людям и т.п.

Поэтому вопрос стоит еще и так: насколько, если не принимать Символ веры, есть возможность быть религиозным в рамках православия?

К тому же, надо объяснить, почему я настаиваю на православии. Казалось бы, эпохе постмодерна из всех религий больше всего подошла бы какая-нибудь синкретическая.

1. Экзистенциальный вопрос: что делать?

Есть неоспоримое экзистенциальное стремление человека: преодолевать ограничения наличной ситуации и стремиться выйти за ее пределы. Несколько о другом выразил то же стремление Циолковский: "Земля - колыбель человечества, но нельзя вечно пребывать в колыбели". Если не рассматривать проблематику космических полетов, я бы сказала, что по природе всякий человек стремится к преодолению младенчества и достижению зрелости.

Начальная стадия этого процесса, младенчество, и конечная стадия, зрелость, в данной модели являются стабильными. Это начало и конец. Однако речь идет о процессе, и главные слова здесь "преодоление" и "достижение".

Что именно надо преодолеть и чего достигать? Этот вопрос стоит перед экзистенциальной онтологией. Прямой ответ на него дать сложно. По крайней мере, до сих пор он не дан.

Допустим, несомненно, одна из форм преодоления младенчества и достижения зрелости - обучение. Несомненно, школьник обучается в школе. Могут быть сомнения, действительно ли обучение школьным предметам (допустим, математике) необходимо в экзистенциальном смысле; о других предметах (допустим, литературе) не может быть даже сомнения. Однако ежедневное посещение класса, ежевечернее приготовление уроков сами по себе не похожи на процесс достижения экзистенциальной зрелости. Тем не менее это именно тот процесс, который должен идти у школьника. Вывод: просто так заключение об адекватности процесса результату сделать нельзя. Многое может быть проверено традицией, а многое так и остается неясным.

Почти совпадающую с экзистенциальной постановку вопроса дал психоанализ. По Фрейду, надо преодолеть фантазию и достичь реальности. Это, по-моему, очень сильная мысль. Но в психоанализе хуже обстоят дела со средствами. По крайней мере, нельзя же посоветовать каждому человеку психоаналитические сеансы.

Как бы то ни было, концепция рациональности, общепринятая в нашей культуре со времен господства позитивизма, не только не дает ответ на вопрос, но даже его не ставит. Правда, как это ни смешно, как раз ответ на вопрос наша культура дает. Вообще любая мало-мальски жизнеспособная культура обязана давать ответ на все насущные экзистенциальные вопросы, в том числе на вопрос, что преодолевать и к чему стремиться. Предложенный позитивистской культурой ответ: стремиться к научным достижениям на пользу общества. Однако это ответ ущербный, поскольку он был дан без прямо поставленного вопроса. Практически, позитивисты ставили вопрос задним числом: если известно, что надо стремиться к результатам на пользу, значит, сам вопрос задан о пользе. Их вопрос был: как жить богаче? Его они задавали открыто, не стесняясь. С точки зрения экзистенциальной возвышенности, это вызывает к их культуре презрение.

Итак, мы имеем ответ (плохой, потому что он был дан на неверный вопрос), надо стремиться к достижениям, и не имеем вопроса. Мы не можем объяснить, почему вообще здесь есть какой-то вопрос. Я совсем не уверена, что я выше сформулировала его адекватно. Мы не знаем, что надо преодолевать. Поскольку грубый ответ включает в себя неверный вопрос (не бывает экзистенциального стремления к пользе!), имеются сомнения и в самом этом ответе. Может быть, не нужны и достижения. И то ли преодолевается в процессе этих достижений, что надо преодолеть? Ведь внешние достижения преодолевают в основном сопротивление материала, а экзистенциальная постановка вопроса может быть только о преодолении у себя в сознании. Словом, наличное положение дел культурно-экзистенциально неудовлетворительно.

Можно сделать вывод, существенный в дальнейшем и, я верю, правильный: экзистенциально верная позиция и экзистенциально подлинное существование не легко. Мне кажется, оно не обязательно отвратительно, хотя есть и такое мнение, но очевидно одно: оно - работа, а не удовольствие. Только среди тех, кто, в пределе, страдает, имеет смысл искать тех, кто находится в экзистенциально подлинной позиции.

Постулирую без дальнейших разъяснений, что в иных культурах ответ на данный экзистенциальный вопрос (его можно назвать еще вопрос о смысле жизни) давала религия.

Заявлю также довольно безапелляционно, что религия давала вполне удовлетворительный ответ на этот вопрос. Это видно по прагматическому критерию: религиозные общества существовали долго и стабильно. Они вполне внутренне стабильно существуют и сейчас.

Прежде всего бросается в глаза то, что разные религии дают на первый взгляд совершенно разные ответы. Как может быть, что все правы? Далее я буду отвечать именно на этот вопрос. Однако сейчас я хочу еще некоторое время посвятить анализу той ситуации, которую вижу перед собой.

Талантливые и экзистенциально чуткие люди, ощущая один и тот же призыв, в отсутствие догматически религиозного ответа реагируют на него по-разному. Прежде всего они бросаются давать этот ответ сами. Поскольку талант и экзистенциальная чуткость проявляются обычно в самом молодом возрасте, а о критерии правильности без религии ничего не известно, этот критерий полагается как антоним к критерию неправильности: критерий неправильности - ощущение неудовлетворенности. Значит, критерий правильности должен быть ощущение удовлетворенности. Поскольку ощущение удовлетворенности вызывается очень разными вещами, огромное количество талантливого народа сбивается с пути в самом начале. Чаще всего они полагают, что правильный выбор имеет нечто общее с сексом, потому что секс неразрывно связан с ощущением удовлетворенности (даже сильным). Позже, когда выясняется, что удовлетворенность пропадает, а неудовлетворенность обостряется, решения этой проблемы ищутся по-разному, если опять в сфере телесного, то это не имеет с экзистенциальным вопросом ничего общего (в то время как бессознательно решается по-прежнему он). О телесных решениях я заканчиваю, потому что я здесь не специалист.

Другой способ решения того же экзистенциального вопроса - богоискательство. С этим вариантом надо разбираться очень обстоятельно. Сам по себе он совершенно неотъемлем от природы человека. Нет ни малейшего смысла сетовать на природу. Однако богоискать можно только очень мастерским образом. Иначе это тоже приводит не туда, куда следует.

В знакомой мне культуре, недовольной позитивизмом и ищущей альтернативы, были очень модны восточные религии. Ниже я напишу, почему это был, на мой взгляд, неверный выход. Но это лучше, чем первый вариант.

Третий способ, который использовали редкие субъекты: они искали выход по возможности совсем сами. Обычно они были наиболее талантливы. В качестве примера я хочу разобрать творчество Владимира Сорокина.

При чтении его текстов (рассказов ужасов, о том, как съедали девушек и т.п.) сначала возникает подозрение, что это бесчувственный человек, который своеобразно развлекается. Затем - что это, так сказать, экзистенциально голодный субъект, любыми способами ищущий страдания.

Здесь я бы предложила метафору, вернувшись к началу: задача состоит в том, чтобы сделаться зрелым, как сказал Циолковский, "выйти из колыбели".

Представим себе уютный дом. Там все необходимое оборудовано с максимальным удобством для младенцев. Там есть мама с папой, игрушки и т.п. Затем происходит взросление субъектов, и они выходят в большой мир. Тут важная мысль, ее нельзя упустить: куда-то выйти надо.

Из дома имеются несколько дверей, и дом, вообще говоря, окружают разные миры. Есть один общепринятый выход, в нашем примере - допустим, мы в рамках позивистской культуры, ведь в ней прошла молодость Сорокина - это выход на проспект достижений индустриальной цивилизации на благо общества. (Сорокин описал этот выход в романе "30 любовь Марины"). Им никто из экзистенциально возвышенных субъектов выходить не хочет, отчасти потому, что не хотят тратить силы не на себя, а отчасти - потому что выход плохой. Он сам по себе несет печать младенчества.

Многие выходят модным выходом. Обычно это буддизм, дзен-буддизм, а говоря грубее - нечто, что адепты называют дзен-буддизмом, но что даже на обычный совсем не похоже. Там они попадают в весьма загадочные пейзажи и ландшафты, которыми не устают восхищаться. Причина их восхищения: это не то, что у нас на проспекте, а что-то другое! Некоторые одаренные талантом описывают эти ландшафты в произведениях искусства; чаще всего в прозе или поэзии. В знакомой мне культуре одни и те же ландшафты художественно описывали Пелевин и Гребенщиков; и у них и у менее талантливых коллег бывали вполне вторичные описания, которые они заимствовали друг у друга. Еще несколько десятков знакомых описывали их не художественно. Некоторые научно. Впрочем, в западном мышлении обращение к востоку было модно давно, тут надо упомянуть Юнга, Гессе, Джорджа Харрисона и т.д. Снова повторюсь, что об этом я буду писать дальше.

Третьи выходят сами, тем выходом, который им удается найти. Поскольку это далеко не парадный выход, это скорее всего оказывается какая-нибудь дыра. Через дыру (возможно, через подвал), они вылезают из дома, а потом через дыру в заборе попадают в большой мир. Более того, особо экзистенциально напряженные субъекты даже не ищут дыры в заборе. Они собственными силами проламывают забор в том месте, где он особенно крепок.

Куда они попадают? Здесь есть два ответа: один теоретический, исходя из модели. Это ответ: если проломили забор, то попали куда не надо. Второй эмпирический, исходя из наблюдений за творчеством Сорокина: попадают в ужасные места. Места эти я описывать не буду. Каждый может сам прочитать Сорокина. Резюмировать его творчество я могла бы так: он испытал и описал максимальный экзистенциальный ужас, на который был способен. В терминах метафоры, он попал в какие-то пустыри, гаражи, ангары, рвы, закоулки, клоаки. Он встретился с тем, что навело на него страх, потому что этого не было на официальном проспекте. Этот страх - его подвиг. Я пишу это вполне серьезно. Я уверена, что ничего на самом деле страшного в тех местах не было. Там что-то строили; в худшем случае - там функционировали криминальные структуры. Но он увидел, что здесь может быть что-то страшное, сам придумал это страшное и написал.

Здесь возникает совершенно новый для нас вопрос, который, однако, давно существует в философии экзистенциализма: вопрос о существе страшного. Этот вопрос я сейчас решать не буду. Он очень сложен. Его даже сложно перевести на религиозный язык. Например: дьявол - это то, что страшно? Или это то, что приятно? Если страшно и приятно - антонимы, то или дьявол страшен, а Бог приятен - тогда остается теория рая, но дьявол мог бы только запугивать, неясно, как он мог бы соблазнять. Если дьявол приятен, а Бог страшен, то ясно, как поступать с соблазнами, но неясно, как относиться к Богу. Поэтому насчет страха я заканчиваю.

Итак, есть третьи субъекты, которые вышли собственным выходом, попали в область максимального страха и с тех пор борются там за существование сознания.

Что делать остальным?

Само понятие остальных требует пояснения. Те, кто в доме решают, каким выходом выйти, вряд ли понимают все альтернативы. В доме о них ничего не известно. Обычно известно только одно (в результате пропаганды): есть хороший выход, и там снаружи хорошо, и есть плохие, там снаружи плохо. Поэтому остальные - это не те, кто в доме и готовятся выйти. (не молодежь).

С другой стороны, это не те, кто вышли и ушли далеко. Они уже с трудом могут вернуться.

Вопрос, что делать, адресован в первую очередь философам. Экзистенциальное положение философов требуется прояснить. С одной стороны, они обычные люди и тоже, конечно, сначала живут в доме, потом выходят каким-то выходом и так далее. Однако думать - это работа, она отнимает время, поэтому из любого выхода они, как правило, выходят медленно. Обычно они прикидывают возможность выхода из других выходов. Иногда им удается выйти несколькими выходами одновременно (хотя это не особенно достойное положение).

Итак, что скажет философ о том, каким выходом выходить?

Далее следует теория на этот счет, которую развил только один философ (это я). Все другие вполне могут не согласиться. Я надеюсь только на то, что не будет непонимания. Я рассуждаю именно как философ. Например, я не догматически религиозна. Я критична к культуре: не только доминирующей (она и без того у всех вызывает критику), но и альтернативной. В то же время я отдаю себе отчет, что есть вещи, к которым я не критична. Эти посылки я принимаю как само собой разумеющиеся (так делают все).

Итак, я перехожу к позитивной части своей мысли. Кратко и грубо можно сформулировать так: русский человек должен быть православным.

2. Причины для выбора православия

Не буду специально разъяснять, что религия - один из выходов. Это имеет смысл принять без доказательства. Выше уже говорилось, какие выходы альтернативны религиозному: во-первых, в сферу материальных достижений (на проспект), во-вторых, в сферу личной фантазии (на задворки); остается не ясно, насколько этот список завершен. Возможно, существуют другие варианты. Например, я не очень понимаю, в каком экзистенциальном положении находится математик, который всю жизнь занимался только наукой. Может быть, это у него такой своеобразный выход в царство чисел.

Так или иначе, желающий выйти религиозным выходом сталкивается с проблемой: религий много.

Здесь снова требуется вернуться к самому первому, узловому вопросу: что преодолевать и к чему стремиться? - и зафиксировать, что мы не знаем на него точного ответа. Более или менее ясно, что преодолевать надо нечто в себе, какое-то сопротивление, какую-то удобную, но неверную позицию. Также достаточно очевидно, что некто должен знать, к чему мне стремиться. Не обязательно кто-то должен уже этого достичь, но, во всяком случае, что-то должно быть известно и о пути, и о конечной цели.

Почти все религии относительно удовлетворяют этим требованиям. Особенно это так в случае мировых, общераспространенных религий. Даже незначительного знакомства с иудаизмом, буддизмом, даосизмом, ламаизмом и т.д. достаточно, чтобы проникнуться глубоким уважением к пути и к цели, которые они предлагают. Но остается вопрос, с каким из выходов можно только ознакомиться, а каким- реально выйти, и что для этого надо. Я против того, чтобы принимать чужую религию не потому, что она плоха, а потому, что она не для нас.

Прежде всего, у чужой религии нет настоящей практики.

Во-вторых, о ней ничего по-настоящему не известно. Чтобы понять, что преодолевать и к чему стремиться, недостаточно прочитать несколько книг, недостаточно даже ознакомиться с техникой боевых искусств. В той культуре, которая жила со своей религий давно и близко (Восток - с буддизмом, Европа - с христианством, Россия - с православием), сам воздух насквозь пропитан печатью вероучения. Оно осталось в словесных оборотах, в обычаях, в шаблонах мысли, в литературе 19-го века и так далее. Конечно, Россия плохой пример, потому что она поставила очень уж разрушительный эксперимент по преобразованию культурного воздуха. Но даже у нас в языке висит густая сеть православных штампов, и мысль легко сворачивает на рельсы, проложенные несколько веков назад. Нам близки наши герои. Мы понимаем, почему наши грехи - это грехи. Мы, даже если этого совсем не хотим, уже воспитаны своей культурой, а она, даже если этого совсем не хочет, уже воспитана православием.

Так же обстоят дела с буддизмом на востоке. Он создал в их, восточном мышлении свою густую сеть шаблонных ходов. В их, восточном языке он сформировал сеть словесных оборотов. В их манере держаться и общаться он создал диапазон смыслов. Мы можем констатировать разницу, восхищаться экзотикой, но не можем понять в буддизме основное, что нам надо понять: что преодолевать и к чему стремиться.

Я отдаю себе отчет, что если это читает сторонник буддизма, он возмущается, потому что думает, что он это понимает. Ведь широко известно, что буддизм велит преодолевать майю и стремиться к нирване. На место понятий "майя" и "нирвана" наш человек подставляет собственные понятия, скорее всего, православные по происхождению: "суета" и "блаженство". Конечно, это еще раз демонстрирует, что религии, в общем-то, говорят об одном. Кроме того, похоже, легче выбрать то, что непонятно. Тогда имеется вполне извинительная причина ничего не преодолевать и ничего не достигать: ведь непонятые восточные понятия не принесли с собой подлинного ответа.

Сейчас я объясню свою мысль метафорой.

Допустим, даны два астронома: один русский, другой американец. Русский астроном, когда наступает его русская ночь, смотрит в свое русское небо и видит там свои русские звезды. Лучше объяснить на примере планет. Например, в момент, когда я это пишу, вечером высоко в небе хорошо виден Юпитер, а утром, довольно низко над горизонтом - Венера. Американский же астроном, дождавшись своей американской ночи, смотрит в свое американское небо и видит там свои американские планеты. Поскольку земля поворачивается - то одной, то другой стороной - к одной и той же ночной стороне вселенной, американский и русский астроном видят совершенно одну и ту же картину. Точно так же в Америке по вечерам высоко в небе виден Юпитер, а утром - низко над горизонтом Венера. (Конечно, если речь не идет о Южном полушарии, но даже и там картина не очень отличается). Итак, каждый, кто смотрит в свое небо, видит одно и то же.

Но если русский астроном станет смотреть в американское небо, а американский астроном в русское - каждый из них будет смотреть себе под ноги и не увидит ничего.

Очевидно, мораль этой метафоры понятна. С точки зрения науки и религии все равно, где находиться, главное найти там, у себя, направление на небо. На каждой территории оно есть и везде направление свое, хотя содержание одинаково. Я полагаю, что на каждой территории лучше всего его знает та религия, которая существует на этой территории исторически. Конечно, некто, давно изучавший чужую культуру, может мне возразить, что в терминах этой метафоры он уже путешествовал в Америку и видел ее небо вверху, а не сквозь землю. С этим спорить трудно. Можно побывать в Австралии и увидеть то, чего у нас не видно: например, созвездие Южного креста. Но здесь, по-моему, метафора заканчивает свою адекватность. В религиозных терминах это будет означать какой-то подвиг, о котором у нас не известно. Да стоит ли, когда и те, о которых известно, не совершены?

В этой связи надо коснуться еще одной проблемы, и тоже метафорически. Я все время нахожусь в позиции доброжелательности к другим религиям. Они правы, только не надо их принимать. В принципе, православие запрещает такую позицию. Оно предписывает не только выбирать его, но и делать это агрессивно. Оно не согласилось бы, если бы я сказала ему, что остальные религии ведут туда же, куда оно. Этим в эпоху постмодерна оно, конечно, очень компрометирует себя. Постараюсь набросать схему для его извинения.

Представим себе мир богов и мир людей, и, аналогично мир взрослых и мир детей. Боги будут соответствовать взрослым, а люди детям (ход мысли, напоминающий Бонхёффера). Возраст детей - приблизительно четыре года.

Допустим, среди взрослых не все одинаковы хороши. Некоторые матери образованны, а некоторые торгуют за прилавком и обсчитывают покупателей. Вопрос: что делать детям? Ответ: каждый ребенок должен слушаться собственной матери.

Обоснование очевидно. Во-первых, ни один четырехлетний ребенок не может адекватно оценить, хороша его мать или плоха. (Это по поводу неадекватности критиков религии). Во-вторых, ни одна мать не учит ребенка плохому. Даже та, которая торгует за прилавком, не учит его обсчитывать покупателей. Четырехлетних детей все матери учат одному и тому же: не совать пальцы в розетку. Ребенок, которого воспитывает плохая мать, и который слушается ее, в лучшем положении, чем тот, которого воспитывает плохая мать, а он ее не слушается. Он все равно не сможет придумать ничего лучше, чем она.

Продолжим метафору: матери надо уйти, и она велит своему четырехлетнему ребенку не открывать дверь. Он спрашивает: почему? И она для простоты отвечает: придут плохие дяди. Вопрос: действительно ли все, кроме нее, плохи? Ответ: нет, но для данной ситуации это безразлично. Во-первых, четырехлетний ребенок никоим образом не может отличить хорошего взрослого от плохого. Во-вторых, и впрямь хорошие люди обычно не ходят по чужим квартирам в отсутствие взрослых. Поэтому ребенок не должен открывать никому.

Поэтому, я полагаю, и православие - вероятно, в самом деле несколько упрощенно - велит не открывать дверь. Ну дети мы, люди, по сравнению с богами! Не можем мы различить, кто из них хорош, а кто плох! И не наше это дело. Другой вопрос, вернется наша мать или нет. Скорее всего, нет. Но кое-что все-таки делать можно. Здесь надо вернуться к идее религиозной практики. Православная церковь заставляет работать.

Хороша или плоха православная церковь? Я полагаю, что церкви не следует судить, так же, как и религии, но отдаю себе отчет, что с этим мало кто согласится. Ведь на первый взгляд церкви состоят из людей. Дышит там Святой Дух или нет, не видно. Что же касается людей, не все они вызывают безоговорочное одобрение. Относительно практики мысль движется примерно так же. Сама я, хотя считаю практику необходимой, глубоко враждебно отношусь к отдельным элементам обрядности (например, ненавижу красить яйца). Большинство средних верующих отвергает наиболее трудные места православной практики: посты. Даже от священников иногда можно услышать фразу "ешьте все, только людей не ешьте ". Очень многие люди умеренно религиозного темперамента, хотя и считают себя православными, вообще не выполняют никаких практических действий.

Я полагаю, что практика совершенно необходима. Необходимо также не рассуждая исполнять все остальное, что предписывает своя религия (= слушаться матери). Правда, я отдаю себе отчет, что возникают неразрешимые вопросы. Например, как можно заставить себя поверить в то, во что не верится. Судя по всему, предельные основания акта веры не в воле человека. Второй пример: что делать, если предписывается то, что явно противно совести. Например, православие (в лице священников) предписывает антисемитизм. Моя совесть такое предписание принять не может.

На второй вопрос у философов приходится встречать ответ довольно часто. Почти всегда отдается предпочтение совести. Это практическое решение, которое в философском смысле некорректно. Нет сомнения, что поступать по совести - большая доблесть. Но и послушание, включающее в себя смирение перед превосходящим разумением Другого (в данном случае церкви) - тоже большая доблесть. Конечно, можно возразить, как узнать, превосходящее разумение у Другого или нет? Одно дело четырехлетний ребенок и мать, другое дело - я и некий священник. Может оказаться, что священник меня не превосходит. (По этому вопросу у нас однажды разгорелась жаркая дискуссия с Александром И.Волковым, автором замечательной статьи "Следы от гвоздей". Он был совершенно не согласен с тем, что может быть какая-то иная инстанция, помимо его совести. Я же доказывала ему, что не может быть гарантии, что его совесть обязательно права).

Этим вопросом я заканчиваю. На мой взгляд, он неразрешим.

В общем смысле, как бы то ни было, на мой взгляд, из всех религий предпочтение надо отдавать собственной. Я не уверена, что она более права, чем совесть, но уверена, что более, чем любая другая религия.

3. православие выбрано, что делать?

До сих пор были изложены причины для выбора православия именно с экзистенциальной, а не какой-либо иной точки зрения. Смысл проблемы заключается в следующем: выбрав православие, объявив себя православным, надо еще и уверовать в Символ веры, а - как я писала выше - для философа это невозможно.

Постмодерн встречался с подобной проблемой. Вот каково экзистенциальное положение постмодерна (допустим, он обладает живой экзистенцией): в него входят много точек зрения, несовместимых между собой. Каждая из них думает, что она права. Но если принять, что это так, то ее правота убьет правоту остальных. Убив правоту остальных, она убьет и общее: постмодерн. Следовательно, постмодерн, ради собственного выживания, должен найти способ сделать так, чтобы все были правы, однако с его собственной точки зрения до конца не был прав никто, каждый был бы прав по-своему.

Заметим: это очень гегелевская постановка вопроса! Однако Гегель сказал бы, что в такой ситуации решение заключается в том, чтобы получить синтез, снять противоположности. Надо констатировать, что пока, в культуре постмодерна, противоположности не сняты.

Тот выход, который находит постмодерн: объявить спор альтернатив не серьезным. В теоретическом смысле это может быть не очень ясно. Вернемся к нашей ситуации православного неверия. Я уже выше писала, что те философы, которые не могут всерьез принять Символ веры, причащаются. Как это может быть? Я предполагаю: они играют в причастие.

Надо заметить, что православие предусмотрело эту ситуацию. (Я имею в виду, что вряд ли, конечно, оно предусмотрело ситуацию постмодерна, но оно предусмотрело такой случай, что некто захочет причащаться, по-настоящему не веря в Символ веры). Поэтому на литургии, перед самой процедурой причастия, священник произносит: "Верую ... [в то-то и то-то] ... и не в суд и не в осуждение будет мне [причастие], но во оставление грехов и жизнь вечную". Другими словами: верю в Символ веры, и тогда (причастившись) буду иметь вечную жизнь, а если не верю, то причастие будет еще хуже, "в осуждение". Вывод может быть только такой, что тем, кто не верит в Символ веры, причащаться не следует.

Как совместить эти две ситуации: 1. постмодерн, неверие, отказ от причастия - с тем, что я писала выше: 2. какой-то выход нужен, это должна быть религия, это должна быть своя религия (религия данной культуры), и следует безоговорочно исполнять ее предписания?

Вообще говоря, я не знаю, каков выход.

Нужно немного остановиться на том, что очень похожую проблему решали после II мировой войны два философа: Ясперс и Бультман. Я позволю себе кратко изложить суть их спора.

Отступление. Ясперс и Бультман.

Началось с того, что Бультман, воспитанный в протестантской традиции, предложил "демифологизацию христианства". Суть его демифологизации здесь излагать нет возможности. Кратко идея заключалась в следующем: 1. В христианстве есть главное содержание. Это: надо быть хорошим, любить врагов, не стараться быть богатым. Короче говоря, это экзистенциальная позиция. Она заключается в том, чтобы существовать подлинно (нормальная мысль для экзистенциалиста). 2. В христианстве есть неглавное содержание. Его присутствие там продиктовано тем, что иудеи тех лет не могли воспринять того же, что мы, что они должны были иметь какие-то мифы и т.п. (Заметим, что теория Бультмана предполагает прогрессизм). Поскольку мы уже выросли из стадии мифа, мы должны оставить в христианстве только неотъемлемое (=экзистенциальное) содержание. Однако Бультман включил в это неотъемлемое содержание почему-то Христа и вообще почти весь Символ веры.

Ясперс был гораздо последовательнее, чем Бультман. Он инициировал диалог, очень интересный, изданный отдельным изданием. Поначалу тон их спора был враждебный, потом смягчился почти до дружественного. Ясперс возражал Бультману: или ты (религиозный) экзистенциалист, тогда ты можешь верить в экзистенциальное содержание христианства. Экзистенциальная вера имеет только такое содержание, что: 1. Бог есть; 2. Есть [в связи с этим] категорический императив; 3. Человек имеет не конечные, а трансцендентные цели (я излагаю содержание теории Ясперса по-своему). Следовательно, нет никаких оснований предполагать, что Христос - Бог. Это догматическое утверждение. Это был только человек, близкий Богу, существовавший максимально экзистенциально подлинно (=пророк). Точно таким же человеком, подлинно существовавшим, был Будда и другие. Особенно много их было в так называемое Осевое время (очень известна идея Ясперса).

Или ты христианин, тогда ты должен верить в то, что Христос - Бог. (А также в то, что Он был непорочно зачат и т.п.) Эти факты не экзистенциальны. Они не имеют никакого отношения к экзистенциальной вере. Это мифы. Экзистенциалист должен точно так же демифологизировать их, как и все остальные. Словом, или экзистенциализм и подлинность, или христианство.

Если верить Ясперсу, не следует быть православным. Можно даже организовать целую новую религию "экзистенциальной веры", которая - замечательным образом - будет отвечать на подлинные вопросы, что преодолевать и к чему стремиться, но не будет обеспечена никакой из уже имеющихся на сегодняшний день религий. Из этого следует, в частности: у нее не будет практики. А практика необходима. И, похоже, эта подлинная экзистенциальная религия будет нежизнеспособна. Кроме того, не очень ясно, кто будет ее разрабатывать, поскольку Ясперс оставил мало последователей.

Возвращаясь к вопросу, что делать, очевидно, следует все-таки избрать православие, чтобы иметь хоть что-то. На мой взгляд, то в нем, что не противоречит совести, принимать надо безоговорочно и по возможности усердно. Например, совершенно необходимо соблюдать посты и бывать в церкви каждое воскресенье. Проблему с причастием я разрешить не могу. Если кто-нибудь знает, что с этим делать, сообщите мне, пожалуйста.