Институт всеобщей истории РАН, ведущий научный сотрудник

"Исторический вестник", №5 (1 за 2000 г.). Сайт Воронежской епархии, ноябрь, 2000 г.

ГОСУДАРСТВО И КАТОЛИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ ВО ФРАНЦИИ XVII ВЕКА

История Католической Церкви во Франции до недавнего времени почти не привлекала к себе исследовательского интереса российских историков. Поэтому мы еще находимся на стадии осознания и определения для себя основных моментов этой важнейшей для истории французского общества темы. Сама она, конечно, очень широка и многослойна. Остановимся только на одной ее стороне - той, которая у историков Церкви называется экклезиологией и трактует положение Церкви в обществе как организации и ее отношение к государству именно в этом качестве.

Прежде всего нам нужно отказаться от вульгарных представлений о Церкви во Франции как о простой прислужнице национального абсолютистского государства и не приписывать сервилизм отдельных ее представителей всей Церкви как организации. Сложность положения в церковных делах надо осознать как следствие некоего равновесия в противоборстве различных интересов, олицетворявшихся течениями ультрамонтанским, церковно-галликанским и политико-галликанским, между которыми должна была лавировать монархия. У каждого из этих течений были свои обоснования для активизации именно в обстановке XVII в., когда параллельно шли два значительных процесса: "католическое возрождение" в духовной, культурной сфере и укрепление абсолютизма в сфере политической.

Как известно, контрреформация во Франции после провозглашения Нантского эдикта проходила в обстановке легального сосуществования двух религий. Потеря принудительной монополии на истину пошла на пользу католичеству, сумевшему найти в себе силы, чтобы развернуть интенсивную борьбу за умы и души верующих. Роли переменились: напряженные духовные искания, характерные для протестантов XVI в., теперь проходили в русле католической религии, ригоризм морали янсенистов был таким же порождением контрреформации, как и гибкость тактики их врагов иезуитов. Приняв в 1615 г. решения Тридентского собора (хотя они не были официально приняты светской властью), Церковь Франции продемонстрировала свою солидарность с идейной стороной движения католической реформы.

Обстановка активного идеологического противоборства с протестантизмом усиливала, особенно в первой половине XVII в., влияние и престиж прежде всего монашества. Оно увеличивается количественно, несколько меняется качественно (именно с того времени численно преобладает женское монашество над мужским), появляются новые активные ордена. Ордена иезуитов и ораторианцев перестроили школьное образование с учетом требований гуманистической культуры, их школы были необычайно популярны. Монахи налаживали работу госпиталей, приютов, раздачу милостыни беднякам и заключенным, шли в чумные бараки, к ним тянулись охваченные религиозным рвением миряне. Известна и политическая роль иезуитов, состоявшая в том, что именно члены их ордена были королевскими исповедниками и в качестве секретарей Совестного совета при Людовике XIV подбирали для короля кандидатов на основные церковные должности, в том числе и епископов. Это с одной стороны.

Есть еще другая сторона, противоречащая первой. Утверждение идеологии национальной монархии в политической сфере означало и утверждение галликанских настроений в церковной идеологии, а они как раз стимулировали неприязнь к управлявшемуся из-за границы монашеству. Галликанская идея в Церкви означала примат белого духовенства во главе с епископатом, представлявшего в Церкви национальное начало. Когда распространились слухи о готовившейся Кольбером монастырской реформе, за нее высказывались такие разные люди, как оппозиционно-демократически настроенный парижский врач Ги Патен, богатый реймсский купец Удар Коко, публицист-аристократ маркиз Гэ дю Шатле. "Число солдат папы уменьшится", - радуется Патен. "Их слепое подчинение воле папы создает внутри Франции иностранную монархию", - пишет о монахах Гэ дю Шатле.

Верховенство епископата в Церкви Франции стало обеспечиваться новыми условиями поставления епископов, выработанными Болонским конкордатом 1516 г.: кандидатов в епископы отбирал король и утверждал папа. Это означало, что от выборов епископов теперь отстранялись местные соборные капитулы, и их политическая роль стала ослабевать, при этом епископы становятся как бы монархами в своих епархиях. Французское церковное галликанство наследовало традиции великого соборного движения XV в., основным принципом которого было признание верховенства соборов над папой. Оно стояло за привилегии Церкви Франции, охраняющие ее автономию от Рима, решительно отвергало право папы низлагать епископов или судить их иначе как во второй инстанции после собрания епископов провинции. Галликанская Церковь не признавала в абсолютном виде тезис о непогрешимости папы в догматических вопросах, если только данная догма не была подкреплена ее, галликанской Церкви, согласием. А поскольку национальный собор Церкви Франции не созывался (регулярно проводившиеся ассамблеи Церкви правами соборов не обладали), то реально высшим судьей в вопросах веры становился каждый епископ в своей епархии. Ассамблея Церкви Франции 1665 г. провозглашала: "Каждый епископ является единственным наместником Иисуса Христа в его диоцезе, единственным главой своей церкви... он не может быть лишен власти, которую он по божественному праву имеет над своей паствой". В крайнем виде эту галликанскую идею высказал ( в неофициальной обстановке, конечно) один из епископов, говоря о папе: "В конце концов, он такой же епископ, как и мы".

В особенности значение епископов усиливается (а значение монашества, наоборот, ослабевает) на втором этапе католической реформы, примерно с 1660-х гг., когда это движение идет уже не столько вглубь, сколько вширь: спадает волна спонтанного католического энтузиазма, зато под эгидой епископов с середины XVII в. возникает сеть семинарий (практически в каждом епископстве), "церковных конференций" (нечто вроде междуприходских "курсов повышения квалификации" для кюре), в результате чего в распоряжении епископов оказываются значительные кадры достаточно грамотного белого духовенства и снижается потребность в опоре на мобильную силу католичества - монашество. С 1670-х гг. отмечается прогресс в обучении катехизису в приходских школах, причем епископы очень заинтересованно занимаются созданием довольно плюралистичных учебников по катехизису: есть проянсенистские, есть антиянсенистские в зависимости от личной позиции епископа.

Политическое галликанство - это идеология в церковном вопросе государственного аппарата, и особенно парламентариев. Подобно тому как парламенты обладали прерогативой регистрации королевских эдиктов, они регистрировали также и получаемые во Франции папские буллы (всегда с оговоркой о сохранении в неизменности всех привилегий Церкви Франции) и могли вообще запретить их публикацию. Ясно, что для них рождавшаяся догма контрреформации о непогрешимости папы была абсолютно неприемлема. Как церковное, так и политическое галликанство были едины в отстаивании национального суверенитета, полной неподвластности монархии папе в светских делах при любых обстоятельствах (ультрамонтанство в высших интересах веры такую возможность допускало). Но в вопросах о границах прерогатив папы позиции несколько различались: парламентарии занимали более жесткую позицию, чем епископы. Естественно, епископат должен был поддерживать нормальные отношения с Ватиканом уже потому, что папа утверждал всех вновь назначаемых епископов, которые без его булл не могли приступить к исполнению своих функций. Папский нунций проводил проверку соответствия каноническим нормам всех предлагаемых королем кандидатов в епископы, причем прелаты признавали эту процедуру, а парламентарии решительно отрицали ее законность как вмешательство во внутренние дела Франции. Политическая доктрина Парижского парламента требовала считать нунция не более чем послом иностранной державы, имеющим право официального общения только с министрами. Именно парламентарии упорно отказывались признавать принятые Церковью Франции решения Тридентского собора, опасаясь, что это признание свяжет руки королевской власти при ее посягательстве на церковные доходы.

Главные же противоречия между церковным и политическим галликанством лежали именно в круге вопросов об отношениях между Церковью и государством. Конечно, существовал консенсус в вопросе о том, что особа короля священна, что он защитник Церкви (более того - как бы ее "внешний епископ") и исполнитель ее решений, а потому обладает определенными дисциплинарными прерогативами над церковными учреждениями. Но епископат очень болезненно относился к попыткам короны навязывать угодные ей решения в вопросах церковной догматики, в обход несомненной прерогативы Церкви. А попытки королевского аппарата посягнуть на налоговые привилегии Церкви были постоянным предметом жалоб на ассамблеях Церкви Франции.

Для правильного понимания различных коллизий в истории Церкви Франции необходимо иметь в виду, что у нее не было общепризнанного, непререкаемого авторитета в спорных вопросах догматики. Конечно, авторитет папы был высок для каждого католика, но он не был абсолютным, непогрешимым, он нуждался в поддержке "общего мнения" галликанской Церкви. Между тем выразить такое мнение было негде. Ассамблеи Церкви Франции были лишь политическим собранием первого сословия, и их решения не обладали духовной непререкаемостью. Численный состав ассамблей был ограниченным: 60 человек - на больших ассамблеях и 30 - на малых, из них лишь половина депутатов представляла первый разряд духовных лиц (епископат), другая - второй разряд (каноники соборов и аббаты монастырей), так что подавляющее большинство епископов на них представлены не были. Созыв национального собора зависел от согласия короля, а тот не мог не учитывать, что церковный собор, во-первых, резко ухудшит отношения с папой; во-вторых, обострит отношения между прелатами и государственным аппаратом, поскольку собор не мог не осудить вмешательства этого аппарата во внутренние дела Церкви. Поэтому, хотя идея национального собора жила в системе взглядов церковного галликанства, Церковь Франции никогда официально, как непременное требование, ее перед королем не выдвигала.

Вот как практически выглядели все эти сложности только на одном из многих примеров. Итак, 1660-е гг... В обстановке обострения янсенистского спора ассамблея Церкви Франции принимает в 1661 г. антиянсенистский формуляр, который должны были подписать все священнослужители. Однако несколько сочувствовавших янсенистам епископов, среди которых выделяется Але Никола Павийон, отказываются подписывать формуляр и распространять его в своих епархиях. Что делать? Поскольку ассамблея - не национальный собор, ее решения не могут обязать епископов - хозяев в своих епархиях. Желая помочь своей Церкви, король издает особую декларацию от 29 апреля 1664 г., предписавшую всем подписание формуляра. Но у нее большой недостаток: король считает себя вправе отдавать такое предписание низшему клиру, но не епископам - именно потому, что авторитета национального собора ассамблея Церкви Франции не имеет. Павийон не только не оценил этой деликатности, но и написал письмо королю с протестом, которое стало распространяться в списках. В дело вступает Парижский парламент, запрещающий распространение письма. На его заседании 12 декабря 1664 г. с речью выступает королевский адвокат Дени Талон. Прибегая к реминисценциям из византийской истории, он утверждает, что французские короли, как и византийские императоры, обладают властью "не только в вопросах дисциплины и надзора за нравами, но и в установлении догматов веры и в искоренении ересей". Так в очередной раз заявило о себе политическое галликанство. Через год, в 1665 г., собирается очередная сессия ассамблеи Церкви Франции. И вот ее гнев обрушивается не на "диссидента" Павийона, а на речь Талона. Ассамблее уже нет дела, что королевский адвокат в данном конкретном вопросе был союзником ее собственного антиянсенистского большинства. Она видит только вмешательство королевского аппарата в ее компетенцию. Ассамблея подает королю протест против речи Талона - и "Король-Солнце" уступает: Талону предписано дать учитывающее позиции Церкви смягчающее толкование его высказываний. А как же быть с янсенистами? Навести унификацию в Церкви можно попытаться, только обратившись к папе как арбитру, и тот по просьбе короля присылает очередную антиянсенистскую буллу. Но при регистрации ее в парламенте сразу возникает возбуждаемый янсенистами вопрос: не означает ли эта регистрация фактическое признание непогрешимости папы? В итоге провести регистрацию оказывается возможным лишь при помощи чрезвычайного "королевского заседания" парламента. 

Все охарактеризованные выше противоречия так и остались неразрешимыми. К выполнению задач национального собора Церковь Франции ближе всего подошла в 1681-1682 гг., когда ею были провозглашены галликанские "Четыре статьи", следование которым государство объявило обязательным. Но и эти "Четыре статьи" исходили все же не от национального собора, а от чрезвычайной сессии ассамблеи Церкви Франции, что и уменьшало их авторитет. Когда монархии вновь потребовалось улучшить отношения с папой, она сама фактически забрала их обратно.

Стремление монархии сохранить идейное единство Церкви заставляло ее обращаться к папскому авторитету. (Так было в деле о квиетизме и об известной антиянсенистской булле "Унигенитус".) Но это вызывало протесты политического галликанства: представлявшие эту идеологию "в чистом виде" парламентарии постоянно оказывались в положении "роялистов более короля".

Таковы основные экклезиологические коллизии в положении Католической Церкви Франции XVII в.

© Малов В.Н., 2000