ИННОКЕНТИЙ (Иван Алексеевич Борисов)

Христолюбивые и победоносные воины!

Не безъизвестно уже вам, что злочестивые враги наши, при всем множестве язв, понесенных имиот нашего оружия, не смотря при том на самый гнев Божий, открывшийся над ними в ужасном крушении кораблей их от бури, все еще продолжают безумно упорствовать в злобе и ненависти к Православному Отечеству нашему, и вместо того. Чтобы смириться под крепкую руку Божию, возмечтали даже утвердиться на земле нашей до будущего лета, для чего призывают на помощь себе из-за моря новыя немалочисленныя толпы наглых соотчичей своих. Можно ли после сего и нам не принять новых решительных мер к тому, что число храбрых дружин наших не умалилось пред врагом, а было в состоянии наступить на выю его и поразить в самую главу? И вот причина и цель внезапного движения вашего на полуостров Крымский!..

Вполне понимая и чувствуя сие, вы не поскучаете от того, что новый путь ваш, по самому времени года, явится для вас по местам стропотным и притрудным; но как истинные сыны севера, с полным благодушием встретите на пути сем обычныя вам невзгоды осенния и вьюги зимния, зная твердо, что это природные союзники наши против изнеженных чад запада. Видно, как угодно было Господу времен и стихий, чтобы и в настоящей брани, как в незабвенный 1812-й год, к нам, оставленным всеми, пришли наконец на помощь не люди, а самое время и стихии, для довершения над врагами нашими того, что так благоуспешно начато и продолжается над ними - огнем и мечем нашим...

Между тем, да будет известно вам, что враг наш забыл уже прежнюю кичливость свою, и не смеет более нападать на нас, а только употребляет все остальные силы свои на то, чтобы защитить себя от наших перунов, и для сего браздить и взгромождает пред собою противу нас то малый участок земли при море, на коем он, как жалкий пленник, грозно стрежется со всех сторон нашим воинством. Но, кто и что может защитить тех, над коими, за их безчестную измену Кресту Христову, видимо простерлась туча гнева небеснаго?

Итак, с Богом, христолюбивые, на брань праведную и Святую! С Богом победоносные, противу врагов злочестивых и коварных! С Богом, братия и други, за Веру, Царя и Отечество! В благословение на предлежащий вам подвиг и в залог помощи свыше, примите от лица сего храма Господня Св. икону Вождя и Архистратига сил небесных - Михаила. Под стопами его, как видите, лежит повержен силою Божиею сам дух злобы поднебесныя: да повергнутся тою же силою пред победоносными знаменами вашими и злочестивыя полчища врагов наших, кои, к сраму имени христианского, не усомнились выйти противу нас под темным и отверженным знаменем Магомета. Аминь.

Архиепископ Одесский и Херсонский ИННОКЕНТИЙ

(1857 г.)

Слово в день рождения благочестивого Государя Николая I Павловича Императора и Самодержца Всероссийскаго

Произнесено в Киево-Печерской Лавре Архиепископом Херсонским и Таврическим Иннокентием (Борисовым) июня 25-го дня (8 июля) 1832 года

И в жизни каждого человека важен день его рождения; потому что от него начинается, и потому самому зависит целая жизнь. Но день рождения Государя должен быть важен и священ для целаго народа; потому что от него начинается и зависит новая судьба всего Царства. Явление на свет державных лиц подобно восхождению на тверди новых светил: всякий невольно спрашивает при сем, чего должно ожидать и что оно предвещает? И не напрасно! Возьмите всемирную историю и перемените в ней, даже только переставьте несколько имен Царственных: и вы увидите, что вместе с тем сама собою должна принять другой вид история целых народов. Так много значит жизнь Царей и правителей! И вот почему почти все народы, даже неведующие истиннаго Бога, в дни рождения владык своих обращались к алтарям: чувствовали, что это священные дни откровений небесных о судьбе племен и народов.

Но великие дни сии делаются еще священнее, очи и сердца подданных с наступлением их еще скорее и охотнее обращаются к небу, когда благоуспешное Царствование служит доказательством, что десница Господня, изводя народоправителя на свет, определила ему быть утехою и славою своего народа. Тогда всякая благая мысль о Царе-отце Отечества невольно устремляется к Богу, и воспоминание о Его происхождении на свет само собою обращается в усердную молитву о продолжении Его жизни.

Возблагодарим же, почтеннейшие соотечественники, Господа за то, что мы можем говорить таким образом о днях рождения Государей, не противореча собственному чувству и опыту. Жизнь и Царствование благочестивейшаго Государя нашего так благотворны для Отечества, что день рождения Его, как начало новаго счастья для России, без всяких повелений, сам по себе священ для каждого сына Отечества. В доказательство благодарности к Царю небесному и земному, нам остается только проводить сей день приличным ему образом.

Что же требуется для сего? Каким образом требуется должно проводить дни рождения благочестивейших Государей?

Первым и важнейшим занятием в сии дни должно быть обращение мыслей и сердец к престолу Царя Царствующих, - первым и важнейшим не по навыку только, или по какому-либо учреждению, а по самому существу дела. Ибо кто дал бытие Царю нашему и украсил Его великими способностями? Бог. В чьей деснице продолжение драгоценных для Отечества дней Его, Его крепость, сила и мудрость? В деснице Божией. От Кого зависит успех Его начинаний, действительность средств, употребляемых Им к созиданию блага общественнаго? От Бога. Кем Он возможет победить искушения, преодолеть опасности, низлагать всякое зло? Единым Богом. Итак к Богу первее всего должны быть обращены ныне мысли и сердца наши, к тому Богу, Который дает и приставляет владык земных, Которым все Цари Царствуют, и все сильные пишут правду (Прит. 8, 15), от Котораго исходит мир и благоденствие народов, Который творит все по воле Своей и в силе небесней, и в селениях земных (Даниил. 4, 32).

К сему всесильному и живому Богу мы должны обращаться ныне, во-первых, с благодарением за то, что Он обильно излиял на нас милость Свою уже тем, что оправдал Царствовать над нами возлюбленнаго раба Своего, благочестивейшаго Монарха нашего;- за то, что внушил Ему благодатью Своею множество новых полезных учреждений, видимо клонящихся ко благу Отечества; - за то, что помог Ему преодолеть многия препятствия; пройти и провести народ Свой безвредно среди разнообразных и тяжких искушений; - за то, наконец, что благоволил соделать Его отца о чадах Своих веселящаго ими всех истинных сынов Отечества. А, благодаря Господа за прошедшее и настоящее, должны вместе с тем молить Его о будущем, о том, чтобы Он увенчал Его долготою дней, наставил Его, показал его, как молит Церковь, врагам победительна, злодеям страшна, добрым милостива и благонадежна, чтобы даровал во дни Его и всем нам мир – безмолвие и благопоспешество, благорастворение воздуха, земли плодоносие, и вся к временной и вечной жизни потребная (слова молитв из молебствия). Совершение такого благодарения и прошений пред Господом в настоящий день тем удобнее для каждаго, что Святая Церковь, как первейшая и вернейшая споспешница благоденствия общественнаго, предшествует в сем Святом деле всем и каждому своим примером. Среди ея сильных и пламенных молитв о Царе и Царстве, и костныя души не могут не подвигнуться к возношению мыслей своих горе, к престолу благодати; и хладныя сердца не могут не согреться огнем искренней любви к Помазаннику Божию.

После молитв настоящему дню весьма приличествует благочестивое размышление о судьбах Божиих, являющихся как в жизни Царей и народов, так и в жизни каждаго человека. Подобное размышление всегда поучительно и весьма полезно; ибо нигде не открывается столько премудрости Божией, как в управлении судьбою человеческою: но разные заботы и дела препятствуют многим из нас предаваться сему спасительному размышлению. Будем делать это по крайней мере в те дни, кои, можно сказать, посвящены на то, - в торжественные дни рождения державных лиц. Имея в виду великую зависимость их жизни и деяний – благоденствия обществ человеческих, - спроси себя: как учредились самыя сии общества? Кто разделил землю между племенами и народами? Кто поставил Царей и правителей? Разсуди: как, при всех видоизменениях земных по воле человеческой, по стечению обстоятельств и случаев, существенная власть всей земли тем не менее всегда остается в руце Господни (Сир. 10,4) – и Он, един Он воздвигает потребных во время на ней? Как поколения самыя малыя возрастают в обширныя державы, когда неуклонно следуют путем правды и истины; и как напротив племена и Царства, самыя обширныя и цветущия, умаляются и упадают, или от языка преводятся (8) ради неправды и грехов своих? Как все Царства земныя служат, по намерению Промысла, невидимому Царству Божию, и премудрость творческая севершает судьбы свои чрез самые, так называемые, бичи человечества? Как добродетель и благочестие в целых народах, как и в частных людях, служат сами себе наградою, а нечестие и разврат в самих себе носят казнь и разрушение? Плодом таковых размышлений, если они будут ведены правильно, не может не быть благоговение пред неисповедимыми путями премудрости Божией и успокоение в вечном промысле Ея о нас, - уважение и доверенность к предержащей власти, яко богоучрежденной, богохранимой и богоуправляемой, - мужество среди искушений общественных, - довольство своим жребием и верность званию, в какое кто призван, - ожидание бытия лучшаго, - решимость жить в Царстве земном для небеснаго. А таковыя мысли и чувствования суть одно из лучших украшений дней торжественных, по тому самому, что ими исправляется и освящается целая жизнь празднующаго.

Воспоминая таким образом происхождение на свет своего владыки, не забудь при сем и своего. Ибо, говоря словами Премудраго, ни один Царь не имел иного происхождения бытия (Прем. 7, 5). Законы рождения, равно как и смерти, одни и те же для всех. Итак, если когда, то в день подобный настоящему, благовременно спросить самаго себя: где мы были, нежели узрели свет? Кто, как и для чего дал нам дыхание и жизнь? Какой закон нашего бытия? Что будет с нами после? К чему всем нам должно стремиться и приуготовить себя? Где те, кои были прежде нас, великие и малые, цари и рабы? Заранее можно сказать, что, при размышлении о сих предметах, многие воспрянут от разсеяния и задумаются, у многих глаза оросятся слезами раскаяния или умиления, редкие не примут за правило вести себя лучше, редкие не устремят мыслей своих далее благ чувственных, выше всего видимаго и тленнаго.

Наконец, настоящий день Царственный всего более может быть почтен делами правды, милосердия и любви христианской. Кто истинно радуется в день рождения Царя своего, действительно почитает жизнь Его благодеянием неба для себя и Отечества, для того должно быть весьма желательно ознаменовать свою благодарность Царю небесному и земному каким-либо чувственным знаком, принести им за сие, так сказать, какой-либо дар. Но что можем принести тем, кои благих наших не требуют? Для Царя небеснаго и земнаго всего приятнее наша добродетель: ею наипаче потому самому должны мы выражать и свою признательность к Ним. Всякое дело совета и мудрости гражданской, всякий подвиг мира и устройства общественнаго, всякое деятельное выражение благочествиваго чувства и братолюбия, есть истинная дань признательности пред Помазанником Божиим. Особенно же в сем отношении должны обращать на себя внимание наши дела милосердия и любви христианской. Царь небесный, желая расположить людей ко взаимной любви, объявил, что Он примет за благодеяние Себе все, что будет делано во имя Его меньшей и нуждающейся братии (Мат. 25, 40): нет сомнения, что и Царь земный всегда готов подражать в сем отношении Царю небесному, - готов почесть за дар себе все, что ради его будет оказано бедствующему человечеству. Посему всякий, желающий ныне возвеселить сердце людей его, облегчи участь страждующих, отри слезы несчастных. Это лучшая жертва Царю и Отечеству. Если бы подобные подвиги частной благотворительности и остались в неизвестности для слуха Царева, то они не сокроются от очей Царя небеснаго: Он найдет средство возвеселить за добродетели подданных сердце Монарха, пекущагося о том, чтобы мы все были добродетельны.

Итак, вот чем приличнее всего освящать день, посвященный воспоминанию происхождения на свете Помазанников Божиих: молитвою и посещением храмов Божиих, благочестивым размышлением о путях Промысла касательно происхождения на свет, жизни и судьбы людей и Царств; наконец делами правды, милосердия и любви христианской. Такое время препровождение может показаться кому-либо слишком обыкновенным. Если бы оно в самом деле было таковым! Исполнение обязанностей должно быть для нас самым обыкновенным занятием, и нет ни одного дня и часа, в который бы нам позволительно было забыть вовсе о Боге и Его промысле, о делах веры и любви христианской.

Впрочем, кто будет проводить настоящие и подобные дни в указанных нами занятиях, тому сами собою откроются и другия средства почтить Священную торжественность их приличнейшим образом. Христианския правила поведения как во всех других, так и в сем наипаче случае, предлагаются вниманию слушателей не для того, чтобы ими обнять и определить совершенно всю полноту сердца Царелюбивого, измерить всю глубину души, исполненной любви к Отечеству: таковыя души всегда содержат в себе более, нежели сколько могут от них требовать; таковые сердца сами для себя суть лучший закон деятельности. Мы хотели только указать для желающих путь, на который вступив, можно идти безопасно к цели. Аминь.

Слово в день рождения благочестивого Государя Николая I Павловича Императора и Самодержца Всероссийскаго

Произнесено в Киево-Печерской Лавре Архиепископом Херсонским и Таврическим Иннокентием (Борисовым) июня 25-го дня (8 июля) 1834 года

В руце Господни власть земли,

и потребнаго воздвигнет во время на ней

(Сирах. 10, 4).

Происхождение на свет человека есть, повидимому, одно из самых случайных явлений. Родиться в такое или другое время, в той или иной стране, от славных или бедных родителей, с великими или малыми способностями, - все это, и множество других обстоятельств явления человека на свет, не подлежит нимало соображению человеческому, составляет тайну бытия нашего на земле.

Между тем, есть око, которое все ясно видит и в этой теме! Есть десница, Которая блюдет все жребии земнородных, и раздает их с совершенною правильностью! Господи, - восклицал некогда Святый Давид, проникнутый чувством вседетельнаго Промысла Божия о жизни человеческой, - Господи, Тебе известны все стези мои; Ты сотворил внутренность мою, во чреве матери моей Ты образовал меня; ни одна кость моя не сокрылась от Тебя; зародыш мой видели очи Твои; в Твоей книге начертаны были все дни мои, когда еще не было ни одного из них (Псал. 138, 3, 13, 15)!

Столь великая бдительность Промысла Божия над рождением каждаго человека обнаруживается с еще большею силою при явлении на свет таких людей, от коих зависит судьба многих, кои предназначены быть творцами благоденствия для целых народов. Сообразно великому предназначению своему, люди сии не иначе изводятся на поприще всемирнаго действования как по особенным законам мироправления, во времена самыя важныя. Проходит ли такое время? И ничто не может замедлить исполнения судеб: у грубых народов внезапно являются мудрецы и законодатели; среди малых племен возстают основатели великих Царств; к удаленным от престола сама собою приходит власть. Никакия опасности, преграды и труды не могут остановить успеха таковых избранных Божиих: пред ними, по выражению Пророка, горы преклоняются, дебри наполняются, твердыни и забрала падают (Исаии 45, 1, 2); ибо пред ними невидимо предходит - Сам Бог! Оканчивается ли время божественнаго предназначения? И великие действователи, имененм своим наполнявшие всю землю, как бы связанные невидимыми узами, предстают действовать, или внезапно восхищаются с поприща действования. Среди таковых измен десницы Вышняго (Псал. 76, 11), чудесно являющей себя по временам в судьбе великих и сильных мира земли, а чрез то самое и в судьбе целых народов, и оставляющей следы явления своего нередко на целые веки, - все сами собою невольно узнают и всенародно признают ту великую вечную истину, что в руце Господни власть земли, и Он Сам потребнаго воздвигнет во время на ней.

Но, если в руце Господни власть земли, то что же остается в руце народов? Ужели одно безмолвное благоговение к действиям Промысла, дающаго и представляющаго владык земных? Если потребнаго воздвигает Он Сам, и в известное только время, на ней; то не должно ли потому самому во все прочия времена отложит всякое ожидание видеть на престоле Царей, благопотребных к созиданию народнаго благоденствия? Нет, слово Божие не для того открывает нам чрезвычайную зависимость владык земных в их происхождении и судьбе от воли Самодержца небеснаго, чтобы соделать нас праздными зрителями их явления и действий на земле, как дела нам вовсе недоступнаго и потому чуждаго. Напротив, оно указует народам на чрезвычайную зависимость Царей земных от Царя небеснаго, как на вернейшее средство оказывать благотворное действие на судьбу своих земных владык, - как на основание возможности заслуживать у неба благих и мудрых венценосцев.

Царь мудрый и благий, по учению Святой веры нашея, есть дар Божий; но такой дар, который должен быть заслуживаем и храним; ибо может быть теряем.

Остановим внимание наше на сей важной истине и, сообразно потребности настоящего времени, раскроем ее к общему нашему назиданию.

Народы любят помнить, что благоденствие их зависит от Царей, что благочестие и правда владык низводят благословение Божие на Царство, а неправда – гнев и разрушение. Идолжно сказать, что это – истина, ясно выраженная в слове Божием, оправданная многими, очевидными опытами, осоьенно в истории израильского народа. Но, памятуя сие, не должно забывать, и того, что и правители в свою чреду не менее подлежат невидимому влиянию народов, что подданные своею правдою и неправдами постоянно действуют на судьбу своих венценосцев. Действие сие, по указанию слова Божия, так сильно и обширно, что простирается на все бытие Царя, начинается еще до Его рождения, продолжается во всю Его жизнь, и переходит даже за ея пределы.

Начинается до рождения. С чем сообразуется вседетельная премудрость Божия, изводя на свет такого или другого народоправителя? С потребностью времени, то есть с совершенствами и недостатками,с нуждами и приемлемостью людей, живущих в известное время: потребнаго воздвигнет во время на ней. Но от кого зависят сии совершенства и недостатки, сии нужды и желания? Бывают между ними, конечно, и такия, кои подлежат произволу человеческому; но большая часть их всегда есть плод свободы, - дорбраго или худаго употребления наших сил и способностей. Посему если Провидение, воздвигая народоправителей, всегда сообразуется в сем деле с потребностью времени, а потребность сия слагается из нужд и качеств, кои зависят от самых людей, живущих в известное время; то не явно ли, что не токмо судьба, самое происхождение на свет лиц Царственных, еще до рождения их, определяется состоянием народа, - его совершенствами и недостатками? В сем смысле можно сказать, что каждый народ сам - своими добродетелями и пороками – взимает из творческаго могущества Царя по сердцу своему. Каково состояние и каковы заслуги пред Богом народа, таков и Царь! Ибо дары Божии бывают соразмерны с качествами и заслугою приемлющих.

Действуя таким образом на происхождение своих правителей еще до явления их на свет, народы тем паче непрестанно действуют на судьбу их во все продолжение их жизни. Благочестие и добродетели народа составляют и лучшее из украшений венца Царского, и главный источник силы и крепости для Царства и надежнейший щит противу всех опасностей. Чего не в силах предпринять и совершить Царь, управляющий людьми, верными Богу отцев, преданными престолу и Отечеству, за веру и правду дерзающими на всякую опасность? Какое зло осмелится приблизиться, и приблизившись не исчезнет у подножия того престола, который огражден молитвами и добродетелями народными? Напротив, управление народом буйным и ненаказанным само по себе есть уже тяжелый жребий для правителя. Что может успеть все искусство и усердие самаго лучшаго кормчаго, если ему достанется управлять совершенно разстроенным кораблем, среди непрестанных бурь и треволнений? Беззакония народа, удаляя от земли благословения неба, чрез то самое отъемлют успех у самых мудрых начинаний предержащей власти, делают безсильными самыя надежныя средства, ею употребляемыя, подрывают самое основание всеобъемлющаго благоденствия. За грехи народа умаляются самые дни наилучших из Царей. Разительный пример сего представляет благочестивый Иосия, Царь Израильский. Подобен ему в благочестии, по свидетельству Самаго слова Божия, не бысть пред ним Царь, и по нем не воста подобен ему (2Цар. 35, 20); но поелику народ Израильский сделался недостойным милости и долготерпения небеснаго; то Царь, любимый небом и землею, - во цвете лет, внезапно преложен к отцам своим, чтобы, по выражению Писания, не видеть очами своими всех злых (4 Цар. 22, 20), которыя имели быть наведены на его Царство.

Наконец, народы продолжают действовать на судьбу своих владык и по окончании их жизни. Беседуя в собрании христианском, нет нужды доказывать, что кроме земных судов есть судилище небесное, и что за пределами сей жизни ожидает каждаго из нас строгий отчет в том, что соделано им на земли. Царям, как вождям и свыше поставленным приставникам народов, надлежит по сему самому дать пред Царем Царствующих ответ не о себе токмо Самих, но и о всем великом приставлении (Лук. 16, 2) Царственном. Можно ли же думать, чтобы при сем ответе не воспоминались добродетели и неправды народа, который был вверен их управлению?

Соображая все сие, чье сердце не исполнится благоговейнаго умиления при мысли о великом и вместе страшном предназначении владык земных? Еще до рождения своего иметь отношение к нравственному состоянию целаго народа, исходить на свет, для совершения судеб Божиих над целыми племенами и на целые веки, действовать на временную и вечную судьбу каждаго из поданных. И подлежит в сем отношении его действию, сосредоточивать в себе силу или безсилие, благоденствия или бедствия всего Царства, быть среди миллионов подобных себе человеков первым преемником благословений и гнева небеснаго, Боже мой, какая страшно-величественная участь! Что после сего значит блеск всех венцов в мире в сравнении с великою ответственностию, лежащею на раменах каждаго Самодержца? И поелику народам, как и частным людям, прилежит, особенно в наши скудныя правдою времена, более помышления на злая (Быт. 6, 5), нежели на благая; то что остается ныне престолам в их уединенной, недосягаемой высоте, как быть постоянными отводами гнева небеснаго, непрестанно привлекаемаго на землю неправдами народов? Таковыми точно и были всегда престолы Царей благочестивейших; смирением, упованием на Промысл Божий, делами веры, любви и милосердия они всегда покрывали беззакония своего народа, и таким образом умеряли гнев небесный.

Но, признавая благодеяния сие, мы тем не менее должны памятовать свою обязанность – благочестием и правдою облегчать для самодержцев тяжесть их великого служения, а усердными молитвами низводить на главу их милость и благословение неба. И когда Священная обязанность сия должна пробуждаться в сердце с большею силою, как не в настоящий день, когда Промысел Божий, выну благодеющий к Отечеству нашему, благоволил воздвигнуть для блага его Венценосца столь твердаго и мудраго, каким не только мы, целый свет признает Монарха нашего? Благодаря за сию великую милость Божию к нам, мы всегда должны памятовать, что продолжение ея над нами зависит от нас, - от того, сколько и как мы будем ея достойны.

Посему, желая ознаменовать торжеством настоящий день Царственный, ознаменуем оный не столько шумными гласами радости и восклицаний, которыя, поражая слух всех, могут не касаться сердца многих, сколько безмолвным, но усердным возношением мыслей и желаний наших к престолу Царя Царствующих, с теплою молитвою о возлюбленном Помазаннике Божием; покажем радость и усердие наше не столько возжжением огней вещественных, кои, прогоняя мрак ночный, не могут разсеять мглы, облежащей умы стоптивые, сколько возгреянием в сердце невещественнаго огня истинной верности и любви к престолу, которая вовсе не знает никакого мрака, всегда ходит во свете. Если доблестные сыны России будут достойны благословеннаго Царствовния мудраго и праволюбивого Николая; то Господь, оправдавый Царство Его над нами, не замедлит увенчать Его и долготою дней. Тогда по слову Писания, никакой, ни явный, ни тайный враг ничтоже успеет на него, и никакой сын беззакония не приложит озлобити его (Псал. 88, 25). Не придет к Нему никакое зло и рана не приблизится телеси Его (Псал. 90, 10). Он не убоится ни от страха нощнаго, ни от срелы летящия во дни, ни от вещи, во тьме преходящия (там же, 5). Ибо, - при недостатке естественных средств, - Господь заповесть Ангелам Своим сохранити Его во всех путех Его (там же, 2).

Итак, еще повторим, желая мира и долгоденствия благочестивейшему Помазаннику, приложим все усилия к сохранению собственнаго нашего мира с Богом. Грехи народа суть первые враги Царя, равно как молитвы и добродетели подданных суть вернейшей хранение для Самодержцев. Аминь.

Слово в день рождения благочестивого Государя Николая I Павловича Императора и Самодержца Всероссийскаго

Произнесено в Киево-Печерской Лавре Архиепископом Херсонским и Таврическим Иннокентием (Борисовым) июня 25-го дня (8 июля)1838 года

Идеже дух Господень, ту свобода

(2 Кор. 3, 17).

Каждое время имеет свой дух, и каждый дух имеет свое время. Есть века умозрений и предначертаний; есть века деятельности и усовершенствований: в иное время сомневаются и возсозидают; то слишком привержены к древнему, и думают, что оно совершенно свободно от всех недостатков; то стремглав увлекаются всем новым, будучи ничем не довольны в настоящем.

Нашему времени достался в удел – в награду или наказание, покажет время – вопрос самый привлекательный и самый опасный, в разрешении коего первый опыт так несчастно сделан еще превым человеком; я разумею вопрос о свободе. Каких благ не обещало себе человечество от разрешения сего вопроса? И каких зол не видело? Сколько переиспытано средств? Принесено жертв? И как мало доселе успеха! Как не много даже надежды на успех! Ибо, что видим? Те же народы, кои все принесли в жертву свободе, по видимому всего достигли, - чрез несколько дней начинают снова воздыхать о свободе, и плачут над собственными лаврами.

Что значит это? Ужели образ Божий на земле должен быть в узах? Или для человека нет свободы? Есть, только не там, где обыкновенно ищут ее; есть только не в том виде, в каком думают найти. Когда целые народы ищут свободы и не находят, малое число людей всегда наслаждалось истинною свободою, не ища оной.

Кто сии избранные? Те, кои верно следуют учению Иисуса Христа, и следуя ему, водятся Духом Божиим. Идеже Дух Господень, ту свобода. В истинном христианстве, и только в нем одном, находится начало свободы истинной, полной, всеобщей и живоносной.

Раскроем эту благотворную истину в честь Августейшаго Виновника настоящего торжества, Который для того, кажется и воздвигнут Промыслом не в другое, а в наше время, дабы среди треволнений всемирных быть верховным блюстителем истинной свободы народов и Царей.

Ум человеческий, любящий расширяться в своих умозрениях, особенно в отношении к свободе, хвалится обширностию своих видов, всеобъемлемостью предначертаний. И что же? Ни один из самых пламенных мечтателей о свободе не осмелился доселе, даже хотя бы в мыслях, простерть ее туда, куда простирает Евангелие. Ибо на чем останавливаются самые пламенные ревнители свободы? В отношении к внешней жизни человека, на независимость от других, на равенстве различных прав, на безпрепятственности путей к достоинствам и т. п.; - в отношении к внутренней жизни, на свободе от предразсудков, невежества, порочных желаний и страстей. Сложит прочия узы с человечества, как то: узы телесных недостатков, болезней, смерти, хотя узы сии тяготят всех и каждаго, почитается делом совершенно невозможным, о коем по сему никто и не мыслит. Тем менее думают об участи прочих тварей земных, хотя они всех видимо находятся в состоянии тяжкаго рабства, страдают подобно человеку, и подобно ему воздыхают о избавлении от работы истления (Рим. 8, 21).

Не так поступает Евангелие! Оно проповедует отпущение всем пленным (Лук. 4, 18); возвещает свободу от всякого вида зла; призывает к такому сотоянию, в коем нет никакой печали и никакого воздыхания (Апок. 7, 16, 17. 21, Исаии 35, 10)! И во-первых, человек, по учению Евангелия, должен освободиться от всех недостатков и зол, его угнетающих, должен соделаться светлым в душе, чистым в сердце, богоподобным в Духе, безсмертным по телу, вознесенным над всеми нуждами, даже над всею природою, его окружающею (Апок. 22, 5). Вместе с человеком и вся тварь должна освободиться от работы истления и войти в свободу и блаженное состояние чад Божиих (Рим. 8, 21). Такую свободу возвещает всему человечеству, или паче всему миру, Евангелие! Кто не исполнится чувством благоговейнаго умиления при одной мысли о событии сего утешительно-величественнаго обетования? Самая всеобъемлемость его ручается за его божественную действительность: ибо свобода действительная может быть только всеобщая; частная свобода даже всего человечества, среди рабства прочих тварей, была растворена горестию и воздыханием.

Обещая такую всеобъемлющую свободу. Евангелие знает, как много обещает, и чего требуется для исполнения обещания. Оно видит, что для освобождения человека и тварей, его окружающих, потребна не перемена только законов человеческих, а претворение самого сердца и духа человеческаго (Иоанн. 3, 3), - не новое токмо уложение, а новое небо и новая земля (2 Пет. 3, 13): и потому решительно говорит, что над всем человечеством и даже миром совершается новое, великое творение, следствием коего будет новое небо и новая земля (Апок. 21, 1). Видит, что для произведения сего великаго дела паки-бытия всемирнаго недостаточны силы не только всего человечества, но и всех тварей (Апок. 5, 3): посему решительно объявляет, что дело сие будет произведено самим Богом (Апок. 21, 5), чрез Сына Его и Духа Святаго. Видит наконец, что и самое божественное всемогущество, имея дело с существами свободными, не может вдруг совершить их возстановления: посему решительно возвещает, что возстановление человечества в первобытную свободу чад Божиих произойдет не прежде, как по скончании времен, по употреблении в дело всех средств благодати, после решительной победы добра над злом (2 Фес. 2, 1-10). К сему-то славному времени, или паче исполнению времен, Евангелие учит человека обращать чаяния свои и воздыхания (2 Пет. 3, 11 – 15); а до того времени, по уверению его, род человеческий, при всех усилиях, никогда не освободится от бедствий, неразлучных с состоянием изгнания эдемскаго.

Это однако же не значит того, чтобы Евангелие все обетования свои о свободе заключало в будущем, предоставляя человека всем скорбям и ужасам настоящаго. Нет, в будущем только полное окончание обетований, и потому, что сей полноты никак не может вместить настоящее; а все прочее – начало и продолжение, даже часть окончания, в настоящем. По учению Евангелия, каждый может и должен теперь, в сей жизни, на сей земле соделаться свободным свободою внутреннею, духовною, состоящею в свободе ума и сердца, в независимом избрании добра и уклонении от зла, в свободном подчинении воли своея воле Божией (Галл. 5, 1, Рим. 6, 18-23). Таковой свободе не могут препятствовать различные внешиние обстоятельства, ни даже узы; в темнице и под мечем можно быть свободным сею свободой божественною так же, как и на троне, среди величия земнаго (2Тим. 2, 9). Одно непреодолимое сей предначинательной свободе в человеке – его немощь, которая так велика, что он сам собою не может и помыслить ничего истинно добраго (2 Кор. 3, 5), тем паче совершить его; тем паче не способен всегда желать и делать одно доброе. Но Евангелие совершенно восполняет сию немощь и многими видимыми средствами, особенно же невидимою благодатью Святаго Духа, которая, коль скоро человек, признав свое безсилие и ничтожность, обращается к ней молитвенно предает себя ея водительству, облекает его волю такою силою, коей не могут противустоять никакое могущество и никакой соблазн (Фил. 4, 13). Облеченные сею благодатною силою, многие до того раскрывали в себе внутреннюю духовную свободу предначинательную, что видимо приближались и к иной будущей славной свободе окончательной, и даже приближали с собою все, их окружающее. От преизбытка духовной силы и внутренняго Богоподобия, таковыя избранные еще здесь на земле, до наступления всеобщаго совершеннолетия человечества, вступали едва но во все права чад Божиих, освобождаясь из-под тягостной опеки земных стихий, кои теряли над ними силу, и покорялись их воле и слову (Евр. 11, 34), воспринимая мирное владычество над прочими живыми тварями, кои в присутствии их с радостью забывали свою мнимо естественную лютость (Дан. 6, 22), возносясь даже над бренностию собственнаго тела, которое или было преставляемо на небо без разлучения с духом (4 Цар. 2, 11), или, по разлучении с ним, остается на земле, среди тления, на целыя тысячелетия не только неразрушимым, но и способным к уврачеванию всякого вида разрушения. Мы сами, обитатели сего богоспасаемаго града, не поставлены ли непрестанными свидетелями того, как свобода христианская торжествует над самыми узами смерти, соделывая нетленными останки тех, кои были во время своей жизни совершенно свободными для Христа и Христом (1 Кор. 7, 22)?

И такие чудеса свободы христианской происходят здесь и теперь, здесь, где все поражено смертностию, - теперь, когда самые праведники должны наиболее терпеть и страдать, чтобы наиболее очиститься и прославиться (2 Тим. 3, 12)! Что же будет там, под новым небом, на новой земле, где живет одна правда и одна свобода? Как померкнет тогда все великое и славное пред сокровенным ныне величием Святых Божиих человеков! В каких благолепных чертах не обнаружится тогда, среди всеобщаго торжества освобожденной от работы истления твари, вечная свобода чад Божиих! О, божественная свобода, не выходи никогда из мыслей наших, давай направление нашим желаниям и предприятиям, защищай от всего низкаго и греховнаго, утешай среди многоразличных печалей и уз земнаго странствования!

Нисколько не удивительно, если Евангелие, ведя человека к такой свободе, не обращает прямого внимания на свободу, так называемую гражданскую: ибо последняя не имеет непосредственнаго отношения к свободе духовной. Можно среди уз быть свободным духом, равно как и на престоле можно быть рабом страстей. Даже бедствия внешния и угнетения более благоприятствуют раскрытию духовной свободы в человеке, нежели счастие и независимость, которыя редко не ослепляют его гордостию и не делают рабом пожеланий и страстей. История христианства представляет немалое число таких рабов. Кои, быв рабами человеков, были вместе самыми верными рабами Божими; не имея внешней свободы, обладали величайшею свободою духа, и еще при жизни, тем паче по смерти, когда вполне открывалось сокрытое в них богатство благодати, делались предметом благоговейнаго уважения для самых вельмож и Царей. С другой стороны, таже история представляет не мало примеров свободных людей, кои от преизбытка внутренней свободы о Христе, отдавали себя в узы и рабство для блага ближних. Так мало значило гражданское рабство и гражданская свобода для тех, в коих раскрывалась свобода духовная, и предначинала раскрываться небесная!

Оставляя таким образом порядок всех знаний гражданских неприкосновенным, истинное христианство сим самым не благоприятствует однако же нисколько духу преобладания и порабощения. Напротив, везде, где только усиливалось и распространялось деятельное христианство, немедленно являлся и усиливался дух истинной свободы гражданской. Кто вещал небоязненно истину пред Тивериями и Неронами, когда самые Буры и Сенеки умолкли? Истинные христиане. Кто за грех почитал присутствовать на ужасных зрелищах гладиаторских, куда стремились люди, хвалившиеся таким вкусом и образованием? Христиане. Кто наиболее искуплял пленных, и своих и чужих, у варваров, и самих варваров потом отучил всех пленных обращать в рабов? Христиане. Откуда наиболее вышло понятий о свободе, во всех ея видах? Из христианства. Какие народы пользуются наибольшею свободою? Христианские. И такое благотворное действие на свободу гражданскую христианство произвело тогда, когда большая часть христиан суть христиане только по имени. А что было бы, если бы вместо блистательных умозрений распространилось и усилилось деятельное христианство между людьми? Церковь Апостольская, в коей и душа и имения были всем общия, - ясно показывает это каждому (Деян. 2, 44).

Напротив, везде, где недоставало свободы христианской – свобода ума и сердца от страстей, свобода гражданская, при всех усилиях, или вовсе не могла явиться, или появлялась только на короткое время. Буйство страстей, свергнув все узы, вскоре само на себя налагало новыя, многочисленнейшия; свергнув нередко узы мнимыя, налагало действительныя; свергнув благотворныя и необходимыя, налагало совершенно излишния и гибильныя; свергнув благое иго закона, порядка и человеколюбия, налагало рабский ярем безначалия и тиранства.

Сократим для памяти все сказанное в немногих изречениях:

I. По учению Евангелия, не только все человечество, но и весь мир предопределены к достижению свободы полной и вечной.

II. Это великое освобождение человека и всех тварей будет произведено Самим Богом.

III. Оно наступит по скончании мира, под новым небом и на новой земле.

IV. В ожидании сей свободы, человек должен, при помощи благодати, стяжать свободу духа и сердца от страстей и грехов, как необходимый залог и основание всего будущаго освобождения и величия.

V. Свобода, или несвобода гражданская не составляют существеннаго различия к сей свободе христианской.

VI. Впрочем, за свободою христианскою не может рано или поздно, не следовать в Царстве христианском ограждение и свободы гражданской от неправильных притеснений, и сия последняя не может прочно существовать без первой.

Нужно ли подробно сказывать, что следует из сего божественнаго учения? Следует, во-первых, то, что для людей, кои жребием рождения лишены свободы гражданской, нет причин к безотрадной печали (1 Кор. 7, 21); ибо состояние рабства, в коем они находятся, есть состояние временное, скоро преходящее; есть следствие и вид всеобщаго рабства, в коем находится весь род человеческий, и изгнания его из рая. Служа земным своим владыкам, рабы служат не людям, а Христу (Кол. 3, 24), Коего пермудрость допустила стать им при рождении в сие состояние, и от Него примут воздаяние за все труды, кои совершаются без воздаяния, если только совершали их от души, по христиански (там же). Там верным рабам дано будет то, с чем не может сравниться слава Царей земных.

Следует, во-вторых, то, что люди, пользующиеся правом господства над другими, не должны превозноситься сим правом, памятуя, что оно есть следствие падения человеческаго, потери свободы райской, и посему иметь прейти; тем паче не должны злоупотреблять сим правом, представляя себе, что и они имеют Господа у себя на небесех (Кол. 4, 1), Который потребует у них строгаго отчета за всякую слезу и вздох угнетеннаго человечества (Еф. 6, 9).

Следует, в-третьих, то, что все, и свободные и рабы должны первее и более всего, стараться о возстановлении внутрь себя свободы духовной: ибо без сего те и другие остануться вечными рабами греха и бедствий в то время, когда весь мир будет торжествовать свое освобождение.

Следует наконец то, что истинные ревнители истинной гражданской свободы, потому самому, ни о чем столько не должны ревновать, как о распространении между собратиями своими деятельнаго христианства, которое, даруя свободу духовную и предрасполагая к свободе небесной, вместе с тем наидействительнейшим образом оживляет и распространяет и истинную свободу гражданскую.

Идеже Дух Господень, ту, и только ту, свобода истинная, всеобъемлющая, вечная! Аминь.

Святитель ИННОКЕНТИЙ ХЕРСОНСКИЙ

Жизнь святого апостола Павла

Первая публикация: 1828 г.

Обложка издания: Жизнь святого апостола Павла / Святитель Иннокентий Херсонский.- М.: Издательство Московского Подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2000.- 171 с.

Содержание

Жизнь в иудействе

Обращение в христианство

Время обращения Павлова

Первые подвиги Павла по обращении

Первое апостольское путешествие Павла

Второе апостольское путешествие Павла

Третье апостольское путешествие Павла

Узы Павла в Иерусалиме

Плавание Павлово в Рим

Первые узы Павловы в Риме

Четвертое апостольское путешествие Павла и последние его узы в Риме

Замечания касательно внешнего вида, природных дарований, характера и писаний апостола Павла, его почитание Отцами Церкви

Жизнь в иудействе

Павел (в переводе с латинского - малый, меньший), до обращения в христианство - Савл (вожделенный), один из величайших учителей Церкви Христовой, который после прочих Апостолов обратился к вере в Иисуса Христа, но более каждого из них содействовал покорению державе Его всего мира, произошел от иудейских родителей, из рода Израилева, колена Вениаминова (Флп. 3, 5). Многие из Отцов Церкви [1] со свойственной им духовной проницательностью находили в некоторых местах Ветхого Завета (особенно в 28 стихе 67 псалма) предсказания о происхождении Павла от этого колена. Выражение: Еврей от Евреев, употребленное Павлом в Послании к Филиппийцам (Флп. 3, 5), чтобы указать свое происхождение, означает такого человека, между предками которого не было ни одного не обрезанного по обряду Моисееву - преимущество, стоившее того во времена Апостола, когда многие из иудеев происходили от язычников, обратившихся в иудейство, или даже сами были некогда язычниками. Значительное образование, для получения которого Павел был намеренно послан в Иерусалим, знакомство в юных летах с первыми лицами в иудейской столице, утонченные общежительные познания, следы которых весьма часто встречаются в его посланиях (см.: Флм.: 1 Кор. 10, 6; 2 Кор. 11, 1, 6; 12, 11), заставляют думать, что он произошел не из низкого, по крайней мере не из бедного, сословия. Время рождения Павла, при всех попытках установить его, до сих пор остается неопределенным. Вероятно только, что оно недалеко отстоит от времени Рождества Христова. Известно, что отечеством Павла был Тарс (см.: Деян. 9, 11; 21, 39; 22, 3) - главный город Киликии, лежавшей у Средиземного моря и составлявшей одну из цветущих областей Римской империи. Блаженный Иероним Стридонский сообщает, что родители Павловы переселились в Тарс из иудейского города Гискала после того, как тот был взят и опустошен римлянами.

Фамилия Павлова, как явствует из Деяний святых апостолов (см.: Деян. 22, 28), обладала весьма важным в тогдашние времена правом римского гражданства. Откуда это право? По сказанию Диона Хризостома, город Тарс за свою приверженность Юлию Цезарю, стоившую жителям его великих бедствий от Кассия, получил в царствование Августа многие права и преимущества, из чего некоторые писатели и заключили, что все жители Тарса пользовались правом римских граждан. Но при перечислении этих преимуществ не упоминается о праве римского гражданства. Напротив, латинские писатели называют Тарс только вольным городом, а вольность, как привилегия, гораздо ниже права римского гражданства. Притом если бы все жители Тарса имели право римского гражданства, то римский трибун, как описывается в Деяниях (см.: Деян. 21, 39), знавший о происхождении Павла из этого города, не осмелился бы подвергнуть его без суда телесному наказанию и Павлу не было бы нужды во избежание пытки объявлять, что он римский гражданин. Вероятнее, что кто-нибудь из предков Павла приобрел своему потомству право римского гражданства или посредством услуг, оказанных кесарям во время междоусобий, или за деньги. По свидетельству Диона Кассия, Юлий Цезарь даровал это право весьма многим чужестранцам. А Иосиф Флавий говорит, что иудеи очень охотно покупали его у корыстолюбивых римских правителей.

Гораздо важнее вопрос: получил ли Павел в юности греческое образование? Большая часть писателей, древних и новых, отвечали на него утвердительно. В самом деле, Тарс славился науками так, что жители его, по замечанию Страбона, соперничали в просвещености с жителями Афин и Александрии, а поэтому невероятным кажется, чтобы родители Павла не воспользовались для образования своего сына теми средствами, которые находились у них, так сказать, под руками. Самые послания Павловы, по-видимому, дают основания предполагать в нем знание греческих писателей, поскольку он приводит в них стихи некоторых поэтов: Арата (см.: Деян. 17, 28), Менандра (см.: 1 Кор. 15, 32), Епименида (см.: Тит. 1, 12). Несмотря на это, гораздо вероятнее, что образование, полученное Павлом в Иерусалиме, не было предварено изучением в Тарсе греческой мудрости, ибо Савл был отправлен в Иерусалим в самых юных летах. Жизнь мою, - говорит он, - от юности моей, которую сначала проводил я среди народа моего в Иерусалиме, знают все Иудеи (Деян. 26, 4). То же, без сомнения, означает и выражение: воспитанный… при ногах Гамалиила, кое применяет, говоря о себе, Павел (Деян. 22, 3).

Родители Павла принадлежали к фарисейской секте, а фарисеи, по словам Иосифа Флавия, гнушались не только науками, но и самым языком необрезанных. При тщательном рассмотрении посланий апостола Павла, в самом образе их изложений открывается много доказательств того, что пишущий их не был знаком ни с каким другим образованием, кроме раввинского, бывшего в употреблении у тогдашних палестинских иудеев. Что же касается греческого языка, то из всего видно, что на нем пишет иудей, воспитанный в Палестине, привыкший к выражениям и словосочинению еврейскому [2]. Мнения греческих поэтов, приводимые Павлом, таковы, что могли быть известны всякому сколько-нибудь образованному человеку и без особенного упражнения в греческой литературе. Они походят на пословицы, каковыми часто становятся некоторые стихи любимых писателей. Впрочем, Апостол мог весьма часто слышать их во время своих путешествий по Греции, где лучшие стихотворцы перечитывались многими наизусть. Самое обращение его с уверовавшими язычниками доставляло ему много подобных сведений. Кроме того, мы знаем, что Апостол посвящал свободное от трудов время чтению книг [3]. Можно предположить, что между этими книгами были и некоторые греческие. Павел, как видно из Деяний (см.: Деян. 17, 23), почитал за нужное предварительно узнавать дух и нравы тех людей, которым намеревался проповедовать. В этом отношении многие греческие поэты могли быть ему весьма полезны.

Желание дать сыну лучшее образование, впрочем, в духе отечественной, иудейской, религии, пример сограждан, которые имели обыкновение посылать своих детей путешествовать для усовершенствования их в науках, и, может быть, родственные связи, которые родители Савла имели с жителями Иерусалима (см.: Деян. 23, 16), расположили их направить своего сына для обучения в Иерусалим, который еще почитался тогда средоточием иудейской мудрости. Как сын фарисея, Савл присоединился к секте фарисеев и сделался учеником Гамалиила, знаменитейшего из тогдашних еврейских законоучителей [4]. Если он тот самый Гамалиил, о котором упоминается в Деяниях (см.: Деян. 5, 34), то он достоин быть наставником такого ученика, каким явился Павел. Отзыв его о христианстве показывает в нем человека здравомыслящего, который от Промысла и времени ожидает разрешения недоумений, возбуждаемых необыкновенными событиями, относящимися к религии, в твердой уверенности, что изобретение человеческое, сколько бы ни прикрывалось личиною Божественного происхождения, не может долго выдерживать характера Божественности и с продолжением времени исчезает само собою (см.: Деян. 5, 35-39).

Юный Савл был тщательно наставлен в отеческом законе (ср.: Деян. 22, 3), чего и надлежало ожидать, судя по знаменитости его наставника. Чрезвычайные дарования вскоре выделили его среди сверстников, так что немногие могли равняться с ним в разумении фарисейского богословия (см.: Гал. 1, 14). Природная доброта сердца, а может быть, и пример наставника были причиною того, что Савл, не смотря на юные свои лета, когда обыкновенно любят более знать, нежели исполнять познанное, старался вести жизнь неукоризненную (см.: 2 Тим. 1, 3) и был по правде законной непорочен (ср.: Флп. 3, 6).

По обыкновению тогдашних иудеев обучать детей своих какому-нибудь искусству [5], Савл с упражнением в науках соединял упражнение и в ремесле. Евангелист Лука называет его (согласно нашему славянскому переводу Деяний) скинотворцем (см.: Деян. 18, 3). В чем бы ни состояло это искусство (ибо мнения о нем не совпадают [6]), из истории путешествий Апостола видно, что он мог заниматься им всюду, куда ни приходил, и что платы за труды доставало на содержание его вместе с сотрудниками в деле проповеди.

Апостол Павел сам некоторым образом характеризует дух образования, полученного им от Гамалиила, когда учение фарисейское называет строжайшим в отеческом вероисповедании (см.: Деян. 26, 5). Нравственность фарисеев в Новом Завете проявляется, по большей части, в безобразном виде: они везде изображаются лицемерами, которые под личиной строгой набожности скрывают сердца исполненные гордости и корыстолюбия - черты, без сомнения взятые с натуры! Впрочем, основатели фарисейской секты могли производить и благопристойные впечатления. В сочинениях раввинов, которые обычно держались фарисейства, часто встречаются изящные правила нравственности. В творениях Иосифа Флавия, который также принадлежал к фарисеям, большей частью господствует здравый образ мыслей и, нередко, чистое нравственное чувство. Если в среде фарисеев многие только носили личину благочестия, то некоторые, вероятно, все же были тем, чем другие хотели только казаться. По крайней мере, нельзя думать, чтобы в их школах учили лицемерию. А поэтому образование Павла в фарисейском училище при таком учителе, как Гамалиил, могло оказать благотворное действие на развитие его нравственного характера, по крайней мере, не могло так повредить чистоте характера, как могут думать некоторые, основываясь на худом понятии о фарисеях.

Чтение книг Ветхого Завета, которым постоянно занимались в фарисейских школах, способствовало обогащению памяти Савла лучшими правилами нравственности и высокими образцами благочестия; любимое их упражнение - изъяснять многие места в иносказательном смысле, пролагало в его уме путь тому святому искусству - извлекать из мертвого письма дух животворящий (ср.: 2 Кор. 3, 6), которым ознаменованы все его послания, особенно к Евреям и Галатам. Даже то, что в образовании фарисейском было предосудительного: чрезмерная привязанность к человеческим преданиям и мнениям учителей, страсть все подводить под правила, ничего не оставляя нравственному чувству, низведение нравственности из области духа в круг внешних, часто механических действий - все это впоследствии, под благотворным влиянием христианской религии, могло обратиться во благо. Люди с сильным умом и живым характером при душевных переменах, с ними происходящих, обыкновенно уклоняются в противоположную сторону, и уклоняются далеко. Это случилось и с Павлом.

По обращении в христианство он везде обнаруживает противоположный прежнему образ мыслей, даже там, где говорит и без непосредственного внушения Духа Божия, по собственному чувству (например, см.: 1 Кор. 7, 25-40). В самом начале своего апостольского служения он не только отверг нечистые человеческие предания, которые были отвергнуты и прочими Апостолами, вразумленными в их ничтожности учением и примером Иисуса Христа (см.: Мф. 15, 1-9), но и проповедовал свободу христиан от обрядового закона - поступок, который долго подвергался едва ли не всеобщему нареканию, однако же был совершенно сообразен с духом новозаветного учения. Таким образом, Промысл, избравший Савла от чрева матери (см.: Гал. 1, 15) на великое служение апостольства, обнаружил мудрое водительство и в том, что попустил ему провести юность свою при ногах Гамалиила (Деян. 22, 3).

Первое понятие о христианстве Павел, по всей вероятности, получил еще в школе Гамалиила, ибо нельзя думать, чтобы фарисейские наставники оставляли учеников своих в неведении о так называемой ими "новой секте", которая с самого своего начала сделалась весьма значительной и угрожала всем преданиям фарисеев. Невероятным даже кажется, чтобы Савл никогда не видал Иисуса Христа в продолжение Его земной жизни. Так, однако же, заставляют думать вся последующая история и все его послания. Павел нигде не упоминает о том, чтобы он видел Иисуса Христа, хотя во многих случаях было бы весьма прилично и даже нужно упомянуть об этом (например, см.: Гал. 1, 12 - ср.: Деян. 1, 21 и др.). Напротив, он нередко говорит нечто такое, из чего должно заключить, что Иисус Христос не был ему известен лично (например, см.: Деян. 9, 5). Притом если бы Павел находился когда-нибудь в числе слушателей Иисуса Христа, то евангелисты, вероятно, заметили бы это обстоятельство, тем более что он, судя по его характеру, не мог быть безмолвным слушателем или зрителем Мессии.

Странность эту можно частично объяснить тем, что время открытого служения Иисуса Христа роду человеческому было непродолжительно и что большая часть его была проведена в путешествиях по Палестине, особенно по той ее части, которая называлась Галилеей. Иисус Христос приходил в Иерусалим только на праздники, и то на краткое время, всегда почти удалялся от шумных собраний народа и проповедовал большей частью не там, где полагали враги Его (см.: Ин. 11, 54-57). Поэтому-то были и такие люди, которым, при всем желании их видеть Его, не представлялся такой случай (см.: Лк. 23, 8). С другой стороны, Гамалиил, сообразно своему характеру, вероятно, старался содержать учеников своих, особенно юных, как Савл, в удалении от всех народных собраний, которые в то время редко обходились без печальных последствий. Лишь по окончании своего образования Савл мог отлучиться из Иерусалима в Тарс к своим родителям. И можно ли перечислить все причины, которые могли воспрепятствовать Павлу видеть Иисуса Христа во дни Его земной жизни?

Из училища Гамалиилова Савл вышел тем, кем надлежало выйти ученику фарисея - жарким ревнителем отеческих преданий (ср.: Гал. 1, 14). Пылкость характера и юность возраста его были причиной того, что он не перенял у своего наставника самой лучшей, может быть, части его наставлений - искусства соединять с ревностью по вере хладнокровное рассуждение и благоразумную терпимость (см.: Деян. 5, 33-39). Соучастие в убиении архидиакона Стефана, по-видимому, было не первым опытом приверженности Савла к отеческим преданиям, ибо оно не было столь значительно, чтобы первосвященники иудейские вследствие сего решились уполномочить юного фарисея на произведение тех кровавых гонений, которые, как увидим, последовали за смертью первомученика (см.: Деян. 26, 10). Наклонность многих из тогдашних иудеев к языческим обычаям весьма часто представляла случаи к обнаружению патриотической ревности. Едва ли даже Савл (увлеченный пылкостью характера) не состоял в некотором отношении с ужасной в те времена сектой зилотов [7]. Наименование ревнителя, которое он дает сам себе (см.: Гал. 1, 14), расположенность к нему убийц Стефановых (см.: Деян. 7, 58), которые, по всей вероятности, были зилоты [8], делают эту догадку правдоподобной.

Когда таким образом ученик Гамалиилов, имея ревность по Боге, но без рассуждения, и не разумея праведности Божией, усиливался поставить собственную свою праведность (ср.: Рим. 10, 2-3), праведность по вере в Иисуса Христа тем временем уже оказывала благотворное свое действие над многими из его братий по плоти. Несмотря на гнусную клевету первосвященников о похищении тела Иисусова учениками Его и на строгие меры против провозвестников Его Воскресения, весь Иерусалим исполнялся славою имени Распятого: слово Божие росло, и число учеников непрестанно умножалось, из самых священников иудейских очень многие покорились вере (ср.: Деян. 6, 7). Иудейству, и без того давно потрясаемому различными толками господствующих сект, угрожала новая величайшая опасность со стороны возникающего христианства.

Что должен был мыслить и чувствовать в этих обстоятельства Савл - юноша с пылким характером, патриотическим чувством, с умом сильным, но помраченным предрассудками, фарисей, от всего сердца приверженный к отеческому закону и обычаям, свято чтивший не только Моисея и Пророков, но и предания старцев, столь несообразные с духом христианства? Мог ли он обольстительную мечту о Мессии, царе-завоевателе, променять на почитание Креста, который еще недавно был предметом посмеяния для Иерусалима? Мог ли он ожидать для себя чего-нибудь доброго от той "секты", Основатель которой столь строго и часто вооружался против порочной жизни фарисеев - его наставников и воспитателей? Савл видел только опасность со стороны христианства, а поэтому питал к нему одно отвращение. Чудеса Иисуса Христа и Его Апостолов могли быть изъясняемы им так, как их вообще изъясняли фарисеи - содействием злых духов, легковерием народа и тому подобное. Внутреннее превосходство христианского учения также не могло трогать его: для этого требовалось спокойное углубление в дух христианской религии и в свою совесть, к чему ум, занятый предрассудками, не был способен. Только опытные и рассудительные люди, как Гамалиил, могли ожидать от Промысла разрешения недоумений, возбуждаемых успехами христианства. Павел думал, что ему должно много действовать против имени Иисуса Назорея (Деян. 26, 9) - и действовал!

Первые опыты Савловой вражды ко Христову имени, вероятно, состояли в спорах с провозвестниками оного (см.: Деян. 6, 9). Но школьная ученость фарисейская недолго могла противостоять Стефану, исполненному Духа Божия (см.: Деян. 6, 10). Сила слова заменена была насилием лжи (см.: Деян. 6, 13). Правота Павлова характера не позволяет думать о том, чтобы он участвовал в сплетении клеветы на Стефана, однако же несомненно то, что он одобрял его убиение (см.: Деян. 8, 1) и стерег одежды бесчеловечных Стефановых убийц (см.: Деян. 7, 58). Он поступил в этом случае по совести, но только заблуждающейся. На нем, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, в точности сбылись слова Спасителя: Убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу (Ин. 16, 2). Ему казалось, что он приносит Богу отцов своих самую приятную жертву, когда преследует распространителей "новой ереси", которая, по его мнению, имела целью ниспровержение иудейской религии. Если бы он увидел, подобно Стефану, Иисуса, седящаго одесную Бога Отца, то, верно не опасаясь участи Стефановой, в ту же минуту исповедал бы Его Сыном Бога Живаго. Но если гнавший не знал, Кого гнал, то Гонимый зрел уже в нем избранный сосуд (Деян. 9, 15).

Неисповедимый Промысл попустил ненависти Савла к христианам открыться в новых разительнейших явлениях, чтобы, как изъясняет сам Апостол, в нем первом показалось все долготерпение Божие, в пример тем, которые будут веровать в Иисуса Христа к жизни вечной (1 Тим. 1, 16). Рассеяние верующих по смерти Стефана породило в уме его убийц мысль, что усиленное гонение положит конец "новой ереси". По крайней мере, Савл в ослеплении дерзнул на новые жестокости. Получив от первосвященников власть преследовать христиан, он с этой целью ходил по всем синагогам, не довольствуясь этим, входил в дома их, не щадил ни пола, ни возраста, мучениями принуждал их хулить имя Иисуса, заключал в темницы и, когда убивали их, подавал на то свой голос (ср.: Деян. 26, 10-11). Так может поступить человек с самой набожной совестью, когда он не проник в истинное свойство любви к Богу и ближнему! Успехи рассеянных христиан, которые всюду, где бы ни проходили, благовествовали имя Христово, подали Савлу случай простереть гонение на них за пределы Палестины. Еще дыша угрозами и убийством, он испросил у первосвященников письма к дамасским синагогам [9](см.: Деян. 9, 2), чтобы, связав тамошних христиан, препроводить их в Иерусалим. Дамаск, весьма обильно заселенный иудеями [10], представлялся Павлу обширнейшим полем для его действия. Римская власть, которая не терпела таких явлений, каким было убиение Стефана, не имела там силы, ибо Дамаск был завоеван незадолго перед тем Аретою, царем Аравийским (см.: 2 Кор. 11, 32).Новый его властитель благоприятствовал иудеям [11] Письма первосвященника, и без того уважаемые в иноземных синагогах, в Дамасских должны были иметь силу закона и полный успех, который действительно последовал, только совсем в другом виде!

1. Святитель Амвросий Медиоланский, блаженные Иероним Стридонский и Августин Иппонийский, Феодорит Кирский и другие.

2. Доказательство этому, заимствуемое из слога Павловых писаний, нимало не противоречит догмату о вдохновении святых писателей. Ибо если даже принять мнение некоторых древних писателей (в чем, впрочем, нет никакой нужды), что Дух Святый вдыхал писателям не только мысли, но и самые слова, то надо утверждать, что Он при этом сообразовался с их естественными способностями и познаниями, иначе нельзя объяснить, почему слог каждого святого писателя сообразен с его характером.

3. Выражение: Принеси… книги, особенно кожаные (2 Тим. 4, 13), кажется, показывает уже, что Апостол разумел под этими книгами не один только Ветхий Завет, как думают некоторые.

4. Гамалиил был сын Симеона, внук Гиллела, названный за ученость в отличие от обыкновенных раввинов равваном. Талмуд усвояет ему главное начальство над фарисейским училищем в Иерусалиме.

5. У древних иудеев даже обратилось в пословицу, что кто не обучает сына своего какому-нибудь ремеслу или искусству, тот учит его красть.

6. Одни разумеют под ним делание инструментов; другие - ковров; иные - попон или войлоков, из которых составлялись палатки; многие - просто делание палаток, которые на Востоке по причине жаркого климата и недостатка в гостиницах были в великом употреблении у путешественников. Последнее мнение вероятнее, ибо и святитель Иоанн Златоуст, который, конечно, хорошо знал смысл слова скинотворец, употреблял вместо него выражение сшиватель палаток. Киликия, отечество Павла, славилась материалами для таковых.

7. Зилотами назывались у иудеев некоторые ревнители отечественной религии и свободы, которые, проповедуя, что народ Божий не должен платить дани кесарю, позволяли себе убивать тех, которые, будучи благоразумнее, имели твердость противиться их возмутительным замыслам.

8. Ибо только они могли решиться на убиение Стефана вопреки узаконению римлян, чтобы смертные приговоры исполнялись не прежде утверждения их прокуратором.

9. Спрашивается: какую власть имел первосвященник над синагогой чужеземной, дамасской? Из творений Иосифа Флавия видно, что чужеземные синагоги добровольно повиновались Верховному иерусалимскому синедриону, особенно в делах, касающихся религии, как то: в распознании ложного учения, лживых пророков и тому подобное, и что римские областные правители не противились этому обыкновению, которое имело вид некоторого национального закона у иудеев.

10. Как много было иудеев в Дамаске, можно заключить из того, что, по свидетельству Флавия, жители Дамаска в царствование Нерона, захватив внезапно 10 000 иудеев, предали их смерти.

11. Из того, что дочь Ареты была замужем за Иродом Антипой, некоторые заключают даже, что он был иудейский прозелит (новообращенный в их веру).

Обращение в христианство

Путешествие в Дамаск было тем временем, которое Промысл избрал для обращения Савла в христианство. Чем необыкновеннее это происшествие, чем разительнее открывается в нем Божественность христианской религии, тем драгоценнее для нас то, что мы имеем о нем весьма обстоятельные и несомненные сведения, сообщенные евангелистом Лукой (см.: Деян. 9, 1-25) и двукратно самим Павлом (см.: Деян. 22, 5-16; 26, 12-19). Среди дня, - повествует он, - на пути я увидел свет с неба, превосходящий солнечное сияние, который осиял меня и шедших со мною. Все мы пали на землю, и я слышал голос ко мне, говорящий на еврейском языке: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Трудно тебе идти против рожна (Деян. 26, 13-14).

Легко представить, сколь сильное впечатление должно было произвести это необыкновенное явление в пылкой душе гонителя! Он был уверен, что все неприязненные действия его против христиан непосредственно относятся к славе Божией, что он подражает в этом деле Финеесу и Илии, и вот на том самом пути, который свидетельствовал о его ревности по Боге, видит явление, которого он не мог не признать за Божественное, слышит с неба голос, жалующийся на преследование! В ту минуту должны были возобновиться в памяти его все злодеяния, причиненные им в Иерусалиме верным, должна была предстать его воображению смерть Стефана, бесчеловечие его убийц, кроткое спокойствие и небесное незлобие самого мученика. Совесть, конечно, уже внушала ему, пред Кем он виновен, но еще как бы не доверяя несправедливости своего дела, как бы желая дать знать, что он никого не гнал со злым намерением, всегда действовал по закону, Савл в трепете дерзнул вопросить: Кто Ты, Господи? …Я Иисус, Которого ты гонишь (Деян. 9, 5; 26, 15), - таков был ответ ему!

Нужно представить себя на месте Павла, чтобы почувствовать силу этих слов. Не было уже места сомнению в Божественности лица Иисусова, оставалось только место для страха и ужаса. Савл не знал еще, что Иисус есть Бог милосердия и щедрот, что Он пришел взыскать и спасти погибших и для того взошел на Крест, чтобы привлечь к Себе всех, обремененных грехами. Сообразно земному понятию своему о Мессии, он, без сомнения, думал увидеть в Нем строгого мстителя за поругание имени Своего, за мучение рабов Его, и ожидал для себя участи Дафана и Авирона. Но Гонимый явился не для того, чтобы наказать гонителя, но чтобы сделать его Своим Апостолом. Встань и стань на ноги твои, - вещал Господь, - ибо Я для того и явился тебе, чтобы поставить тебя служителем и свидетелем того, что ты видел и что Я открою тебе, избавляя тебя от народа Иудейского и от язычников, к которым Я теперь посылаю тебя открыть глаза им, чтобы они обратились от тьмы к свету и от власти сатаны к Богу, и верою в Меня получили прощение грехов и жребий с освященными (Деян. 26, 16-18).

Ободренный этими утешительными словами, Савл желал знать, что требуется от него, чтобы соответствовать новому служению, на него возлагаемому, и получил ответ, что ему будет открыто о том в Дамаске. После того видение кончилось, оставив глубокие следы на очах Савловых (он сделался слеп) и еще глубже - в его сердце. Люди же, шедшие с ним, видели только свет и слышали голос, но Того, Кто говорил с ним, не видали и что говорил - не разумели [1] .

Савл, ведомый спутниками, пришел в Дамаск. Слепота его продолжалась три дня, проведенные им без пищи и пития. Состояние духа его было в то время самое мучительное для ветхого человека, но тем благодатнее для человека нового: все силы ума и сердца должны были как бы переродиться для новой жизни во Христе Иисусе [2] Лишенный света внешнего, он обратился ко внутреннему - молился, и получил видение, в котором представилось ему, что некто из христиан, именем Анания, возвратил ему зрение (см.: Деян. 9, 12). В то же время последовало откровение и Анании [3]. Сам Иисус Христос (так много заботился Он о Своем гонителе!), явясь ему, повелел идти к Савлу для возвращения тому зрения. Анания ужаснулся, представляя лютость этого человека и его ненависть к христианам, но был успокоен тем, что прежний гонитель - теперь уже избранное орудие славы Христовой. Найдя Савла в доме некоего иудеянина, именем Иуда, он возложил на него руки и сказал: Брат Савл! Господь Иисус, явившийся тебе на пути… послал меня к тебе, чтобы ты прозрел и исполнился Святаго Духа. За словами тотчас последовало и действие: с глаз Савла как будто спала какая-то чешуя, он прозрел и немедленно принял крещение, без сомнения, от рук Анании (см.: Деян. 9, 10-18).

Обращение Павла есть одно из необыкновеннейших событий, какими прославилась Апостольская Церковь. Потому-то Святые Отцы столь часто вспоминали о нем и с таким удовольствием углублялись в него размышлением. Оно служит утешительнейшим примером для всех грешников, особенно тех, которые имели несчастье питать ревность по Боге без рассуждения, и в то же время это обращение одно из самых ощутимых доказательств Божественности христианской религии. В самом деле, не кроткий по природе человек, который бы сам по себе имел расположение к благотворному учению христиан, не слушатель Иисуса Христа, о Котором можно бы сказать, что он увлечен сладостью слов Его, - не такой человек видит Иисуса, Которого иудеи почитали мертвым, но упорнейший защитник иудейства, непримиримый враг имени Христова, жестокий преследователь почитателей Его, в котором первосвященники видели надежный оплот против разливающегося потока "новой ереси", одно имя которого приводило в трепет и таких людей, каков был Анания, прибытия которого в Дамаск христиане ожидали, как гнева Божия, а иудеи как посланного свыше хранителя, - одним словом, Савл видит Иисуса, признает Его Мессиею, Сыном Божиим, и делается ревностным провозвестником имени Его, презирающим самую смерть за истину нового учения. Какое ободрение для гонимых христиан! Какой страх для иудеев! Какой ужас для убийц Стефана - для убийц Иисуса Христа!

Савл не мог ожидать себе от христиан никаких земных выгод. Искал ли он чести? Она была оказана ему Верховным советом иудейским, который возложил на него самое важное поручение: истребить возникающее христианство. Исполнение этого поручения покрыло бы его новой славой и он мог бы получить право на самое высокое положение среди фарисеев. Напротив, христиане как сами не имели почестей, так не могли и обещать их, будучи гонимы и презираемы иудейскими властями. Искал ли он богатства? Христиане были бедны, многие из них жили милосердием своих братьев по вере, их последнее имущество подлежало расхищению, сама жизнь находилась в непрестанной опасности. Напротив, секта фарисеев изобиловала всеми временными благами и, пользуясь великим уважением в народе, могла доставить любимцам своим все им угодное. Надеялся ли он быть важным лицом среди христиан, начальником их "ереси"? Но что за слава быть главою общества, состоявшего из людей низкого происхождения, бедных, слабых, незнакомых с мирским просвещением, проповедующих добровольную нищету и самоотвержение? Кроме того, мог ли Савл надеяться на доверие к себе христиан после многократного проявления своей жестокости к ним?

Вся последующая жизнь святого Павла служит яснейшим доказательством того, что он сделался христианином не по каким-либо земным побуждениям, но единственно потому, что совершенно убедился в Божественности христианства чудесным явлением Иисуса Христа. Он везде проявляет строжайшее бескорыстие: имея полное право получать содержание от тех, кто обязан ему своим спасением, питается, большей частью, своими собственными трудами; собирает милостыню по Церквам, им насажденным, но не для себя, а для бедных иерусалимских христиан; ищет славы, но единственно той, которая состоит в верном исполнении высоких обязанностей апостольства; не терпит, чтобы кто-либо из обращенных им назывался по его имени, Павловым; называет себя последним из Апостолов; хочет, чтобы его считали не более, чем служителем Иисуса Христа; вслух постоянно говорит, что он был гонителем и хульником и помилован единственно по милосердию Спасителя.

Но Савл не только не искал для себя у христиан никаких временных отличий, но еще должен был при переходе в христианство отказаться от тех, что имел в иудействе. Сделавшись христианином, он должен был потерять славу первого ревнителя и защитника иудейства, должен был ниспровергать отеческие предания, к которым он привык с детства, должен был разорвать нежнейшие узы родства и дружбы, ибо сродники и друзья его остались в иудействе. Этого мало. За веру в Иисуса Христа ему неминуемо надлежало сделаться предметом ненависти всех фарисеев, всего синедриона, всего народа иудейского.

Савл не был мечтателем, который внушения своего собственного чувства и игру воображения почитает за Божественные вдохновения. Энтузиастическая мечтательность происходит или от чрезмерного пристрастия к любимым мнениям, или от меланхолии, или от живого, но необразованного воображения, или от детского легковерия. Савл имел сильное пристрастие, но не к христианству, а к преданиям фарисейским; между тем, когда познал истину, то немедленно отверг их раз и навсегда. Его характер не был мрачным. Каким бы опасностям, скорбям, лишениям не подвергался он в продолжение своего апостольства, при всем том в нем не было ни малейших признаков малодушия, он был совершенно доволен своей судьбою, радовался среди самых страданий. Если он желал окончания своей жизни, то только потому, чтобы скорее соединиться с возлюбленным Спасителем. В этом желании не было ничего нетерпеливого, энтузиастического; потому-то когда он увидел, что для учеников его нужнее, чтобы он оставался в этой жизни, то употребил все справедливые способы к отдалению ее конца.

Савл имел живое воображение, но как строго оно было подчинено рассудку! Читая его послания, мы находим сильные порывы чувств - это невольное излияние сердца, преисполненного любовью к Богу и ближнему - но они никогда не выходят за пределы. Тем менее можно предполагать в нем легковерие и неосмотрительность. Из одной истории его можно извлечь подобные правила христианского благоразумия. Он постоянно внушал своим ученикам все испытывать, дабы принимать одно доброе, упрекал их, когда они, подобно детям, колебались всяким ветром учения (ср.: Еф. 4, 14), предостерегал их от ложных откровений и пророчеств, никогда не требовал себе слепой веры, напротив, хотел, чтобы они поступали по убеждению собственного своего ума. Так ли поступают люди с мечтательным характером?

Тем прискорбнее для сердца христианина, когда он находит, что в наши времена некоторые из так называемых христианских философов покушаются чудесное обращение апостола Павла изъяснять естественным образом. И пусть изъяснения их были бы действительно естественны, но, напротив, они таковы, что едва ли бы могли заслужить одобрение самих врагов Павловых - иудеев.

Весьма вероятно, так думают те, которые мудрствуют сверх того, что написано (ср.: 1 Кор. 4, 6), будто Савл после смерти Стефана начал сомневаться в справедливости гонения, воздвигнутого на христиан. На пути в Дамаск это сомнение еще более как бы усилилось. "Что, - размышлял он, - если христиане невинны, если правда все то, что они повествуют об Иисусе Христе, если этот Иисус, мною гонимый, есть действительно Мессия? Чего должны ожидать враги Его, чего должен ожидать я? О, если бы Он явился мне и уверил меня в Своей Божественности, я немедленно сделался бы христианином!". Когда душа Павлова была наполнена такими мыслями, вдруг будто нашло облако, ударил гром и Савл, ослепленный молнией, повергся на землю. Поскольку же иудеи почитали гром за некоторый вид Божественного откровения, смысл которого изъясняли сообразно состоянию своего духа, то это естественное происшествие и было почтено Савлом за таковое откровение. Ему показалось, что он видит Самого Иисуса Христа и беседует с Ним, между тем, эта беседа была не что иное, как разглагольствие его с собственной совестью. Решившись же вследствие этого явления обратиться ко Христу, он достигает Дамаска, вступает в общение с христианами и, узнав основательнее святость и чистоту их учения, принимает крещение.

Изъяснение это, сколько ни стараются придать ему вид правдоподобия, никак не может согласовываться с историческими сказаниями о Павловом обращении, основывается на недоказанных предположениях и опровергает само себя.

1. Несогласованность изъяснения с историческими сказаниями о Павловом обращении.

а) Павел свидетельствует, что он слышал голос, говоривший на еврейском языке (см.: Деян. 26, 14): это непререкаемая черта действительного разговора с действительным лицом, ибо гром не может говорить ни по-еврейски, ни на другом каком-либо языке - это нелепость! С другой стороны, нельзя утверждать, что Павел размышлял сам с собою на еврейском языке - это также нелепость!

б) Павел рассказывает, что спутники его голос слышали, но никого не видели (см.: Деян. 9, 7). Если под голосом разумеется гром, то слова никого не видели будут совершенно лишние, ибо кто, слыша гром, будет думать, что это говорит какое-либо лицо? Если же голос, слышанный Павлом, был такого свойства, что в спутниках его он должен был вызвать представление о лице говорящем, то это верный знак того, что голос этот был членораздельный, сходный с голосом человеческим.

в) Павел весьма подробно описывает явление Иисуса Христа, замечает место и время, когда оно случилось; как было тут не упомянуть ему и о том, что голос, говоривший с ним, выходил из облака (см.: Деян. 9, 3; 22, 6)? Напротив, он утверждает, что это случилось внезапно в полуденное время, то есть когда небо было совершенно чисто и нельзя было ожидать подобного явления с неба.

г) Когда удары громовые раздаются близко к человеку, то в таком случае звук следует непосредственно за светом, но Павел увидел сначала свет, а потом уже, павши на землю, услышал голос. Если же молния ударила далеко от Савла, то она не могла повредить его зрения.

д) В одном месте Деяний говорится, что спутники Павловы голос слышали (см.: Деян. 9, 7), а в другом - написано, что они не слыхали слов Того, Кто говорил с Савлом (см.: Деян. 22, 9). Такое противоречие останется неизъяснимым, если под голосом будем разуметь гром. Ибо в таком случае не слыхать значит просто не слышать, не ощущать слухом, но можно ли вместе и слышать, и не слыхать? Однако это противоречие исчезает само собой, когда голос, услышанный Павлом, принимаем за голос членораздельный, ибо спутники могли слышать звук слов и не понимать их значения. Таким образом, о них можно было сказать, что они и слышали голос, и не слыхали.

2. Основывается на недоказанных предположениях. Мысль, что Савл перед путешествием в Дамаск начал колебаться в своей приверженности к иудейству, раскаявшись в жестокостях и гонениях, воздвигнутых на христиан, есть произвольная догадка, противоречащая истории. Ибо в каком расположении духа он отправился в Дамаск? Дыша угрозами и убийством на учеников Господних (см.: Деян. 9, 1). Это ли признак человека, начинающего приходить к раскаянию? В продолжение путешествия не было случая переменить ему свой образ мыслей. Из вопроса, заданного им Иисусу Христу: Кто Ты, Господи? видно, что он непосредственно перед тем совсем не думал, как это предполагается, об Иисусе Христе, иначе упрек Спасителя: Что ты гонишь Меня? - тотчас пробудил бы в душе его мысль, что это Иисус, им гонимый.

Не более силы имеет и то предположение, что иудеи во времена Иисуса Христа почитали гром за некоторый вид Божественного откровения. Изобретатели и защитники его вместо убедительных доказательств ссылаются на Евангелие от Иоанна (см.: Ин. 12, 26), но место это, без явного насилия над строем речи, не может быть почитаемо за доказательство. Ссылаются еще на Иосифа Флавия, но у него громы суть только признак присутствия Божия - мнение, по всей вероятности, произошедшее от воспоминания синайского законодательства, в котором присутствие Божие обнаружилось громами.

3. Опровергает само себя. Предполагается, что Савл был ослеплен и повержен на землю молнией, и в то же время предполагается, что он, поверженный на землю, мог спокойно размышлять сам с собою, задавать вопросы, отвечать, осуждать прежние деяния свои, решиться на перемену своей веры. Не истребляют ли сами себя эти два противоположения? Человек, пораженный молнией, способен ли к таким размышлениям? Опыт показывает, что такие люди лишаются чувств.

Итак, надлежит утверждать, что разговор Павла со своею совестью происходил не во время громовых ударов, а при дальнейшем продолжении им пути или в Дамаске. Но если это так, то мог ли Павел представлять его в виде разговора с Самим Иисусом Христом, происшедшего во время грома? Это мог сделать лишь стихотворец, а не Апостол.

Кроме того, надо заметить: а) что Павел неоднократно ставит явление ему Иисуса Христа (см.: 1 Кор. 9, 1; 15, 8; Гал. 1, 1, 16) в один ряд с действительным явлением Его прочим Апостолам и выводит из этого истину и Божественность своего апостольства, но все это не иначе можно соотнести с правотою Павлова характера, как при условии, что ему действительно явился Иисус Христос; б) прочие апостолы и все христиане, без сомнения, приняли Савла в свое сообщество не ранее, как после строгого исследования всех обстоятельств его чудесного обращения, совершенно уверившись, что он не был обманут собственным воображением. Что они не были легковерны к прежнему гонителю своему, ясно из апостольских Деяний (см.: Деян. 9, 27-28).

1. В повествованиях евангелиста Луки и апостола Павла об этом случае усматривается некое разночтение. Первый говорит, что спутники Павловы голос слышали, но никого не видели (см.: Деян. 9, 7); последний сказывает, что бывшие с ним свет видели, но слов Того, Кто говорил с ним, не слыхали (см.: Деян. 22, 9). Были такие, которые думали согласовать эти места, считая, что в первом случае прозвучал голос Павла, а в последнем - Иисуса Христа. Но такое пояснение нарушает строй речи, ибо сказанным словам в первом случае непосредственно предшествуют слова не Павловы, а Христовы, а потому если бы святой Лука имел в виду голос Павла, то не просто сказал бы: голос, а присовокупил бы: его. Гораздо лучше изъяснение тех, кто полагает, что слова: не слыхали в последнем случае означают: не разумели слышанного. Так употребляет это слово сам Павел в другом месте (см.: 1 Кор. 14, 2). Но как можно было слыша не разуметь? Может быть, спутники Павла не знали еврейского языка, на котором говорил с ним Иисус Христос, или находились в некотором отдалении от Павла и потому не слышали произнесенных слов, или Говорившему угодно было, чтобы слова Его разумел лишь один Савл.

2. Для чего, спрашивает святитель Иоанн Златоуст, Павел не ел и не пил? И отвечает: осуждал по совести свои деяния, исповедовался в них пред Богом, молился, просил о помиловании.

3. По отзыву самого Павла, Анания был муж благочестивый по закону, одобряемый всеми иудеями, живущими в Дамаске (Деян. 22, 12). Древнее предание говорит, что он был из числа 70 Апостолов.

Время обращения Павлова

По многим причинам полезно знать, в какой именно год по Вознесении Иисуса Христа случилось обращение апостола Павла. Но попытка определить в точности этот момент, столь важный по отношению к хронологии Деяний апостольских, сопряжена с великими неудобствами не только по причине недостатка ясных свидетельств, но и по причине разногласия прикровенных указаний, из которых нам посредством рассуждений надлежит вывести правдоподобнейшее мнение. Сделаем, однако же, то, что можно, если нельзя сделать всего.

Многие из прежних библейских хронологов полагали, что Павел обратился ко Христу в первый год по Вознесении Господнем (см.: Деян. 9, 27-28). Но, приняв это мнение, следует утверждать, что происшествия, описанные в книге Деяний до 9 главы, содержащей историю обращения Павлова, случились в продолжение нескольких месяцев, что, судя по их количеству и качеству, маловероятно. Невероятно также и то, чтобы в продолжение столь незначительного времени христиане до того умножились в Дамаске, что для истребления их нужно было посылать туда Савла. Притом Павел сам рассказывает, что во время его обращения Дамаск находился под властью аравийского царя Ареты, но Сирия в 33 и 34 годах принадлежала еще римлянам и состояла под управлением Вителлия. Правда, защитники вышеприведенного мнения догадываются, что Арета в самом начале войны с Иродом Антипою из-за Иродиады (война эта началась в 34 году) совершил нападение на Дамаск, чтобы таким образом предупредить римлян, в приязни и содействии которых Ироду, своему врагу, он не мог сомневаться. Но эта догадка весьма неосновательна, ибо Арета, конечно, не был столько безрассуден, чтобы своим нападением на римские области настраивать против себя повелителей света.

История, напротив, говорит, что Вителлий, правитель Сирии, оставался спокойным зрителем борьбы Ирода с Аретою и требовал от кесаря повеления, как ему должно поступать в этом случае. Но если Арета до полученного Вителлием приказания от Тиверия доставить его живым или мертвым в Рим завладел Дамаском, то остается необъяснимым, почему славолюбивый и мужественный Вителлий, который принудил некогда парфянского царя принести жертву статуям Августа и Калигулы, не отразил тотчас силу силою, как того требовала честь римского имени и его собственная репутация? Он, без сомнения, сделал бы это и в том случае, если бы Арета только осмелился окружить своими войсками Дамаск, как весьма убедительно поясняют слова Павловы [стерег город Дамаск (2 Кор. 11, 32)] хронологи. Еще менее всего можно предполагать в Арете решимость осаждать Дамаск после того, как Вителлий, вследствие Тивериева повеления помогать всеми силами Ироду, собрал свои войска для войны с аравлянами.

Но не завоевал ли Арета Дамаска и, следовательно, не могло ли последовать обращение Павла в христианство в 39 году по Рождестве Христовом, когда Вителлий, получив известие о смерти Тиверия, возвратил свои войска на зимние квартиры? Также невероятно, ибо римский военачальник ни в коем случае не позволил бы аравийскому властителю безнаказанно расхищать и присваивать себе области, находившиеся под его управлением. Вообще, доколе Вителлий был проконсулом Сирии (до 39 года), Дамаск не мог быть отнят у римлян. Значит, обращение Павла могло последовать, по крайней мере, не ранее 39 года нашей эры, или спустя пять лет по Вознесении Господнем.

Наиболее вероятно, что оно произошло в 40 год по Рождестве Христовом. Сирия не была тогда уже под управлением победоносного Вителлия. Бездеятельность и безрассудство преемника Тиверия Калигулы служили ободрением для врагов Римской империи, а поэтому Арета, который за три года до того разбил войска Иродовы, мог, гордясь успехом, отважиться на завоевание Дамаска. С этим мнением согласуются и важнейшие из хронологических указаний на время обращения Павлова, которые находятся в его посланиях и в Деяниях апостольских. Из Послания к Галатам видно, что первое путешествие Павла в Иерусалим последовало спустя три года по его обращении (см.: Гал. 1, 18). Поскольку Павел называет здесь Иакова Младшего, с которым он виделся, братом Господним для того, конечно, чтобы отличить его от Иакова Старшего, то надо думать, что последний был в живых, когда Апостол в первый раз ходил в Иерусалим. Во время вторичного посещения Павлом Иерусалима Иаков Старший был умерщвлен. Кончина Апостола должна предварить смерть царя Агриппы, его убийцы, только несколькими месяцами, ибо евангелист Лука о последней повествует непосредственно за первой. А смерть Агриппы, как достоверно известно, наступила в четвертый год Клавдиева царствования, или в 44 год нашей эры.

Итак, если обращение Павла, как мы видели, не могло последовать прежде 39 года и если Иаков Старший был в живых во время первого пребывания Павлова во Иерусалиме и мертв во время второго, то есть в 44 году, то это значит, что первое путешествие Павла в Иерусалим произошло в 43 году, и, следовательно, обращение его должно быть отнесено к 40 году по Рождестве Христовом, или к шестому году по Вознесении Спасителя. То же подтверждает и сама причина, в силу которой предпринято было Апостолом второе путешествие в Иерусалим. Голод, от которого страдала тогда Иудея и который побуждал антиохийцев посылать через Павла милостыню в Иерусалим, начался в четвертый год Клавдиева правления (в 44 году по Рождестве Христовом) и продолжался, по свидетельству Иосифа Флавия, около двух лет. Павел, согласно пророчеству Агава, должен был, по всей вероятности, в самом начале бедствия отправиться в Иерусалим для того, чтобы доставить пособие братьям христианам, живущим в Иудее (Деян. 11, 29). А поэтому второе путешествие его приходится на 44 год, первое - на 43, и, следовательно, обращение его должно было последовать в 40 год.

Сказанному нами, по-видимому, противоречит Послание к Галатам, где Апостол говорит, что второе путешествие в Иерусалим предпринято было им спустя не четыре, а четырнадцать лет по его обращении: Потом, через четырнадцать лет, опять ходил я в Иерусалим (Гал. 2, 1). Но лучшие из древних и новейших критиков полагают, что в указанном месте надо читать не четырнадцать, а четыре [1]. Впрочем, нет особенной нужды вносить изменение в настоящее написание, ибо наше мнение может вполне согласовываться с ним. Именно, Павел не говорит, что путешествие, о котором упоминает он в Послании к Галатам (см.: Гал. 2, 1), было точно второе, а сообщает только, что спустя четырнадцать лет по обращении он опять ходил в Иерусалим.Судя по этому времени и по делам, которыми он занимался там, весьма вероятно, что он разумел под этим третье свое путешествие в Иерусалим, описанное в 15 главе Деяний. Причина, почему Павел упомянул непосредственно вслед за первым о своем третьем путешествии и обошел молчанием второе, состояла в том, что он при рассказе о пребывании в Иерусалиме имел целью показать свое равенство с прочими Апостолами, в подтверждение которого второе путешествие ничего более не предоставляло.

1. В самом деле, в знаменитом своей древностью Пасхальном, или Александрийском, времяннике читается четыре. Допустив такое прочтение, можно исключить многие трудности, например, что Павел по своем обращении прожил в бездействии десять лет в Тарсе. Притом весьма легко показать, каким образом могло произойти нынешнее чтение из древнего: переписчик вместо четыре мог написать четырнадцать, допустив тем самым ошибку, которая потом и вошла в текст.

Первые подвиги Павла по обращении

В порядке вещей следовало бы предположить, что Павел по своем обращении в христианство будет искать случай вступить в сообщество Апостолов, чтобы, научившись от них таинствам новой веры, участвовать в их апостольских трудах. Так, может быть, поступил бы всякий другой, но не Павел. Призванный к христианству и апостольству не человеками и не через человека (Гал. 1, 1), но Самим Иисусом Христом, он от Него Единого ожидал наставления в великом служении своем, не почитая нужным советоваться о том с плотью и кровью (Гал. 1, 16), с кем-либо из людей, себе подобных. Анания, совершивший над ним крещение, мог преподать Павлу и некоторые первые понятия о предметах веры, но мог ли он сообщить ему разумение всех таин Христовых (ср.: Еф. 3, 4), которые впоследствии оказались раскрытыми в посланиях Павловых, причем некоторые из них [например, тайна обращения ко Христу язычников (см.: Еф. 3, 4-8)] были тогда запечатлены еще и для самих Апостолов?

Евангелие к евреям, из которого, по мнению некоторых критиков, Апостол заимствовал сведения о жизни Иисуса Христа и духе Его учения, в первые годы по обращении Павла еще не существовало. Из того, что в этом Евангелии упоминается о явлении Иисуса Христа апостолу Иакову [случай, не упомянутый прочими евангелистами, но упомянутый Павлом (см.: 1 Кор. 15, 7)], не следует еще, чтобы оно было прочитано последним. Павел упоминает и о некоторых других происшествиях, описанных евангелистами [например, об установлении Тайной Вечери (см.: 1 Кор. 11, 23-29)], однако можно утверждать, что он узнал о них не из Евангелий, а из непосредственного откровения. Он неоднократно в своих посланиях объявляет (и мы должны слушать его, оставляя все догадки в стороне), что все, чему он ни поучал, открыто ему Духом Святым (см.: 1 Кор. 2). При таком учителе не было нужды в земных наставниках.

От жестокого гонителя христианства до ревностного проповедника Евангелия, от фарисея, помраченного предрассудками, до великого учителя языков, проповедующего премудрость, сокровенную в Боге - расстояние великое! Но для Павла оно не существовало. Едва только получил он телесное прозрение от Анании, как тотчас, сообразно предсказанию Иисуса Христа (см.: Деян. 26, 18), начал отверзать духовные очи другим. Быть христианином и проповедовать имя Христово для него означало одно и то же. Он уже имел все качества, потребные для высокого апостольского служения. Апостолу следовало быть самовидцем Иисуса Христа - Павел видел Его, и, что важнее, видел не в состоянии уничижения, но в состоянии славы. Апостол должен быть избран Самим Иисусом Христом - Павел принял жребий служения не от кого-нибудь другого, как от Самого Христа. Апостол должен был принять Духа Святаго - Павел был постоянно храмом Святаго Духа.

Могли ли дамасские раввины противостоять новому проповеднику христианства? Им оставалось одно средство, столь угодное фанатизму, - прибегнуть к насилию. Оно немедленно было употреблено в дело: решили умертвить Павла. Дамасский градоначальник, содействуя врагам его, окружил стражей все выходы из города, чтобы обреченная на заклание жертва не могла спастись бегством [1]. Но прозорливая попечительность новых братий Павловых по вере была гораздо деятельнее злобной предусмотрительности врагов его: в продолжение ночи он был спущен в корзине по городской стене. Так в самом начале апостольского служения Павлова открылась неизмеримая череда опасностей и скорбей, сквозь которые он должен был проходить до самого конца своей жизни, чтобы получить тот неувядаемый венец правды, который приуготовит ему Господь в день оный (ср.: 2 Тим. 4, 8).

Из Дамаска Павел удалился в Аравию (см.: Гал. 1, 17). Надо думать, что это путешествие его, как и все другие, имело своей целью проповедь Евангелия. Впрочем, подробности его для нас неизвестны, святой Лука даже не упоминает о нем. Возвратившись из Аравии, Павел снова посетил Дамаск и, несмотря на недавнюю опасность, снова проповедовал в нем Христа. От обращения его в христианство протекло уже около трех лет, и он решился побывать в Иерусалиме, чтобы увидеться с Петром (см.: Гал. 1, 18). К этому путешествию могли расположить его отчасти потребность определить круг своего апостольского служения сообразно действованию прочих Апостолов, отчасти желание видеть Матерь Церквей - Церковь Иерусалимскую - и соутешиться с самовидцами жизни Иисуса Христа преуспеванием христианства между иудеями и, наконец, отчасти ревностное желание возвестить имя Христово в том самом месте, где он явился упорным гонителем Его.

Иерусалимские христиане не могли не слышать о чудесном обращении Павла. Но трехлетнее пребывание его в Аравии, с которой палестинские иудеи, особенно в то время, не имели никакого общения, могло привести к забвению его беспритворного усердия к новой вере, проявленного им в Дамаске. Между тем они весьма живо помнили смерть Стефана, узы и темницы, в которые верующих ввергал Савл-гонитель. Поэтому неудивительно, что иерусалимские христиане удалялись от него, не веря, чтобы он был учеником Иисуса, несмотря на то, что он, пришедши в Иерусалим, всячески старался присоединиться к ним. Павлу следовало представить поручителя в искренности своих намерений, и он нашел его в Варнаве, вероятно познакомившимся с ним в Дамаске. Тот, пользуясь доверенностью к себе всей Иерусалимской Церкви, представил Павла Апостолам, рассказав подробно как о чудесном обращении его, так и о ревности за имя Христово. Подозрения кончились, уступив место братской любви, и Павел с тех пор начал сообщаться с Апостолами на равных (см.: Деян. 9, 28).

Пребывание его в Иерусалиме сопряжено было с великой опасностью: три года отсутствия не могли привести к забвению его измены (так, без сомнения, называли иудеи обращение Павла ко Христу) пред Великим синедрионом - причина, весьма достаточная для того, чтобы удержаться от проповедования Евангелия в Иерусалиме. Но Павел не знал страха в деле проповеди и бестрепетно возвещал вслух для всех и каждого, что распятый Назарянин, Которого он прежде гнал, есть истинный Мессия, Сын Божий! Иудеи иерусалимские в этом отношении были ничем не лучше дамасских: составился заговор на жизнь проповедника. Все верующие увидели опасность, один Павел не хотел замечать ее. Напрасно братия советовали и просили его удалиться - душа его занята была одной мыслью, что Иерусалим, бывший свидетелем его гонения на христиан, должен стать свидетелем и его ревности ко христианской религии (см.: Деян. 22, 17). Он готов был уже перед лицом синедриона омыть своей кровью позор соучастия в убийстве Стефана, но Промысл, который предопределил его к большим подвигам, не принял этой жертвы.

По обыкновению, Павел взошел во храм для молитвы. Кажется, наряду с прочим, молился он и о том, чтобы Промысл вразумил его, должен ли он остаться в Иерусалиме или, следуя совету братий, удалиться из него. Посреди молитвы пришел он в восторг: ему явился Иисус Христос и повелел оставить Иерусалим, потому что иудеи не примут его свидетельства о Нем. В избытке святой ревности Павел представлял, что иерусалимляне, соблазненные его прежней жестокостью к христианам, ни от кого с такой убедительностью не смогут услышать проповедь Евангелия, как от него, и что пример его может возвратить на путь правый тех, кто, подобно ему прежнему, имеет ревность без рассуждения. Но Господь объявил ему, что он предназначен быть Апостолом язычников, а не иудеев (см.: Деян. 22, 17-21). Павел повиновался и был препровожден верующими сначала в Кесарию, а потом в Тарс - место его рождения (см.: Деян. 9, 30). Было это в начале 44 года по Рождестве Христовом.

Между тем христиане, рассеявшиеся от гонения, бывшего после Стефана, пронесли слово Евангелия до Финикии, Кипра и Антиохии (см.: Деян. 11, 19). В последней проповедь евангельская возобладала над столь многими душами, что иерусалимские христиане, услышав о том, почли за нужное отправить туда Варнаву для укрепления новоначальных в вере. Господь благословил труды этого добродетельного мужа, но жатва была так богата, что требовала не одного, а многих делателей. Зная отличные дарования и ревность ко Господу Павла, а также провидя его предназначение быть учителем язычников, из которых большей частью состояла Церковь Антиохийская, Варнава отправился за ним в Киликию и, найдя его в Тарсе, привел с собой в Антиохию (см.: Деян. 11, 25).

Здесь Павел вместе с Варнавой целый год трудился над образованием Церкви. Успех был столь велик, что Церковь Антиохийская впоследствии сделалась, как известно, Матерью восточных Церквей. Святой Лука по этому поводу замечает, что ученики в Антиохии первыми стали называться христианами [2] (ср.: Деян. 11, 26). Поскольку же это произошло, как полагают, от частого употребления Христова имени, то можно догадаться, что оно было непрестанно запечатлено не только в сердце, но и на языке Павловых учеников. Так верно и постоянно исполнял он свое намерение не казаться знающим что-либо, кроме Иисуса Христа, и того - Распятого! Предсказание Пророка Агава о скором голоде, который должен был наступить особенно среди иерусалимских христиан, потерпевших от иудеев разграбление имуществ, расположило антиохийцев послать им братское пособие. По этому случаю Павел снова отправился в Иерусалим для доставки собранной милостыни. Если происшествия, описанные в 12 главе Деяний (убиение апостола Иакова Иродом,заключение и чудесное освобождение Петра, внезапная смерть Ирода, убийцы Иакова), случились, как следует думать, во время пребывания Павла в Иерусалиме, то оно продолжалось около года, и подробности его нам неизвестны.

1. Евангелист Лука повествует, что сами иудеи стерегли ворота (см.: Деян. 9, 24), а по словам Павла, их стерег дамасский правитель (см.: 2 Кор. 11, 32). Здесь или иудеям приписывается то, чего они добились своими просьбами, или некоторые из них присоединились к аравийской страже, чтобы указать ей Павла, для нее неизвестного, или градоначальник был поставлен, разумеется не языческий, а иудейский, ибо иудеи в некоторых городах имели своих управителей.

2. Что не сами христиане назвали себя этим именем, видно из того, что они и после долго не употребляли его, довольствуясь прежними именами: учеников, верующих, назореев, и что сам Павел ни разу не употребил его в своих посланиях.

Первое апостольское путешествие Павла

По возвращении из Иерусалима Павел недолго оставался в Антиохии. Уже наступило время, когда ему надлежало явить себя на великом поприще учителя язычников. Он и прежде благовествовал им Евангелие, но его голос сливался с голосами других проповедников; он назидал на основании, уже положенном другими его предшественниками, между тем как ревность к распространению истины побудила его проповедовать там, где еще не было известно имя Христово.

К столь великому подвигу Павел приуготовлен был новым, чрезвычайным откровением, о котором упоминается им во Втором послании к Коринфянам и которое, по наиболее вероятному хронологическому [1] соображению должно быть отнесено к этому времени. Сущность и образ этого откровения описаны самим Павлом в следующих словах: Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли - не знаю, вне ли тела - не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю - в теле, или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать (2 Кор. 12, 2-4), которых человек пересказать не может. Хотя Апостол говорит здесь о себе в третьем лице, не приходится сомневаться, что он изображает тут самого себя. К такому заключению приводит уже краткое вступление, которым начинается повествование об откровении: Не полезно хвалиться мне, ибо я приду к видениям и откровениям Господним (Там же, ст. 1). Того же вывода требуют и следующие за этим повествованием слова: И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился (Там же, ст. 7), которые будут излишними, по крайней мере, совершенно неожиданными, если предшествующее повествование не подразумевает самого Апостола. Самая цель, ради которой упоминается об откровении, не позволяет относить эти его слова к кому-нибудь другому, кроме Павла, ибо он хотел доказать этим истину своего апостольского достоинства сомневавшимся в том лжеучителям. В этом отношении рассказ о чужом опыте ничего не сообщал бы нового в пользу Павла. Относительно же самого откровения представляют интерес следующие вопросы: что за состояние, в котором находился Павел? Куда он был восхищен и что слышал? Для чего дано такое откровение, которого человеку невозможно пересказать?

Состояние Павла в продолжение явленного ему откровения было таково, что он сам себе не мог дать в нем отчета. "В теле ли, - говорит он, - находился я тогда, было ли со мною тело, или вне тела, одна душа оставалась? Не знаю: Бог один знает". И прочие святые мужи, когда получали откровения, разрешались, более или менее, от уз телесной природы, возносясь в область своего духа, но для Павла в продолжение откровения эти узы будто вовсе не существовали. Он весь был в духе, а дух весь в Боге. Для всемогущества Божия, конечно, ничего не значило на время совершенно восхитить душу Павлову из тела, но трудно усмотреть необходимость в таковом беспримерном для самых благочестивых людей отлучении в живом человеке души от тела, как об этом пишет святитель Иоанн Златоуст в толковании на Второе послание апостола Павла к Коринфянам.

Мир духовный, куда был восхищен Павел, как не подлежащий пространству, существует везде и нигде, а потому требуется только, чтобы в духе человека раскрылась способность к сообщению с ним, и он, оставаясь в теле, без всякой перемены места, может быть на небе - в обществе Ангелов и блаженных душ. Раскрытие таковой способности по необходимости сопряжено с ослаблением обыкновенного союза души с телом, с некоторым бездействием низшей, чувственной природы, ибо тело тленное, как замечает премудрый Соломон, отягощает душу, и земное жилище обременяет ум (Прем. 9, 15-17) и не попускает ему возноситься в свойственную ему область духа.

Духовная область, в которой пребывал Апостол, называется третьим небом и раем. Позднейшие иудеи отмечают семь небес [2], но их третье небо низко для Павла. В Священном Писании, кроме воздушного и звездного неба, упоминается о небесах небес (ср.: Пс. 148, 4). Эти небеса, вероятно, и разумел Апостол под третьим небом. Название духовной области раем, хотя также не совсем определенное, характеризует, однако же, понятие третьего неба. Основываясь на значении этого слова, следует полагать, что Павел был восхищен в мир духовный, в блаженное жилище небожителей. Здесь-то и слышал он такие слова, которые невозможно пересказать. По-видимому, если можно было слышать, то можно и пересказать, но Павел слышал их, находясь в возвышенном, сверхъестественном состоянии духа. После того, как он нисшел с этой высоты в обыкновенное свое состояние, дух его снова заключился в темнице плоти, хотя осталось в душе некоторое представление о предметах небесных, но для выражения их уже не находилось слов на языке человеческом.

Таковое откровение, несмотря на то, что его невозможно было пересказать другим, возымело благотворное действие как по отношению к самому Апостолу, так и ко всем верующим. Оно показывало, как замечает святитель Иоанн Златоуст, что Павел ничем не ниже прочих Апостолов, и могло служить к утешению и ободрению Апостола на его многотрудном поприще. Подобным же образом из него могут почерпнуть для себя назидание и утешение и все верующие. В апостоле Павле, восхищенном в рай, мы имеем очевидного свидетеля будущего блаженства праведных.

Упомянув об откровении, данном Павлу, нельзя обойти молчанием и другого обстоятельства, о котором он упоминает непосредственно за этим откровением. И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, - говорит Павел, - дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился (2 Кор. 12, 7). Некоторые, вслед за святителем Иоанном Златоустом, считали, что здесь говорится о противниках, с которыми надлежало бороться Павлу, каким был, например, Александр медник, на которого он жаловался во Втором послании к Тимофею (см.: 2 Тим. 4, 14). В самом деле, ангелом зла или посланником сатаны, по употреблению этих слов в Ветхом Завете, мог быть назван какой-нибудь упорный противник истины, поощряемый сатаною. Но выражение: жало в плоть показывает, что источник страданий Апостола скрывался в его теле, в каком-либо недуге телесном, который мучил Апостола особенно тем, что препятствовал его ревности в деле проповеди. С этим мнением согласуется и древнейшее предание. Еще Тертулиан разумел под жалом плоти болезнь ушей, а блаженный Иероним - вообще болезнь головы. Посланницею сатаны названа эта болезнь не потому, что она якобы была непосредственным произведением духа злобы, ибо, говоря словами святителя Иоанна Златоуста, мог ли диавол иметь власть над телом Павла, когда сам подлежал его власти, как раб? Но болезнь эта могла быть так названа или по своей лютости, или по ее действиям, которые шли во вред христианству и, следовательно, в пользу царства тьмы.

Само путешествие Апостола для проповеди язычникам было предпринято вследствие откровения некоторым из предстоятелей Апостольской Церкви. Дух Святый повелел им, чтобы Савл и Варнава выделены были на дело, для которого Он их призвал (Деян. 13, 2), то есть на проповедь язычникам. Вместо всех напутственных приготовлений они, совершив пост и молитву, возложили руки на избранных и отпустили их в путь. Вместе с ними отправился и Иоанн, прозванный Марком, сродник Варнавин, но время вскоре покажет, что он был еще неспособен разделять с Павлом труды апостольства.

Кто, глядя на этих бедных, бесславных путников, мог подумать, что они вскоре ниспровергнут всех идолов, пред коими, после некоторых неудачных опытов противоборства, с благоговением преклонилась витийственная мудрость философов Греции и Рима, что они среди развращеннейших городов Азии и Европы, где нечестие было уполномочено законом, где был самый престол сатаны, из их же развращенных граждан образуют в течение нескольких лет совершеннейшие общества людей, каковых самые Платоны могли только желать, не имея надежды увидеть на самом деле? Но где творится дело Божие, там все становится возможным. Бог положил буйством проповеди спасти мир, и проповедь Павла должна была произвести чудеса.

Будучи посланы Духом Святым, путешественники не имели и другого руководителя в пути, кроме Него. Сначала прибыли они в Селевкию, приморский город, лежащий против острова Кипра. Оттуда отплыли в Кипр - отечество Варнавы (ср.: Деян. 13, 4; 4, 36). Это последнее обстоятельство и, может быть, слух, что на Кипре находились уже некоторые из христиан, были причиною того, что этот многолюдный остров первый удостоился услышать благовестие. Огласив саламинские [3] синагоги именем Иисуса Христа, проповедники прошли потом весь остров до города Пафа, славившегося своим служением Венере [4]. Здесь чудодейственная сила Божия открылась (насколько известно) в первый раз в Павле. Тамошний проконсул Сергий Павел, которого автор Деяний называет мужем разумным, пожелал услышать слово Божие. Однако некий иудеянин, именем Вариисус, который выдавал себя за волшебника и пользовался доверием проконсула, всемерно старался отвратить его от веры. Но Павел, исполнившись Святаго Духа, устремил на него взор и сказал: О, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних? И ныне вот, рука Господня на тебя: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени (Деян. 13, 7-12). И волхв тотчас ослеп, а изумленный этим чудом проконсул немедленно принял крещение.

С этих пор евангелист Лука в своем повествовании о путешествиях Апостола постоянно называет его Павлом, между тем как до проповеди слова Божия на Кипре всегда именовал его Савлом. Такая смена имен позволяет думать о том, что Апостол примерно в это временя и переменил прежнее свое имя на новое. Блаженный Иероним решительно полагал, что Савл назвал себя Павлом по случаю обращения в христианство проконсула Павла, чтобы в новом имени своем иметь как бы некоторый знак столь славной победы над знаменитым римлянином подобно тому, как римские военачальники получали прозвища от названий городов и областей, ими покоренных. Но подобный знак, очевидно, несовместим со смирением Апостола, который весь успех своей проповеди всегда приписывал не себе, а Божией благодати. Поэтому многие Отцы Церкви (святители Иоанн Златоуст, Амвросий Медиоланский и другие) держались мнения, что Апостол переменил свое имя еще при крещении. В подтверждение этого указывают на обыкновение иудеев обозначать важные события в своей жизни переменой имени. Но если это так, то почему святой Лука начал употреблять имя Павла не ранее, как по обращении проконсула? Нельзя не признать, что эти два события (обращение проконсула и перемена имени) находятся в связи. Итак, в чем состоит эта связь?

Вероятно, проконсул из любви и уважения к Павлу предложил ему свое имя, как то делали и другие знаменитые римляне с людьми, ими любимыми и уважаемыми, а Павел не отрекся от восприятия этого имени, которое по своему значению совершенно соответствовало его смирению, поскольку он называл себя меньшим из апостолов. Впрочем, обращение проконсула могло оказать влияние на употребление имени Павла и в том случае, если Савл воспринял его еще при крещении. До сих пор оно, как еще малоизвестное, оставалось без употребления. Но с этого времени Апостол из уважения к вере проконсула и, может быть, по его просьбе начал постоянно применять его к себе, а прежнее имя Савл таким образом вышло из употребления. Невероятнее всего мнение тех, кто предполагает, что Апостол переменил имя для того, чтобы не узнавали в нем прежнего гонителя христиан. С таким намерением он не избрал бы себе имени Павла, которое по сходству звучания невольно приводило на память Савла. Равным образом неосновательно мнение и тех, кто говорит, что Апостол еще при обрезании получил два имени. Действительно, иудеи давали иногда при совершении этого своего обряда два имени, но всегда избирали такие, которые были несходны по звуку.

Из Пафа проповедники отплыли на твердую землю, в Малую Азию. Здесь Марк, отделившись от них, возвратился в Иерусалим вопреки желанию Павла и Варнавы (см.: Деян. 13, 13; 15, 38). Последние чрез Пергию Памфилийскую достигли Антиохии Писидийской [5]. В день субботний Апостол со своими спутниками явился в тамошнюю синагогу. После обычного чтения из закона и Пророков начальники ее предложили посетителям сказать что-нибудь в назидание и утешение народу. Нельзя было ожидать лучшего случая для проповеди. Обширная нива представлялась сама собою и Павел начал щедрою рукою бросать семена благовестия. Напомнив о благодеяниях, которыми Бог ущедрил народ еврейский (как Он извел его из Египта, питал чудесным образом в пустыне, даровал им судей для управления и защиты, наконец, избрал на царство прежде Саула, а потом Давида, мужа по сердцу Своему) Павел утверждал, что обетование, данное Давиду об имеющем произойти из его потомства Мессии, сбылось на Иисусе, Который перед появлением Своим народу был возвещен Иоанном Крестителем, но, не узнанный первосвященниками, был осужден на смерть и распят сообразно предсказаниям о Нем Пророков. Впрочем, Бог воскресил Его из мертвых, и Он явился по Воскресении Своем многим из учеников, что также предвозвещено было Пророками и самим Давидом. Во имя Сего-то Воскресшего Мессии возвещается верующим в Него отпущение грехов и оправдание, которого не мог доставить им Моисеевый закон. А потому иудеям должно быть осторожными, чтобы, по примеру первосвященников отвергнув Иисуса Христа, не подвергнуться ужасной казни, которою Бог накажет презрителей Сына Своего (ср.: Деян. 13, 41).

Речь эта произвела сильное впечатление на слушателей. Многие из иудеев и прозелитов (язычников, обратившихся к иудейской религии) последовали за Апостолом, чтобы получить от него обстоятельнейшее наставление в вере. В следующую субботу почти весь город собрался слушать Слово Божие (Деян. 13, 44). Но столь счастливому началу не соответствовал достойный завершения этого дела конец. Иудейские раввины не могли равнодушно взирать на то, что бедные пришельцы вызывали к себе уважение всего города; может быть, соблазняла их и свобода, с которою Апостолы, вопреки обыкновению иудеев, обращались с язычниками. Исполнившись зависти и злобы, они вместо того, чтобы своим примером располагать других в пользу нового учения, стали противоречить проповедникам и злословить их. Вам, - отвечал им Павел со дерзновением, - первым надлежало быть проповедану слову Божию, но как вы отвергаете его и сами себя делаете недостойными вечной жизни, то вот мы теперь обращаемся к язычникам. Ибо так заповедал нам Господь (Деян. 13, 46-47). Слова эти тем более расположили в пользу Евангелия язычников, которые никогда не замечали подобного беспристрастия в иудейских раввинах, ибо последние всегда подчеркивали великое различие между иудеем и эллином. Но не менее возрастала при этом и ненависть иудеев к ним. Не имея возможности действовать против Апостолов собственными силами, они возбудили против них некоторых женщин, славившихся набожностью и знаменитостью рода (любимое орудие фанатизма). Влияние последних на городских правителей привело к тому, что Павел и его спутники, отрясши прах от ног своих, оставили Антиохию (ср.: Деян. 13, 44-52).

Подобные плоды принесла и проповедь Павла в Иконии. Великое число язычников и иудеев признало над собою победу Евангелия, но некоторые из последних были столь упорны, что отвращали от веры и других. Постоянство Апостолов, которые, несмотря на опасность, продолжали трудиться над обращением заблудших, дало время созреть злобе врагов их. Дошло до открытого возмущения: весь город разделился на две части, из которых одна почитала Павла и Варнаву за посланников Божиих, а другая обвиняла их как врагов отечественной религии. Уже неистовая толпа народа, предводимая своими слепыми вождями, текла для умерщвления свидетелей истины, но они, будучи заблаговременно предупреждены об угрожающей им опасности, удалились в Ликаонские города Листру и Дервию (см.: Деян. 14, 1-7).

Здесь чудотворная сила Павлова произвела самое необыкновенное действие на сердца жителей города. Доказательством этому служит следующий случай. В Листре среди слушателей Павла находился некий нищий, который не владел ногами от самого рождения. Сила слова, а может быть, и слух о необыкновенных деяниях новых проповедников настолько расположили его к христианству, что он в духе живой веры ожидал от них себе исцеления. Павел, взглянув на него и прочитав это на его лице, именем Иисуса Христа велел ему встать на ноги и ходить. Хромой вскочил, как будто никогда и не был увечным. Явленное чудо должно было уверить всякого в непосредственном содействии Божием тому человеку, который произвел его, но в глазах ликаонцев-идолопоклонников оно показалось признаком непосредственного присутствия самих богов. Боги, - говорили они, - в образе человеческом сошли к нам (Деян. 14, 11). Варнава, как старший летами, почтен был за Зевса, а Павел, отличавшийся даром слова, за Ермия (Гермеса) [6]. Весть о явлении богов немедленно распространилась по всему городу. Жрец идола Зевса поспешил приготовить жертву и вывел за город (где было произведено чудо) волов, увенчанных венками, чтобы вместе с народом совершить жертвоприношение.

Чудотворцы не менее ликаонцев изумились, когда узнали, что им приготовляется божеская почесть. Разодрав свои одежды, они бросились в середину народа (который, вероятно, несколько удалился от них из благоговения), восклицая: Братия, что вы делаете? Мы не боги, а люди, вам подобные. Мы проповедуем, чтобы вы оставили ложных богов, вами почитаемых, и обратились к единому истинному Богу, Который есть Творец неба и земли. Он попустил язычникам ходить до времени своими путями, следовать своему нечистому образу мыслей о Боге, впрочем, никогда не оставляя их без свидетельства о Своем бытии. Блага, которыми вы наслаждаетесь, дожди, падающие с неба, благорастворение воздуха, плодоношение полей и виноградников ваших - все есть дар Его Отеческой десницы (ср.: Деян. 14, 15-17). Эти разительные слова едва убедили суеверный народ оставить свое безумное намерение и не приносить им жертвы.

Столь неимоверное уважение ликаонцев к Павлу и Варнаве позволяло ожидать, что весь их город обратится ко Христу. Так, конечно, и было бы, но иудеи превратно истолковали их слова, обвинив во лжи. Воспрепятствовав успехам проповеди Евангелия в Антиохии и Иконии, они не могли равнодушно слышать об успехах Апостолов в Ликаонских городах. Придя в Листру, иудеи своей клеветой до того довели неразумный народ, что он побил камнями того самого человека, который недавно был почитаем ими за Гермеса. Изнемогший под ударами камней, Павел упал на землю и, почитаемый за мертвого, был вытащен за город как злодей, недостойный погребения. Какое торжество для его злобных врагов! Но истина бессмертна. Те из листрян, которые остались верными Христу, собрались вокруг своего полумертвого учителя. Подкрепляемый благодатью и чистой совестью, он, собравшись с силами, встал и в сопровождении своих почитателей возвратился в город. Поскольку нельзя было ожидать успеха проповеди у ожесточенного народа, то Павел удалился из Листры в Дервию. Злоключение, которое им довелось претерпеть в первой, вознаграждено было духовным утешением в последней: здесь многие со всем усердием присоединились к числу учеников Господа (см.: Деян. 14).

Нельзя при этом не заметить, что в ряду противников христианской религии почти всегда первыми и упорнейшими были иудеи - замечание, подтвержаемое не только историей апостольского служения Павлова, но и всей историей христианства первых веков. Закоренелый предрассудок, гласящий, что они одни вследствие завета Божия с Авраамом имеют право на благодеяния Божии, ниспосланные в лице Мессии, ложное мнение, сводящееся к тому, что исполнения обрядового закона достаточно для оправдания себя пред судом Божиим, и другие заблуждения, питаемые гордостью и корыстолюбием, преграждали путь к сердцам иудеев благотворному учению о вере во Иисуса Христа. Им нужна была не такая религия, которая уравнивала бы их с язычниками, ими презираемыми, а такая, которая еще более возвышала бы их мнимые права и преимущества.

Не таково было состояние язычников. Им нечем было хвалиться во плоти, они не считали своими предками Авраамов и Давидов, были чужды заветов обетования, не имели надежды и были безбожники в мире (Еф. 2, 12). Приверженность к бездушным идолам, ослабляемая философией и здравым смыслом, уже давно погасла во многих из них. Нужда в новой лучшей религии давно пробудилась и сделалась почти всеобщей потребностью того времени. Потому-то многие из язычников уже тайно или явно держались иудейства, которое при всех несовершенствах своих привлекало сердца служением единому Богу. Но иудеи, позволяя язычникам участвовать в своих благочестивых собраниях и разделять с ними надежду жизни вечной, не переставали, однако же, выставлять перед ними свои преимущества, не стыдились твердить, что язычник не иначе может войти в рай, как под ризою иудея. Итак, могли ли язычники равнодушно внимать провозвестникам Евангелия, которые отверзали для них врата Царствия Небесного, затворяемые раввинами? Могли ли они не прославлять благость Божию (см.: Деян. 13, 48), которая простерла и на них отеческий взор свой, даруя им религию, которую давно искало их сердце? Естественно, что они охотнее иудеев преклонялись под легкое иго Евангелия и постояннее носили его.

На обратном пути в Антиохию Павел снова посетил своих учеников в Листре, Иконии и Антиохии Писидийской. В его отсутствие они должны были претерпеть много зла как от иудеев, так и от язычников, оставшихся во тьме идолопоклонства, а потому присутствие его было для них присутствием Ангела-утешителя. Земные утешения не могли иметь места в этом случае: вера питается не землею, а небом. Павел старался открыть для них неисчерпаемый источник утешения в самом существе принятой ими религии, вразумляя их, что Царствие Божие, внутреннее соединение с Богом в духе, не иначе может быть достигаемо, как путем скорбей и искушений. Для устроения внешнего порядка между новообращенными, распространения истинной веры и благодеяния он рукоположил к каждой Церкви пресвитеров и, препоручив их Господу, отправился со спутниками в дальнейший путь. Пройдя через Пергию, в которой они проповедовали слово Божие, путешественники достигли Атталии, из которой отплыли обратно в Антиохию. По их прибытии немедленно собрались верующие: каждый желал услышать об успехах проповеди. Повествование Павла исполнило сердца всех радостью и благодарением Промыслу, который отверз дверь веры для язычников.

В апостольских Деяниях не сказано, как долго продолжалось первое путешествие Павлово по обращению язычников. Надобно полагать, что оно длилось около двух лет. Нужно было время и на путешествие, и на проповедь, и на устроение новосозидаемых Церквей. Так, о пребывании Павла в Иконии сказано, что оно продолжалось довольно долго (см.: Деян. 14, 3), притом что Апостолы проповедовали еще и в некоторых других городах, о которых не упоминает святой Лука (см.: Деян. 14, 6).

Пробыв довольно долго в Антиохии, Павел должен был в третий раз идти в Иерусалим. Поводом к этому путешествию было нестроение, происшедшее в Антиохийской Церкви, виновниками которого были иудействующие христиане. Придя из Иерусалима, они, возроптав, начали внушать братиям, что без соблюдения обрядового закона, особенно без обрезания, невозможно получить спасение. Павел с Варнавою ревностно восстали против этого заблуждения, столь несовместимого с христианскою свободой. Уважение, которым они пользовались за свои апостольские труды, придавало значимость их мнению, но при необходимости выходцы из Палестины могли сослаться также в качестве примера и на старейших Апостолов, обычаи Иерусалимской Церкви и тому подобное. Споры, происшедшие по этому случаю, окончились ничем, и юная годами Церковь Антиохийская, не имея возможности самостоятельно разрешить возникшие недоумения, решилась прибегнуть к совету своей Матери - Церкви Иерусалимской, положив Павлу и Варнаве отправиться по этому делу к Апостолам и пресвитерам в Иерусалим. Для отвращения подозрений в пристрастии, они взяли с собою некоторых из братий, вероятно, таких, которые придерживались противного мнения.

Проходя Финикию и Самарию, путешественники утешали и радовали тамошних христиан повествованием об успехах своей проповеди и обращении язычников (см.: Деян. 15, 3). С таким же удовольствием слушали их рассказы об этом и в Иерусалиме. Торжество веры христианской было тогда торжеством каждого христианина. Между тогдашними учениками и последователями Церкви Христовой совсем не было еще того преступного равнодушия к успехам своей религии, которое наконец сделалось едва ли не всеобщим, спустя восемнадцать столетий.

Для разрешения спорного вопроса, предложенного Павлом, собралась вся Иерусалимская Церковь. Но не было согласия и здесь, так же как и в Антиохии. Уверовавшие в христианство фарисеи упорно требовали, чтобы обращающиеся язычники были подве