Антонио Сикари

О БРАКЕ

Книга оп.:Милан-Москва, 1993 г. 144 с.

Quid tam tuus quam tu? sed quid tam non tuus tu, si alicuius est quod es?

Что принадлежит тебе больше, чем ты сам? но что принадлежит тебе меньше, чем ты сам, если то, что ты есть, принадлежит другому?

Блаж. Августин, Комментарий к Евангелию от Иоанна, 29, 3

«Христианская Россия» МИЛАН — МОСКВА 1993

Antonio Sicari

BREVE CATECHESI SUL MATRIMONIO

Jaca Book

Антонио Сикари О БРАКЕ

Перевод Л. Харитонова

Всем супругам, которых я благословил перед алтарем Христовым

Предисловие

Что с экзистенциальной точки зрения (по отношению к сознанию) подразумевает стремление мужчины и женщины к тому, чтобы их брак получил «благословение» от Христа и потому стал Таинством?

Это подразумевает, что они должны постоянно соотносить единство своих личностей (осознавая и проживая его) с Царством Божьим, а значит и со Славой Христовой.

Впрочем, ведь и сама жизнь была нам дана, чтобы воздать славу Христу. Это слово «слава» обозначает Тайну, которая каким-то образом проявляется так, что мы можем видеть, ощущать, осязать ее, познавать ее в опыте, благодаря иной реальности, создающейся во имя этой Тайны.

И вот, Иисус Христос пришел именно для того, чтобы раскрыть нам Тайну. Св. апостол Павел так говорит в Послании к Галатам: «Но когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего (Единородного), Который родился от жены» (Гол 4, 4). Стоило бы задержаться на этой фразе, задержаться, ни о чем не думая, только прося, чтобы тайна заполнила собою ум и сердце. «Родился от жены»! Это значит, что Тайна явилась как любовь!

Итак, Иисус, пришедший раскрыть нам Тайну, как человек пережил определенные отношения с тайной. «Пославший Меня есть со Мною; Отец не оставил Меня одного; ибо Я всегда делаю то, что Ему у годно» (Ин 8, 29). А Христос, после того, как Он пришел раскрыть нам Тайну и после того, как в Своей земной жизни Он был с Нею постоянно связан, тоже не оставил нас одних. Верно, конечно, что когда Церковь отмечает праздник Вознесения, Она воспоминает событие, которое заключается в том, что Христос уходит, а ученики остаются, чтобы продолжать Его дело. Но есть и более глубокий смысл у этого праздника: лежащее в его основе событие означает, что наша человеческая реальность — из плоти и костей состоящая,— наше чувство, наш разум, во Христе начинают приобщаться к той Тайне: мы начинаем свое знакомство с Тайной с того, что видим, ощущаем Ее, прикасаемся к Ней.

Жизнь в вере и в самом деле можно кратко описать, воспользовавшись многозначной, таинственной и глубокой формулировкой апостола Павла, которая для жизни человеков то же, что колодец, из которого никогда не перестают черпать, в который никогда не перестают погружаться. Вот эта формулировка: «Во Христе Иисусе». Христиане это люди, призванные видеть, ощущать, проживать реальность в сопричастности Христу Иисусу.

Отношение одного человека к личности другого, внешнее выражение их взаимной преданности, прощение, которого с неизбежностью требует совместная жизнь двух разных существ (которая нередко сопровождается мучительными страданиями), верность, часто оказывающаяся весьма болезненной жертвой, труд, необходимый для того, чтобы выполнить возложенную на них задачу, такую сложную и основополагающую по своему значению для истории природы и Церкви: все извлекает целостный смысл, энергию, сокровенное очарование из любви ко Христу, который есть Истинная Личность, в коей согласно Тайне Отца состоит замысел о мире. Можно сказать, что когда супруги-христиане посвящают свою жизнь Христу, то суть этого в том, что они предлагают Ему свое девство.

Кому-то это покажется неожиданным, а еще кого-то может даже привести в замешательство, но слово «девственность» — первое слово, которое следовало бы произносить после слова «вера». Вера каждого из нас выхолащивается, умаляется, если не переживается в целомудрии. Тот, кто откликается на призыв девственной жизни в узком смысле, не отличается от любого другого христианина, причастного к Иисусу Христу, но сопричастность девственника Христу является полной именно потому, что он прикасается к самой драгоценной части благовестия, принесенного Христом в мир,— части, которая отождествляется с Воскресением там, где мир веры становится опытно познаваемым преддверием последней полноты и потому чудом, необратимым и однозначным знамением завершенности, которая всем нам предназначена.

Характерные черты отношений между мужчиной и женщиной являются условием и симптомом такого взгляда на мир и таких отношений с ним, которые осуществляются в этом всеобъемлющем способе видеть, чувствовать, рассуждать. И можно понять причину, по которой именно отношения между мужчиной и женщиной суть одновременно условие и симптом — ибо именно при такой связи мир возвышается до личных отношений в полном смысле слова. И поэтому как раз на этом глубоком уровне новое богатство, которое скрыто в формулировке «во Христе Иисусе», проявляется самым очевидным образом.

Каждый христианин был призван Христом через какие-то обстоятельства, физические, ощутимые, исторические, и эти конкретные обстоятельства, поскольку они дают определенное направление всей жизни, влияют, как знамение, на существование каждого человека. Среди всех этих обстоятельств и форм призыва девство, вместе с высшим свидетельством мученичества, являются формами наиболее ясными, поскольку по природе своей они устроены так, что в глазах того, кто их переживает и того, кто является их свидетелем, они не имеют никакого смысла, если их воспринимать вне истины о Христе умершем и воскресшем.

Жить девственником не значит отказаться от мира во имя Христа, это значит выбрать Христа для мира.

Но и для тех, кто не избрал девство как образ жизни, необходимо, чтобы любые отношения (имея в виду их абсолютное измерение) были девственными, т. е. тем преддверием последней полноты, тем судом, тем чудом воскресения, которые Иисус принес в мир. Нужно всегда бодрствовать, вступив в такие важные отношения, как отношения между супругами (впрочем, это касается всех отношений: с друзьями, детьми, родственниками), дабы постоянно в качестве главного в них звучал один мотив: «во Христе Иисусе».

Земная жизнь Иисуса, как Человека, в Котором осуществился таинственный замысел Отца о мире, совпадает с нашей жизнью, и поэтому Его миссия. Его история. Его поступки проходят через наше тело и наш дух, через нашу личность, так, чтобы каждый христианин мог четко расслышать слова, сказанные Им во время Вознесения: «Се, я с вами во все дни...».

Каждый христианин ответственен за эту новую человечность, которая должна вместить измерение тайны. Так мы воздадим славу Христу.

Приобщаясь к тайне Христовой, верующие — какую бы из двух ветвей единого христианского призвания они не выбрали: девство или брак — имеют одну и ту же цель — славу Христа в мире, и один и тот же непреложный закон,— любовь ко Христу.

Желаю всем, кто познакомится с глубокими размышлениями и точными советами, содержащимися в этой книге, чтобы любовь озарила радостью великий долг, а долг дал стержень и устойчивость великой любви,— так, чтобы все обратилось в Таинство, через которое Христос Воскресший овладевает миром. Всем миром.

Луиджи Джуссани

Глава первая

ЧТО ОТКРЫВАЕТСЯ В ЛЮБВИ?

1. Встреча

«Если человек никогда, ни на одно мгновение не попадает в атмосферу встречи, он покидает эту землю в убеждении, что его существование было лишено смысла и ценности. Он уходит пустым, потому что никто его не наполнил» (С. Григель).

Уже сам наш опыт свидетельствует о том, насколько глубоко существование каждого человека обусловлено неизбежной вязью отношений: язык, жест, напряжение разума и воли, биение чувств, склонность к деятельности, неотложный зов труда и нужды — все это связано с отношениями, в которые люди непременно вступают и без которых жизнь невозможно себе представить.

Но встречами мы называем только некие особые отношения: те, которые помогают нам осознать самих себя, которые позволяют нам существовать как личностям.

Конечно, верно, что вообще сначала нужно быть личностью и в полной мере обладать ее достоинством, а затем уже вступать в отношения с другими, но только благодаря некоторым истинным встречам мы замечаем, что же, действительно, означает быть личностью. В самом деле, именно исходя из таких «встреч» человек может наконец найти ответ на самые глубокие вопросы: «кто я такой?», «чего я стою?», «для кого я просто есть, а для кого я что-то стою?» и «в чем же тогда смысл моей свободы?»

Значит, истинная встреча позволяет нам узнать «цену» своего личного существования, т. е. его «ценность». Всякий

Глава первая

раз, когда это происходит, человек может утолить жажду живой водой,—любовью, начиная с самого рождения: те, кто дал жизнь ребенку, должны встречать его лаской. «Нам хорошо оттого, что ты есть»,— вот первая истина, которую родители должны суметь передать своему ребенку.

Без этой первой «встречи» восприятие ребенком существования всего мира и его самого подвергается серьезной опасности.

В самом деле, ведь именно когда ребенок в первый раз улыбается — в ответ на улыбку, тепло и ласки матери — он начинает осознавать Бытие и воспринимает самые глубокие и восхитительные черты его: единство (в любви), доброту, истину, красоту.

Таким образом, наиболее уравновешенной будет та человеческая жизнь, в которой «необходимые» встречи (т. е. те встречи, которые уготованы нам природой, чтобы каждому могла открыться его судьба, его «призвание») происходят нужным образом в нужный момент: встреча с родителями как супружеской четой (в ее нерасторжимом единстве), встреча с «учителем», с «братом (другом)», и наконец: встреча с тем человеком, который окажется личностью столь значительной, что только в общении с ним можно будет произнести само это слово «любовь» почти как имя собственное.

Эта решающая любовная встреча, которая свяжет воедино существование двух людей («супружеский союз»), потом раздробится на бесчисленное множество других «встреч» между ними (всех тех, которые подарит долгая, если Богу будет угодно, жизнь): в этих встречах «я» будет узнавать все больше о себе, причем именно по мере того, как будет открываться другому.

Иоанн Павел II в своей энциклике «Redemptor hominis» пишет: «Человек не может жить без любви. Он остается непонятным самому себе, его жизнь остается бессмысленной, если он не получит откровения любви, если он не встретится с нею, не постигнет ее, не усвоит ее себе, так или иначе, если не предастся ей всей душой» (№ 10).

Отметим, сколь богаты в смысловом отношении эти слова, и обратим внимание на то, что Папа рассматривает встречи с любовью как поистине необходимые для человеческой жизни. Без них человек лишается чего-то крайне существенного и даже не в состоянии понять тайну Искупления. Только тот

Что открывается в любви?

человек, который встретится с любовью, может действительно постигнуть всю красоту и драматичность собственного существования, его блеск и нищету, и потому может желать «искупления» — пришествия Того, Кто полностью «откроет» человеку его самого.

С другой стороны, уже вся литература о любви, от той, в которой любовь предстает сплошной мукой, до той, в которой она изображается как вершина мистического опыта, неоднократно затрагивала такой вопрос: без или до встречи с любовью «я», по сути дела, и не знало, что существует; после встречи «я» испытывает что-то вроде дрожи, сотрясающей все его существо: дрожи испуга при мысли, что встречи могло бы не быть, и дрожи благодарности и бесконечного смирения при мысли, что она пришла так незаслуженно!

Примеров можно привести великое множество; выберем из них отрывок из стихотворения П. Неруды, исполненный удивления и взволнованности:

Пока тебя не было, любовь, не было у меня ничего, и я колебался меж улицами и вещами. Им не было счета, и не было имени им, мир состоял из воздуха и ожиданья

(...)

Все было мертвым, пустым и немым, обычным, заброшенным и никчемным, было чуждым и все отчуждало;

все принадлежало никому и другим,

пока твоя бедность и красота

не осыпали осень мою своими дарами.

(пер. М. Алигер)

Не для контраста, а главным образом для того, чтобы показать сущностное единство всякой любви — от любви к тварям до любви к Творцу, до любви к Богу, ставшему Человеком из любви к человеку — напомним страстную молитву, которую оставил нам св. Григорий Назианзин в своем стихотворном «Плаче и молении ко Христу»:

Если бы не Твой был я, Христе,

мне стало бы это обидой.

Мы родимся на свет, утомляемся, насыщаемся, спим,

бодрствуем, ходим и бываем больны и здоровы;

есть у нас и удовольствия и труды.

Но временами года и солнцем наслаждается и все,

что есть на земле.

А умирают и согнивают телом и скоты,

которые, правда, презренны,

Глава первая

но не подлежат и ответственности.

В чем же мое преимущество?

Ни в чем, кроме Бога;

и если бы не Твой был я, Христе,

мне стало бы это обидой.

(русский перевод цитируется по изданию: Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, Архиепископа Константинопольского. М., 1889. Ч. 5. С. 14).

Итак, встречи — словно вехи на нашем жизненном пути, они открывают нам его смысл; они словно перекликаются, так что за одной встречей с необходимостью следует другая, более глубокая и истинная.

В сущности, это тот след, который оставил Бог в Своем творении. Фламандский средневековый мистик Б. Хадевих такими словами выразила одно из самых больших открытий нашей жизни:

Является всегда, скрываясь, любовь Божья, стремится человек за ней, она же все невидима, и это сердце бодрствовать всечасно побуждает.

Твердо полагая, что дело обстоит именно так, мы вступаем на путь, который должен научить нас любить. Нашими попутчиками могут стать прежде всего молодые пары, которые готовятся к таинству брака, но пройти этот путь было бы полезно и тем, кто хочет научиться лучше понимать человека, самих себя и других.

2. Влюбленность

Итак, обратимся вновь к той особой встрече, которая лежит у истоков любого брака, т. е. у истоков выбора, совершая который два человека вручают друг другу навсегда свою жизнь, потому что предчувствуют, что это будет иметь решающее значение для личной судьбы каждого из них.

Встреча начинается с влюбленности, и это явление следует рассмотреть со всей внимательностью.

Уже возвратная форма соответствующего глагола («я влюбился в тебя») предупреждает о скрытой опасности: встреча предлагается, но может и не состояться.

В самом деле, в каждой настоящей встрече участвует «я», которое узнает, чего оно стоит, поскольку ему встретилось «ты», которое его принимает; однако не следует забывать, что и

Что открывается в любви?

«ты» это, в свою очередь, «я», которое должно встретить такой же прием и обрести в этой встрече одну судьбу с другим «я».

Стало быть, встреча никогда и ни для кого не может стать просто удобной возможностью для нарциссического самолюбования, когда другой почти превращается в твое зеркало. Эту опасность несет в себе любая влюбленность.

Любить значит дарить себя другому, отдавать себя, открывая другому самое сокровенное, соглашаясь «пропасть» для другого:

действительно, тайна «я» открывается перед лицом другого «я», но только в тот момент, когда оба полностью соглашаются быть «ты».

Если мы это почувствуем (intuire — сколь примечательна уже этимология этого глагола: in-tuire, «быть принятым внутрь», «быть защищенным»), то заметим, насколько двусмысленным языком пользуются влюбленные: «Я влюбился в тебя» — не желая того, говорящий утверждает, что любовь обращена на него самого («я влюбил себя»), а другой человек это пока еще только случайное обстоятельство.

Нет, мы вовсе не собираемся утверждать, что этот опыт, оставляющий столь глубокий след на всей последующей жизни, не обладает особой красотой и самостоятельным смыслом (об этих его свойствах мы скажем чуть ниже), но чтобы правильно оценить значение влюбленности, нужно уже в самом начале понять, сколь это тонкая и, соответственно, хрупкая материя.

Нетрудно заметить, как легко может получиться так, что другой слишком долго будет оставаться только случайным обстоятельством, которое позволяет мне испытывать некоторое чувство, влечение, волнение, и вот я уже дохожу до того, что люблю только свою собственную любовь, люблю тот приятный факт, что я способен любить.

Блаж. Августин, подвергнувший себя в «Исповеди» такому проницательному самоанализу, вспоминая о своей беспокойной юности, пишет: «Кругом меня котлом кипела позорная любовь. Я еще не любил и любил, чтобы меня любили... Я искал, что бы мне полюбить, любя любовь» (III, 1,1).

Такова полная разочарований история многих «влюбленных», у которых пик любви приходится на это первое переживание, а все остальное (включая совершение таинства и реальную, повседневную жизнь вдвоем) становится лишь медленным угасанием первоначального влечения, постепенным

Глава первая

разрушением: мнилось, огонь такой жаркий и не потухнет долго, а оказалось — свеча на ветру...

И часто это не только «конец», но и разочарование, обида, досада от того, что мы обманулись, или нас обманули.

Кто-нибудь, возможно, скажет, что это непедагогично — начинать разговор о влюбленности со свойственных ей опасностей и иллюзий.

И все же мы решили пойти этим путем, потому что, как нам кажется, слишком широко распространилось весьма серьезное заблуждение, согласно которому любовь существует лишь постольку, поскольку продолжается состояние «влюбленности». Или еще хуже: некоторые отказываются от любви, с которой связаны, во имя новой влюбленности, желая присвоить последней приоритетные права.

Теперь стоит все-таки остановиться несколько подробнее на том значении, которое отводится Божьим замыслом этому исполненному блаженства опыту влюбленности.

Если и остается верным, что во время первой влюбленности «другой» это главным образом счастливый случай, позволяющий по-новому осмыслить себя самого, смысл своего существования и свою судьбу, не менее верно и то, что эта «многоценная подсказка» природы может и должна быть прожита не эгоистично и без нарциссизма.

Следует даже уточнить, что эгоизм и нарциссизм возникают только когда этап влюбленности непомерно растягивается, или идеализируется, или превращается в самоцель; но когда жизнь идет нормальным порядком, у этого этапа совершенно определенная задача.

Она станет яснее, если мы вспомним ту сцену из Библии, в которой Адам, созерцая впервые представшую перед ним Еву, восклицает: «На этот раз, да, это кость от костей моих и плоть от плоти моей!»

Слова «на этот раз»* (Быт 2, 23) указывают на то, что наконец Адам узнал существо «подобное ему», а до этого он безуспешно искал его среди прочих живых тварей.

Адам «влюбился» в Еву, ибо открыл самого себя в благодати ее тела: он ее узнал, еще до того, как «познал».

Будет уместно напомнить полное содержание этого древнего сказания, которое для нас, христиан, есть Откровение

* В русском синодальном переводе эти слова отсутствуют (прим. перев.}.

Что открывается в любви?

Божие (т. е. оно заключает в себе то знание, которое Господу было угодно нам открыть); впрочем и неверующие признают, что этот отрывок исполнен глубокой мудрости.

Все помнят рассказ о жене, сотворенной из ребра уснувшего человека; но чтобы ощутить, какие красота и глубина стоят за этим символом, быть может, сначала нам надлежит сравнить этот рассказ с другим,—дабы увидеть, чем они отличаются друг от друга.

Чтобы объяснить тайну человеческой любви и вечного притяжения полов, в глубокой древности был создан миф, поведанный Платоном в «Пире»: было когда-то такое существо, мужчина и женщина одновременно (андрогин). Оно было цельным, но нашло в этой цельности повод для высокомерия и гордости, и бог (Зевс) решил наказать его, разделив надвое, навечно отъединив мужскую часть от женской. С тех пор каждая «половина» страстно и мучительно стремится обрести недостающую. И вот этот тяжкий, мучительный поиск вызывает сочувствие у бога Эроса (Эрос-любовь), и он постоянно нисходит с небес, чтобы помочь половинкам найти друг друга и воссоединиться.

По этому мифу, влюбленность возникает, когда происходит узнавание цельного, изначального «себя» через обретение,другой, потерянной части «я».

Стоит ли подчеркивать, сколь красив и человечен этот древний рассказ, пытающийся объяснить, откуда взялась любовь и отчего неистощима ее сила. Но если мы сравним его с библейским сказанием, то несомненно обнаружим в последнем большую глубину и соответствие истине.

Итак, в Священном Писании говорится не об «андрогине», а об одном человеке (Адаме), появляющемся до всякой половой дифференциации: он господин вселенной, и в этом его отличительная черта, но в любом случае он «одинок», находится, так сказать, в «бесконечном одиночестве», которое свидетельствует о том, что он абсолютно отличен от всего существующего, что он создан для «иного», что его единственный собеседник это Бог, сотворивший его по Своему подобию.

Так получается, что человек — создание пограничное, живущее на границе между миром вещей и животных, с одной стороны, и миром Божьим, с другой.

И тогда Творец решает вмешаться: Адам (в таинственном сне) разделяется на человека-мужчину и человека-женщину,

Глава первая

но это разделение есть вовсе не наказание, а лекарство и даже благодать.

Когда Господь открывает грудь Адама, чтобы создать Еву из его же состава. Он запечатлевает на Своих созданиях рану любви, приобщая их к тайне божественной любви (в самом деле, впоследствии откроется, что и Сам Господь есть несколько Лиц в едином Существе, т. е. Троица).

Итак, люди (мужчины и женщины) рождаются от дара, который Адам приносит Господу, предоставляя для Его деяния часть своего единственного «состава».

Как видим, в Библии тоже ставится проблема изначального единства, предшествующего всякой половой дифференциации, но так, что любовь между полами и их стремление к телесному соединению являются даром, который берет начало в изначальном единстве и находит в этом единстве закон и цель своего существования.

В соответствии с таким взглядом, положительное значение влюбленности состоит вот в чем: влюбляясь, человек открывает себя самого в благодати тела другого, в том смысле, что единство, которое в первый раз ощущается как возможное, превращается почти в изначальное призвание и судьбу. Поэтому нет ничего странного в том, что часто влюбляются, «познакомившись» только с телом (в том благородном смысле, который придает этому слову книга Бытия) другого человека:

оно пленяет уже тогда, когда о внутреннем «я» «другого» еще почти ничего не известно.

Нередко влюбляются, не зная почти ничего о том, в кого влюбились. Но это происходит оттого, что влюбленность это только догадка об изначальном благе единства, догадка, которую можно проверить только каждодневным трудом, построением целой жизни. Иными словами, когда каждый из двоих желает блага другому. Когда они «любят друг друга»*.

3. «Желать друг другу блага»

Плод влюбленности — супружество, история двух людей, добровольно, вместе подчиняющихся связи, которая соединит

* В итальянском языке кроме глагола «любить» (amare) есть глагольный оборот, означающий ту же идею (voler bcne) — буквально «желать блага, добра» (прим. перев.).

Что открывается в любви?

их на всю жизнь. На протяжении этой жизни должна будет получить подтверждение догадка об изначальном единстве.

В ее конце брак осуществится полностью, если перерастет, так сказать, во вторую и более цельную влюбленность.

«Ты — это я сам...»,— писал Г. фон Мольтке жене в своем последнем письме, перед тем, как нацисты повесили его за активную проповедь христианства.— «...Ты та часть меня, которой может недоставать только мне одному. Именно вдвоем, вместе мы образуем человеческое существо. Это истина, несомненная истина: мы воплощаем в себе замысел Творца».

Так супружество оказывается как бы между двумя «влюбленностями», начальной (о которой мы уже говорили) и заключительной, когда кто-то из двоих остается один (из-за смерти супруга или супруги) и все же ощущает нераздельное единство с тем или той, кто был рядом всю жизнь.

За этот «промежуток» супружество должно стать историей, настоящей историей любви.

Я тебя люблю: это выражение особенно замечательно тем, что здесь употреблен переходный, а не возвратный глагол и, таким образом, оно полностью объективно: есть субъект, который любит, и «объект», на который любовь целиком направлена и которому она приносится в дар.

То, что «я» чувствует, испытывает, обретает значение постольку, поскольку активно и действенно обращено к «ты». Сам по себе эмоциональный уровень встречи может понижаться или даже, в иные моменты, исчезать: но это не мешает любить, не мешает и «желать блага», если понимать это выражение в самом буквальном и абсолютном смысле — желать другого, как блага, желать блага другому. Конкретнее — использовать все свои возможности, чтобы другой получил то благо, которое я ему подарил и раз и навсегда пообещал не забирать обратно, отдав ему себя самого, словно чистую прибыль.

Это должно быть такое «желание блага», которого хватит и на то, чтобы хотеть «желать блага» и тем самым отсекать всякое желание предохраниться, уклониться.

Переход от влюбленности к любви — хотя бы как устремление, намерение, вопреки боязни или даже предвидению собственной немощи,— необходим, чтобы можно было говорить о встрече, с неизбежностью перерастающей в

Глава первая

супружество, и чтобы можно было просить о «браке» и получить просимое.

Конечно, влюбленность это сила, но она требует обещания и решения любить; любовь же это труд и задание на всю жизнь, которое надо выполнить «любой ценой».

То, что любовь должна быть независимой от эмоций и инстинктов, нетрудно заметить и по другим значительным встречам. Нельзя, например, рассчитывать на то, что мать будет «влюблена» в больного или беспокойного ребенка, из-за которого она не спит ночами, но она знает, что должна его «любить» и хочет этого, несмотря на свою безумную усталость.

Никакой вид «любви» не может серьезно повлиять на нашу жизнь, если мы не будем готовы к самопожертвованию.

В браке, который дает начало долгой семейной жизни, без самопожертвования вообще невозможно обойтись: переход от влюбленности к любви, от «чувства» к «желанию» блага, имеет определяющее значение, поскольку только так могут развиться те потенциальные воспитательные возможности, которые несет в себе эта встреча по отношению к участвующим в ней людям.

Но даже тогда, когда еще нет повода задумываться о трудностях повседневного совместного существования, тот, кто любит, боится, что ему отвечают взаимностью только за то или иное качество, за какие-то определенные эмоции, которые ему удается пробудить в любимом или любимой. А хотелось бы быть любимым не за «что-то», а просто «ради любви».

И мы понимаем влюбленных, когда они смиренно и мудро увещевают друг друга, подобно героине этого стихотворения Э. Баррет Браунинг:

Меня ты любишь?

Так да будет это ради любви —

и только. Не говори:

«люблю ее за волосы, улыбку,

за нежные слова и мысли,

которые похожи на мои; за то,

что чувство сладкое покоя

сегодня подарила мне».

Ведь могут эти вещи, мой Любимый, измениться

— в себе или в тебе;

и так умрет любовь. И не люби,

чтоб слез не стало на моих ресницах;

тот, кто тобой утешен,

уж не заплачет больше, и любовь умрет.

Ради любви люби меня —

так любят навсегда, навечно.

Что открывается в любви?

Впрочем, выражение «любить ради любви» могло бы показаться только игрой слов или поэтическим идеалом, если бы мы не помнили, что и вся мистическая духовная традиция настойчиво подчеркивает красоту «чистой любви», говоря о ней, как о цели, поставленной перед человеком самим Богом,— цели абсолютного бескорыстия, которой нельзя достичь без долгой и терпеливой аскезы.

Действительно, по своей природе человеческая любовь парадоксальна и драматична.

4. Парадоксальность и драматичность любви

Два человека встречаются, повинуясь первому инстинкту любви, который очень скоро перерастает в чувство, а потом в решение. При этом они, так сказать, являются воплощением двух пределов и двух бесконечностей: предела, который не способна одолеть моя любовь к тебе, предела, который не способна одолеть твоя любовь ко мне; и вместе с тем моей бесконечной потребности получить от тебя всю возможную любовь и твоей бесконечной потребности быть любимым(ой) всецело.

В ответ на вопрос: «сколь сильно ты умеешь любить?» каждый покраснеет, вспомнив и признав свою несомненную немощь.

На вопрос: «сколь любимым ты хочешь быть?» каждый ответит с обескураживающей ненасытностью.

Еще древние аскеты предупреждали: «мало твое сердце, но и целому морю не заполнить его».

Может ли получиться так, что это переплетение двух пределов и двух «бесконечностей» не разорвет и не разрушит со временем ту самую «чету», которая от такого переплетения родилась?

С помощью одних человеческих средств эта проблема неразрешима, что и объясняет появление всех тех произведений, в которых она получает поэтическое, драматическое, трагическое осмысление. Поэзия и красота возникают, когда мы останавливаемся, чтобы погрузиться в созерцание и вкусить бесконечность любви, завороженные тем порывом всеохват-ности, который у нее всегда наготове.

Эту поэзию можно уловить уже в языке подростков. Они находят его как-то инстинктивно, когда просят друг друга и

Глава первая

друг другу обещают любить вечно («...всегда») и принадлежать всецело: «я весь (вся) твой (твоя)...».

Частично такая поэзия и нежная красота сохраняются и тогда, когда мы начинаем обнаруживать «предел», но только на том этапе, когда человек испытывает смирение, ощущая себя недостойным любви другого, воспринимаемой, как слишком большой и бескорыстный дар. В самом деле, каждый истинный опыт любви сразу же приносит это острое и болезненное ощущение: я не заслуживаю этой любви.

Но очень скоро начинает проявляться истинная драматичность вместе с раздражением по отношению к пределу, осознаваемому как некий фрустрирующий момент: это еще не предел, причина которого в моей собственной греховности или греховности другого, но это уже предел, выражающийся в том, что мы неизбежно обнаруживаем свою неадекватность:

человек замечает, что он не в силах дать другому все то, что тот (та) от него ждет. Впрочем, если бы каждый из двоих мог дать другому все, что тот (та) от него ждет, это означало бы только, что оба они «истощимы» и лишены того «сам(а) не знаю чего», в котором и состоит их обаяние.

То, что нас неосознанно привлекает в другом человеке, это его потребность в бесконечности; в любви есть и головокружительное стремление отдать себя этой потребности, сознательно рискуя оказаться неадекватным другому,— в силу необъяснимого «закона» жизни. Любящие знают, в непосредственном интуитивном опыте, что существует в любимом человеке некий рубеж, за которым его личность становится недостижимой, и что так и должно быть.

И вот это уже то ощущение, которое может обратиться в источник досады и горькой ревности,— или же «благодати», как мы увидим далее.

Весь драматизм «последней некоммуникабельности» он и она испытывают не только если и когда один или другой (или оба) эгоистически сосредоточиваются на себе или друг другу изменяют, но даже (и конечно, в еще большей степени) и тогда, когда они любят друг друга так, что готовы отдать другому «весь мир», и несмотря на это, остаются взаимно недоступными в какой-то последней тайне, самой сокровенной сущности, неотъемлемо личной судьбе каждого.

А. Эмери, американский психиатр, проницательно замечает: «Одна из самых глубоких травм супружеской жизни характерна только для счастливых браков, ибо в несчаст-

Что открывается в любви?

ливых семьях эта истина никогда не всплывает на поверхность. Обнаруживается она, когда мы замечаем, что как бы ни любили своего супруга (супругу), каким бы полным не было достигнутое нами взаимопонимание, между нами всегда остается непреодолимая стена. Нам не удается погрузиться в другого до самого дна, не удается добиться полного взаимопроникновения. Мы даже не можем разделить с ним (с ней) всего, что тот (та) чувствует. Я это я, а ты это ты. Каждый из нас представляет собой неприкосновенную сущность, и в таком качестве мы стоим на разных берегах. Мы друг друга любим, друг в друге нуждаемся, стараемся сделать общим достоянием все, что возможно... но преграда остается. Мы вглядываемся в лицо другого и не можем отыскать в нем свое «я». Сумеем ли мы когда-нибудь до конца узнать друг друга?»

Вместе с тем нужно подчеркнуть, что этот предел, за которым начинается «некоммуникабельность», с точки зрения людей как Божьих тварей, весьма целесообразен: он предохраняет их от профанации; он напоминает, что источник Любви не здесь, как не здесь и то тихое море Добра, в которое впадает любое «благо» и любое «желание блага».

К этому неизбежному «одиночеству» человека — не покидающему его даже и тогда, когда он любит и любим,— мы еще вернемся.

Пока же продолжим разговор о «пределе» и остановимся на вещах достаточно очевидных.

Если до сих пор мы говорили о «пределе», так сказать, онтологическом, коренящемся в сокровенной сути человеческой личности, то теперь следует наконец вспомнить и о бесчисленных и тягостных «пределах», которые мы ощущаем и создаем день за днем: тех, что обязаны своим появлением явной и непобедимой греховной немощи, в нас и вокруг нас,

Немощь эта определенно пагубна: она выливается в настоящее «зло», которое рождается в сердце, любящем и одновременно подтачивающем любовь, и иногда обретает такую силу, что обращает любовь в ненависть или, еще хуже, в равнодушие — в общем, в чувство разрушительное.

Бывает и так, что немощь порождается всеми заботами и тяготами повседневного существования, из-за которых может потерпеть крушение и обернуться трагедией даже самая «бесконечная любовь».

Глава первая

Так что не стоит забывать о печальном и горьком афоризме А. Камю, отмеченном безнадежным скептицизмом:

«живи Тристан на зарплату в пятнадцать тысяч франков в месяц (старыми), и ему было бы нечего сказать Изольде. Любовь это тоже роскошь».

Мы вовсе не должны закрывать глаза, особенно в наше время, на все то истинное зло («грехи», переводя на христианский язык), которое тяжким грузом ложится на нашу любовь и наши семьи, начиная с того момента, когда будущая чета только зарождается.

Столкновение между «бесконечностью» и «пределом» становится в таких случаях не только резким, но и столь сильным, что в общественном сознании эти два понятия оказываются совершенно оторванными друг от друга.

Так порыв к бесконечности и всеохватности превращается — в общепринятом представлении — в «литературу», «фантазию», «поэзию», «юношескую мечту», «иллюзию» и т. п. В то же время «конкретный» подход к пределу (и даже его бесстыдное восхваление) становится сюжетом разнообразных зрелищ или предметом заботы административных органов: в «средствах массовой информации», в так называемых «искусствах» (роман, театр, кино), в языке, в законодательных актах и в руководстве жизнью индивида и массы.

И все же, каждый раз, когда рождается любовь — во всей неповторимости и истинности этого события,— во всяком случае, в том первом свидетельстве, которым сама любовь возвещает о своем приходе, вновь, во всей полноте и неотвратимости, возникает изначальная драма: любовь направляет тех, кто принимает ее и следуют за нею, именно туда, где открытость бесконечности соседствует с осознанием и опытным познанием предела.

А дальше человек свободен идти туда, где он, действительно, сможет прикоснуться к бесконечности, либо туда, где предел неизбежно встанет во весь рост и в конечном счете задушит любовь.

Любви же свойственно бескорыстно свидетельствовать о Себе, если Она и в самом деле существует, не только как о силе, приводящей в движение вселенную, но и как о божественной Личности, которая в этой силе заявляет о Себе.

Прежде чем завершить эту главку, мы хотели бы привлечь внимание к последнему наблюдению: тот, кто испытал любовь, никогда не осмелится отрицать, что в ней заключены и сосуществуют стремление в абсолюту и невероятная немощь,

Что открывается в любви?

и что любовь это всегда приключение, исход которого не вполне ясен, даже тогда, когда мы вступаем в это приключение, любя истинно и горячо.

Но не все с такой же легкостью согласятся с тем, что парадоксальность и драматичность любви побуждает человека напрямую обращаться к Богу любви.

Однако достаточно показательно, что поэты приходят к этому выводу почти неизбежно, даже если сознательная вера — не их стезя.

Так, например, Ж. Превер завершает свой прекрасный и широко известный гимн любви («Эта любовь...») молитвой, и кажется, что эта молитва обращена непосредственно к Богу:

Мы, которые знали тебя,

О тебе позабыли,

Но ты не забудь нас!

Одна только ты есть у нас на земле!

Так не дай нам холодными стать!

С каждым днем удаляясь все дальше и дальше,

Знак подай,

Улыбнись нам,

Неважно откуда (...)

И позже

Средь зарослей памяти,

В темном лесу ее

Вдруг появись,

Протяни нам руку свою

И спаси нас.

(пер. М. Кудинова)

Другой автор, человек, лучше осознающий, что несет в себе вера, П. Лагерквист, оставил нам такое стихотворение, которое исполнено некоего предчувствия:

Мой друг — незнакомец, .

некто, кого я не знаю.

Незнакомец такой далекий.

По нему мое сердце тоскует.

Потому что нет его рядом.

Потому что, быть может, совсем его нет?

Кто же ты, чьим отсутствьем полно мое сердце?

наполняющий свет весь отсутствьем своим?

Мы уже говорили, что не все будут готовы признать, что когда мы любим, этот вопрос («кто ты?»), обращенный к

Глава первая

любви, оказывается одним из самых главных. Однако чтобы признать это, достаточно научиться замечать ту бесконечность, о которой мы говорили как о «благодати» и тот предел, который мы определяем как «потребность в искуплении».

5. «Бесконечность» как благодать и «предел» как потребность в искуплении

Несмотря на все недолжное обращение с любовью и на все удары, на нее обрушивающиеся, можно сохранить в ней те ее свойства, в которых она проявляется при своем зарождении.

Итак, прежде всего, существует тенденция к тому, чтобы каждая истинная любовь представала как чувство всеобъемлющее, как стремление к бесконечности.

С этой точки зрения способность человека влюбляться и любить представляет собой высочайшую вершину, на которой его «я» достигает апогея своих возможностей.

Уже сам разум человеческий, в своем сокровенном динамизме, пытается найти смысл всего существующего и испытывает глубокое и страстное желание приобщиться к Тайне сущего, в коей сокрыты все смыслы.

Правы были древние, когда говорили, что человеческий разум никогда не утолит свою жажду познания и делали простой (но сколь мудрый!) вывод: самое очевидное объяснение этой вечной неудовлетворенности состоит в том, что существует нечто или Некто, которое или Который все время дает возможность познавать себя заново и никогда не исчерпывается. Точно также они ощущали, что этот поиск Истины нераздельно связан с поиском Добра и Красоты и что все три этих понятия сливаются воедино в поиске Любви.

Поэтому когда появляется «некто», кого нам суждено полюбить,— пусть даже это будет малое создание — это Любовь врывается в нашу жизнь, охватывая нас целиком: уже сама несоразмерность между любимым человеком и Любовью, заполняющей ум, сердце и тело,— несоразмерность, которую сразу же ощущает каждый любящий,— свидетельствует о том, что в нашу жизнь пришло «знамение».

Любовь сотрясает всего человека, как призыв к бесконечности, к тому, чтобы испытать потребность во всем,

Что открывается в любви?

захотеть «всякого блага» другому,— нет никого, кто, полюбив, сразу же не ощутил этого.

Тот (та), кто вызывает в нас это чувство,— объект (или, лучше сказать, «субъект») неадекватный (каким бы обаянием ни обладал любимый человек),— это мы тоже ощущаем почти немедленно.

Но это именно то мгновение, в которое мы, в порыве к бесконечности, узнаем в любимом человеке не столько предел, сколько «знамение».

Каждый, кто любит, без всяких различий, испытывает то, что говорил о себе Ромео, когда сравнивал любую женщину со своей Джульеттой:

А в чертах

красавиц s прочту напоминанье

о той, кто без сравнения лучше всех.

(пер. Б. Пастернака)

Итак, любимая женщина это «реальность» по отношению к любой другой женской красоте, но и она, по сути, только «напоминанье», «знак»*, указующий на иное: Любовь бесконечную и абсолютную.

Доказать это можно тем, что она — создание конечное — в состоянии пробудить бесконечную страсть и дать ее прочувствовать, даже если потом она не сумеет сдержать это обещание бесконечности.

Соответственно, в библейско-христианской культуре любовь будет называться «знамением», т. е. «таинством».

Таким образом в любви бесконечность предлагается как возможность обретения «благодати».

Это именно та мысль, которую Новалис — всю жизнь оплакивавший смерть своей юной невесты,— вкладывает в уста одного из своих персонажей: «Я не знаю, что такое любовь, но вот что я могу тебе сказать: мне кажется, что я только теперь начинаю жить.— О, моя Матильда, именно сейчас я чувствую, что значит быть бессмертным! Ты все перевернула во мне! Но только благодаря тебе я то, что я есть. Без тебя я был бы ничто. Что дух без неба? А ты и есть небо, которое меня поддерживает и утешает. Я ничего не смыслю в вечности, но думаю, что вечность это, наверно, то, что я чувствую, когда о тебе думаю...»

* Именно это слово — «note» («знак», «знамение») употребляет Шекспир (прим. перев.).

Глава первая

Не следует думать, что слова эти приемлемы только потому, что их употребил знаменитый поэт.

Ведь и столь строгий в определениях теолог, как К. Ранер, пишет в одном из своих трудов: «И атеист, если он любит истинно..., приобщается к Богу, осознает он это или нет. И в нем личная любовь к «ты» другого абсолютна, и благодаря этому он безмолвно принимает Бога, соглашается выйти из самого себя (это происходит и должно происходить, когда мы любим), что возможно лишь постольку, поскольку его первооснова — в том, что мы называем Богом».

А философ Г. Марсель пишет, что, когда где-то на Земле свершается тайна, и «ты» и «я» узнают друг друга, люди, так сказать, оказываются на границе между божественной реальностью и образом человеческим.

И поясняет:

— тому, что в человеческом плане составляет привлекательность «ты», человека, который притягивает нас к себе, «словно он открыл кредит на наше имя», соответствует в религиозном плане благодать (дарование абсолютного Ты);

— мы взываем к «ты», и «ты» появляется, чтобы мы с радостью приняли его в свою жизнь; этот призыв соответствует в религиозном плане молитве;

— встрече между «я» и «ты», встрече, которая полностью изменяет жизнь, соответствует в религиозном плане обращение.

Итак, мы пришли к тому, что любящий непременно приобщается к бесконечности и что именно опытное познание бесконечности позволяет нам переживать предел как «знамение» (об ином). Но теперь перед нами встает следующий вопрос: бывают ли такие ситуации, в которых человеку затруднительно воспринять предел как ожидание и преддверие большей полноты, и которые, напротив, представляют собой разрушительный опыт и приводят к горькому разочарованию? Ответ прост: каждый предел есть потребность в искуплении;

это вопль, взывающий о приходе Искупителя.

В справедливости этого утверждения мы уже могли убедиться, когда цитировали замечательное высказывание Иоанна Павла II: каждый человекдолжен получить откровение любви, он должен встретиться с нею, постигнуть ее, усвоить ее себе, предаться ей всей душой.

И затем Папа приходит к такому, на первый взгляд, неожиданному выводу: «Вот почему именно Христос-

Что открывается в любви?

Искупитель... полностью раскрывает человека самому человеку» («Redemptor hominis», № 10).

Это почти равнозначно безоговорочному суждению: чем более мы признаем необходимость углубления в истинный и целостный опыт любви, тем более очевидной становится необходимость в Искупителе.

И заметим: необходимость не столько в том, кто поможет нам подняться после падений или укрепит наши колеблющиеся постройки, сколько в том, кто самым решительным образом даст нам возможность уяснить до конца, в чем состоит наша тайна, наше самое сокровенное устроение, тайный состав нашего сердца: «полностью раскрыть человека самому человеку».

Если переживание предела не становится ожиданием Искупителя, а значит, и молитвой — в том числе и для тех, кто еще не знает лика Иисусова,— тот, кто испытывает это переживание, неизбежно будет вынужден, рано или поздно, восстать против своего собственного опыта любви и резко отвергнуть его.

Если мы прожили достаточно долгую жизнь, нетрудно с горечью припомнить, как мы видели и слышали, сколько зла могут причинить друг другу и сколь сильно могут друг друга ранить два человека, которых когда-то соединяла любовь, но потом ее сменила взаимная неприязнь.

6. К сути христианского откровения

После всех размышлений, приведенных выше, совсем не покажется странным то место Св. Писания, которое представляет собой сердцевину всего христианского откровения: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1 Ин 4, 16).

В сущности. Евангелия это рассказ о том, как в живой школе Иисуса из Назарета человек может встретиться с Абсолютом, триединым Богом-Любовью, Который открывает нам нас самих, человека человеку, любовь любви.

Этим путем мы должны будем пройти сейчас вновь, хотя бы очень быстро.

Предварительно следует сказать, что христианский опыт собственно и должен состоять именно в этом: мы призваны понять, что все наши встречи с любовью естественным

Глава первая

образом являются знамением, преддверием, желанием встречи с Богом и шрамом от этой встречи, после которой мы сможем пережить любовь во всей полноте.

Будет уместно, если мы разъясним смысл употребленных только что слов.

Итак, человеческая любовь это:

— Знамение: ибо она есть отблеск «встречи», которая произошла «в начале». Чем же еще может быть разумная и любящая тварь, если не бесконечной потребностью в той Любви, которая ее сотворила?

— Шрам: ибо наша изначальная зависимость от Бога-Любви была уязвлена также изначальным, намеренным и своевольным разрывом;

— Преддверие: ибо в конце нам назначена новая и еще более всеохватная «встреча», поскольку изначальная Любовь не может и не хочет остаться побежденной;

— Желание: чтобы здесь и сейчас произошло событие, в котором драма нашей свободы — нашей потенциальной бесконечности и нашего актуального греха — разрешилась бы чисто по благодати, исходящей от той же самой Любви.

Кто бы ни ощутил все это (а каждый настоящий человек может это интуитивно предвидеть или получить от этого помощь), перед ним неизбежно встанут глубочайшие вопросы о Любви, которые приближают к христианскому откровению.

Для эксперимента задумаемся на минуту — путь даже мысли наши будут нечетки и неточны — о том, что преподает нам христианское богословие о Пресвятой Троице: это три божественные личности, которые в любви осуществляют свое абсолютное единство: Отец, Который рождает Сына, Который есть «сущий в недре Отчем», Который всегда пребывает «в Отце», и т. д., и т. д.

Это истины, которые инстинктивно кажутся нам трудными для усвоения.

Но прочитаем сейчас одно современное стихотворение о любви и обратим внимание на то, как опыт бесконечности («поразительная красота») и предела («невозможность быть одним существом»), когда человек изо всех сил стремится выразить себя и выстроить себя, сами подсказывают поэту слова, словно взятые непосредственно из догмата о Пресвятой Троице, из первой главы Евангелия от Иоанна.

Мы позволили себе выделить эти места.

Что открывается в любви?

Бывает, когда мвлчишь ты и смотришь в окно, Твоя красота поражает меня, как отчаянье,— и ничто от него не спасает: не в утешенье слова, поцелуи — отчаянье это огромно, как моя жизнь, и старо, как она. Что видеть тебя должна и быть не могу тобой, от тебя отделенная самими глазами своими;

что ты там сидишь, вне меня рожденный,—

это больно: так же больно рожать (...)

И вот кажется мне, что ты вечен,

а я словно миг лишь могу быть с тобой,

и словно моя мимолетность меня от тебя отделяет...

но ты обернулся, и я вижу твою улыбку.

(М. Вазалис)

Только улыбка и взгляд — знаки того, что союз двух людей все же хорош, все же дарован,— могут умерить (но не заменить и не удалить надолго из памяти) троическое стремление (т. е. стремление с самого «начала» быть одним существом), которое стало бы разрушительным и безнадежным, если бы не было, и для нас тоже, фактором предначинательным и завершающим.

Интуитивное знание об изначальной и благой онтологической зависимости от создающего нас и любящего нас (желающего нам блага) Бога (этот опыт природа хотела бы применить по отношению к каждому новорожденному; т. е. то, что существовать значит быть желанным, быть принятым, насколько и поскольку «эти родители» принимают «этого ребенка»), побуждает нас в течение всей жизни с неизбежностью задаваться такими вопросами: В кого я, действительно, влюблен? Кого я, действительно, люблю, когда говорю, что люблю? Кто превращает в ложь всякую мою любовь, если не Он, Которого я люблю? Или кто делает так, что ограниченность любви становится для меня невыносимой, если я не принимаю ее, как знамение Его временного отсутствия?

Кроме того, осознание существования изначальной раны, которая поразила меня и удалила от Бога, косвенным образом порождает еще более серьезные и глубокие вопросы: Кто, действительно, в состоянии полюбить мой предел? Кто может бесконечно наполнять мое сердце, не останавливаясь перед моей убогостью?

Все эти вопросы можно обобщить в одном: «кто может искупить мою любовь, ставшую столь безнадежно сложной?»

Глава первая

Ставя перед собой со всей серьезностью такой вопрос, мы вовсе не отрываемся от смиренной, славной, скорбной земной любви,— мы только побуждаем ее «заговорить» в полном объеме; мы делаем ее в полной мере «вопросом».

Но становится она и «убеждением», самодостаточным, как силлогизм: «если два конечных существа испытывают почти бесконечную Любовь, это означает, что им нужна бесконечная Любовь».

Это, конечно, не дает человеку никакого «права», но делает его остро заинтересованным сначала в том, чтобы божественная Любовь могла открыться и одарить собою, а затем в том, чтобы услышать весть о происшедшем событии.

Христианство заслуживает нашего изумления и внимания, ибо рассказывает о любви Бога к нам и озаряет для нас своим светом сам лик Отца, Который предлагает нам войти в общение со Своим воплотившимся Сыном, Который пришел на землю как истинный Жених, возлюбивший человечество и каждое отдельное создание.

Вот почему вся Священная история представлена в Библии в виде громадной свадебной притчи, в которой рассказывается о браке между Небом и Землей, между природой Божеской и природой человеческой, между Христом и Церковью. В этом же контексте следует воспринимать и отношения между «этим мужчиной» и «этой женщиной», чью любовь поэтому и нужно понимать как Таинство, т. е. как Знамение, свидетельствующее о благодатной любви Самого Бога к Своим тварям и заключающее ее в себе.

Глава вторая

ОТКРОВЕНИЕ ЛЮБВИ В "СВЯЩЕННОЙ ИСТОРИИ "

Итак, мы выявили сам источник любых рассуждений о любви, установив, что достаточно узнать ее хотя бы немного, чтобы увидеть перед собой бесконечность и испытать что-то вроде головокружения.

Человек может ощущать себя жалким созданием, но когда он любит и любим, он смутно чувствует, что соприкасается с чем-то «божественным», более того, с Самим Богом, даже если он не в состоянии объяснить, как это происходит.

Так вот. Библия это рассказ о том, как из человеческой истории выделяется особый пласт (история избранного народа), в котором Сам Бог постепенно раскрывается как Любовь, а люди научаются любить его и друг друга.

Это «священная история», которую можно прочитать и как историю воспитания в человеке умения любить. Сейчас мы хотели бы проследить основные ее этапы, ибо уверены, что она лично касается каждого из нас: это такое повествование, в которое в один прекрасный миг вступаем и мы, как персонажи и главные действующие лица.

1. «Заповедь любви»

«И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6, 5).

Эту «заповедь» можно считать сердцевиной всей священной истории, да и всей человеческой истории.

Глава вторая

Существовал на земле народ, получивший от Бога эту «заповедь», принявший ее и поставивший ее в самый центр всей своей культуры и всей своей жизни.

Это не значит, что ему всегда удавалось соблюдать эту заповедь до конца, но несомненно он отнесся к ней со всей серьезностью.

Как же сложились эти особые отношения между Богом и народом, от которого Он недвусмысленно потребовал любви?

Когда Господь решил избрать один из народов, чтобы сделать из него знамение спасения для всех людей. Он не стал искать самый лучший, цивилизованный, нравственно «продвинутый» народ на свете: избрал Он народец маленький, ничем особо не примечательный, несущий на себе весь груз печального состояния человечества.

Если обратиться к той теме, которая нас интересует в первую очередь,— к теме брака — библейские писатели ничуть не боятся показать нам народ «жестокосердый», для которого были почти в порядке вещей развод, многоженство, прелюбодеяние, социальная несправедливость, униженное положение женщины и т. д.

Отметим даже, что с первых страниц Библия учит: Бог намеренно избрал «бесплодную» историю. Не случайно уже в самом начале мы встречаемся с семьями, удрученными отсутствием детей.

Все великие матери избранного народа (Сарра, Ревекка, Рахиль) были бесплодными и только благодаря чудесному вмешательству Ягве история спасения могла продолжаться «из рода в род».

Так говорит Рахиль Иакову: «Дай мне детей; а если не так, я умираю» (Быт 30, 1), и патриарх, хотя и разгневался («Разве я Бог?..»), но должен был попросить в молитве, чтобы жена родила желанного сына обетования.

То же самое произошло с Исааком и Ревеккой (Быт 25, 21).

Авраам и Сарра, первоизбранники, тоже были стары и «мертвы телом», когда получили обетование о наследнике, по вере своей в Бога, которая воистину есть вера в Того, Кто «животворит мертвых и называет несуществующее, как существующее» (Рим 4, 17).

Итак, уже в начале священной истории отношения между Богом и людьми обрели связь с жизнью нескольких супружеских

Откровение любви в «Священной истории»

пар: в каждой из них муж и жена любят друг друга, но имеют НУЖДУ в Его благодатной помощи, чтобы избавиться от бесплодия.

Это своего рода символ. Но из него можно извлечь твердое убеждение: не только Авраам, но и Сам Господь есть в своем роде отец для того народа, который появился на свет силою Его чудесного вмешательства.

Не зря Его называют «Богом Отцов», и когда избранный народ окажется в египетском рабстве. Бог придет ему на помощь и освободит его, как отец, освобождающий и опекающий свое дитя.

Далее в Библии мы находим замечательный рассказ об Исходе (= выходе из рабства), который приводит к следующему итогу: между Богом и Его народом заключен Союз-Завет, неизменные отношения: Бог гарантирует Свое отеческое присутствие и Свою защиту, а народ обещает сыновнее послушание,

Ягве — Бог-«ревнитель». Вступая в эти отношения с человеком. Он не допускает неверности с его стороны: Ему не просто угодно быть любимым. Он заповедует, чтобы Его любили.

И эта любовь — не чувство и не сердечная склонность; это долг: каждый человек должен отдать Богу всего себя, всю свою жизнь в ее наибольшей конкретности.

Впрочем, есть в этой концепции что-то вроде внутреннего противоречия. Если и существует на свете нечто такое, что никак нельзя заповедать, то это любовь (ибо она по сути своей свободна, бескорыстна).

С того момента, когда кто-то станет принуждать нас себя любить, для нас окажется практически невозможным любить его истинно.

Именно по этой причине во всем Ветхом Завете ощущается сильное напряжение.

С одной стороны, народ получил наказ любить Бога, с другой, над сердцем человеческим тяготеет своего рода «проклятие»: оно словно не в силах любить Его долго.

Итак, оставалась только одна возможность: Бог должен был дать наказ — именно для того, чтобы человек пожелал «измениться сердцем».

В очень сжатой и обобщенной форме мы изложили весь «секрет» Ветхого Завета: это история народа, поставленного

Глава вторая

перед лицом опаляющей любви Божьей, народа, которому отдан невозможный «приказ» (ответить на эту любовь!), с тем чтобы он пожелал проникновения Самого Господа в сокровенную глубину человеческого сердца.

Эта сокровенная работа Божия (о которой особенно ясно пророчествовал Иезекииль 35, 25) будет называться «новым Заветом (Союзом)», а осуществляет ее Иисус Христос и Его Дух.

Но в ожидании этого события время использовалось для воспитания — воспитания верующего человека, который должен был осознать, что не способен любить, должен был захотеть, чтобы что-то изменилось, и подготовиться к этим изменениям.

Самое интересное (учитывая цель нашей книги) проследить, как в рамках этого воспитательного процесса вызревает, в частности, идеал человеческого супружества.

2. Перевоспитание любви (вклад пророков)

Этой работе посвятили себя пророки.

Прежде всего они пропитали живым чувством те союзнические отношения между Богом и народом, которые на первых порах воспринимались скорее как юридически оформленный договор.

Они начали говорить о Боге как о Муже, а о человечестве — народе — как о Жене.

Они энергично заявляют, что Он, конечно. Супруг «ревнивый», но при этом верный, «не престающий давать любовь Свою».

Человечеству же, выступающему в роли Жены, постоянно потребно, чтобы Бог принимал его таким, какое оно есть, и прощал. Пророк Исаия говорит даже: «твой Творец есть супруг твой» (54, 5), т. е. Тот, Кто должен всегда сызнова творить, создавать,Свою Супругу.

Именно по этой причине столь часто используется в Ветхом Завете символ человеческого брака.

По правде говоря, для той эпохи, когда пророки осознали супружеские отношения между мужчиной и женщиной как

Откровение любви в «Священной истории»

символ союзнических отношений между Богом и народом, символ этот оказывается, так сказать, «скудным» по своему содержанию, в том смысле, что конкретный опыт супружеской жизни, стоящий за ним, не особенно воодушевляет: любовь в те времена страдала многочисленными изъянами, и отношения между любящими нередко терпели крах, а основополагающие свойства любого брака (его нерасторжимость и супружеская верность) мало кем воспринимались как таковые и уж совсем редко становились для кого-то руководством к действию. И все же образовался своего рода светящийся круг:

благодаря тому, что пророки увидели в человеческом браке метафору для описания отношений человека с Богом, свет озарил обе реальности. Конкретная и смиренная земная любовь (несмотря на все ее недостатки и падения), помогла разглядеть сокровенные свойства любви, которую Господь изливает на Свои создания, чтобы соединить их с Собою. И в то же время, как следствие использования этой метафоры, в качестве некоего избытка и божественного дара—супружеские отношения между людьми приобретают новую чистоту и глубину, возвращаются к своей изначальной красоте.

Попробуем рассказать, придерживаясь библейского повествования, как шел этот воспитательный процесс.

Итак, Бог любит избранный народ, оставаясь при этом реалистом, а народ все более отдаляется от Него, постоянно изменяет Ему. В Библии говорится: «прелюбодействует с другими богами» (ср. Исх 34, 16; Ос 1,2). Заметим, что глагол «прелюбодействует» здесь употреблен не в метафорическом смысле: речь идет об измене, грехе именно потому, что народ поддавался влиянию средневосточных культов плодородия (плодородия земли и женщины), которые осуществлялись посредством «священной проституции». Жрецы и жрицы Ваала сексуально и «плотски» посредничали в отношениях с богом.

Существование таких культов было для евреев ужасным и довольно хитрым искушением.

Против Бога Синая, Которого нельзя изображать, к Которому нельзя приближаться (разве только соблюдая Его Закон), выступает бог хананеев, который, напротив, общается со своим народом (любит его!) плотски и в поклонении которому физически участвует все существо человека. При этом человек и бог вступают в отношения оргиастически-

Глава вторая

восторженные. Их главная цель — обеспечить верующего самым драгоценным благом: плодородием женщины и земли.

Значительная часть Ветхого Завета пребывает под знаком этого искушения: иметь бога, которого можно любить и почитать всей своей плотью, которым можно «обладать». Что же может сделать в этой ситуации Ягве? Только одно:

принять этот вызов, но парадоксальным, новым способом: как мы сказали бы теперь,— «таинственным» (от слова «таинство»).

Он избирает человека, Осию, чья жена предавалась блуду (возможно, «священному»). Пророк оскорблен в своей любви как мужчина (ибо он стал презираемым, обесчещенным, униженным мужем), и как человек Божий, как пророк (ибо он предался идолопоклонству). Сердце его истерзано. Закон приговаривал такую женщину к смерти.

Видимо, Осия развелся; во всяком случае, мысль о том, чтобы вновь ввести в свой дом эту женщину, была в человеческом, культурном и религиозном плане абсурдна, «невозможна».

И вот Господь говорит Осии: «иди еще, и полюби женщину... прелюбодействующую, подобно тому, как любит Господь сынов Израилевых» (3, 1—5). Осия призван свидетельствовать — от лица Бога, — что любовь может продолжаться несмотря ни на что, несмотря на то, что ей явно пришел конец.

Эти слова есть не только откровение о том, как Боглюбит человека. Это откровение и о любви между вполне конкретными мужчиной и женщиной, любви трудной и мучительной, любви невозможной, которая становится возможной через послушание, по благодати, силою подученного Духа. И вот эта любовь, уже охваченная тлением, возрождается по благодати и благодаря этому чуду претворяется в воплощение любви Божией и позволяет уразуметь, как устроена любовь Божия.

С другой стороны, человек начинает понимать (ибо сердце его, действительно, может теперь вместить больше), какой должна быть его любовь: верной, несмотря ни на что, сильной — сильнее любой измены. Такой должна быть эта любовь, чтобы любящий не оглашал измену, а нес сам всю ее тяжесть.

Все это имело столь глубокий экзистенциальный смысл, что дети Осии даже получили «имена», выражающие собой

Откровение любви в «Священной истории»

тайну истории отношений между Богом и Его народом; а имя выражает суть бытия. История продолжается, и Бог продолжает открывать Себя, используя ту же воплощающую силу.

В эпоху пророка Иеремии (2, 2; 3, 1; 6, 13) положение было настолько печальным, что при его описании часто звучат горькие слова: «не слышен больше голос жениха и голос невесты»; нет больше веселых свадеб, жизнь умирает («смерть входит в наши окна»), ибо народ утратил ощущение глубокой супружеской связи с Богом, «привыкнув делать злое». И тогда Бог требует от Иеремии безбрачия: Он требует, чтобы пророк отказался от естественных сердечных наклонностей, от желания иметь дом, жену, детей. Господь говорит ему: «Не бери себе жены, и пусть не будет у тебя ни сыновей, ни дочерей на месте сем. Ибо так говорит Господь... о матерях их, которые родят их, и об отцах их, которые произведут их на сей земле: тяжкими смертями умрут они, и не будут ни оплаканы, ни похоронены; будут навозом на поверхности земли...» (16, 2 след.).

Само по себе безбрачие в Ветхом Завете расценивается как недостаток, но следует заметить, что в случае с Иеремией обращенный к нему призыв не жениться наполнен не только отрицательным содержанием. В более глубоком смысле Иеремия призван разделить с Богом скорбь, которую Он испытывает в Своей любви. Это Господь — Жених без невесты, это Он видит, как умирают Его дети. Вот что говорит Он Иеремии: «Гору Мою в поле, имущество твое и все сокровища твои отдам на расхищение...» (17, 3).

Потому внутренняя форма безбрачия Иеремии есть состра-стие Господу, приобщение к тому страданию, которое сопутствует Его любви: в этом смысле это совершенно позитивный опыт.

К концу своего призвания Иеремия понимает это, применительно к себе и к другим людям, и утешает писца Варуха, который жалуется на свою нелегкую долю: «ты говоришь:

«горе мне, ибо Господь приложил скорбь к болезни моей; я изнемог от вздохов моих, и не нахожу покоя!» ... так говорит Господь: вот, что Я построил, разрушу, и что насадил, искореню,— всю эту землю. А ты просишь себе великого: не проси!..» (45, 3—5). Безбрачие, разрушающее ту сторону жизни пророка, которая связана с проявлением супружеских

Глава вторая

и родительских чувств, несет в себе не только пустоту;

главным образом, оно выполняло особую роль: Иеремия был взят со всеми своими невостребованными чувствами и перенесен в область любви Божией. Так что и этот опыт, когда человек не должен вступать в брак, может принадлежать к откровению любви.

Есть у нас и другой пример на ту же тему.

Пророк Иезекииль, в отличие от пророков Осии и Иеремии, живет в счастливом браке. Говоря о своей жене, он называет ее «утеха очей моих».

Но и его жизнь пришлась на трагический момент священной истории: Иерусалим обречен на разрушение. Храм будет вскоре лежать в развалинах, народу предстоит пережить изгнание. И Господь призывает Иезекииля, как и других пророков, воплотить Слово любви самой своей жизнью: «Сын человеческий! вот, Я возьму у тебя язвою утеху очей твоих; но ты не сетуй и не плачь, и слезы да не выступают у тебя. Вздыхай'в безмолвии...» (24, 16—17).

«И после того, как говорил я поутру слово к народу, вечером умерла жена моя...»,— пишет пророк.

Этой безмолвной, и всеохватной скорбью, своим разбитым супружеским счастьем пророкдолжен свидетельствовать перед народом о том, что значит для Бога пойти на вынужденную меру: «Вот, я отдам на поругание святилище Мое, опору силы вашей, утеху очей ваших и отраду души вашей...» (24, 21).

В заключение мы можем сказать, что пророки были призваны вычленить в своем человеческом опыте, затрагивающем их личную жизнь, новый, воплощенный в этом опыте способ восприятия любви Бога к избранному народу.

Одновременно и как следствие этого выработалось новое понимание и самих супружеских отношений: более позитивное, более значительное, помогающее достойнее переносить страдания.

Пиком этого процесса можно считать две священные библейские книги: книгу Товита и Песнь Песней.

В книге Товита рассказывается о том, как юноша и девушка получают наставление в любви, воспринимаемой почти как таинство. Эта любовь уже не только инстинктивное

Откровение любви в «Священной истории»

следование природе, но и движение двух сердец, которые руководимы Богом. В результате брак становится призванием, даром, принимаемым с благодарностью, «благословлением».

Ангел говорит Товии: «Она предназначена тебе от века» (Тов 6, 18), и в общем-то это — центральное место всей книги.

Что касается Песни Песней, то до сих пор экзегеты спорят, прославляет ли она земную любовь или, пользуясь символическим языком, воспевает историю любви Бога и Его народа: в любом случае, даже если рассказ ведется только об отношениях двух людей, жениха и невесты (что кажется наиболее правдоподобной трактовкой), тот факт, что прославление этих отношений принимается в качестве богооткровенного слова, сообщает любви достоинство таинства.

Эти две книги достойны долгих размышлений. Все это помогало человеку научиться «любить, как Господь любит»: единство и верность в любви, постоянная готовность к прощению.

Последнее и прекрасное слово пророков о человеческом Браке принадлежит Малахии:

«Господь свидетель между тобою и женою юности твоей, против которой ты поступил вероломно, между тем как она жена Союза твоего. Не сделал ли Он одно существо, имеющее плоть и духа жизни? (...) ...берегите же друг друга и никто не поступай 'вероломно против жены юности своей» (2, 14—15)*.

3. «Не сделал ли Он одно существо?» (Идеал)

Все, что мы рассказали до сих пор, касается истории избранного народа: в его лоне начался процесс искупления недолжной супружеской жизни. Несмотря на неослабевающее «жестокосердие» (окончательно выскажется о нем Иисус),

1Перевод, цитируемый А. Сикари, значительно отличается от русского синодального перевода (прим. перев.)

Глава вторая

сердце человеческое все же как бы согрелось, соприкоснувшись с откровением любви Господней. Соприкосновение это, как мы видели, имело не только идеологический илидоктринальный характер; оно происходило в рамках личного и конкретного опыта некоторых людей Божьих. Но эта история и этот союз словно светящаяся точка на фоне более обширной истории и более обширного союза: того, который Творец от начала заключил с людьми, своими созданиями.

Проблема любви также вписывается в это более объемное откровение. В Библии есть, как сказал Иоанн Павел II в своем пространном «катехизисе», и «евангелие начала» (в книге Бытия), в котором человек показан в своей изначальной непорочности, каким его хотел видеть и замыслил Господь, в качестве «существа, предназначенного для брака».

Если мы вернемся к первым страницам Писания, то обнаружим в них, помимо всего прочего, и краткий рассказ о замысле Божьем относительно любви между мужчиной и женщиной.

Мы уже упоминали об этом, когда говорили о влюбленности.

Теперь мы можем повторить сказанное прежде, изложив вкратце содержание «катехизиса», в котором Иоанн Павел II дал для всей Церкви толкование первых страниц Библии.

Любовь, какой мы знаем ее от века, больна, это союз хрупкий. Но мы в состоянии осознать, что он хрупок именно потому, что она несет на себе шрам от «начала» и тоску по нему — «началу» не вовсе утраченному, ибо оно остается своего рода «заданным уроком», предназначением.

За мутной пеленой первородного греха можно разглядеть, что «мужское» и «женское» в этом мире являются неким явным знамением, которое среди людей простирается, всегда и только, «на» кого-то и осуществляется «вместе с кем-то». Иными словами, мы существуем в истинно человеческом измерении, всегда и только в ситуации свободного дара и свободного приятия (дара). Адам только тогда был сотворен полностью, когда он смог узнать и принять Еву и, приняв ее, даровать ей себя. Ева существует, чтобь! быть отданной Адаму, и, даруя себя, она выявляет себя во всей полноте.

Откровение любви в «Священной истории»

Потому «мужское» и «женское» являются воплощенными «таинствами»: разделение людей на мужчин и женщин открывает для мира, что все, что существует благодаря любви, от любви же и исходит. Это разделение открывает каждому человеку, что бытие есть соединение в таинстве причастия, «приобщение».

«Мужское» и «женское» выражают собой, в телесном обличье, два одиночества, которые более не являются таковыми, поскольку предназначены друг для друга, но остаются таковыми, ибо каждый «дан» другому творческим актом Бога, Который поддерживает непосредственные и неповторимые отношения с каждым из Своих созданий:

каждое из них есть Его образ, каждое «Ему угодно ради него самого».

В своем собственном теле, принадлежащем к тому или иному полу, каждый познает свою уникальность и неповторимость и свою «отданность другому».

Адам и Ева существуют как создания, предназначенные для брака.

Грех и смерть вошли в мир «через сердцевину этого единства»: когда два человека, которые существовали «без греха и не стыдясь», т. е. в ситуации взаимного дарения, пожелали «отнять дар», сделать полученный дар «объектом вожделенного обладания», сначала — отняв у Бога дар своего собственного существования, отрывая его от Союза (подобно тому, как они сорвали запретный плод с дерева), а потом — отняв друг у друга дар личности другого («и узнали они, что наги, и устыдились»).

Браку, как нам известно сегодня, надлежит с терпением пройти долгий путь, чтобы ему вновь открылось сияние «начала».

И чтобы, в полноте времен, это стало возможным, Сама Любовь Божия соделалась плотью: любовь, которой «Господь так возлюбил мир», нашла свое выражение в Христе.

Иисус учил «любить так, как Он возлюбил», и при этом оставался девственным; Он решительно требовал, чтобы за Ним следовали и любили Его более чем кого бы то ни было, даже ценой разрыва отношений, освященных Законом (ср. Лк 14, 26).

Что же открывается с приходом Христа?

4. Любить, «как Христос возлюбил»

С приходом Христа открывается, что Он по праву есть единственный Посредник, что всякая другая любовь должна быть дарована именно Им, что всякая другая любовь может быть дана только по Его откровению и при Его посредничестве. Понять это не так трудно, как кажется на первый взгляд.

«Любить Бога» и «любить ближнего» — две эти заповеди были взаимосвязаны еще до Христа в том смысле, что ближний (в том числе и тот, ближе которого нет,— муж, жена) обычно является для человека «посредником» (скорее именно посредником, чем средством) между ним и Богом. Любя других, мы как раз и любим Бога, более того. Сам Иисус хочет, чтобы мы научились узнавать Его и в самом бедном брате и даже во враге.

С этой точки зрения супруг (супруга) в первую очередь должен стать для другого «путем к Богу», должен так или иначе явить ему лик Божий.

Все это непременно нужно отметить, но это еще не все. С приходом Христа установились и иные, более существенные отношения. Может даже показаться, что они противоречат отношениям, описанным выше.

Любовь человека направляется непосредственно к Нему, Богу, ставшему нашим ближним, к Тому, Кто возлюбил нас первым и «до конца», к Тому, Кто воскрес. Кто жив. Кто есть евхаристия. Это Он наполняет Собой наше одиночество, это Он — тот Первообраз, по образу Которого мы созданы, это «в Нем, для Него, от Него» мы существуем. Если эти отношения углубляются и переживаются нами на этом глубоком уровне (как полное предание себя Ему: «не я живу, но Он живет во мне»), то происходит так, что Сам Христос берет на себя роль Посредника, и Сам открывает человеку другое существо.

Во Христе другое существо, несмотря на свое непостоянство, заслуживает моего доверия, несмотря на совершенный грех, достойно прощения, несмотря на свою нестойкость, достойно нерасторжимой связи, несмотря на свою бедность, становится достойным преданности и бесконечного уважения.

Во Христе мы не можем ни «истратить» другого, ни полностью «овладеть» им: мы должны оставить ему возмож-

Откровение любви в «Священной истории»

ность пребывать в некоем достойном одиночестве, которое не дает осуществиться языческому мифу о слиянии.

«Другой» «даруется» в откровении и в постоянном искуплении. Теперь вновь можно обрести «начало».

Все новозаветные наставления о браке, действительно, являются «новым Законом», действительно, становятся понятными и «моральными» только в свете этого радикального поворота в представлениях о любви и в самой ее «истории». Это Он, Иисус Христос, Сын Божий любит, Он лично. Все, что христиане называют «любовью» есть только отражение и воплощение Его трудов: мы любим поскольку и насколько знаем, что любимы.

В конце этого недолгого путешествия по страницам Библии мы способны понять, почему можно считать вполне приемлемым и соответствующим истине следующий афоризм Новалиса:

«Историей каждого человека должна быть Библия. Будет Библия... Библия есть высшая задача любой литературы».

Глава третья

ХРИСТИАНСКОЕ ТАИНСТВО БРАКА

1. Любовь-таинство

Корни таинства брака — в этой истине: два человека, которые любят друг друга, избирают друг друга, приносят друг другу в дар свою жизнь, благодаря этому узнают — в неповторимости и единстве своих личностей — что Бог есть Любовь и что их единое сердце охвачено неодолимым стремлением к Нему.

Если бы они захотели в более развернутом виде изложить содержание той литургической формулы, которой они пользуются, давая обещание любви будущему супругу (супруге), получилось бы вот что:

«Меня любит, и мне нужно, чтобы меня любил Господь, давший мне жизнь; и я люблю, и хочу любить всецело Господа, к Которому устремлена вся моя жизнь. Он обычно пребывает со мною, с тех пор, как я встретился с Христом, Который взял меня с Собой, в Свою Церковь.

Теперь ты пришел (пришла) в мою жизнь, и я научился любить тебя, т. е. желать, чтобы твоя любовь обрела то же предназначение, что и моя.

Потому я беру тебя в мужья (жены) и обещаю любить и уважать тебя всю жизнь, как Он тебя любит, и буду учиться у Него этому каждый день. А теперь с надеждой ожидаю от тебя такого же доброго обещания».

Любить, пребывая в таинстве, означает, таким образом, хранить свою любовь, единственную и драгоценную, в рамках

Христианское таинство брака

опыта Любви большей, с той глубокой уверенностью, которую эта Любовь дает. Это означает превратить свою любовь во что-то вроде непрерывного «воплощения».

Попробуем теперь передать содержание повседневной молитвы, которую супруги должны научиться приносить своему Богу и Господу (пусть даже часто молитва эта будет безмолвной):

«Господи, мы знаем — каждый из нас двоих, о себе, и о другом,— что влюблены мы только в Тебя; мы знаем, что смысл жизни — в Твоей любви, которая, как дар, изливается на нас, и что никто никогда не сможет Тебя заменить. Мы благодарим Тебя за то, что Ты даешь нам в этой жизни бесчисленные знамения Своей любви и особенно за то, что Ты сделал нас «знамениями» друг для друга. Нам двоим Ты дал это единственное и драгоценное, взыскательное и сладостное призвание — воплотить Твою Любовь, суметь постигнуть Ее самою плотью нашей, объятием нашим, нашим единством, творчеством нашим и нашей нежностью. Помоги же нам быть этим «таинством» всегда».

Пытаясь придать конкретную форму «христианским» чувствам и молитвам, которые обычно не выходят на поверхность, остаются невысказанными, мы руководствовались тем, что существует одна весьма серьезная опасность: кто-то может вообще всего этого не осознавать.

Переживать Таинство брака, не воспринимая хотя бы самую суть этих вопросов, значит оставаться на поверхности совершающейся тайны, а это было бы трагедией.

В сущности, без этой «литургии», только что «озвученной» нами, невозможно претворить в жизнь три цели христианского таинства брака: нерасторжимость, единство, детотворение.

2. Нерасторжимость

Понятие это означает, что существующая связь не может быть разорвана. Но было бы ошибочно полагать, что сила ее исчерпывается теми юридическими обязательствами, которые накладывает на супругов данное перед алтарем обещание.

Если бы дело обстояло так, получилась бы парадоксальная ситуация: нерасторжимость оказалась бы естественной и даже желанной, пока любовь жива и горяча, но с ослаблением

Глава третья

чувства превратилась бы в сухой и невыносимый юридический постулат, так что совместная жизнь стала бы сначала очень тяжелой, а потом и вовсе непереносимой.

Если же рассматривать «нерасторжимость» как часть «таинства», то она будет означать следующее: супруги осознают, что их любовь объята любовью большей; и вот они решают, что от этой большей любви не уйдут ни за что, даже если их любовь обернется страданием, по вине обоих или кого-то одного.

Ведь в самом деле, из Откровения известно, что Бог есть Тот, Кто, любя, всегда готов проявить милосердие, простить, соединить вновь те нити, которые человек пытается разорвать.

Ничто и никогда не сможет оторвать человека от Бога. Даже если кто-то решит оставить и предать Христа и пребывать в таком состоянии до последнего мгновения своей жизни,—до последнего мгновения он может быть уверен, что Христос примет его в Свои объятия, если только он протянет Ему навстречу руки или обратит к Нему взор.

Св. апостол Павел пишет в Послании к Римлянам: «Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч?.. я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем» (8, 35—39).

Требования Таинства состоят в том, чтобы каждый из супругов просил у Бога возможности стать для другого воплощением подобной любви, подобного нерасторжимого единения.

Именно эта истина веры, от которой нельзя отказаться, придает такое упорство и неуступчивость католической Церкви, когда она не допускает развода даже в том случае, если один из супругов может привести самые разумные доводы в пользу этого шага.

Если связь осуществилась в самом акте совершающегося Таинства (в ином случае Церковь будет говорить о «неосуществленной», недействительной связи и после тщательного рассмотрения свидетельств и доказательств объявит, что «установлена недействительность связи»), т. е. если всту-

Христианское таинство брака

пающие в брак законным образом попросили у Бога соединить их и Бог принял эту просьбу, то пути назад уже нет.

Каким бы страданием и абсурдом не показалась или не стала эта связь, наша вера твердо свидетельствует, что в этой жизни любовь Бога к этой твари (и ответ, который она Ему дает) должна проявиться через нерасторжимо соединенного с этим созданием человека.

Так Бог дарует Свою любовь, и так Он принимает ее от обоих супругов.

Следует подчеркнуть, что это остается верным и в том случае, если некую супружескую связь можно будет охарактеризовать только «негативно» (т. е. исключительно тем, что «ее уже нельзя разорвать»), как чистое страдание, чистую покорность воле Божьей, как «я-не-могу-вступить-в-другую-связь».

Даже если один из супругов будет вынужден — по своей вине или без вины — жить отдельно от другого (когда по человеческому разумению возможности для примирения нет), между ними все равно останется таинственная связь (отьединившийся супруг не получит права на другую связь, другое таинство), и ему останется только любить Христа (и получать любовь от Него). Любовь эта проходит через страдание от отсутствия «знамения», которое должно было существовать, но было отнято.

Именно болезненное и несправедливое отсутствие «знамения» вызывает потребность в любви Божией, когда никаких других возможностей уже не осталось. В этом случае, с христианской точки зрения, отделившийся супруг обретает своего рода призвание «девства», неизбежное в силу Крещения и «освященное» страданием. Конечно, и в этих обстоятельствах Церковь выполняет свою посредническую роль, через «знамение» любви к ближнему.

Итак, требуя нерасторжимости брака. Церковь побуждаема не жестокостью или бесчеловечностью, но верой. Верующий должен знать, что, когда он попросил у Бога воплотить в Его жизни Его собственную любовь, произошло нечто окончательное, бесповоротное.

Вспомним, какой замечательный образ использовал в своей пьесе «Перед лавкой ювелира» К. Войтыла: Анна, живущая в разлуке с мужем, приходит к ювелиру (этот

Глава третья

персонаж символизирует собой Самого Бога), у которого она когда-то покупала обручальное кольцо, и просит его взвесить кольцо, чтобы определить содержание драгоценного металла:

Ювелир оглядел работу, долго взвешивал кольцо на ладони и смотрел мне в глаза. Потом прочитал выгравированную внутри кольца дату — день нашей свадьбы. ...наконец произнес: «Кольцо ничего не весит... Муж ваш, должно быть жив... в таких случаях кольцо одного из супругов в отдельности ничего не весит — весят только оба вместе. Чашки моих ювелирных весов обладают тем свойством, что определяют не вес металла, а бытие и судьбу человека...

(пер. С. Старосельской)

Исходя из нужд педагогики, следует добавить ко всему этому несколько методических замечаний.

Нельзя начинать воспитывать в себе понимание требования о нерасторжимости брака, когда нам уже мучительно трудно соблюдать это требование. Нужно вкусить нерасторжимости и попытаться понять ее, когда она еще желанна, благодаря любви: это в первую очередь внутренняя работа, а затем уже долг; это дар, а затем уже обязанность. Отметим особо: «желание» нерасторжимости (и способность к реалистичным «прогнозам» о грядущих трудностях) это тест для пар, намеревающихся вступить в брак,— тест, который должен подтвердить их зрелость и готовность к принятию Таинства.

Если, несмотря ни на что, из-за непредвиденных жизненных обстоятельств нерасторжимость превратится исключительно в тяжкий долг (вовсе необязательно это должно происходить по чьей-то вине), то такая ситуация может потребовать от ее участников подлинного героизма. Но в этом случае никто не имеет права давать поблажки или снисходить к посредственности: если Господь требует от Своей твари (пусть даже грешной) святости (а мы знаем, что таково призвание всякого христианина), то никто не имеет права

Христианское таинство брака

преуменьшать (для себя или для других) эти требования Божьи или не придавать значения возможностям, которые дарует Его благодать.

Каждый — даже если не сумеет на деле преодолеть свою посредственность и лицемерие — по крайней мере имеет право (долг) признать, что призвание, к которому предназначил Его Бог, прекрасно, и, в конце концов, может почувствовать тоску по этому призванию и боль от собственного несоответствия ему.

Поэтому милосерднее всего по отношению к тем, от кого их вера потребовала героизма, говорить правду: всегда свидетельствовать о требованиях, предъявляемых замыслом Божьим. Наша цель — помочь оценить и полюбить этот замысел, помочь увидеть в нем стимул для роста.

Именно в этом (а не в снисходительности) должно проявляться милосердное отношение Церкви и ее пастырей к супругам, переживающим серьезные трудности в совместной жизни.

3. Единство и верность

Обещание хранить единство и верность, которым обмениваются, вступая в брак, будущие супруги, также выражает их стремление удержать свою хрупкую любовь в лоне абсолютно неколебимой и неизменной Любви Божьей.

В самом деле, возникает такой вопрос: как могут два человека, ограниченные по определению (что подтверждается опытом повседневной жизни), обещать друг другу хранить верность и сдержать обещание, несмотря на те драматические изменения, которые с неизбежностью происходят в каждом из нас?

Любят всегда конкретное «ты», с его лицом, характером, особенным строем личности. Потом время делает свое дело, и мы замечаем, что это «ты» подвержено изменениям: лицо стареет, характер меняется, время ранит, различные события оказывают серьезное, а иногда и определяющее влияние.

Здесь сразу же можно возразить, что это касается не только «ты», на которое любовь обращена, но и «я», которое любит.

Глава третья

Но тут как раз и кроются корни драмы: обычно «я» полагает, что изменения, происходящие с ним самим, это нечто понятное, неизбежное и даже полезное (иногда потому, что «я» вообще неспособно понять, насколько велики эти изменения, а иногда потому, что оно привыкло подчинять себе все обстоятельства), в то время как изменения, затрагивающие другого, за редчайшим исключением, представляются каким-то обманом.

Неверность приходит, когда супруги начинают искать в другом мужчине или другой женщине то, что, как они полагают, претерпело наибольшие изменения в спутнике жизни: например, красоту, свежесть тела, великодушный нрав, или способность принимать партнера таким, какой он есть, или еще что-нибудь.

Порой вообще не ждут никаких «изменений» (т. е. прелюбодеяние начинается сразу же), но только оттого, что не останавливаются раз и навсегда на настоящей любви, а просто увеличивают количество партнеров в жажде накопить кучу впечатлений о тех или иных качествах других людей. В связи с этим придется вспомнить и о том крайнем случае, когда человек, собираясь жениться, вместе с тем исключает для себя необходимость следовать долгу супружеской верности во всем «физическом» наполнении этого понятия, поскольку считает такую обязанность делом невыполнимым или во всяком случае не хочет налагать ее на себя. Все это делает брак совершенно недействительным.

Соблюдение верности уже с человеческой точки зрения требует от любящих друг друга людей известной степени взаимопроникновения (физическое единство является знамением и орудием этого взаимопроникновения) и почти «взаимопорождения ».

Собственно, единственная новость, которая открывается в браке тем, кто в него вступил, состоит в способности одного человека принять другого в себя и заново родить его силой своей любви.

Эти слова не следует воспринимать, как некое поэтическое преувеличение. За ними стоит конкретный и терпеливый труд, выражающийся в заботе одного супруга о том, чтобы «вырастить» другого и сопровождать его на пути к назначен-

Христианское таинство брака

ной ему судьбе. А этот труд несет в себе ту же красоту и то же напряжение, какие мы видим в беременности и в родах.

Попробуем выразить все это более точно в христианских терминах: если удел каждого верующего — родиться для Царства Божьего (в соответствии с тем, что говорил Иисус старому Никодиму: «должно тебе родиться свыше»), если это «рождение» должно начаться и произойти уже сейчас, значит супружеская любовь имеет смысл только если один помогает другому родиться, если один как бы носит в себе другого, как вынашивают ребенка.

Эта мысль находит своеобразное подтверждение от противного в одном из стихотворений X. Рамона Хименеса, где он описывает конец любви как смерть ребенка:

Она умерла, как ребенок, дитя

твоей шальной души,

моей шальной души.

И видя любовь свою мертвой,

и видя любовь мою мертвой,

не знаю, смеешься иль плачешь.

Ведь это как будто

умерли ты и я,

мы оба.

И вот только когда и если один из супругов постоянно «рождает» другого (все время помогает ему «рождаться» для его высокого удела), другой всегда будет для него «новым», несмотря на долгую привычку, несмотря на физическое или психическое «старение».

Так получается, что два человека хранят взаимную верность, потому что живут, так сказать, один в другом.

Когда по благодати нам случается повстречать уже весьма пожилых супругов, продолжающих любить друг друга, как в первый день и даже больше, которые могут признаться с замечательной простотой, что их взаимная верность была реальной и давалась им легко (даже если изредка и возникали какие-то отклонения, сразу же прощенные), мы замечаем, что они словно проникнуты друг другом: каждый живет в другом, бережет другого самим своим существом.

Это также типично христианская «вершина» и идеал: действительно, перед нами характерный опыт «веры», глубоко укоренившейся в религиозном чувстве человека.

Глава третья

Г. Марсель пишет: «Любить человека значит сказать ему: «Ты не умрешь!», потому что любовь, которую я к нему испытываю, открывает мне, что он существует в измерении высшем по отношению к биологическому явлению под названием «смерть».

Конечно тот, кто любит, знает, что не в его силах обеспечить исполнение этого «ты не умрешь», но он знает и то, что, как это ни невероятно, именно таков смысл слов «я тебя люблю» (если любящие хранят верность друг другу).

Получается, казалось бы, парадокс, но его можно разрешить, почувствовав, что любовь приводит человека к порогу, за которым его «религиозное чувство» готово принять откровение.

«Я люблю тебя, сохраняя верность, значит ты не можешь умереть; если смерть придет, чтобы разрушить нашу верную любовь, значит существует другая, большая верность, к которой мы стремимся, чтобы она открылась нам и вошла в нашу любовь».

Именно такой смысл придает каждый любящий прекрасной молитве псалмопевца, который говорит Господу: «Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему (т. е. тому, кто принадлежит Тебе) увидеть тление» (Пс 16, 10).

Вот что означает «верность»: взрастить в себе такую любовь к другому, что благодаря ей другой освобождается (конечно, в форме обещания) от власти смерти.

Это наполняет конкретным и реальным содержанием известное высказывание о том, что любовь «сильнее смерти». Поэтому в последнем письме фон Мольтке жене (которое мы уже цитировали) мы находим эти слова, столь удивительные для человека, стоящего перед лицом скорой и неминуемой гибели:

«Все равно я уверен, что ты не потеряешь меня на этой земле ни на одно мгновение».

Но тут же он справедливо добавляет: «и нам было позволено еще раз символизировать эту реальность нашим общим участием в святой Вечери, для меня — в последнем Причастии».

В этом смысле верность совпадает с «надеждой веры». Кроме того, несомненно существует тесная связь между нерасторжимостью и верностью: мы уже упоминали, что

Христианское таинство брака

нерасторжимость никогда не должна превращаться только в подчинение связи, от которой осталось одно объективное содержание; нерасторжимость должна стать союзом, каждодневно заключаемым, каждодневно возобновляемым. Эта «повседневность» и называется верностью. И совершенно очевидно, что только постоянное пребывание супругов в лоне любви Божьей (в лоне Таинства:

в лоне вечной юности Христовой) может подкрепить, поддержать эту верность.

В самом деле, непостоянство любящих земною любовью, которое так трудно принять и перенести, обычно вызывается. даже не естественной эрозией, создаваемой временем и привычкой, а неисправимым упрямством сердца, влекомого ко злу и разделению.

Верность напрямую связана с грехом и с Тем, Кто от греха может нас избавить.

Нет такой человеческой верности, которая бы могла устоять перед изменениями, происходящими в нас, когда оказывается, что мы «доброго, которого хотим, не делаем, а злое, которого не хотим, делаем».

Поэтому верность может поддерживаться только силой прощения, иными словами: любящие останутся верными друг другу, если все возрастающая любовь Христа и ко Христу, таинством которой они стали, бросит на чашу весов «больше-чем-дар» (буквальный смысл итальянского слова «пердоно», «прощение»).

Это прощение («пердоно») подается нам Христом в двух ситуациях: когда любовь между мужчиной и женщиной не прекращается и благотворно воздействует на обоих. Он высвечивает в ней, в качестве «притягательной радости», «довесок» Своей собственной любви; если же любовь между мужчиной и женщиной угасает и у них остается горький осадок, Он превращает их грусть в тоску по Себе.

Вот почему людям, живущим в таинстве брака, никогда не следовало бы ни впадать в экзальтацию или проявлять высокомерие (из-за любви отданной и полученной), ни предаваться унынию (из-за несостоявшейся любви); в их жизни должны мирно чередоваться такие моменты, когда они знают, что им надлежит благодарить, и такие моменты, когда они знают, что им надлежит «вымаливать» лик Христов. В обоих случаях речь идет о молитве.

4. Чадотворение

Только если мужчина и женщина, нерасторжимо связанные друг с другом и соблюдающие верность, «порождают» друг друга, в рамках этого «первого рождения» они могут предложить себя Богу в качестве соработников, чтобы стать «родителями» новой жизни.

Возможно, кому-то это утверждение покажется удивительным, но в нем заключено главное.

Действительно, обычно полагают, что для «полноценного» рождения ребенка определяющее значение имеет любовь, которую по отношению к нему испытывает каждый из родителей в отдельности. На самом же деле более всего для этого необходима совместная любовь родителей, причем совместная не только в вертикальном направлении (т. е. к ребенку), но и в горизонтальном (т. е. между ними).

То, что верно для физического рождения, верно и для рождения «духовного» (которое продлевает, очищает и просветляет первое): у истоков существования ребенка стоит любовь между отцом и матерью; и только ощущение этой любви оправдывает его возникновение и удостоверяет благость его существования.

Стало быть, это необходимо и для его психологического созревания.

Известно, что отношение ребенка к родителям постепенно меняется; известно и то, как трудно ему даются эти изменения (вспомним, например, о том моменте, когда он, до сих пор обожествлявший отца, начинает замечать, что и у отца есть свои слабости).

Постигнет или не постигнет ребенка разочарование, потеряет или не потеряет он «доверие», очень во многом зависит от того, сможет ли он, к своему большому удивлению, обнаружить, что отец и мать продолжают любить друг друга и принимать друг друга, несмотря на то, что каждый из них, безусловно, знает о немощах другого.

«Замечая взгляд, исполненный любви, который мать устремляет на отца и наоборот, они (дети) убеждаются в том, что даже это человеческое существо, кое, во всяком случае по достижении ими определенного возраста, они начинают считать

Христианское таинство брака

несколько заурядным,— даже оно обладает достоинством и величием. Величественный образ отца, прочитанный в глазах матери, и наоборот, привлекает внимание ребенка к невидимому величию человека, которое существеннее видимого, и учит его следовать по пути прощения, которое необходимо для того, чтобы устанавливать в жизни действительно человеческие, стабильные и благодарные отношения» (Р. Буттильоне).

Итак, мы подошли к самой сути проблемы воспитания, хотя это и не входило в наши намерения, поскольку эта тема выходит за пределы данной книги.

Так что углубляться мы в нее не будем, но и того, о чем мы уже упомянули, достаточно, чтобы заметить, сколь тесно и жизненно переплетены те драгоценные свойства брака, о которых мы говорили в предыдущих главках (нерасторжимость и верность), с другим его драгоценным свойством — чадотворением. Более того, нужно сказать, что с того момента, когда на свет появляется ребенок, нерасторжимость и верность перестают быть только двумя «ценностями», присутствующими в жизни супружеской четы и становятся, для родителей и перед ними, живым человеком.

С христианской точки зрения историческое «объяснение от противного» (заложенное в самой природе человека) причины, по которой Бог требует от супругов, без всяких исключений, нерасторжимости их союза и соблюдения верности, заключается в конкретном существовании «личностей» (детей), являющихся живым воплощением этих неотъемлемых свойств брака.

Ребенок навечно превращает мужа и жену в своих мать и отца.

Даже если они самовольно решают разорвать соединяющую их связь и изменить друг другу, личность ребенка обязывает их онтологически (а в некотором смысле также физически, психологически и морально) быть едиными. Родители — мужчина и женщина как таковые,— так сказать, утверждаются в истине о своей совместной судьбе благодаря самому непреложному факту существования ребенка.

Об эту естественную очевидность разбивается так называемый «современный подход», и сама собой отпадает необходимость в любых законах о разводе.

Глава третья

Требования, предъявляемые таинством, касаются не только христиан, поскольку коренятся в требованиях самого естества ребенка («естества», о существовании которого не порассуждаешь, сидя за письменным столом).

Лишенным всяких корней оказывается особенно положение тех детей, которым достается горькая участь быть таковыми (т. е. «детьми»), имея только биологических отца и мать, т. е. таких родителей, которые не могут «укоренить» свою судьбу (быть отцом и матерью) в единственной почве, способной напитать ее — супружестве.

Когда происходят подобные нарушения (и в соответствии с тяжестью каждого конкретного случая), ребенка может сделать ребенком в полном смысле слова только пропорционально понятый опыт единственного и изначального отцовства (материнства) Бога.

Стоит, наконец, сказать и о том, что для супругов ребенок это всегда нечто совершенно поразительное: ведь это их любовь, ставшая плотью, ставшая человеком. Более того, появление ребенка обновляет саму супружескую любовь: она становится более истинной и непорочной, словно проходит через очищение.

Вот как Ж. Сюпервьель рассказывает об этой тайне в стихотворении, озаглавленном «Рождение» (Naissance):

И что же общего меж страстью

и этим целомудрия цветком, младенцем чистым?

И отчего неукротимость чувств

оборотилась этим фонтаном, изливающим невинность?

И отныне в этой новой плоти

забьется тайна нашей любви?

Ворвавшись властно в наше сердце, любовь, теперь ты завладела этой колыбелью, ;

ты превратилась в эти с перевязочками ручки, в бочок,

в животик, столь чуждый всякому лукавству.

А мы вдвоем взираем удивленно

на этот наш секрет, так плохо, так прекрасно

защищенный.

До сих пор мы рассматривали тайну деторождения как основополагающее свойство супружеского союза.

Теперь вернемся к теме, которую мы выделяли с самого начала и которая представляет собой наиболее существенный аспект затрагиваемого вопроса: чадотворение как сотрудничество с Богом-Творцом.

Христианское таинство брака

В книге Бытия Ева, увидев первого в мире ребенка, восклицает: «Приобрела я человека от Господа»; эта древняя формула не лишена красоты, поскольку в ней выражена уверенность в обретении особого, привилегированного, «божественного» опыта. Человек знает, что он есть «образ Божий», т. е. что его место — в той точке, где тварь каким-то образом воссоединяется со своим Творцом. И вот эта связь ощущается еще глубже всякий раз, когда в материнском чреве формируется новый «образ Божий»,— благодаря согласному, совместному влиянию оплодотворяющего действия мужчины, женской способности к деторождению и творческого акта Бога.

Это означает, что ни один ребенок не появляется на свет только как результат, выражение или сумма действия биологических сил отца и матери; это дар, исходящий свыше: дар, обладающий той же консистенцией, что и новая душа, сотворенная специально для того тела, которое возникает из тел обоих супругов.

Конечно, нельзя произвести чисто механическое разделение и представлять дело так, что есть родители, создающие «это тело», и есть Бог, создающий «эту душу»: человек это нечто единое. Но понимать хотя бы «умом», что существует некое различие (выражаемое терминами «тело» и «душа»), нужно по крайней мере для того, чтобы сформулировать два непоколебимых убеждения: что ребенок не есть собственность или создание родителей (и уж ни в коем случае не общества) и что родители не могут обращаться по собственному усмотрению ни со своим телом, ни с телами детей, ибо где тело, там всегда и душа. Это объясняет, почему дать жизнь ребенку есть нечто совсем непохожее на попытки самостоятельно решить, «делать или не делать детей», даже если использовать самые передовые технические средства. Мы еще вернемся к этому вопросу, когда будем говорить о «тайне тела» (гл. IV, № 3) и о «тайне личности» (гл. V, № 3—6).

В Библии есть прекрасные молитвы, в которых человек с благодарностью вновь открывает для себя отношения, установившиеся между ним и Богом благодаря тому, что Бог создал его и заботился о нем еще с тех пор, как он пребывал в материнском лоне.

Само настроение молитвы определяется твердой уверенностью в том, что человек никогда, ни при каких обстоятельствах не может скрыться от взгляда Божьего, что он

Глава третья

не может и помыслить, что ему удастся ускользнуть от Него, что он призван вдти только теми путями, которые приводят к Нему и никогда не может «удаляться от лица Его», ибо Он знает нас лучше матери, знает нас ив самом деле, как Тот, Кто образовал нас в материнском чреве:

Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознает это. Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был втайне, образуем был во глубине утробы. Зародыш мой видели очи Твои;

в Твоей книге записаны

все дни, для меня назначенные,

когда ни одного из них еще не было.

(Пс 139, 13—16)

Итак, если верно, что Бог, сотворив мир, доверил землю сынам человеческим, тем более верно, что есть сфера, где Он продолжает творить, хотя теперь Он делает это в согласии с человеком рождающим.

Не только это, но и другое, более глубокое «сотрудничество» в этой области стоит у истоков нашей христианской веры.

Однажды случилось так, что в сотворении и зарождении нового человеческого существа принял непосредственное участие Сам предвечный Сын Божий — решив «сделаться человеком» и «быть рожденным от жены».

Так что была на земле Жена, которую можно назвать в буквальном смысле «Матерью Божией», «Матерью Создателя».

С этого момента и навсегда отношения матери и ребенка, установившиеся между Марией и Иисусом, предлагаются в качестве отправной точки, непосредственного ориентира всем другим матерям и детям, когда происходят роды.

Каждое дитя человеческое реально связано с Сыном и, соответственно, каждая мать реально связана с Матерью.

Таким образом, существует связь между Рождеством Христовым и «рождеством» каждого человека: в своей жизни мы должны попытаться обнаружить и понять эту «благодать», получаемую при рождении.

5. Семейная общность как общность церковная

Когда мы использовали слово «таинство» применительно к христианскому событию супружества, это означало — как теперь становится ясно,— что мы возложили на любовь между двумя созданиями, со всей ее человеческой малостью и хрупкостью (впрочем, большего нам не дано) — слишком славное и слишком большое наследство: все таинственное строенье творения и искупления.

Это настолько верно, что семья оказывается единственной христианской реальностью, к которой с полным правом можно применить то название, которое охватывает собой огромную общность народов и поколений, объединившихся вокруг Христа. Это название — «Церковь». И в самом деле, каждая семья есть (в себе самой) «домашняя церковь».

Стало быть, ее пропитывают со всех сторон все те тайны, к которым приобщило нас христианское откровение.

Задумаемся прежде всего о самой тайне Сущего, о Его самой сокровенной жизни, и мы заметим, как прямо из сердца Божия исходит новый способ понимания категории «семейности», мира «духовной общности».

Для нас, людей,— для нашего уровня мыслительных способностей и опыта — межличностные отношения могут быть только результатом соглашения между сторонами, общего решения совершать общий труд: такое соглашение требует в первую очередь психологического и социального примирения различий, происходящего .благодаря существованию известной объединяющей цели.

Что же касается семьи-таинства, то в ней единство есть дар, приходящий свыше, который предшествует любому человеческому усилию, более того,— поддерживает и вызывает его; дар этот нужно только распознать и принять.

Если мы признаем, что единство между людьми есть дар, это будет несовместимо с попытками во чтобы то ни стало добиться этого единства (если бы оно достигалось только трудом, определяющее значение приобретала бы проверка достигнутых целей и результатов).

А когда эти попытки оканчиваются провалом (особенно, если неудачи повторяются), то это может привести к отказу от дальнейших усилий; человек смиряется с собственным бессилием.

Глава третья

Если же единство есть дар, который надлежит распознать, тогда достигнутые результаты и цели являются только поводом для выражения признательности и благодарности, а неудачи — счастливой возможностью обратиться, простить и вновь открыть свое сердце.

Итак, семейное единство исходит свыше — «из единства Отца и Сына и Святого Духа», которое изливается в Церковь, а значит и в каждую семейную ячейку.

Существует также другая и более серьезная «драма» единства, которая в семье-таинстве разрешается по аналогии с миром Божьим, из которого она происходит и к которому должна привести.

Речь идет о трудностях в примирении «единства» и «различия».

Каждая семья на этом свете носит в себе — в силу любви, объединившей ее членов,— мечту о такой совершенной общности личностей, которая бы позволила им ощущать себя действительно и полностью едиными, причем в этом единстве не должна уничтожаться каждая личность в отдельности и неповторимые отличительные черты каждой из них.

Именно поэтому наши семьи всегда находятся в неустойчивом и драматическом равновесии между экзальтацией и фрустрацией: с одной стороны, единство чарующе и притягательно, оно предстает как всеобъемлющий и требовательный идеал; с другой стороны, различие есть неоспоримое благо, позволяющее каждому быть и оставаться самим собой.

Если слишком нажимать на единство, различие жестко напомнит о своих правах; если слишком нажимать на различие, единство будет безвозвратно потеряно.

Но то, что для любой другой семьи — лишь абстрактная мечта, для семьи-таинства есть «мечта троическая».

Этим термином, конечно, неточным, мы хотели обозначить бесконечную и совершенную красоту мира Божьего, в котором даруется Единство природы и Троичность личностей. Все это осталось бы для человека только мечтой, если бы не истина, по которой и он был принят в этот мир Божий — по благодати Христа и Его Духа Святого.

Поэтому мы и называем христианский брак «таинством», т. е. средством, позволяющим людям не только идти к полному

Христианское таинство брака

участию в жизни Бога, но и получить возможность вкушать ее уже сейчас.

Если христианская семья не переживает и не вкушает свою троическую мечту уже сейчас, затрачивая невероятные усилия, чтобы примирить благо единства с любовью к различию, и не сомневаясь, что троическая благодать ведет свою работу в сердце каждого, рано или поздно дело кончается тем, что супруги соглашаются со всеми, кто рассматривает супружеский союз как общественный договор, который не всегда легко оправдать и который вообще не всегда желателен.

Современный кризис семьи (разводы, аборты, фактическое сожительство), которая столь во многих отношениях как будто быстро катится к своему теоретическому и практическому упразднению, вполне можно истолковать, как бунт против троической мечты, сочтенной лживой и разочаровывающей.

Это особенно серьезно, если учесть, что часто в этом разочаровании христиане присоединяются к язычникам."

Есть в тайне троической любви, от которой берет начало человеческая семья, другая завораживающая и важная подсказка. Воспользовавшись трудным,'но выразительным термином, назовем ее «иерархией в единстве».

Христианину, постигающему Троицу, открывается, среди прочего, что между разными людьми могут существовать иерархические отношения, и при этом они не становятся менее едиными.

Так, Сын может полностью «зависеть» от Отца, может «получать» все, может быть «посланным и руководимым», может быть «послушным даже до смерти», одновременно будучи и оставаясь с Ним единым, поскольку Оба обладают сущностно одинаковым и равным достоинством.

В воплощении Сына и миссии Святого Духа — насколько Они показали нам это на земле и насколько мы смогли узнать от Них об Их троической жизни — открывается эта абсолютная возможность, заключенная в любви личностей: это любовь, которая может отдавать себя и «терять себя» и все же оставаться самой собой, которая может сделаться^последним» и «рабом» и все же быть «первым» и «Господом».

То же самое происходит в Церкви, и то же самое должно происходить в каждой семье.

Глава третья

Не отмена иерархии в отношениях может спасти семью на этом свете (как слишком часто утверждают), а любовь, составляющая ее суть. И попытки представить дело так, что любовь возникает как следствие запрограммированного равенства, а не равенство, иерархичное и неподвластное расчетам, рождается из любви, являются ужасным недоразумением. Поэтому каждая семья должна применительно к любви принимать и понимать на любом уровне — биологическом, эмоциональном, духовном — такой порядок отношений, в соответствии с которым каждый из ее членов в чем-то «первый» и «больший».

Итак, мы установили, какие отношения связывают человеческую семью и семью божественную (первая есть живая икона второй), лишь мимоходом упомянув о теме, требующей более глубокого осмысления: хранителем тайны, о коей мы говорили, является Церковь, и только она может воспитать  в -человеке понимание этой тайны — Церковь, которая есть «семья семей» (или «народ Божий»).

Церковь, Невеста и Тело Христово, представляет собой созидательную и воспитательную среду таинства брака.

Лоно Церкви — во всем его значении, в том числе и культурно-социологическом,' действительно должно восприниматься и опытно познаваться как материнское лоно не только каждой отдельной христианской семьи, но и всего того, что в семье и в отношениях между семьями принято именовать «любовью», и всего того, что они должны суметь построить — общество, соответствующее истинности их любви.

Следует в особенности подчеркнуть, что, поскольку семейная общность обладает «естественной», т. е. принадлежащей порядку творения, структурой (эта общность становится «таинством», ибо ее приемлютдвое крещеных, но при этом она ни в коей мере не теряет свою изначальную структуру), именно в рамках этой общности, в отдельном браке и в отдельной семье, христиане познают на себе все мировоззренческие и практические расхождения между естественным и сверхъестественным, или же плодотворно работают над укреплением связей.

Если использовать сильный библейский образ, можно сказать, что достаточно понаблюдать за «культурой»,

Христианское таинство брака

выражающейся в том, как конкретно христиане управляют своей семейной жизнью, чтобы понять, действительно ли некая церковная община ведет себя как Невеста Христова или же она ведет себя как блудница.

Апостол Павел писал коринфским христианам: «...я ревную о вас ревностью Божиею... боюсь, чтобы, как змий хитростью своею прельстил Еву, так и ваши умы не повредились, уклонившись от простоты во Христе» (2 Кор 11, 2—3).

Выше мы говорили о «культуре», потому что именно на уровне «культуры», мировоззрения мы по-настоящему предаем Христа («чтобы... ваши умы не повредились»): конечно, нужно избегать ошибок и немощей в поведении, но как раз для ошибающихся и немоществующих у Церкви всегда в достатке даров и прощения.

Когда же грех затрагивает «ум», исчезает само желание получить прощение, молиться об обращении.

Наконец нужно заметить, что таинство брака нельзя отделить от других таинств, на которых стоит вся церковная жизнь.

Особенно уместно в этой связи упомянуть об Евхаристии: в качестве таинства тела Христова, предлагаемого телам верующих как пища-любовь, она таинственно и глубоко родственна браку, поскольку он тоже — таинство телесной любви, которой обмениваются супруги во имя Господа Иисуса.

Перед лицом Евхаристии и черпая в ней силы, супруги не только вспоминают и переживают реально опыт своей изначальной влюбленности в Бога (и Бога в них), но и принимают как уже свершившееся по воле Божьей то чудо, к которому стремится их немощная человеческая любовь.

Размышляя над тем, что человеческая любовь всегда ^выражается в принесении в дар самого себя, и о том, что этот дар непременно принимает форму «подарков» (жестов и слов), они застынут в изумлении, созерцая Личность (Христа), Которой удается (Ему и только Ему) Самой быть Своим собственным даром.

Это ответ Бога на то испепеляющее желание, которое так хорошо передано в стихотворении Педро Салинаса (La voz a ti debida):

Глава третья

Подарок, дар, подношенье

или знак моего желанья

отдать себя до конца.

Но больно мне отрываться

от того, что тебе вручаю, того, что твое по праву

и больше ничьим не будет —

только твоим. Дяя тебя.

А я один остаюсь

на том, другом берегу,

до сих пор с собой не расставшись.

Нет, не дарящим

мне хочется быть, но больше —

быть тем, что дарю тебе...

(пер. Надежды Муравьевой)

Когда, любя друг друга, два человека обмениваются дарами, в конечном счете их охватывает тоска оттого, что они не могут полностью отождествиться с собственным дарами — до такой степени, что сам «подарок», уже перешедший от одного к другому, парадоксально обозначает некоторую дистанцию: как будто вещи, принесенной в дар, повезло больше, чем дарителю, ибо она может всегда быть с любимым.

«Нет не дарящим мне хочется быть, но больше — быть тем, что дарю тебе»: ев'харистия это и есть то высочайшее таинство, в котором даритель становится дарованной вещью:

Христос превращается в хлеб и вино, и Он же подает их.

Аналогично (причем сходство не отменяет еще большего несходства) идеал супружеской жизни — такая жизнь, при которой супруги умеют приносить в дар друг другу, так сказать, материю своих тел, такую материю, в которую чудесным образом претворяется вся личность.

Тайна тела тоже есть тайна евхаристическая.

Глава четвертая

ТАЙНА ТЕЛА

Тайна тела, как мы уже упоминали,— это путь, избранный Богом, через который все творение проявляется как дар по сути своей и по предназначению.

Иными словами, именно через человеческое тело понятие дара, запечатленное в творении, приобретает сознание и достоинство личности.

Мы замечаем, что это так, уже воспринимая отдельного человека как существо духовно-телесное. Еще более очевидным это становится, если мы будем рассматривать тело как субстанцию, нераздельно связанную с полом (мужское — женское), поскольку в самом половом устроении тела выражается необходимость даровать себя и быть принимаемым — необходимость вместе физическая и духовная.

В связи с этим Иоанн Павел II вполне определенно и много говорил о «таинстве тела», в первую очередь отмечая его уникальность как единственного таинства, в котором с утонченной ясностью обнаруживается свойство дара, имманентное всему сущему.

«Тело,— говорит Папа,— и только оно способно сделать видимым невидимое — духовное и божественное. Оно было сотворено, чтобы передать видимой реальности мира тайну (любви), от века сокрытую в Господе, и быть, таким образом, ее знаком». Итак, в том творческом и спасительном замысле, естественном и сверхъестественном, о котором мы до сих пор говорили, тело является постоянным элементом, опорой и местом проверки этого замысла.

Глава четвертая

Поэтому именно тело в первую очередь «показывает», насколько «нравственна» переживаемая любовь.

В этой и в следующей главах мы как раз и хотели бы затронуть все нравственные проблемы, которые встают перед христианами, желающими сначала правильно подготовиться к таинству брака, а затем прожить его во всех его измерениях.

1. Дух и тело: единство человека

В человеке дух и тело проявляются во взаимодействии, и если мы хотим понять, что из себя представляет некий человек, нам нужно почаще наблюдать за тем, как проявляет себя его тело.

Тело выявляет внутреннее «я» и принимает ту форму, которая выражает волю внутреннего «я» к самопроявлению (в качестве примеров приведем жест, язык, художественную и трудовую деятельность, танец и т. д.). <