Ромен Роллан

МАХАТМА ГАНДИ

Пер: с французского Т.Н.Кладо под ред. М.А.Салье

Изд: Р.Роллан. Собрание сочинений, т. XX, Л., "ГИХЛ", 1936

Стране славы и порабощения, односменных царствований и вечных мыслей.

Народу, над которым не властно время, — Воскресшей Индии

В годовщину приговора над ее Мессией

(18 марта 1922)

В начале этой книги я выражаю искреннюю благодарность моей первой сотруднице — сестре, а также моему другу, Калидасу Нагу, обширные познания и неустанная помощь которого направляли мои шаги в чаще индийской мысли.

Благодарю также издателя С. Ганезана в Мадрасе, предоставившего в мое распоряжение большое количество своих изданий.

Великая Душа — Махатма... * Человек, который стал единым с Бытием вселенной.

* Это — буквальное значение имени, данного Ганди народом Индии: Maha — великая; Atma — душа. Слово это восходит к Упанишадам, где оно означает верховное Существо и тех, кто соединяется с ним единением познания и любви:

Он — светлое Единство, Создатель Всего, Махатма,

Живущий всегда в сердце народов,

Открываемый Сердцем, интуицией, разумом;

Познающий его становится бессмертным.

Тагор, посетивший в декабре 1922 г. Ашрам (любимое место уединения Ганди), цитировал эти прекрасные стихи, применяя их к учителю.

I

Спокойные темные глаза. Маленький хилый человечек, с худощавым лицом, с большими торчащими ушами, с белым тюрбаном на голове. Он одет в грубую белую ткань, ноги босы. Он питается рисом, фруктами, пьет одну только воду, спит на полу, спит мало, неустанно работает. У него как будто вовсе нет тела. С первого взгляда ничто в нем не поражает, кроме выражения великого терпения и великой любви. Пирсон, увидев его в 1913 г. в Южной Америке, вспомнил Франциска Ассизского.

Он прост, как ребенок *, кроток и вежлив даже со своими противниками**, безупречно искренен***. Он судит о себе скромно, порою доходит до того, что колеблется и готов сказать: «Я ошибся»; никогда не скрывает своих заблуждений, никогда не идет на компромисс, чужд всякой дипломатии, избегает ораторских аффектов или, вернее, не думает о них****; чуждается народных манифестаций, разражающихся при виде его; иной раз в таких манифестациях его хрупкая фигура рисковала бы быть раздавленной, если бы не его друг Маулана Шаукат Али, заслоняющий его своим мощным телом; он буквально заболевает при виде обожающей его толпы*****. В глубине души у него живет недоверие к многочисленности и отвращение к Mobocracy, разнузданной черни; он чувствует себя хорошо лишь среди меньшинства, счастлив лишь в уединении, когда внимает still small voice (тихому неслышному голосу), который повелевает... ******

* Слова С.-Ф. Эндрьюса, который прибавляет: «Он смеется, как ребенок, и обожает детей».

** «Мало кто может устоять против обаяния его личности. Самые ревностные его противники становятся мягкими под влиянием его чудесной мягкости» (Джозеф Дж. Док).

*** «Всякое уклонение от истины, даже случайное, для него невыносимо» (С.-Ф. Эндрьюс).

**** «Он не принадлежит к числу страстных ораторов; его манера говорить — спокойная и медленная; он обращается преимущественно к разуму. Но, благодаря его спокойствию, его теми выступают в особенно ясном освещении. Переходы его голоса разнообразны, но полны необычайной искренности. Он никогда не размахивает руками, редко даже пошевелит пальцем, когда говорит. Его ясная речь, состоящая из нервных фраз, невольно убеждает. Он не оставляет ни одного пункта, пока не убедится, что его правильно поняли» (Джозеф Дж. Док).

***** JoungIndia, 2 марта 1922 г. (даты, указанные внизу страниц этой книги, относятся к статьям Ганди, опубликованным в JoungIndia).

****** Ibid.

Его настоящее имя — Мохандас Карамчанд Ганди. Он родился в маленьком полусамостоятельном государстве, на северо-западе Индии, в Порбандаре, белом городе, на Оманском заливе, 2 октября 1869 г. Его соплеменники, — народ пылкий, подвижной, лишь недавно переживший волнения гражданских войн. Народ практический, обладающей деловым чутьем, распространивший свою торговлю от Адена до Занзибара. Его дед и отец, бывшие оба премьер-министрами, оба подвергались опале за свою независимость и были вынуждены бежать, спасая свою жизнь. Он происходил из среды богатой, интеллигентной, культурной, но не из высшей касты. Родители его принадлежали к Джаинскому толку Индуизма, одним из великих принципов которого является Ахимса*: этот принцип ему предстояло победоносно утвердить в мире.

* А — отрицание: himsa — делать зло. Не вредить никакой жизни. Никакого насилия. Один из древнейших принципов индусской религии, в особенности поддерживавшийся Махавирой, основателем Джаинизма, Буддой и приверженцами культа Вишну, имевшего большое влияние на Ганди.

Для джаинистов путем, который приводит к богу, служит любовь — более, чем разум. Отец Махатмы не придавал никакой цены деньгам и оставил их своей семье мало, почти все свое состояние истратив на благотворительность. Мать, строго религиозная, была индийской святой Елизаветой; она постилась, раздавала милостыню и ухаживала за больными. В семье регулярно читали Рамайяну. Первоначальное воспитание Ганди было поручено брамину, который заставлял его повторять тексты Вишну*. Но позднее он жаловался, что не был достаточно начитан в санскрите: это один из упреков, который он делал английскому воспитанию, лишившему его сокровищ родного языка. Однако он очень хорошо знаком с индусским священным писанием, но читает Веды и Упанишады лишь в переводах**.

* До семи лет он учился в начальной школе в Порбандаре, затем в общественной школе в Раджкоте; десяти лет он поступил в High-School в Катиаваре, семнадцати лет перешел в Ахмедабадский университет.

** Он рассказал о своем детстве в искренней речи на Совещании «тех, к кому нельзя прикасаться» (париев), 13 апреля 1921 г.

Еще будучи в школе, он пережил серьезный религиозный кризис. Из протеста против идолопоклоннического выродившегося индуизма, он некоторое время был — или считал, что был — атеистом. Вместе с товарищами он дошел в своем нечестии до того, что тайком ел говядину (самое страшное кощунство для индуса). При этом он чуть не умер от ужаса и отвращения*.

* Позднее он рассказал о своих переживаниях Джозефу Дж. Доку. Он потерял от них сон; он считал себя убийцей.

Женившись еще ребенком*, он в девятнадцать лет отправился заканчивать свое образование в Англию, в лондонский университет и Школу правоведения. Мать согласилась на его отъезд лишь после того, как он дал три обета Джаинистов, обязывающих воздерживаться от вина, мяса и половых сношений. Он прибыл в Лондон в сентябре 1888 г. После первых месяцев неопределенности и разочарований — он по наивности растратил много времени и денег, чтобы стать, как он говорил, английским джентльменом, — он принудил себя к строгой жизни и сосредоточенной работе. Друзья познакомили его с Библией; но для него еще не пришло время понять ее. Он соскучился уже на первых книгах и не пошел далее Исхода. Зато именно в Лондоне он впервые открыл красоту Бхагавад Гиты. Он был ею очарован. Она была тем светом, в котором нуждался маленький индус вдали от родины. Она возвратила ему веру. Он почувствовал, что «для него спасение возможно было только через индусскую религию»**.

* Он был помолвлен восьми лет, женат — двенадцати. Впоследствии он боролся против ранних браков, считая их гибельными для расы. Однако он прибавляет, что в исключительных случаях подобный союз на всю жизнь, начало которому положено до сформирования характера, может дать чудесное единство душ между супругами. Его собственный брак является тому удивительным примером. Жена Ганди разделяла все испытания своего мужа с постоянной и неизменной верностью и мужеством.

** Речь 13 апреля 1921 г.

Он вернулся в Индию в 1891 г. Печальное возвращение. Его мать недавно умерла, и от него это скрыли. Он стал адвокатом в Бомбейском верховном суде. Через несколько лет он отказался от своей профессии, сочтя ее безнравственной. Но и в то время, когда он ею занимался, он оставлял за собой право отказаться от защиты дела, если видел, что оно несправедливо.

Уже в это время некоторые лица, игравшие значительную роль в Индии, пробуждали в нем предчувствия его будущей миссии: «некоронованный король» Бомбея: Парси Дадабхай и профессор Гокал, оба горевшие благоговейной любовью к Индии; Гокал — один из лучших государственных людей своей страны, один из первых, кто возродил индийское просвещение; Дадабхай —- основатель индийского национализма (по свидетельству Ганди)*, оба они — образцы мудрости и кротости. Именно Дадабхай, сдерживая юношеский пыл Ганди, дал ему в 1892 г. первый урок Ахимсы в общественной жизни: героической пассивности, если вообще возможно сочетать оба эти слова, страстного порыва души, сопротивляющейся злу не злом, а любовью. Мы еще вернемся к этому магическому слову, великой вести, которую Индия несет миру.

* Эти провозвестники, политическая смелость которых была впоследствии далеко превзойдена, испытали неблагодарность и забвение новых поколений. Но Ганди остался им верен, особенно Гокалу, с которым его связывала благоговейная симпатия. Я не раз требовал от молодой Индии почтения к его имени и к имени Дадабхая (см. HindSwaraj. Письмо к Парсам от 23 марта 1921 г. и Исповедание Веры от 13 июля 1921 г.).

В 1893 г. начинается деятельность Ганди на благо Индии. Она распадается на два периода. С 1893 г. полем ее является Южная Африка. С 1914 г. она протекает в Индии.

То, что эта двадцатилетняя деятельность в Южной Африке осталась столь мало известной в Европе, служит доказательством невероятной узости горизонта наших политических деятелей, историков, мыслителей и людей веры: ибо это целая эпопея души, которой нет равной в наше время не только по силе и постоянству жертвы, но и по окончательной победе, которую она одержала.

В 1890—1891 гг. в Южной Африке, преимущественно в Натале, проживало до ста пятидесяти тысяч индусов. Приток этого чуждого народа вызвал в белом населении ненависть к иностранцам, которой правительство дало выражение мерами остракизма. Оно решило запретить иммиграцию из Азии и заставить выехать тех, кто обосновался в стране. Систематические преследования сделали их жизнь невыносимой: тяжкие налоги, унизительные полицейские меры, публичные оскорбления и, наконец, суды Линча, грабежи и погромы под эгидой белой цивилизации.

В 1893 г. Ганди приехал в Южную Африку, вызванный в Преторию для защиты важного дела. Он был в полном неведении о положении индусов в Африке. С первых же своих шагов в Натале, a особенно в голландском Трансваале, он пережил жестокие испытания. Этот индус высшей расы, всегда хорошо принятый в Англии и привыкший до сих пор считать европейцев своими друзьями, оказался здесь мишенью самых грубых издевательств; его выбрасывали из отелей и из поездов, его оскорбляли, били по щекам, ударяли ногами. Он немедленно вернулся бы в Индию, но договор на двенадцать месяцев связывал его с клиентами. За эти двенадцать месяцев он научился владеть собой. Когда срок кончился, он хотел сейчас же уехать; но ему стало известно, что правительство готовит законопроект, отнимающий у индусов их последние льготы. Африканские индусы не имели сил бороться; они были безвольны, неорганизованны, деморализованы. Им нужен был вождь, нужна была душа. Ганди пожертвовал собой. Он остался.

И вот начинается эпическая борьба совести против силы государства, против грубой массы. Будучи в то время еще адвокатом, он начал с того, что доказал юридически незаконность акта об исключении азиатских народов; и, несмотря на сильнейшую оппозицию, он если не фактически, то юридически выиграл свое дело перед общественным мнением Наталя и Лондона. Он собирает подписи под громадными петициями, организует индийский Конгресс в Натале, создает Ассоциацию просвещения индусов; несколько позднее он основывает журнал IndianOpinion, выходящий на английском и трех индийских языках. Далее, желая обеспечить своим соотечественникам достойное положение в Африке, он, чтобы вернее их защищать, делается им равным. В Иоганнесбурге у него была доходная практика*;он отказался от нее, чтобы, как св. Франциск, сочетаться с бедностью. Он живет общей жизнью с несчастными и преследуемыми индусами; он разделяет с ними испытания и освящает их, проповедуя им закон непротивления. В 1904 г. он создает в Фениксе, близ Дурбана, сельскохозяйственную колонию по идее Толстого, перед которым он преклонялся**. Он собирает там индусов, раздает им участки, заставляет их произнести торжественный обет бедности. Сам он берет на себя самые низкие обязанности. Так в течение нескольких лет этот безмолвный народ сопротивлялся правительству. Он ушел из городов; индустриальная жизнь страны парализована. Это — религиозная стачка, о которую разбивается всякое насилие, как разбивалось насилие империалистического Рима о стойкость первых христиан. Но немногие из этих христиан довели бы учение прощения и любви до такой степени, чтобы, как это сделал Ганди, приходить на помощь преследователям, когда они находились под угрозой. Всякий раз, когда Южноафриканское государство стояло лицом к лицу с серьезными опасностями, Ганди прекращал бойкот индусами общественных дел и тотчас же предлагал свою помощь. В 1899 г., во время бурской войны, он организовал индийский Красный Крест, который дважды был с похвалой упомянут в приказах за храбрость под огнем. В 1904 г. в Иоганнесбурге вспыхнула чума: Ганди организовал госпиталь. В 1906 г. в Натале восстали туземцы: Ганди принял участие в войне, во главе корпуса санитаров, и правительство Наталя публично выразило ему благодарность.

* Он зарабатывал, говорит Гокал, от пяти до шести тысяч фунтов в год. С этих пор он начал жить на три фунта в месяц.

** TheGoldenNumberofIndianOpinion, вышедший в Фениксе в 1914 r.f публикует длинное письмо Толстого к Ганди, написанное им 7 сентября 1910 г., незадолго до смерти. Толстой читал IndianOpinionи радовался тому, что он узнал из этого журнала об индусских непротивленцах. Он приветствует движение и говорит, что «непротивление есть закон любви, то есть стремление к единению человеческих душ». Это — закон, провозглашенный Христом и мудрецами всего мира.

Наш друг Павел Бирюков нашел в Толстовском архиве в Москве другие письма Толстого к Ганди. Он предполагает опубликовать их вместе с коллекцией писем Толстого к различным лицам, принадлежавшим к азиатским народностям, под общим заглавием: Толстой и Восток.

Эти рыцарские поступки не ослабили бешеных выпадов против иностранцев. Ганди много раз бросали о тюрьму* (притом вскоре после официальных благодарностей за участие в войне в Натале), приговаривали к заключению и к принудительным работам, взбешенная чернь избивала его палками**; один раз его бросили, сочтя мертвым; он испытал все страдания и все унижения. Ничто не сломило его веры. Она лишь выросла от испытаний. В 1908 г. он написал, в ответ сторонникам жестоких мер в Южной Африке, свою знаменитую книжку HindSwaraj(Самоуправление Индии), евангелие героической любви***.

* Он сам со спокойным благодушием рассказал о своих тюремных переживаниях в любопытной статье, воспроизведенной в книге SpeechesandwritingsofM. К. Gandhi, Natesan, Мадрас, стр. 152—178.

** В 1907 г. — его собственные соотечественники; ибо ему приходилось страдать от насилий и угнетателей и угнетаемых; последним была подозрительна умеренность Ганди, а правительство делало все, что могло, чтобы его скомпрометировать.

*** Я вернусь к этому позднее.

Борьба длилась в течение двадцати лет и достигла наибольшей остроты между 1907 и 1914 годами. Южноафриканское правительство провело новый акт против азиатов, несмотря на противодействие просвещенных англичан. Тогда Ганди организовал непротивление во всей его широте. В сентябре 1906 г. собравшиеся в Иоганнесбурге индусы торжественно дали клятву «Пассивного сопротивления». Все азиаты без различия расы, касты, религии, богатые и бедные, соединились в этом самоотречении; африканские китайцы тесно объединились с индусами. Их тысячами подвергали заключению; за отсутствием достаточно обширных тюрем их заточали в шахты. Но тюрьма, казалось, имела для них притягательную силу. Преследовавший их генерал Сметс дал им название ConscientiousObjectors. Ганди отбывал заключение трижды*. Были случаи смерти, были мученики. Движение росло. В 1913 г. оно перебросилось из Трансвааля в Наталь. Грандиозные стачки, страстные митинги, массовый поход индусов через Трансвааль возбудили общественное мнение в Африке и Азии. Негодование достигло пределов Индии, и вице-король, лорд Гардинг, сам явился его громким выразителем в Мадрасе.

* Джозеф Дж. Док, беседы которого с Ганди в Трансваале явились для нас таким откровением, кончает свою книгу, в октябре 1908 г., образом Ганди в одежде каторжника, которого ведут в Иоганнесбургскую крепость и бросают в тюрьму вместе с гнусными уголовниками-китайцами.

Непоколебимая стойкость и обаяние великой души сделали свое дело; сила склонила колени перед героической кротостью*. Наиболее ярый противник дела индусов, генерал Сметс, который в 1909 г. объявил, что никогда не вычеркнет из Книги Статутов ни одной из мер, оскорбительных для индусов, через пять лет почел себя счастливым, что ее уничтожил**. Имперская комиссия признала Ганди правым почти по всем пунктам. В 1914 г. особым актом был отменен налог в три фунта и было предоставлено право проживания в Натале всем индусам, которые желали там остаться в качестве свободных трудящихся. После двадцати лет жертв непротивление победило.

* Вмешательство двух благородных англичан: С. Ф. Эндрьюса и. В. В. Пирсона явилось весьма действительной поддержкой для усилий Ганди.

** Ганди напоминает об этом факте в статье от 12 мая 1920 г.

Ганди возвратился в Индию, окруженный ореолом вождя.

Движение за национальную независимость наметилось там уже с начала столетия. Лет тридцать назад несколькими просвещенными англичанами — А. С. Юмом, сэром Вильямом Уэддерберном, викторианцами-либералами, был основан Индийский национальный конгресс; они долгое время поддерживали в нем лойяльные настроения, стремясь примирить интересы Индии с английским господством. Победа Японии над Россией пробудила азиатскую гордость, а провокационные действия лорда Керзона оскорбили индийских патриотов. В недрах самого Конгресса образовалась экстремистская группа, агрессивный национализм которой нашел отклик в стране. Однако старая конституционная партия, под влиянием Дж. Гокала, оставалась до самой мировой войны искренно-патриотичной и в то же время верной Англии; национальное чувство, одушевлявшее с той поры это Собрание представителей Индии, заставляло всех их требовать Ноте Rule (Сварадж). Относительно сущности последнего у них, однако, не было единомыслия: одни шли на совместную деятельность с Англией, другие желали изгнать из Индии европейцев; одни избирали образцом Канаду и Южную Африку, другие — Японию. Ганди пришел со своим решением, скорее религиозным, чем политическим, по существу более радикальным, чем все остальные (Хинд Сварадж). Но для приспособления его к требованиям действительности у него недоставало точного знакомства со средою, ибо хотя его длительная работа в Африке была для него несравненной школой для познания индусской души и непреоборимого оружия Ахимсы, все же он в течение двадцати трех лет был оторван от своей страны. Он сосредоточился и стал наблюдать*.

* Его любимый учитель, Гокал, только что скончавшийся, взял с него обещание, что он не будет вмешиваться в активную политику, не совершив по крайней мере годичного путешествия по Индии и не ознакомившись близко со своим народом, с которым он потерял соприкосновение.

Он был еще так далек от помышлений о восстании против Империи, что, когда с 1914 г. разразилась война, он отправился в Англию для организации отряда санитаров. «Он добросовестно думал (пишет он в 1921 г.), что является гражданином Империи». Он неоднократно вспоминает об этом в своих письмах от 1920 г. ко всем англичанам Индии: «Дорогие друзья, никто из англичан не сотрудничал так тесно с Империей, как я в течение двадцати девяти лет моей общественной деятельности. Я четырежды подвергал свою жизнь опасности ради Англии... До самого 1919 г. я с искренним убеждением стоял за сотрудничество...»

Он был не один. Вся Индия в 1914 г. попалась на удочку лицемерного идеализма войны за Право. Ища сотрудничества Индии, английское правительство обмануло ее взоры великими надеждами. Столь желанный Home Rule был представлен как одна из ставок войны. В августе 1917 г. талантливый секретарь Империи по делам Индии, Е. С. Монтэгю, обещал Индии ответственное правительство; последовало совещание в Индии, и в июле 1918 г. вице-король, лорд Чельмсфорд, подписал, вместе с Монтэгю, официальный доклад о конституционной реформе. Тогда в первые месяцы 1918 г. союзные армии были в опасном положении. 2 апреля Ллойд-Джордж обратился с призывом к народам Индии; и военное совещание, созванное в Дели в конце того же месяца, дало понять, что независимость Индии уже близка. Поэтому Индия откликнулась самым единодушным образом, а Ганди еще раз обещал Англии свою поддержку и лойяльность. Индии дала 985 000 человек; она принесла огромные жертвы и доверчиво ждала награды за свою верность.

Пробуждение было ужасно. К концу года опасность миновала; исчезла и память об оказанной помощи. После заключения перемирия английское правительство не сочло более нужным притворяться. Оно не только не дало Индии обещанных свобод, но уничтожило и те, которые существовали прежде. В Биллях Роулетта, представленных Имперскому законодательному совещанию в Дели в феврале 1919 г., проявлялось окончательное недоверие к стране, давшей столько доказательств своей лойяльности; в них узаконялись положения Акта защиты Индии во время войны, восстанавливалась тайная полиция, цензура, все тиранические приемы настоящего осадного положения.

Разочарованная Индия негодующе поднялась. Началось восстание *. Ганди организовал его.

* Начало движения Сатьяграха можно отнести к 28 февраля 1919 г.

В течение предшествующих лет он сосредоточился на социальных реформах, работая главным образом над улучшением положения сельскохозяйственных рабочих. Во время аграрных беспорядков 1918 г. в Кайре, в Гуджерате, в Чампаране, в Бухаре, он смог, — власти не обратили на это должного внимания,— испытать мощное оружие, которое вскоре было им применено в национальной борьбе: страстное, свойственное ему, непротивление, которые мы изучим далее под названием, данным ему Ганди: Сатьяграха.

Но до 1919 г. он оставался на заднем плане и несколько в стороне от индийского национального движения, передовые элементы которого, объединенные в 1916 г. Анни Безант (скоро оно переросло ее), считали своим вождем великого индуса Локаманья Бал Гаягадхара Тилака. Это был человек исключительной энергии, соединивший как бы в железном пучке три великих свойства — разум, волю и характер — с умом, более широким, чем у Ганди, с более солидной основой древней азиатской культуры, — ученый, математик, с блестящей эрудицией, пожертвовавший всеми запросами своего таланта ради служения родине; лишенный, подобно Ганди, всякого личного честолюбия, он ждал лишь победы своего дела, чтобы сойти со сцены и вернуться к научной работе. До конца жизни он был признанным вождем Индии. Что произошло бы, если бы преждевременная смерть не унесла его в августе 1920 г.? Ганди, преклонявшийся перед превосходством его гения, глубоко отличался от него своими политическими приемами, и если бы Тилак был жив, Ганди, без сомнения, сохранил бы за собой лишь известное религиозное руководство движением. Можно представить себе, каким мог быть порыв народов Индии под властью этих двух вождей. Ничто не могло бы противостоять ему, ибо Тилак так же умел управлять действием, как Ганди — внутренними силами. Судьба решила иначе: об этом можно пожалеть и для Индии и для самого Ганди. Роль вождя меньшинства, небольшой группы избранных, в моральном отношении больше соответствовала бы его природе и его тайным желаниям. Он охотно предоставил бы Тилаку руководство большинством. Он никогда не верил в большинство. У Тилака же была эта вера. Действенный математик, он верил в число. Он был рожден демократом. Кроме того он решительно склонялся на сторону политики, не считаясь с религиозными требованиями. Он говорил, что политика не для Садху (святых, благочестивых людей). Этот ученый, по его собственным словам, пожертвовал бы даже истиной ради свободы своей страны. И этот цельный человек, жизнь которого была безукоризненно чистой, утверждал без колебания, что между такой личностью и большевиками были бы вполне возможны идейные сношения. Но идеи Ганди этого не допускали*. Споры между Тилаком и Ганди, при всем их взаимном признании и уважении, привели лишь к тому, что установили противоположность их методов, то есть у людей, столь абсолютно искренних, у которых формы действия и точности следуют формам мысли, — противоположность императивов, управляющих их существованием. Лицом к лицу с Тилаком, Ганди утверждает, что, в случае необходимости выбора, он пожертвовал бы свободой ради истины. И хотя он питает благоговейную любовь к своей стране, он все же ставит религию выше страны:

«Я сочетался с Индией, я обязан ей всем. Я считаю, что у нее своя миссия. Если она ей изменит, это будет для меня часом испытания, и я уповаю, что не сдамся. Моя религия не имеет географических границ. Если моя вера жива, она превзойдет мою любовь к Индии...»**

* Он определенно высказался против большевизма (24 ноября 1921 г.).

** 11 августа 1920 г. Ганди возражает здесь против «доктрины меча».

Великие слова, выясняющие весь человеческий смысл той борьбы, которую нам предстоит теперь описать: ибо в них апостол Индии становится апостолом всего мира, согражданином всех*. И ради нас всех идет борьба, начатая четыре года назад Махатмой.

* «Человечество едино. Есть различия рас; но чем выше раса, тем более она имеет обязанностей» (EthicalReligion).

Нужно отметить, что даже в этот момент, когда он становится во главе движения протеста против Акта Роулетта, он делает это, «чтобы отклонить движении от пути насилия»*, ибо, так или иначе, возмущенно начинается, и нужно взять его в руки.

* 5 ноября 1919 г.

Чтобы ясно понять то, что последует далее, нужно помнить, что мысль Ганди развивается как бы в двух этажах: внизу — обширное здание религиозных основ, над ним — социальное действие, которое он надстраивает на этих невидимых основах, приспособляя его к возможности момента и требованиям страны. Он — религиозный деятель по натуре, политик — в силу необходимости. По мере того как ход событий и исчезновение других вождей народа заставляют его взять на себя управление кораблем во время буря, утверждается практический и политический характер его действий. Но существенной частью здания остается все же подземелье: оно обширно и глубоко, и должно бы служить основой совсем другому храму, чем тот, который приходится возводить наспех; только оно одно — прочно, остальное — временно и служит лишь для использования в эти переходные годы. Необходимо поэтому знать ту подземную церковь, где мысль Ганди находит верное прибежище. Здесь он ежедневно уединяется, чтобы черпать силы для работы вверху.

Ганди горячо исповедует религию своего народа, Индуизм, но не как ученый, приверженный к текстам, и тем более не как лишенный чувства критики ханжа, слепо принимающий всякую традицию. Его религия проверяется вдвойне как совестью, так и разумом.

«Я не стану делать фетиш из религии и я не оправдываю любое зло ее святым именем...* Я не хочу увлекать за собой ни одного человека, если не могу взывать к его разуму. Я готов отвергнуть божественность самых древних Шастр, если они не убеждают моего разума...»**

* 27 октября 1920 г.

** Июль 1920 г. «Моя вера не требует, чтобы я считал все стихи боговдохновенными... Я отказываюсь быть связанным каким-либо истолкованием, если оно неприемлемо для разума и для нравственного чувства...» (6 октября 1921 г.).

С другой стороны, — и это весьма существенно, — он не признает за Индуизмом и не допускает в нем никакой исключительности:

«Я не верю в исключительную божественность Вед. Я полагаю, Что Библия, Коран и Зенд-Авеста так же боговдохновенны, как и Веды... Индуизм — не миссионерская религия. В нем есть место для преклонения перед всеми пророками мира... Он предписывает каждому почитать бога соответственно своей собственной вере или Дхарме; и, таким образом, он мирно сосуществует со всеми религиями».*

* Ibid. «Все религии — различные пути, сходящиеся у одной цели» (HindSwaraj). «Все основано на одних и тех же нравственных законах. Моя этическая религия состоит из законов, объединяющих всех людей в мире» (EthicalReligion).

Он хорошо видит заблуждения и пороки, которые с течением времени вкрались в Индуизм, и бичует их. Но...

«Я могу описать мое чувство к Индуизму так же, как и чувство к моей собственной жене. Она волнует меня, как ни одна женщина в мире. В то же время это не значит, что у нее нет недостатков; я уверен, что у нее их даже больше, чем я замечаю; но у меня всегда есть ощущение неразрывной связи между нами. Так и с Индуизмом, несмотря на все его недостатки и ограничения. Ничто не восхищает меня так, как музыка Гиты и Рамайяны — двух единственных книг, на знание которых я могу претендовать... Я знаю все пороки, что ныне пятнают великие индусские святилища; но я люблю эти святилища, несмотря на все. Я — крайний реформатор, но я не отвергаю ни одного из основных верований Индуизма».*

* В октябре 1921 г.

Каковы же эти основные истины, к которым он присоединяется? Он перечисляет их в статье от 6 октября 1921 г., являющейся его публично объявленным Credo:

«1. Я верю в Веды, в Упанишады, в Пураны и во все то, что понимается под именем индусских священных Писаний, и следовательно я верю в Аватары и в перевоплощения.

2. Я верю в Варнашрама Дхарма* (дисциплину каст), но в смысле строю ведическом, а не современном, обывательски-грубом смысле.

3. Я верю в культ охранения коровы в смысле гораздо более широком, чем тот, в котором его понимает народ.

4. Я не отвергаю культа идолов».

* Этимологически: Varna: цвет, класс или каста: ashrama: узы дисциплины: dharma: религия. Общество изображается как дисциплина классов. Это — основа Индуизма.

Всякий европеец, который остановится при чтении на этих строках Credo, скажет сразу, что мысль, выраженная в них, так отлична от нашей, так тесню заключена в рамки социальных и религиозных доктрин, отдаленных по времени, отдаленных в пространстве, несоизмеримых с нашим разумом, что бесполезно стараться постигнуть ее. Пусть, однако, читает дальше. Несколькими строками ниже он найдет более знакомые мысли:

«Я верю в индусское изречение, что не знает по-настоящему Шастр тот, кто не достиг совершенства в невинности (Ахимса), в истине (Сатья), в самообладании (Брахмачарья) и не отрекся от всякого стяжания и от обладания богатствами».

Здесь слово индуса сближается со словом Евангелия. И Ганди сознавал это родство. Его EthicalReligionзаканчивается словами Христа...* Когда один английский пастор в 1920 г. спрашивал его, какие книги оказали на него наиболее сильное влияние, он сразу ответил: Новый завет**. Более того, по его собственному признанию***,откровение пассивного сопротивления в 1893 г. было дано ему Нагорной проповедью. Его собеседник с удивлением спросил его:

— Разве вы не получили его раньше при чтении индусских книг?

Нет, — настаивает Ганди. — Я и раньше знал Бхагавад-Гиту и восхищался ею. Но именно Новый завет открыл мне ценность пассивного сопротивления. Радость переполняла меня, когда я читал его. Бхагавад-Гита подкрепила это впечатление; а Царство божие внутри вас Толстого придало ему прочную форму****.

* «Ищите царства божия и правды, и все остальное приложится вам».

** Joung India, 25 февраля 1920 г.

***Джозефу Дж. Доку, в 1908 г.

Он был даже близок к тому, чтобы принять в Восточной Африке христианство, но чтение индусских книг, которые давали ему более полное удовлетворение, удержало его в индуизме.

**** Он говорил также Дж. Доку:

«Бог в веках воплощался в различных формах. В Гите Кришна говорит: «Когда религия приходит в упадок, когда преобладает безрелигиозность, тогда я проявляюсь. Для защиты добра, для разрушения зла, для твердого установления Дхармы я возрождаюсь вновь и вечно. Христианство составляет часть моей теологии. Христос — блистательное проявление бога. Но не единственное проявление. Я не вижу его на уединенном троне...»

Не нужно, действительно, забывать, что этот азиатский верующий был воспитан Толстым*, что он переводил Рескина** и Платона***, что он основывается на Торо, восхищается Мадзини, читает Эдуарда Карпентера и что на мысль его наложила печать мысль Европы и Америки. Нет причин к тому, чтобы европеец оставался далее чужд его мысли, если он даст себе труд приблизиться кней. Тогда он постигнет глубокий смысл тех пунктов Credo, буква которых изумляет его. Два из них на первый взгляд воздвигают непроницаемую стену между религиозным духом Индии и Европы: культ охранения коровы и система каст****. Но посмотрим, что они означают в глазах Ганди.

* В конце брошюры HindSwarajимеется составленный Ганди список статей Толстого, которые он рекомендует читать (в частности: Царство божие внутри вас; Что такое искусство?; Что делать?).

Он говорит Джозефу Дж. Доку о глубоком влиянии, которое оказал на него Толстой. Но он прибавляет, что он не следовал ему в его политических воззрениях. На заданный ему в 1921 г. вопрос: «В каких отношениях вы с графом Толстым?» — Ганди отвечает в JoungIndia(25 октября 1921 г.): «В отношениях преданного почитателя, который ему обязан многим в жизни».

** У Рескина он особенно любил книгу CrownofWildOlive(Венок из диких олив).

*** Апология и смерть Сократа, переведенная Ганди, была в числе книг, запрещенных правительством Индии в 1919 г.

**** Здесь не место останавливаться на культе идолов. «Я их не почитаю, — пишет Ганди, — но это составляет часть человеческой природы». Он считает его заслуживающей уважения потребностью, присущей слабости человеческого духа, который иногда должен воплотить свое верование во что-нибудь материальное, чтобы лучше исповедывать его. Здесь мы не видим, следовательно, ничего более того, что мы видим во всех наших католических церквах.

Конечно, для него это не второстепенные пункты в совокупности его учения. Культ охранения коровы характерен для индуизма. Ганди даже видит в нем одно из наиболее высоких утверждений эволюции человечества. Почему? Потому, что он служит символом «всего мира, стоящего ниже человека», с которым человек заключает договор дружбы. Он означает «братство между человеком и животным»... И, согласно его прекрасному выражению, «он выносит человека за пределы его породы. Он осуществляет тождественность человека со всем, что живет». Если из всех животных была избрана именно корова, то это потому, что в Индии — она лучший товарищ, источник изобилия; и Ганди видит в «этом кротком животном поэму жалости». Но культ, который он ей оказывает, не имеет в себе ничего идолопоклоннического, и никто не осуждает более строго лишенный доброты фетишизм индусского народа, который соблюдает лишь букву и не осуществляет духа сострадания «к бессловесным созданиям бога».

Однажды поняв этот культ, — кто мог лучше его понять, чем Ассизский Poverello, уже перестаешь удивляться тому значению, которое придает ему Ганди. Он прав, говоря, что культ охранения коровы, в том смысле, в каком он его понимает, «является даром Индии миру». Ибо к евангельскому учению: Люби ближнего, как самого себя, — он добавляет: — Все, что живет, есть твой ближний.*

* О культе коровы см. в JoungIndiaстатьи от 16 марта, 8 июня, 29 июня, 4 августа 1920 г., 18 мая, 6 октября 1921 г. О кастах — 8 декабря 1920 г., 6 октября 1921 г.

Система каст, пожалуй, еще менее приемлема для европейского ума (по крайней мере для современного европейца, ибо одному богу известно, что готовит нам будущее эволюции, являющейся ныне демократической лишь по названию). Я не льщу себя надеждой, что путем изложения объяснений Ганди достигну того, что они будут приняты, да и не стремлюсь к этому. Но они установят с прямой ясностью, что это верование обусловлено не духом гордости и социального превосходства, а мыслью об исполнении долга на ступени, предназначенной каждому.

«Я склонен думать, — говорит Ганди, — что закон наследственности верен и всякая попытка его изменить приводит к полному хаосу. Варнашрама присуща человеческой природе, а Индуизм только обратил ее в науку...»

Но он ограничивает количество классов лишь четырьмя: Брахманов (класс умственной и духовной деятельности), Кшатриев (военный и правительственный), Вайшьев (торговый) и Шудр (физическая работа и деятельность). И он не допускает между ними никаких отношений превосходства или унижения. Это — разные призвания, и только. Обязанности. Никаких привилегий*.

* Когда, с течением времени, первоначальные классы выродились в горделивые касты, Упанишады возвысили свой голос против этого.

«Если человек отводит себе более высокое место или другому — более низкое, это противоречит духу Индуизма. Все рождены, чтобы служить творению божию: Брахман — своим знанием, Кшатрия — своей покровительственной силой, Вайшья — своим торговым искусством, Шудра — своим физическим трудом. Это не значитt что Брахман избавлен от всякой физической работы, а лишь значит, что он лучше приспособлен для знания; не значит, что Шудра не может достигнуть всяческого знания, а значит лишь то, что он лучше будет служить своим телом и что ему не пристало завидовать обязанностям других. Брахман, который в силу своих знаний претендовал бы на превосходство, тем самым был бы уже изъят из своего класса и не имел бы истинного знания... Смысл существования Варнашрамы в том, чтобы следить за экономией социальной энергии (правильным распределением), и в здоровом принуждении, осуществляемом над самим собою, собственной волей».

Система каст основана, таким образом, на «отречении», а не на привилегии. Не следует кроме того забывать, что, согласно вере в перевоплощение, природа в течение последовательных существований восстанавливает равновесие, превращая Брахмана в Шудру и наоборот.

Вопрос о париях не имеет никакого отношения к вопросу об этих четырех кастах, различных, но равноправных. Мы видим, с какой пламенной страстностью Ганди не перестает бороться с этой социальной несправедливостью: это одна из самых трогательных сторон его апостольства. Он считает ее позором для Индуизма, отвратительным искажением истинного учения, пятном, и нестерпимо от этого страдает.

«Я скорее дам растерзать себя на куски, — пишет он, — чем отрекусь от моих братьев из отверженных классов. Я не хочу возродиться, но если мне суждено возродиться, я желал бы возродиться среди нечистых, чтобы разделять их унижение и работать над их освобождением»...*

* 27 апреля 1921 г.

Он усыновил маленькую девочку из париев и с нежностью говорит об этом очаровательном семилетнем чертенке, который был баловнем всего дома.

Я сказал достаточно для того, чтобы показать под оболочкой индусского Credoвеликое евангельское сердце. Это — Толстой, но более нежный, более умиротворенный и, я осмеливаюсь сказать, проникнутый более естественным «христианством» в общепринятом смысле: ибо Толстой — христианин больше по убеждению, чем по натуре.

В чем, однако, наиболее резко сказывается сходство этих двух людей или в чем действеннее всего выразилось влияние Толстого — это в осуждении, которое Ганди выносит всей европейской цивилизации.

Со времен Руссо наиболее свободные умы Европы не переставали подвергать ее суду, и пробужденной Азии оставалось лишь черпать из этих источников, чтобы составить тяжелый обвинительный акт против своих поработителей. Ганди не преминул использовать это, и HindSwarajперечисляет ряд таких обвинительных книг, значительная часть которых написана англичанами. Но наиболее неоспоримой книгой является та, которую сама Европа написала кровью порабощенных, ограбленных и униженных народов, во имя лживых принципов; и в особенности — вопиющее проявление этой лжи, этой жадности, этого зверства, бесстыдно раскрытого перед взорами всего мира последней войной, названной войной за цивилизацию. Неразумие Европы было столь велико, что она привлекла к этой войне народы Азии и Африки, показывая им свою наготу. Они увидели ее иi осудили.

«Последняя война обнаружила сатанинскую* природу цивилизации, господствующей в современной Европе. Все законы общественной морали были растоптаны победителями во имя добродетели. Не было такой низкой лжи, которой не постарались бы использовать. И позади всех преступлений стояли побуждения грубо-материального порядка... Европа — не христианка. Она поклоняется Маммоне».**

* Это выражение часто встречается у Ганди: «неприкасаемость (вера в существование париев) есть измышление Сатаны» (19 июня 1921 г.).

** 8 октября 1920 г.

За последние пять лет вы постоянно встретите выражение подобных мыслей и в Индии и в Японии. Даже у тех, кто слишком осторожен, чтобы высказывать его вслух, это убеждение остается начертанным глубоко в мозгу. Это — один из самых губительных результатов Пирровой победы 1918 года. Но Ганди не нужно было ждать 1914 года, чтобы увидеть истинное лицо цивилизации: оно предстало перед ним без маски еще в те двадцать лет, которые он провел в Южной Африке. И в своем HindSwarajза 1908 год он обличал, как «великий порок», «Современную Цивилизацию».

Цивилизация, — говорит Ганди, — есть лишь пустой звук. Она, согласно одному из выражений Индуизма, «черный век, век мрака». Она делает материальное благо единственной целью жизни. Она не заботится о духовных благах. Она сводит европейцев с ума, порабощает их ради денег, лишает их мира и вообще внутренней жизни; она — ад для слабых и для рабочих классов; она подрывает жизненность народов. Эта сатанинская цивилизация уничтожит сама себя. Истинный враг Индии — именно она, в гораздо большей степени, чем англичане, которые сами по себе не злы, а больны своей цивилизацией. Поэтому Ганди борется с теми из своих соотечественников, которые хотят изгнать англичан, чтобы сделать Индию «цивилизованным» государством на европейский лад. Это была бы, — говорит он — «природа тигра без тигра». «Нет, великое, единственное усилие, которое теперь необходимо, — это — изгнать западную цивилизацию».

Есть три класса людей, против которых Ганди ополчается особенно резко. Это судьи, врачи и учителя.

Вражда против последних легко объяснима, ибо они заставили индусов забыть свой язык и свою мысль; они ведут ребенка к потере чувства национальности. Кроме того они обращаются лишь к разуму; они забывают о сердце, не считаются с характером. Наконец, они ни во что не ставят физический труд, и, действительно, чисто классическое воспитание народа, восемьдесят процентов которого земледельцы, а десять процентов — ремесленники, есть прямое преступление. — Профессия судьи безнравственная. Суды в Индии являются орудием британского владычества, они обостряют несогласия между индусами; вообще они везде и всюду поддерживают и умножают раздоры, споры и ссоры. Это — эксплоатация, и весьма доходная, дурных инстинктов. — Что касается врачей, то Ганди соглашается, что вначале их профессия его привлекала; но вскоре он убедился, что она не может считаться почтенной. Западная медицина занимается единственно тем, чтобы лечить тело больных, а не уничтожать причины болезней, которыми по большей части являются пороки; можно даже сказать, что она поощряет последние, давая порочным людям возможность наслаждаться пороками с наименьшим риском. Она содействует поэтому деморализации народа; она изнеживает его посредством своих рецептов «черной магии»*, которые отвращают его от героической дисциплины тела и духа. Лживой медицине Запада, которую Ганди бичует часто со страстностью, превосходящей меру, он противопоставляет настоящую предупредительную медицину, которой он посвятил один из своих небольших популярных трудов AGuidedoHealth(Проводник к Здоровью), плод двадцатилетнего отнята. Это — наставление по морали в той же мере, как и по терапевтике: ибо «болезнь есть результат не только наших действий, но и мыслей»; и сравнительно просто дать правила для предупреждения заболевания, ибо «все болезни имеют одну причину — несоблюдение естественных законов здоровья. Тело — жилище бога. Нужно блюсти его в чистоте». Нужно сказать, что в предписаниях Ганди (если не считать чрезмерного упорства в отрицании испытанных лекарств) много здравого смысла при крайнем моральном ригоризме**.

* Не следует забывать, что одним из главных упреков Ганди по адресу европейской медицины служит применение ею вивисекции, «самого черного преступления человека».

** В особенности во всем, что касается половых отношений: его строгое учение напоминает апостола Павла.

Но сердцем современной цивилизации (железный век — железное сердце) является машина. Она — чудовищный идол. Ее нужно отвергнуть. Пламенное желание Ганди — чтобы современное господство машины было изгнано из Индии. Индии свободной, но унаследовавшей английское увлечение машиной, он предпочел бы даже подчинение Индии английскому народу.

«Лучше покупать манчестерскую ткань, чем построить в Индии манчестерские фабрики. Индийский Рокфеллер будет не лучше всякого другого. Увлечение машиной — великий грех, он порабощает народы.. А деньги — это яд, подобный плотскому греху...»

Но, — спросят индусы, усвоившие современные идеи, — что станется с Индией без железных дорог, трамваев, развитой промышленности? — А разве она не существовала раньше? — возразит Ганди. «В течение тысячелетий Индия пребывает незыблемая, одинокая, среди изменчивой пучины различных царств. Все остальное прошло. Она же сумела завоевать за тысячелетия власть над собой и науку о счастьи. Ей не приходится ничему учиться здесь у других. Она отказалась от увлечения машиной и больших городов. Древний плуг, прялка, древнее туземное воспитание обеспечили ей мудрость и благо. Нужно вернуться к прежней простоте, конечно, не сразу, но понемногу, терпеливо, причем каждый должен подавать другому пример»...*

* HindSwaraj, passim.

Это — основная сущность его мысли; и это весьма важно. Она предполагает отрицание Прогресса и почти что даже европейской науки*. Такая средневековая вера рискует столкнуться с вулканическим устремлением человеческого духа и быть разбитой в щепы. Но, прежде всего, было бы правильнее сказать — не «человеческого духа», а «определенного человеческого духа»: ибо если можно верить (а я верю) в созвучное единство всеобщего духа, оно все же состоит из множества различных голосов, ведущих каждый свою мелодию; наш молодой Запад, увлеченный своим ритмом, склонен забывать, что не всегда он дирижировал симфонией; что его закон прогресса не свободен от затмений, от попятных движений и возвратов; что история человеческой цивилизации есть, строго говоря, история ряда цивилизаций, и что если в каждой цивилизации можно установить прогресс (переменный, хаотический, прерывистый, иногда стоящий на месте), то отнюдь нет уверенности в наличии прогресса при переходе от одной цивилизации к другой.

* Ганди стремится сохранить если не европейскую науку, то необходимость научных исследований и строгую их дисциплину. Он преклоняется перед рвением и самопожертвованием европейских людей науки, часто ставя его выше самопожертвования индийских людей веры. Он почитает ум; он лишь сомневается в пути, им избранном. Но все же, несмотря на эти оговорки, антагонизм тут очевиден. Именно потому Тагор, как увидим далее, справедливо восстает против средневекового образа мыслей Ганди.

Но если даже мы не будем оспаривать европейского догмата — прогресса и будем просто придерживаться факта, что все современное движение противоречит внутреннему глубокому желанию Ганди, не следует думать, что вера Ганди должна о него разбиться. Это значило бы плохо знать восточный ум. Гобино говорит, что «азиаты во всем упрямее нас. Если нужно, они ждут целые века, и их мысль, от столь долгого сна, никогда не стареет и не теряет силы». Века не испугают индуса. Ганди готов ждать успеха год. Но он согласен ждать и несколько веков. Он не насилует времени. И, если время медлит, он медлит с ним вместе. Поэтому, если в своей деятельности он находит, что Индия недостаточно подготовлена к восприятию и осуществлению радикальных реформ, которые он хочет ей предписать, он сумеет приспособить свою деятельность к реальным возможностям. И не приходится удивляться, что этот непримиримый враг машинизма говорит в 1921 г.:

«Я не плакал бы, если бы машины исчезли; но я не питаю (в данное время) никаких враждебных помыслов относительно машин...»*

* 19 января 1921 г.

Или:

«Закон всеобъемлющей любви (без исключений и ограничения) — это закон моего существа. Но я не проповедую этого конечного закона теми политическими мерами, которые я предписываю... Это значило бы заранее обречь себя на неудачу. Ждать, чтобы масса в настоящее время повиновалась этому закону, было бы неблагоразумно.* Я не мечтатель, я считаю себя практическим идеалистом».**

* 9 марта 1921 г.

** 11 августа 1920 г.

Это определение — точно: он не требует никогда от людей больше, чем они могут дать. Но он требует от них всего, что они могут дать. А это все — много, когда идет речь о народе, подобном индийскому. Народ, грозный своей численностью*, своей древностью, своей бездонной душой. С первого соприкосновения между этим народом и Ганди установилось согласие, они понимают друг друга без слов; Ганди знает, чего он может от него ожидать, а народ ждет, чего Ганди от него потребует.

* Пятая часть населения всего земного шара.

И прежде всего между ними — формальный договор, Swaraj*, гомруль Индии.

* Этимология: swa— self— сам; raj— управление: автономия. Слово это столь же древне, как и Веды; но оно было вновь открыто и введено в политический обиход Дадабхаем, парсийским учителем Ганди.

«Я знаю, — говорит Ганди, — что Сварадж, а не Непротивление, цель моей нации».

Он доходит даже до того, что не останавливается перед тем, чтобы произнести неожиданные в его устах слова:

«Я предпочел бы видеть Индию освобожденной путем насилия, чем скованной рабой под властью угнетателей».

Однако, поправляется он тотчас же, это значит предположить невозможное: ибо насилие не может освободить Индию; Сварадж не может быть достигнут без приложения духовных сил, которые являются истинным оружием Индии, оружием любви, силой истины, Сатьяграха*. И гениальным приемом Ганди, когда он проповедывал своему народу, было то, что он ему открывал его истинную природу и его скрытую мощь.

* Этимологически: Satya— справедливый, правый; Agraha— опыт, попытка: справедливая попытка. Это название применялось специально к неприятию несправедливости. Ганди определяет его (5 ноября 1919 г.) так: «Держаться истины; сила истины; сила любви или сила духа» и, наконец, «торжество истины силой духа и любви».

Название Сатьяграха была изобретено Ганди еще в Южной Африке, чтобы отметить различие между своей деятельностью и пассивным сопротивлением. Нужно самым решительным образом подчеркнуть это различие: ибо европейцы определяют движение, связанное с именем Ганди, именно как «пассивное сопротивление» (или как «непротивление»). Нет ничего более неверного. Не существует человека в мире, который питал бы большее отвращение к пассивности, чем этот неутомимый борец, самый героический тип «Сопротивляющегося». Душа его движения — активное Сопротивление силой, которая горит любовью, верой и жертвой. И вся эта тройная сила выражена в слове Сатьяграха.

Пусть же трус не думает укрыть свое малодушие в тени Ганди! Ганди изгоняет его из своей общины. Лучше даже насильник, чем трус!

«Там, где есть выбор только между трусостью и насилием, я рекомендую насилие...* Я развиваю спокойное мужество смерти без убийства. Но у кого нет этого мужества, тот пусть лучше развивает в себе искусство убивать и быть убитым, чем постыдно бежать от опасности. Ибо тот, кто бежит, совершает духовное насилие: он бежит, потому что у него нет мужества быть убитым, убивая...** Я тысячу раз предпочитаю насилие тому, чтобы целый народ впал в изнеженность***. Мне бесконечно приятнее видеть, что Индия прибегла к оружию для защиты, своей чести, чем чтобы она трусливо оставалась свидетельницей своего собственного бесчестия...»****

* 11 августа 1920 г.

** 20 октября 1921 г.

*** 4 августа 1920 г.

**** 11 августа 1920 г. Одна из заповедей Школы Ашрама Сатьяграха, основанной Ганди, — это отсутствие страха, освобождение души от боязни перед королями, народами, кастами, семьями, людьми, перед дикими зверями, перед смертью.

Это также — четвертое условие Сопротивления без насилия в HindSwaraj(три остальные: Целомудрие, Бедность, Правдивость).

«Но, — прибавляет он, — я знаю, что не-насилие бесконечно выше насилия, что прощение мужественнее кары. Прощение — украшение война. Но воздержаться от наказания — это прощение только тогда, когда имеешь власть наказывать. Оно не имеет никакого смысла, если прощающий бессилен. Я не могу себе представить Индию бессильной. Сто тысяч англичан не могут испугать триста миллионов человеческих существ... К тому же сила — не в физических действиях, — она коренится в непоколебимой воле... He-насилие — это не добровольное подчинение нападающему. He-насилие противопоставляет все силы души воле тирана. Один человек может таким образом бороться против целой империи и вызвать ее падение...»

Но какой ценой? Ценой своего страдания. Страдание — великий закон...

 «Почетное отличие человеческого рода...* Необходимое условие существования. Жизнь выходит из смерти. Чтобы вырос колос, нужно, чтобы погибло семя. Никто никогда не мог возвыситься, не пройдя через огонь страдания. Никто не может уйти от этого... Чем чище страдание (личное), тем больше прогресс...** Не-насилие — это сознательное страдание... Я позволил себе напомнить Индии Древний закон самопожертвования, закон Страдания. Риши, открывшие закон не-насилия среди самых худших насилий, были большими гениями, чем Ньютон, большими войнами, чем Веллингтон: они постигли бесполезность известного им оружия... Религия He-насилия — не только для святых, она — для самого среднего человека. Это — закон нашего рода, как насилие — закон животного. В животном Душа спит. Достоинство человека требует высшего закона: силы духа... Я хочу, чтобы Индия осуществляла этот закон, хочу, чтобы она сознавала свое могущество. Она обладает душой, которая не может погибнуть. Эта душа может противостоять всем материальным силам всего мира»***.

* 9 марта 1920 г.

** 16 июня 1920 г.

*** 11 августа 1920 г.

Высокое притязание! Его гордая любовь к Индии хочет, чтобы она отвергла недостойное насилие и принесла себя в жертву. Не-насилие — в его глазах — право на благородство. Если она от него откажется, — она развенчана. А Ганди не мог бы вынести даже мысли об этом:

«Если бы Индия стала исповедывать насилие, я не хотел бы более жить в Индии; она перестала бы внушать мне гордость. Мой патриотизм подчинен религии, я цепляюсь за Индию, как ребенок за материнскую грудь, ибо чувствую, что она дает мне необходимое мне питание. Если это питание исчезнет, я стану сиротой... Я удалюсь в безлюдные Гималаи, чтобы там найти приют своей душе, истекающей кровью...»*

* 6 апреля 1921 г.

Но он и не сомневается; он верит в Индию, когда в феврале 1919 г. решается начать борьбу под лозунгом Сатьяграха — оружием, могущество которого он испытал во время аграрных движений 1918 г.

Здесь нет ни признака политического восстания. Ганди еще остается лойяльным. Он будет оставаться лойяльным до тех пор, пока у него сохранится хоть проблеск надежды на лойяльность Англии. До января 1920 г. он будет защищать, — и индийские националисты станут горько упрекать его за принцип сотрудничества с Империей*. Он вносит в эту защиту убежденность, проистекающую из его честности. В этот первый год оппозиции правительству Индии он может с полной искренностью сказать лорду Хентеру, что он видит в сторонниках Сатьяграха лучших подданных английского правительства, верных конституции. Понадобится все ограниченное упрямство индийского правительства, чтобы заставить духовного вождя Индии порвать тот договор лойяльности, которым он считал себя связанным.

* Еще за несколько месяцев до своего заключения в тюрьму Ганди отвечает на обращенные к нему резкие упреки в «нелогичности» его политики. Ему с насмешкой напоминают о помощи, которую он оказывал Англии в Южной Африке и во время мировой войны. Еще и в этот момент он не отрекается ни от чего в своем прошлом поведении. Он, по его словам, честно считал себя гражданином Империи; не его дело было судить правительство; он находит вредным, чтобы каждый становился судьей своего правительства. Пока он мог, он верил в разум и честность Англии. Ошибки правительства отняли у него эту веру. Пусть же правительство и несет за это ответственность! (17 ноября 1921 г.).

Таким образом Сатьяграха представляет собою вначале как бы конституционную оппозицию, почтительное представление правительству. Правительство издало несправедливый закон. Сторонники Сатьяграха, которые в обычное время преклоняются перед законами, умышленно не подчиняются оскорбительному закону; а если этого недостаточно для восстановления справедливости, они оставляют за собой право распространить неповиновение и на другие законы, доходя в конце концов до полного отказа сотрудничать с правительством. Но до какой степени характер этого неповиновения отличен от всего, что разумеется под этим словом на Западе! Какой необыкновенный порыв религиозного героизма!

Так как сторонникам Сатьяграха запрещено действовать на противника насилием, — ибо нужно допустить, что противник, со своей стороны, также искренен: что кажется истиной одному, может казаться заблуждением другому, а насилие никогда не убеждает*, — нужно, чтобы они убеждали противника сиянием любви, исходящим из их убежденности, своим отречением, своими свободно, радостно принимаемыми страданиями**. Пропаганда, против которой невозможно устоять. Именно этим путем крест Христа и его малого стада завоевал владычество над миром.

* Даже хуже: оно унижает того, кто его применяет. Насилия союзников над Германией, — говорит Ганди, — имели следствием то, что союзники стали подобны Германии, действия которой они бичевали в начале войны (9 июня 1920 г.).

** «Как бы ни жестока была та или иная натура, она растет в пламени любви. Если она не тает, значит, огонь недостаточно силен» (9 марта 1920 г.). Сторонники Сатьяграха подписывают сообща обязательство не повиноваться несправедливым законам, которые будут им указаны Комитетом Сатьяграха, твердо итти по пути истины и воздерживаться от всяких насилий над жизнью, личностью и собственностью.

Чтобы ярче осветить этот религиозный порыв народа, приносящего себя в жертву ради вечных благ: справедливости и свободы, Махатма положил начало движению*, назначив на 6 апреля 1919 г. день молитв и поста, Хартал** всей Индии в знак протеста против Акта Роулетта. Это было его первым выступлением.

* 23 марта 1919 г.

** Это слово на наречии хинди означает: «прекращение работа в знак протеста или траура».

Это выступление затронуло самые глубокие струны души его народа. Действие его было неописуемо. В первый раз все классы объединились в одном движении. Индия обрела сама себя.

Почти всюду было соблюдено полное спокойствие. Лишь в Дели произошли небольшие стычки*. Ганди направился туда, чтобы указать народу его обязанности. Но правительство отдало приказ арестовать его в пути и отправить в Бомбей. Слух об аресте вызвал в Пенджабе народные волнения. В Амритсаре произошли грабежи и несколько убийств. Генерал Дайер прибыл с войсками ночью 11 июля и занял город. Все вошло в нормальное русло. 13-е было днем великого индусского праздника. Толпы народа пришли на собрание в местность, называемую Джалианвалла Баг. Собрание прошло мирно, среди его участников было много женщин и детей. Генерал Дайер накануне ночью запретил всякие митинги, но об этом еще никто ничего не знал. Генерал явился со своими пулеметами в Джалианвалла Баг. Никакого предупреждения не было сделано. Через тридцать секунд после прибытия войск по беззащитной толпе был открыт огонь; обстрел продолжился десять минут, пока не вышли все патроны. Участок был окружен высокой стеной; бегство оказалось невозможным. До пятисот или шестисот индусов было убито, еще больше ранено. Никто не позаботился о раненых и убитых. В стране было объявлено военное положение. Режим террора обрушился на Пенджаб. С аэропланов сбрасывали бомбы на безоружные толпы. Наиболее уважаемых граждан подвергали военному суду, били кнутом, заставляли ползти на животе, подвергали унизительнейшим оскорблениям... Можно было бы подумать, что какое-то безумие охватило английских угнетателей. Казалось, что закон Непротивления, провозглашенный Индией, едва возникнув, довел до бешенства насильников Европы! Ганди все это знал. Он и не обещал привести свой народ к победе по легкому пути. Он обещал ему кровавый путь. И день Джалианвалла Бага был лишь днем крещения...

* Дели к тому же ошиблось в сроке; оно начало свой Хартал еще с 30 марта.

Мы должны быть готовы, — говорит он, — со спокойным духом увидать не одну тысячу убийств невинных мужчин и женщин, но и много тысяч, раньше чем Индия не достигнет в мире уровня, которого никому не дано будет превзойти... Пусть каждый смотрит на повешение как на самое обыкновенное явление в жизни...»*

* 7 апреля 1920 г.

Военной цензуре в течение нескольких недель удавалось помешать проникновению за границу сведений о Пенджабских ужасах. Но, когда слухи о них распространились по Индии, порыв негодования прошел по всей стране; даже Англия заволновалась. Была назначена следственная комиссия под председательством лорда Хентера. Параллельно с этим Индийский Национальный Конгресс образовал подкомиссию для организации контрследствия. Было очевидно, что интересы правительства (все разумные англичане это понимали) требуют возбуждения строгого преследования против виновников Амритсарской бойни. Ганди не настаивал даже на этом. В своей изумительной умеренности он отказался требовать наказания генерала Дайера и других виновных офицеров, хотя и клеймил их негодованием*. Он не хотел мести. Он не питал зла... «Нельзя питать злобу против сумасшедшего. Но необходимо отнять у него возможность делать зло...» Он требовал, таким образом, лишь удаления Дайера. Но Quosvultperdere... Еще до окончания следствия правительство Индии поспешило издать закон о вознаграждении за убытки (Indemnity Act), защищая интересы должностных лиц; ипреступные офицеры не только остались на службе, но даже получили награды.

* Со своей стороны, Ганди прекратил свое движение 18 апреля 1919 г., желая успокоить возбуждение, вместо того, чтобы использовать его, как сделал бы всякий другой революционер.

Индия не успела еще оправиться от этого потрясения, когда второе дело, еще более серьезное, чем первое, — вопиющее нарушение торжественных обязательств, данных главой английского правительства, окончательно разрушило те остатки доверия к искренности европейцев, которые она еще могла сохранить, и дало сигнал к великому восстанию.

Европейская война поставила перед совестью мусульман Индии трудный вопрос. Их терзало противоречие между желанием остаться лойяльными по отношению к Империи и верностью главе своей религии. Они решились выступить за Англию, лишь получив обещание, что она не будет посягать на верховную власть Султана или Халифа. Мусульманское общественное мнение требовало, чтобы за турками осталась Европейская Турция и чтобы Султан сохранил, наряду с верховной властью над Святыми местами Ислама, право сюзерена над Аравией в границах, установленных мусульманскими учеными, со включением прилежащих областей Месопотамии, Сирии и Палестины. Ллойд-Джордж и вице-король Индии дали в этом смысле формальные обязательства. Когда война окончилась, от этих обязательств ничего не осталось. Летом 1919 г. индийские мусульмане, обеспокоенные удручающими условиями наспех сколоченного мира, начали роптать; это было начало агитации за Хиляфат (Халифат) .

Ома открылась 17 октября 1919 г. (KhilafatDay) внушительной мирной демонстрацией, за которой через месяц (24 ноября) последовал всеиндийский съезд Хиляфата в Дели. Ганди был его председателем. Его зоркое око сразу увидело, что мусульманский вопрос — наиболее подходящее орудие для осуществления единства Индии. Это была важная задача. Англичане всегда широко пользовались естественною враждебностью между индусами и мусульманами; Ганди даже обвиняет их в том, что они ее в значительной мере создали. Во всяком случае, они ничего не сделали, чтоб ее смягчить. Обе религии нелепо провоцировали друг друга. Индусы неизменно принимались петь, проходя мимо мечетей, где должно царить молчание. Мусульмане же старались оскорбить индусов в их культе коровы. Отсюда возникали постоянные ссоры и стычки, поддерживавшие вражду. Оба народа не вступали друг с другом в сношения; смешанные браки и общие трапезы были запрещены. Правительство Индии спокойно спало, уверенное в этом вечном разделении. Голос Ганди, призывавший к единству, заставил его сразу проснуться. С искренним и поэтому особенно красноречивым великодушием Ганди объявил, что индусы должны объединиться с магометанами ради общего дела магометан.

«Кто бы мы ни были, индусы, парсы, христиане или евреи, — говорит он, — если мы желаем жить как одна нация, интересы каждого должны быть интересами всех. Единственное соображение, которым можно руководиться, — это справедливость дела».

Кровь магометан и индусов уже смешалась на поле Амритсарской бойни. Нужно было закрепить союз. Союз без условий. Мусульмане являлись наиболее смелой частью индийского населения. Они первые решили на съезде Хиляфата отказаться от сотрудничества с правительством, если не получат удовлетворения. Ганди их одобрил. Однако, верный своему духу умеренности, он отказался от бойкота английских товаров, видя в этом одновременно и месть и признак слабости. На втором съезде Хиляфата, в конце декабря 1919 г., было решено послать депутацию в Европу и представить вице-королю грозный ультиматум в случае, если условия мира будут противоречить воле Индии. Третья конференция в Бомбее, в феврале 1920 г., выпустила манифест к мусульманам, который клеймил английскую политику и предвещал грозу.

Ганди видел ее приближение. Он был далек от того, чтобы призывать ее, и, напротив, делал все, чтобы помешать ей разразиться.

В Англии, повидимому, наконец поняли опасность и старались предотвратить ее запоздалыми уступками. Акт о Реформе Индии, основанный на докладах Монтэгю-Чельмсфорда, предоставлял индийскому народу большую власть и самостоятельность как в центральном правительстве, так и в администрации отдельных провинций. Король манифестом от 24 декабря 1919 г. утвердил этот Акт, призвал индийский народ и должностных лиц содействовать его проведению в жизнь и предложил вице-королю амнистировать политических заключенных. Ганди, всегда чувствительный к великодушию, был тронут и, видя в этих шагах молчаливое обязательство со стороны Англии оказать Индии справедливость, посоветовал принять эти реформы; он считал их недостаточными, но полагал, что они могут служить отправной точкой для более обширных завоеваний на законной почве и что к ним следует искренно присоединиться. После горячих споров его мнение одержало верх на Всеиндийском Национальном Конгрессе.

Но эта последняя надежда была обманута, как и все остальные. Вице-король не посчитался с призывом к его милосердию; хотя двери тюрем и открылись для значительного числа осужденных по политическим делам, амнистия все же не была общей, и было совершено несколько казней, которые взволновали Индию. Стало очевидно, что обещанные реформы были лишь обманом.

В этот момент (14 мая 1920 г.) в Индии стали известны условия мира, убийственные для Турции. Сообщение вице-короля, признавая, что они должны быть тяжелы сердцам мусульман, приглашало последних подчиниться.

Наконец, в эти же дни появился обнародованный с опозданием официальный отчет следственной Комиссии об Амритсарской бойне; он окончательно возмутил совесть страны.

Все было кончено. Узы были порваны.

Комитет Хиляфата, собравшийся в Бомбее 28 мая 1920 г., принял резолюцию об отказе от сотрудничества, предложенную Ганди, и индо-мусульманская конференция в Аллахабаде единогласно поддержала его 30 июня 1920 г.: она назначила вице-королю месячный срок для выполнения ультиматума.

Ганди сам пишет вице-королю. Он объявляет ему о движении за отказ от сотрудничества. Он объясняет, почему к нему прибегнули, — причины, которые он приводит, любопытны, ибо, даже и в этот решающий момент, он подтверждает свое желание не порывать с Англией и надежду привести ее к раскаянию путем легального сопротивления:

«Мне ничего не остается, — говорит он, — кроме одного из двух путей: или порвать с Англией, или, если я еще верю в превосходство британской конституции над другими конституциями, принудить правительство оказать нам справедливость. Пока что я еще верю в превосходство британской конституции. И вот почему я призываю к неповиновению».

Мы видим, какого великого гражданина Империи не сумела сохранить ее слепая гордость.

II

28 июля 1920 г. Ганди возвещает Индии, что Отказ от сотрудничества будет провозглашен 1 августа, и предписывает провести накануне, 31 июля, торжественный Хартал для подготовки к этому посредством молитвы и поста. Он не опасается ярости правительства. Он больше боится народного гнева и принимает меры к тому, чтобы в рядах индусов царили порядок и дисциплина.

«Полный Отказ от сотрудничества требует полной организованности. Беспорядок проистекает от злобы. Необходимо полное отсутствие насилия. Всякое насилие только задержит успех дела и явится ненужным расточением невинных жизней. Прежде всего должен быть соблюден порядок!»

Тактика отказа от сотрудничества была выработана в предшествующие два месяца Ганди и его Комитетом Отказа. Было вынесено постановление:

1. Об отказе от всех почетных титулов и должностей.

2. О неучастии в правительственных займах.

3. Об объявлении забастовки судов и работников юстиции; тяжбы должны разбираться третейскими судами и в частном порядке.

4. О бойкоте учащимися и их семьями государственных школ.

5. О бойкоте советов конституционных реформ.

6. О неучастии в приемах, организуемых правительством, и об отказе от всяких официальных функций.

7. Об отказе от всех гражданских и военных постов.

8. О пропаганде Swadeshi*. Таким образом за отрицательной частью программы следует часть восстановительная, новый порядок, на котором должна была быть основана новая Индия. Мы вернемся к этому ниже.

* Этимологически: Swa— self— сам, deshi— произведенный в стране; отсюда: предметы, произведенные в своей стране.

Сторонники Отказа от сотрудничества понимают это, главным образом, в узком смысле экономической зависимости. Но мы увидим далее, какое «Социальное евангелие» выводят отсюда ученики Ганди (TheGospelofSwadeshi).

Это был лишь первый этап; и нужно отметить осторожную мудрость, — весьма удивительную для европейских революционеров, — человека, который пускает в ход весь огромный механизм восстания в Индии и вначале, на первой ступени, лишь держит его наготове. Дело здесь идет не о гражданском неповиновении. Оно хорошо известно Ганди. Он изучает его по трудам Торо, которого он цитирует в своих статьях, и тщательно различает это неповиновение и Отказ от сотрудничества. Гражданское неповиновение — это больше, чем отказ от повиновения, это — нарушение законов. «Оно является протестом, который может быть осуществлен с успехом лишь немногими избранными, тогда как Отказ от сотрудничества может и должен быть массовым движением». Ганди хочет подготовить индийский народ к неповиновению, но лишь постепенно; он знает, что народ недостаточно готов, и не хочет отпустить узду, не убедившись, что он овладел собой. В этой первой программе Отказа от сотрудничества нет даже речи о неплатеже налогов. Ганди ждет, когда наступит час.

1 августа 1920 г. он дает сигнал к началу движения своим знаменитым письмом к вице-королю. Он отсылает ему все свои ордена и знаки отличия.

«Не без сожаления, — говорит он, — я возвращаю золотую медаль Кайсар-и-Хинд за мою работу на пользу человечества в Южной Африке, медаль за Зулусскую войну, за мои заслуги в качестве начальника добровольного индусского санитарного корпуса в 1906 г., медаль за Бурскую войну, за службу в качестве помощника начальника индийского санитарного корпуса в 1899—1900 гг...» «Но, — продолжает он, напоминая о событиях в Пенджабе и событиях, вызвавших движение Хиляфата, — я не могу сохранять ни уважения ни привязанности к правительству, запятнавшему себя этой безнравственностью и этими несправедливостями... Нужно привести его к раскаянию... Я провозгласил Отказ от сотрудничества, который позволяет отмежеваться от правительства и оказывать на него давление без насилия». И Ганди выражает надежду, что вице-король исправит беззаконие, призвав на совет признанных народных вождей.

Пример Ганди немедленно нашел отклики. Многочисленные должностные лица подали в отставку. Тысячи учащихся были взяты из колледжей*. Суды утратили свой престиж, школы опустели. Всеиндийский Конгресс, собравшись на экстренное заседание в Калькутте, уже в начале сентября значительным большинством санкционировал решения Ганди. Ганди и его друг Маулана Шаукат Али объезжали страну, встречаемые приветственными кликами.

* В Лагоре — восемь тысяч.

Никогда Ганди не проявил себя вождем миллионов людей более определенно, чем в этот первый год своей деятельности. Ему приходилось сдерживать необузданные силы, которые рвались наружу. Особенное отвращение питал он к анархической необузданной черни. Он не находит достаточно жестких выражений, чтобы заклеймить «Мобократию»*, в которой видит величайшую опасность для Индии. Он ненавидит войну, но ее все же предпочитает сорвавшемуся с цепи Калибану.

* То, что Карл Маркс называет «Voyoucratie» (охлократией).

«Если Индия прибегнет к насилию, пусть это будет насилие дисциплинированное — война! Ни в каком случае не чернь!»* Он опасается даже радостных и шумных, но беспорядочных демонстраций, на которых всегда могут неожиданно возникнуть взрывы и безответственные действия. «Нужно, чтоб из этого хаоса возник порядок. Нужно вместо черни установить закон народа». И этот мистик с верным взглядом, обладающий не меньшим здравым смыслом, чем наши великие европейские мистики, организатор Орденов и повелитель душ, дает подробнейшие правила для введения в русло потока народных манифестаций.

* В сентября 1920 г.

«Наша серьезная ошибка, — говорит он, — в том, что мы забыли музыку. Музыка означает ритм и порядок. К несчастью, она осталась в Индии достоянием немногих. Она никогда не была сделана народной... Нужно было бы, чтобы группы людей пели национальные гимны. Пусть большие музыканты присутствуют на всех конгрессах и учат массы музыке. Нет ничего легче, как воспитывать толпу, которая не имеет своей воли...»

За этим идет ряд предписаний:

1. Не принимать в большие демонстрации добровольцев-новичков. Ставить во главе наиболее испытанных.

2. Вручить каждому из добровольцев памятку основных инструкций.

3.Волонтерам — условиться о призывных свистках.

4. Предписать толпе безоговорочное повиновение волонтерам.

5. Установить национальные возгласы и моменты, когда следует их выкрикивать; не допускать никаких нарушений правил.

6. Заставить толпу строиться на дорогах шпалерами, чтобы не мешать проезду экипажей; воспретить ей доступ на вокзалы; не допускать маленьких детей в народные сборища и т. п.

Словом, Ганди делается дирижером этих человеческих океанов.

«Самая трудная задача для народа — дисциплинировать свои манифестации»*.

* 8 и 24 сентября, 20 октября 1920 г.

Толпа стремится к насилию лишь в отдельные моменты; вернее, она не знает, к чему она стремится, она отдается внезапным толчкам, противоречивым порывам. Но известная часть передовых людей Индии сознательно хочет насилия; они не понимают ни мыслей Ганди ни, в особенности, их политической действенности. Ганди получает анонимные письма, авторы которых просят его не противиться насилию или же (высшее оскорбление) выражают циническую уверенность, что его слова являются лишь уловкой, чтобы обмануть неприятеля, и просят скорее дать сигнал к бою. Ганди отвечает с живостью. Он ведет страстные споры. В прекрасных статьях он борется с «доктриной меча»*. Он выражает сомнение в том, чтобы индусские священные книги и Коран предписывали насилие. Насилие не может быть Credoникакой религии. Иисус — царь пассивного сопротивления. Бхагавад Гита учит не насилию, а исполнению долга ценой опасности для жизни.** «Человек не имеет власти создавать; он не имеет поэтому права уничтожать...» Нужно любить даже делающего зло, что не означает терпимости к злу. Ганди ухаживал бы за генералом Дайером, если бы тот былболен. Но, если бы его собственный сын вел постыдную жизнь, «моя любовь требовала бы, — пишет он, — чтобы я отказал ему в поддержке, если бы даже это означало для него смерть». Не существует права принуждать злого посредством силы. Но существует долг противодействовать ему, покидая его, чего бы это ни стоило. А когда враг раскрывается, нужно раскрыть ему объятия***.

* 11, 25 августа 1920 г.

** Таково, по крайней мере, толкование Ганди. Посмеет ли сказать европеец, что он видит в Бхагавад-Гите лишь невозмутимое равнодушие к совершаемому и испытываемому насилию?

*** 25 августа 1920 г.

Обуздывая насильников, он в то же время поощряет колеблющихся. Он ободряет тех, кто отступает перед действием.

«Ничто на земле не совершилось без непосредственного действия. Я отверг термин: пассивное сопротивление, так как он недостаточен... Именно непосредственное действие обратило генерала Сметса в Южной Африке... Каков величайший симбиоз, осуществленный Христом и Буддой? Это — симбиоз силы и кротости. Будда внес войну в стан неприятеля, он заставил стать на колени нападавших на него жрецов. Христос изгнал торгующих из храма, он бичевал лицемеров и фарисеев. Это — самое интенсивное непосредственное воздействие... И в то же время за всеми их поступками — бесконечная кротость...»*

* 12 мая 1920 г.

Он также обращается с призывом к разуму и сердцу англичан*. Он называет их своими «дорогими друзьями»; напоминает им, что был в течение тридцати лет их верным товарищем, просит их отдать должное коварству их правительства. «Его предательство разбило мою веру в него. Но я еще верю в английскую храбрость. Индия может противопоставить вам теперь лишь храбрость моральную. Отказ от сотрудничества — это самопожертвование. Я хочу победить вас своими страданиями...»

* «Всем англичанам Индии», 27 октября 1920 г.

Целью его четырех-пятимесячной кампании было не только парализовать английское правительство Неприятием, но организовать новую Индию, которая могла бы довлеть сама себе и создать себе как в области материальной, так и моральной независимое поле действий. Первой задачей было обеспечить ей экономическую независимость. Это то, что Ганди называет Свадеши (или, вернее, таково из всех значений этого слова наиболее непосредственное и наиболее практическое).

Очевидно, необходимо было, чтобы Индия научилась обходиться без многих материальных благ, чтобы она приняла без жалобы, безропотно согласилась на множество неудобств. Целительная дисциплина. Необходимая гигиена. От этого выиграло бы здоровье расы наряду с моральным законом. Прежде всего нужно было отнять у Индии «проклятие пьянства», организовать группы трезвости, бойкотировать вино, заставить торговцев отказаться от своих патентов*. Индия поняла призыв Махатмы. Волна трезвости прошла по стране; и Ганди пришлось вмешаться, чтобы толпа силой не закрыла и не разрушила магазины. Ибо «не дозволено делать людей чистыми — силой».

* 28 апреля 1920 г., 8 июня, 1 октября 1921 г. В своем Письме к парсам, среди которых много крупных коммерсантов, Ганди заклинает их закрыть у себя магазины, торгующие вином (23 марта 1921 г.). В Письме к воздержным (8 июня 1921 г.) он просит, если даже они не согласны с ним в остальной части программы, направить свои усилия на этот пункт. Одновременно с напитками он борется с торговлей drugs— наркотиками, с курением опиума.

Но если относительно легко было отказаться от бича пьянства, то было гораздо труднее обеспечить Индии средства существования. Как ей прокормиться? Как ей одеться, если она отвергнет европейские товары? Рецепт Ганди крайне прост, — в нем нашли выражение средневековые тенденции его ума: необходимо восстановить во всех семьях Индии древнее ремесло Прялки (чарка).

Это патриархальное разрешение социального вопроса было некоторыми поднято на смех*. Но нужно постараться понять специфические условия Индии и то место, которое Ганди отводит прялке. Он никогда не утверждал, что прялка может дать достаточные средства к существованию, но считал ее дополнительным ремеслом к сельскохозяйственной работе на время ее прекращения. Проблема носит отнюдь не теоретический характер; она стоит очень остро и требует немедленного разрешения: восемьдесят процентов населения Индии — земледельцы и не имеют занятия в течение четырех месяцев в году. Десятая часть населения, как правило, голодает. Средний класс недоедает. Англия не сделала ничего для улучшения этого положения; напротив, она его значительно ухудшила. Английские компании уничтожили местные производства, выкачали ресурсы Индии и высасывают из нее ежегодно около сорока миллионов фунтов стерлингов**. Индия, производящая весь хлопок, в котором она нуждается, экспортирует миллионы кип в Японию и Ланкашир, откуда он возвращается к ней в виде мануфактуры. Очевидно, что она должна уметь обходиться без разорительных услуг зарубежных стран и организовать как можно скорее собственные мастерские; ей необходимо как можно скорее изыскать возможность дать каждому работу и средства к существованию. Между тем нет более быстрого и экономного способа, чем кустарное ремесло, ремесло древней Индии, — пряжа и тканье. Дело идет не о том, чтобы засадить за тканье занятых и хорошо зарабатывающих сельскохозяйственных рабочих, но безработных и праздных, с одной стороны, учащихся и детей -— с другой, и наконец всех индусов в часы досуга. Ганди предлагает поэтому: 1) бойкотировать иностранные ткани; 2) восстановить и пропагандировать обучение искусству пряжи, к тому же очень нетрудному; 3) дать обещание носить лишь материи, выпряденные и сотканные таким образом. Ганди с неутомимой горячностью отдается этой пропаганде. Он хочет, чтобы прядение стало долгом для всей Индии***, чтобы этому учили в школах, чтобы бедные дети оплачивали свое учение часами работы на прялке, чтобы каждый, мужчина или женщина, посвящал ей бесплатно один час в день. Он входит в мельчайшие подробности, дает ряд технических указаний насчет бумаги, ниток, различных приемов тканья, ряд советов ткачам, покупателям, отцам семейств, школьникам; показывает с цифрами в руках, каким образом можно с небольшим капиталом открыть лавку Свадеши (продуктов индийского груда) и получать до десяти процентов прибыли и т. п. Он становится лиричным, прославляя «музыку прялки», самую древнюю в Индии, которой услаждал себя Кабир, поэт-ткач, и Ауренг-Зеб, великий император, который сам делал свои тюрбаны. Ему удалось зажечь общественное мнение. В Бомбее дамы из знатных семейств берутся за прялку. Индуски и мусульманки дают клятву одеваться лишь в материи кустарного тканьи. Последним словом моды стал Хаддар или Кади, в котором усматривал проявление хорошего вкуса сам Рабиндранат Тагор. Заказы притекали отовсюду, даже из Белуджистана и Адена.

* Ганди сам знает, что над ним будут смеяться. Но, — спрашивает он, — разве игла уступила свое место швейной машине, или рука» — пишущей машинке? Прялка нисколько не потеряла своей полезности. Она является действительно национальной необходимостью, единственным доступным ресурсом для миллионов голодных (21 июля 1920 г.).

** По подсчету Ладжпата Рая.

*** 2 февраля 1921 г.

Энтузиазм зашел, пожалуй, слишком далеко, когда дело коснулось бойкота иностранных тканей, и даже Ганди, всегда умевший владеть собой, повидимому, потерял здесь чувство меры. Он приказал их сжигать как эмблемы рабства; и в Бомбее в августе 1921 г. можно было видеть, точно во времена Савонаролы, Christoregnante, на Площади Сеньории, костры из великолепных фамильных тканей, истребляемых огнем среди шумного веселья толпы. Один из самых широких умов Англии, С. Ф. Эндрьюс, друг Тагора, написал Ганди, перед которым он преклонялся, патетическое письмо, в котором выражал огорчение, что эти ткани сжигают вместо того, чтобы раздать их бедным, и что это — обращение к дурным инстинктам народа.

Он восстает против такого национализма, являющегося одним из видов насилия; он не может перенести, чтобы разрушение возводилось в своего рода религию: разрушать плоды труда — преступление. Эндрьюс, который вначале настолько сочувствовал всем реформам Ганди, что даже сам носил Хаддар, теперь не решается оставить его на себе: вид этих костров уязвил в нем веру в Махатму. Но Ганди, тронутый этим излиянием взволнованного сердца, напечатал это письмо с сердечным ответом, в котором он заявляет, что не жалеет ни о чем. У него нет враждебного чувства ни к какому народу, и он не требует уничтожения всех иноземных предметов, а лишь тех, вредность которых ясна. Миллионы индусов были разорены английскими тканями; многие пали до степени париев или наемных солдат, а их жены дошли до проституции. Нельзя, не совершая греха, носить эти преступные ткани. Индия и так слишком ненавидит своих английских эксплоататоров. Ганди отводит ее месть в другое русло, переносит ее с людей на вещи. Виновны не одни англичане, которые продавали эту материю, но и индусы, которые их покупали. Сожжение происходит не от ненависти, а от раскаяния. Это — необходимая хирургическая операция, и было бы неудобно отдавать эти материи бедным, у которых тоже есть своя честь.

Освободить материальную жизнь от иностранного порабощения — это еще не много. Нужно освободить дух. Ганди желал, чтобы его страна свергла иго европейской культуры, — и одно из самых гордых его усилий было направлено на то, чтобы заложить основы истинно индийского воспитания.

В Индии уже существовало несколько университетов и колледжей, где, под опекой англичан, еще тлели уголья древней азиатской культуры. В Алигаре уже сорок пять лет существовал мусульманский университет — центр культуры ислама в Индии. Колледж в Хальсе был центром культуры сикхов. У индусов был университет в Бенаресе. Но все эти схоластические, несколько отсталые учреждения были подчинены правительству, которое их субсидировало. Ганди желал бы разрушить их и заменить очагами более чистыми. В ноябре 1920 г. он основал Гуджератский национальный университет в Ахмедабаде. Этот университет был проникнут идеалами единой Индии. Двумя его религиозными столпами были Дхарма индусов и Ислам магометан. Он должен был спасти от гибели наречия Индии и сделать их источником национального возрождения. Ганди справедливо считает*,— и мы можем извлечь пользу из его слов, — что «систематическое изучение азиатских культур — не менее необходимый элемент для совершенного образования, чем изучение наук Запада. Обширные сокровища санскритского, арабского и персидского языков пали, и магадхи должны быть исследованы, чтобы можно было вновь отыскать в них секрет национальной мощи». Но дело идет не о том, чтобы повторять сказанное или сделанное в прошедшие времена. «Нужно построить новую культуру на культурах прошлого, обогащенных опытом веков. Опт должны быть синтезом различных цивилизаций, которые влияли на Индию и проникались духом ее почвы. Этот синтез не должен быть осуществлен по образцу Америки, где одна преобладающая культура поглощает и подавляет все остальные. Каждая культура будет иметь свое законное место. Целью является гармония, а не внешнее единство, достигнутое силой». Все студенты должны будут знать все индийские религии. Индусы должны ознакомиться с Кораном, мусульмане — с Шастрами. Национальный университет не исключает ничего, кроме духа исключительности. Во всем человечестве он не допускает существования «тех, кого нельзя касаться». Язык индустани будет обязательным, поскольку он является подлинным национальным наречием как смесь санскрита, хинди и иранизированного урду**.

* 17 ноября 1920 г. 202

** Английский язык не исключен, как и никакой другой европейский язык. Он преподается на старших курсах в конце цикла обучения. Индийские же диалекты изучаются на всех ступенях университетского образования. Ганди мечтает о высшей ступени всеобщего бытия, когда все различия будут существовать в единстве не как разделения, а «как грани одного драгоценного камня (июнь 1920 г.).

Интеллигенция получит профессиональное образование, а остальные студенты — литературное. Таким образом будут сглажены различия классов. Дух независимости будет поддерживаться не только обучением, но и воспитанием, которое Ганди называет «отвечающим признанию»*. В противоположность европейскому воспитанию, которое недооценивает физический труд и развивает лишь мозг, Ганди хочет, чтобы ручной труд был введен в школах с детского возраста. Хорошо, чтобы ребенок оплачивал сам свое образование, работая на прялке; это сразу приучит его зарабатывать на жизнь и быть независимым. Что же касается воспитания сердца, которым Европа совершенно пренебрегает, то здесь нужно начинать все сначала. И, прежде чем воспитывать учеников, нужно воспитывать воспитателей.

* Не следует переводить «профессиональным», ибо дело идет именно о том, чтобы освободить душу от гнета профессии.

Это — цель высших институтов, которые Ганди, по-видимому, мечтает поставить во главу угла нового воспитания: это должны быть не школы, а скорее настоящие монастыри, где сосредоточивается, чтобы затем разлиться повсюду, священный огонь Индии, — подобно великим монастырям бенедиктинцев на Западе, благочестивых пионеров земли и духа.

Мы имеем в своем распоряжении уставы, написанные Ганди для Ашрама Сатьяграха в Ахмедабаде, своего любимого детища. Они больше относятся к учителям, чем к ученикам, связывая первых монашескими обетами. Но, тогда как в обычных монастырях эти обеты со временем приобретают лишь характер отрицательной дисциплины, здесь они трепещут духом жертвы и чистой любви, воодушевляющим святых. Руководители должны соблюдать следующие требования:

1. Обет Истины. — Недостаточно только не лгать. «Нельзя применять никакой лжи, даже ради блага страны». Истина может требовать противодействия родителям и старшим.

2. Обет «Ахимса» (не убивать). — Недостаточно не отнимать жизни ни у какого существа. Нельзя оскорблять даже тех, кого считаешь несправедливым; нужно их любить. Противодействовать тирании, но не делать зла тирану. Побеждать его любовью. Отказывать ему в повиновении, хотя бы под угрозой смерти.

3. Обет Безбрачия, без которого почти невозможно соблюдать оба предыдущие. — Недостаточно избегать вожделения. Нужно всегда держать в узде животные страсти, даже в помышлении. Если человек женат, он должен считать жену другом на всю жизнь и сохранять с ней отношения, исполненные совершенной чистоты.

4. Управление питанием. — Необходимо регулировать и очищать свой пищевой режим. Постепенно прекращать употребление тех продуктов, которые не являются насущной потребностью.

5. Обет не красть. — Дело идет не только о чужой собственности, «Воровство — употреблять пещи, в которых мы не нуждаемся на самом деле». Природа дает изо дня в день как раз то, что составляет нашу ежедневную потребность, не более.

6. Обет отказа от собственности. — Недостаточно не иметь собственности. Нужно сохранять только то, что абсолютно необходимо для удовлетворения требований тела. Непрерывно исключать все лишнее. Упрощать жизнь.

Две «заключительные» заповеди присоединяются к этим основным обетам:

1. Свадеши. — Не пользоваться вещами, в отношении которых можно ожидать обмана. Это предписание влечет за собою запрет на предметы иностранного производства. Ибо они — продукт эксплоатации нищеты и страданий трудового народа Европы. Иностранные товары являются, таким образом, «табу» для последователя Ахимсы. Отсюда необходимость носить простые одежды, произведенные внутри страны.

2. Отсутствие боязни. — Ибо тот, кто боится, не может следовать предыдущим принципам. Нужно освободиться от страха перед царями, народами, семьей, людьми и дикими зверями, от страха смерти. Человек без страха защищается «силой истины» или «силой души».

Построив характер на этой железной основе, Ганди быстро переходит к другим воспитательным предписаниям, из которых наиболее замечательны следующие два: учитель должен давать пример физической работы (по преимуществу земледельческой); он должен изучать основные наречия Индии.

Что касается детей, однажды вступивших в Ашрам, — а их можно помещать туда, начиная с четырех лет*, — то они остаются с ним связанными до самого выхода оттуда (цикл обучения длится около десяти лет). Они изолированы от своих семей. Родители отказываются от всякого наблюдения за ними. Дети не навещают родителей. Они носят простые одежды, употребляют простую пищу, строго вегетарианскую, им не полагается дней отпуска в обычном смысле, но лишь полтора дня в неделю для работы на себя и три месяца в году для путешествия пешком по Индии. Хинди и одно из дравидских наречий обязательны для всех. Кроме того в качестве второго языка они должны изучать английский, а также знать алфавиты пяти индийских языков (урду, бенгали, тамильского, телугу и деванагари). Их обучают на их родном наречии истории, географии, математике, экономическим наукам и санскриту. Параллельно они занимаются земледелием и ручным тканьем. Не приходится говорить о том, что все воспитание проникнуто религиозным духом. Когда обучение приходит к концу, молодым людям предоставляется выбор: произнести обет, подобно старшим, или уйти. Все обучение — бесплатное.

* К обучению в них допускаются студенты любого возраста.

Я сравнительно недолго задержался на этой программе воспитания потому, что в ней проявляется высокая духовность движения Ганди, и потому, что он считает ее основным двигателем в осуществлении своих намерений. Чтобы создать новую Индию, нужно создать новые души, души сильные и чистые, души настоящих индийцев. А чтобы создать их, необходим священный легион апостолов, которые, подобно апостолам Христа, были бы солью земли. Ганди — не творец законов и декретов, как наши европейские революционеры. Он — ваятель нового человечества.

Английское правительство, как все правительства в подобных случаях, конечно, ничего не поняло в происходившем. Первым его движением было проявление высокомерной иронии. Вице-король лорд Чельмсфорд сказал, в августе 1920 г., что «из всех нелепостей — это самая нелепая». Скоро пришлось, однако, спуститься с этих удобных позиций презрения. Уже несколько встревоженное, но неуверенное, правительство 6 ноября 1920 г. опубликовало выдержанное вотеческом тоне, но угрожающее сообщение, в котором указывало, что оно не хотело возбуждать преследований, поскольку зачинщики движения проповедуют воздержание от насилия, но что отдан приказ применять решительные меры против тех, кто перейдет положенные границы и применит насилие или вооруженное сопротивление.

Границы скоро были перейдены, но со стороны правительства. Движение приняло угрожающие размеры. А в декабре 1920 г. произошло событие исключительной важности. Отказ от сотрудничества без насилия был до сих пор лишь пробной тактикой, носившей временным характер; и правительство ласкало себя надеждой, что Индийское Национальное Собрание, на своей сессии в конце года, его отменит. Но Всеиндийский Национальный Конгресс, собравшийся в Нагпуре, наоборот, внес его в Конституцию, в качестве первого пункта закона:

Пункт 1. «Цель Национального Конгресса — достигнуть Свараджа (самоуправления) индийского народа всеми мирными изаконными путями».

Он подтвердил провозглашение Отказа от сотрудничества, принятое чрезвычайной сессией в Калькутте в сентябре 1920 г., и дополнил его, подчеркивая принцип Неприменения насилия, указывая на необходимость гармонии между различными элементами страны для достижения победы и проповедуя, в связи с этим, индусско-мусульманское объединение, даже более — сближение между привилегированными и отверженными классами. Особенна важно то, что он внес в Конституцию существенные изменения, которыми был окончательно установлен порядок представительства всех партий Индии*.Конгресс отнюдь не скрывал, что Отказ от сотрудничества был лишь первым этапом начатой борьбы. Он заявлял, что полный отказ от общения с правительством и от платежа налогов войдет в силу в определенный момент, который будет определен позднее. Пока же, для подготовки к нему страны, расширялся бойкот, поощрялось индийское ткачество, распространялись призывы к студенчеству, к родителям, к должностным лицам: им предлагали с большим усердием проводить Отказ от сотрудничества. Тем, кто отказывался повиноваться предписаниям Конгресса, угрожало исключение из общественной жизни; все было как бы утверждением Государства в Государстве, истинного Государства Индии лицом к лицу с британским правительством. Последнее не могло более бездействовать. Нужно было начать переговоры или сражаться. Малейший признак духа примирения сделал бы соглашение еще возможным. Конгресс заявил, что достигнет своей цели «совместно с Англией, если она пойдет на это, если нет — то без нее». Как всегда в европейской политике по отношению к другим расам, насилие одержало верх. Начались поиски поводов. Они, конечно, нашлись.

* В Нагпурском Конгрессе принимало участие приблизительно 4726 делегатов, из них 469 мусульман, 65 сикхов, 5 парсов, 2 пария, 4079 индусов, 106 женщин.

Согласно новой Конституции, один делегат избирался от 50 000 жителей, что дало бы всего 6173 делегата. Сессии Всеиндийского Национального Конгресса происходят раз в год (около Рождества), Комитет Всеиндийского Конгресса, состоящий, примерно, из 350 членов, должен проводить политику Конгресса на основе его резолюций; в промежутках между сессиями Конгресса к нему переходят полномочия последнего. Исполнительный Комитет из 15 членов играет роль Кабинета Министров по отношению к Парламенту; он может быть распущен Комитетом Конгресса.

Нагпурский Конгресс наметил план построения провинциальных Комитетов Конгресса, представлявших 21 провинцию и 12 языков, а также местных Комитетом Конгресса во всех деревнях и группах деревень, с отрядами «рабочих» или национальных выборных (Индийская национальная служба), содержавшихся на средства всеиндийского фонда Сварадж, в память Тилака.

Всякий мужчина или женщина, подписавший четыре анна в фонд Конгресса, является избирателем, при условии, если он подписал Credo Конституции. Избирательный возраст — 21 год. Условие — принятие пункта 1 Конституции, регламентов и методов, предписанных Конгрессом.

Несмотря на принцип неприменения насилия, утвержденный Ганди и Конгрессом, в нескольких местностях Индии произошли довольно крупные беспорядки, имевшие лишь весьма отдаленную связь с движением Отказа от сотрудничества. В Соединенных провинциях (Аллахабад) имеют место аграрные волнения, восстания арендаторов против помещиков, вызвавшие вмешательство полиции, которое привело к кровопролитию. Далее, движение Акали (сикхов), вначале носившее чисто религиозный характер, приняло методы Отказа от сотрудничества и закончилось в феврале 1921 г. избиением двухсот сикхов. По чистой совести, Ганди и его учеников нельзя было считать ответственными за этот акт фанатизма. Но англичане воспользовались случаем. Репрессии продолжались с марта 1921 г. до конца года с возрастающей силой. Предлогом к ним послужили манифестации против торговцев спиртными напитками. Не в первый раз алкоголизм шел рука в руку с европейской цивилизацией. Индийский Конгресс образовал фонд Сварадж-Тилак в десять миллионов рупий, причем число членов дошло до десяти миллионов, а число шарка до двадцати лакхов (двух миллионов). В августе 1921 г. была принята резолюция о полном бойкоте иностранных тканей с 30 сентября. Правительство ответило на нее насильственными мерами. В конце ноября был издан закон против мятежных собраний. В некоторых провинциях местной полиции было дано право действовать по своему усмотрению для подавления движения, объявленного революционным и анархическим. Были арестованы тысячи индусов; самые уважаемые люди не составили исключения*. Естественно, эти меры вызвали бунты и кое-где стычки между полицией и толпой, убийства, пожары.

* Ладжпат Рай был арестован первым, 3 декабря 1921 г., согласно закону о преступлениях от 24 ноября 1921 г.

Комитет Всеиндийского Конгресса, собравшись в Безваде в последнюю неделю марта, обсудил вопрос, следует ли провозгласить Гражданское неповиновение. С редкой мудростью он решил, что страна еще недостаточно созрела и недостаточно дисциплинирована дли применения этого обоюдоострого оружия; он решил ждать, организовав пока нечто вроде гражданской и финансовой мобилизации.

Ганди возобновил с еще большим рвением свою борьбу за единство Индии, за единение религий, рас, партий и каст. Он прибег к помощи богатых парсов*, крупных купцов и фабрикантов, в большей или меньшей степени проникнутых, как он говорил, духом Рокфеллера. Индусско-мусульманскому единению постоянно угрожали старые предрассудки, взаимная боязнь и подозрения. Он душой и телом отдался делу этого объединения**, стремясь установить между этими двумя народами не слияние, фактически невозможное, которого не желал бы и он сам, а прочный союз, основанный на дружбе***.

* 23 марта 1921 г.

** 6 октября 1920 г., 11 мая, 18 мая, 28 июля, 20 октября 1921 г.

*** Приводя в пример свою тесную дружбу с мусульманином Маулана Магометом Али, он подчеркивает, что оба они остались верными своей религии. Ганди не отдал бы свою дочь замуж за одного из сыновей Али; он не разделил бы трапезу со своим другом; и друг его поступал бы точно так же. Это, однако, не мешает им любить друг друга и быть уверенными друг в друге. Ганди, впрочем, не считает, что смешанные браки между индусами и магометанами или их общие трапезы заслуживают порицания; но такое слияние будет возможно лишь через столетия. Практическая политика не должна требовать подобной реформы. Ганди ей не препятствует, но считает ее преждевременной. В этом вновь проявляется его чутье действительности (20 октября 1921 г.).

Самым упорным его стремлением было — вернуть в индусское общество отверженные классы. Его страстное требование прав париям, его полные возмущения и страдания протесты против этой чудовищной несправедливости одни могли бы обессмертить его имя. Боль, которую ему причиняло то, что он называет «самым позорным пятном индуизма»*, коренилась во впечатлениях его детства. Он рассказывает, что, когда он был ребенком, к ним в дом для черной работы приходил один пария; ребенку запрещали прикасаться к нему, не делая очистительных омовений; он не соглашался с этим и спорил с родителями. В школе он часто дотрагивался до неприкасаемых. Мать советовала ему для очищения дотронуться затем до мусульманина. Но в двенадцать лет он уже составил свое мнение. Он поклялся смыть этот грех с совести Индии. Он мечтал прийти на помощь своим униженным братьям. Дух его проявляет наивысшую свободу, когда служит их делу. Об этом можно судить уже по тому, что он был бы готов пожертвовать даже религией, если бы ему доказали, что неприкасаемость составляет один из ее догматов. И эта единственная несправедливость оправдывает в его глазах все те несправедливости в мире, от которых страдают индусы.

* В публичной речи 27 апреля 1921 г.

«Если индусы стали париями Империи, это — воздаяние вечной справедливости. Пусть сами индусы смоют со своих рук пятна крови. «Неприкасаемость» унизила Индию. В южной Африке, в восточной Африке, в Канаде с индусами, в свою очередь, обращаются, как с парнями. Сварадж (самоуправление) невозможно, пока существуют парни. Индия виновна. Англия не совершила более черных преступлений. Первая обязанность человека — защищать слабых и не оскорблять человеческой совести. Пока мы не смыли с себя этого греха, мы хуже скотов. Сварадж должен быть царством справедливости во всем мире...»*

* 27 октября 1920 г., 27 апреля 1921 г.

Ганди желал, чтобы национальное законодательство возможно скорее улучшило существование братьев-париев, чтобы им было предоставлено достаточное количество школ и колодцев, ибо пользование общественными колодцами было им запрещено. Но, до тех пор, обуревающее его нетерпение, которое не позволяет ему ждать, сложа руки, пока привилегированные классы исправят свою несправедливость, заставляет его перейти в лагерь париев: он становится во главе их, стремится их объединить. Он обсуждает вместе с ними различные тактические шаги: что они могли бы сделать? Обратиться к индийскому правительству? Это означало бы лишь переменить вид рабства... Отвергнуть индуизм (заметьте это великодушное дерзновение великого верующего индуса) и перейти в христианство или магометанство. Ганди готов был бы посоветовать им это, если бы индуизм был неотделим от неприкасаемости. Но он убежден, что последняя — лишь вредный нарост на индуизме, который должен быть удален. Парии, следовательно, должны организоваться для своей защиты. Они могли бы прибегнуть к оружию отказа от сотрудничества по отношению к индуизму, прервав всякие сношения с индусами (довольно смелые советы социального бунта в устах этого патриота!). Но, продолжает Ганди, парии неспособны на какую-либо организацию; у них нет вождей. Пусть же они присоединятся, — это единственное, что им остается сделать, — к общему движению индийского Отказа от сотрудничества, первым условием которого является единение классов. Истинный Отказ от сотрудничества есть религиозный акт очищения. Никто не может в нем участвовать, если отвергает париев; он совершил бы тяжкий грех. Таким образом Ганди удается согласовать религию, родину и человечество*.

* 27 октября 1920 г.

Эти первые попытки единения получили торжественное освящение на Конференции «отмененных» классов (SuppressedClass-conference), на которой Ганди председательствовал в Ахмедабаде, 13—14 апреля 1921 г. Там он произнес одну из лучших своих речей. Он не довольствуется тем, что провозглашает отмену социального неравенства; он ожидает от париев больших достижений в социальной жизни возрожденной Индии; он возвращает им доверие к самим себе; он внушает им пламенные надежды, воодушевляющие его самого. Он заметил в них, — говорит он, — громадные скрытые возможности. Он считает, что за какие-нибудь пять месяцев неприкасаемые классы сумеют своим достоинством завоевать подобающее место в великой индийской семье.

Ганди дана была радость видеть волнение Индии под влиянием призыва, обращенного к ее сердцу, и осуществление эмансипации париев во многих районах*. Накануне своего ареста он еще был занят этим делом и сообщал об его успехах. Брахманы посвящали себя ему. Привилегированные классы давали трогательные примеры раскаяния и братской любви. Ганди рассказывает об одном молодом восемнадцатилетнем брахмане, который стал метельщиком, чтобы жить среди париев**.

* С конца апреля 1921 г. неприкасаемость пошла на убыль. Во многих деревнях парии живут среди других индусов и разделяют их права (27 апреля 1921 г.). Зато в других областях, особенно в Мадрасе, положение их остается отчаянным (29 апреля 1921 г.). Вопрос с тех пор включен в порядок дня индийских Национальных Собраний. Уже Конгресс в Нагпуре, в декабре 1920 г., высказал пожелание, чтобы исчез «грех» неприкасаемости.

** 27 апреля 1921 г.

С неменьшим благородством Ганди занялся еще одним великим вопросом — именно женским.

Половой вопрос особенно остро стоит в Индии, богатой пьющей через край, подавляющей и плохо обузданной чувственностью. Браки между детьми преждевременно истощают физические и нравственные силы народа. Власть пола неотвязно тяготеет над мыслью, унижая достоинство женщины. Ганди опубликовывает жалобы индусских женщин на унизительное отношение к женщине индусских националистов*.Он признает эти упреки основательными. Это, — говорит он, — такая же тяжелая язва Индии, как и неприкасаемость. Но он добавляет, что ею страдает весь мир. Эта проблема — универсальна. Так же как и в проблеме париев, он ожидает, что положение будет улучшено скорее силами самих угнетенных, чем угнетателей. Он обращается к женщинам, предлагая им, чтобы они прежде всего сумели внушать к себе уважение, перестав смотреть на себя как на предмет вожделений мужчин. Пусть они решительно примут участие в общественной жизни, требуя своей доли риска и опасностей. Пусть они не только откажутся от своей роскоши, сбрасывая и сжигая иностранные ткани, но и разделят все труды мужчин. Уже немало выдающихся женщин было заключено в тюрьму в Калькутте. Это хорошо. Пусть они отнюдь не требуют смягчения режима, а соперничают в выносливости и лишениях с мужчинами. На этой почве женщина всегда может превзойти мужчину. Пусть же они ничего не страшатся. Самая слабая из всех может сохранить свою честь. Достаточно уметь встретить смерть**.

* 21 июля 1921 г., 6 октября 1920 г.

** 21 июля, 11 августа, 15 декабря 1921 г.

Он не забыл и наших падших сестер*. Он рассказывает о беседах, которые он вел в собраниях, где было несколько сот таких женщин, в провинции Андра и в Баризале. С каким простым благородством он говорит с ними, и они говорят с ним, — они доверяются ему, они просят у него совета. Он ищет для них честного ремесла, предлагает им прялку, они обещают тотчас же сесть за нее, если только им придут на помощь. И, обращаясь к мужчинам Индии, Ганди напоминает им об уважении к женщине:

«Этой игре в порок нет места в нашей Революции. Сварадж означает, что мы смотрим на всех обитателей Индии как на наших братьев и сестер... Уважение ко всем... Женский пол не слабый пол, — он более благородный из двух вследствие своей способности к жертвам, к молчаливому страданию, смирению, вере и познанию. Интуиция женщины зачастую превосходит самонадеянную претензию мужчин на высшее знание...»

* Это — заглавие одной из его статей: «OurfallenSister» (15 сентября 1921 г.).

Он нашел в женщинах Индии, начиная со своей жены, одаренных помощниц и своих лучших учениц.

III

1921 год является апогеем влияния Ганди. Он располагает огромной моральной властью; и, хотя он этого не ищет, ему дают в руки почти неограниченную политическую власть. Народ считает его святым, его изображают на картинах в виде Шри-Кришны*. В декабре 1921 г. Всеиндийский Национальный Конгресс облекает его всеми полномочиями, передает ему свои права, предоставляя право избрания своего преемника. Он — бесспорный повелитель индийского народа. От него зависит начать политическую революцию, или даже, если бы он захотел, провести религиозную реформу.

* Ганди протестует в YoungIndia(июнь 1921 г.).

Он этого не сделал. Он этого не пожелал. Моральное величие. Моральная нерешительность. Может быть, и то и другое. Трудно кому бы то ни было (и в особенности человеку иной цивилизации) проникнуть в совесть другого, особенно столь глубокую и тонкую совесть, какой обладает Ганди. Трудно решить, в вихре событий, со всех сторон налетавших на Индию в этот бурный год, всегда ли рука рулевого оставалась твердой и управляла ли она гигантским кораблем, не уклоняясь и не дрожа. Но я постараюсь все же высказать то, что, по-моему, мне удалось разгадать в этой живой загадке, с религиозным благоговением, которое я питаю к этому великому человеку, с искренностью, которая является ответом на его искренность.

Если власть Ганди была велика, велики были и опасности, связанные с ее применением. По мере того как общественное движение расширялось, трепет его передавался сотням миллионов людей, становилось все труднее направлять его и сохранять самому равновесие на этом взволнованном море. Согласовать умеренность разума и широту взгляда с порывами необузданных масс — задача, превышающая человеческие силы. Рулевой, кроткий и богобоязненный, молится и полагается на бога. Но голос, которому он внемлет, доходит до него, заглушаемый голосом бури. Дойдет ли он до других?..

Менее всего он рискует впасть в грех гордости. Никакое поклонение не может вскружить ему голову. Оно оскорбляет его скромность, как и его здравый смысл. Случай, пожалуй, единственный в истории пророков и великих мистиков: у него не бывает никаких видений, никаких откровений, и он стремится поверить в них сам или заставить поверить. Незапятнанная искренность. Чело его остается безмятежным, сердце не знает тщеславия. Он был и остается человеком, подобным другим людям... Нет, пусть его не называют святым. Он не хочет этого (и тем самым он свят...).

«Слово Святой, — пишет он, должно быть вычеркнуто из современной жизни... Я молюсь, как всякий добрый индус, я верю в то, что мы все можем быть посланцами божьими; но я не получал никакого особого откровения от бога. Я твердо убежден, что он открывается всякому человеческому существу, но мы затыкаем уши и не слышим тихого внутреннего голоса... Я считаю себя лишь скромным работником, смиренным служителем Индии и Человечества (ahumbleservantofIndiaandHumanity). Я не имею никакого желания основывать секту. Я, в самом деле, слишком честолюбив. Я не возвещаю каких-либо новых истин. Я пытаюсь возвестить Истину и ей следовать, поскольку я ее знаю. Я бросаю новый свет на многие старые истины»*.

* 12 мая 1920 г., 25 мая, 13 июля, 25 августа 1921 г.

Для самого себя он остается, таким образом, всегда скромным, полным сомнений, лично неспособным на какую-либо исключительность ни как патриот Индии ни как теоретик Отказа от сотрудничества. Он не допускает никакой тирании даже ради благой цели. «Никогда не следует заменять рабство у правительства рабством у приверженцев Отказа от сотрудничества»*.Он не желает также противопоставлять свою родину другим родинам; и его патриотизм не замыкается в пределах Индии. «Для меня патриотизм сливается с человечностью. Я патриот потому, что я человек и человечен. Я не признаю исключительности. Я не сделал бы зла Англии или Германии ради пользы Индии. Империализму нет места в моем плане жизни. Чем меньше у человека любви к людям, тем менее он патриот»**.

* 8 декабря 1920 г.

** 16 марта 1921 г.

Были ли, однако, его ученики так же сдержаны? Что делается с его учением в руках некоторых из них? И что из этого учения доходит до масс при их посредстве?

Когда Рабиндранат Тагор, после нескольких лет путешествия по Европе, вернулся в августе 1921 г. в Индию, он был потрясен переменой, которую нашел в умах. Его беспокойство началось даже раньше его возвращения и выразилось в ряде писем, написанных из Европы к его индийским друзьям; некоторые из них были напечатаны в «ModernReview»*. Необходимо остановиться на этих несогласиях между двумя великими умами, питающими друг к другу почтение и восхищение, но роковым образом несходными друг с другом, как несходны мудрец и апостол, святой Павел и Платон. С одной стороны — дух веры и милосердия, мечтающий быть закваской, на которой взойдет новое человечество. С другой — дух разума, свободного, широкого и ясного, обнимающий совокупность всех существований.

* «LettersfromAbroad». Три письма от 25 и 13 марта 1921 г. были напечатаны в майском номере «ModernReview» 1921 г. «Призыв к истине», написанный после возвращения Тагора в Индию, появился в «ModernReview» от 1 октября 1921 г.

Нам известно, что, кроме этого письменного диспута, Тагор, по возвращении в Индию, имел личное свидание с Ганди. Никто не обнародовал о нем каких-либо сведений. Но С. Ф. Эндрьюс, бывший единственным его свидетелем, любезно сообщил нам, какие вопросы были затронуты в их споре и каковы были аргументы, приводившиеся с обеих сторон.

Тагор всегда признавал святость Ганди и говорил мне о нем с глубоким почтением: однажды, когда я, говоря о Махатме, упомянул рядом с ним Толстого, Тагор заметил, что Ганди емугораздо более близок, чем Толстой, и, по его мнению, более просветлен (теперь, зная его ближе, я думаю то же самое), ибо все в Ганди — сама природа, простая, скромная и чистая; и ясность облекает самую его борьбу. У Толстого же все — горделивый бунт против гордости, гнев против гнева, страсть против страстей, все — насилие, вплоть до отказа от насилия... Тагор писал из Лондона 10 апреля 1921 г.: «Мы благодарны Ганди, так как он дал Индии случай доказать, что вера ее в божественный дух человека еще жива». И, несмотря на некоторые оговорки против движения Ганди, которые он уже высказывал, покидая Францию, чтобы вернуться на родину, Тагор был склонен оказать ему помощь. Даже пламенный манифест от октября 1921 г., о котором я скажу ниже и который завершил разрыв, Призыв Истины, начитается таким восхвалением Ганди, какого никто никогда еще не писал.

С своей стороны, Ганди относится к Тагору с симпатией и уважением; и, даже расходясь с ним по взглядах, старается с ним не порывать. Чувствуется, что ему тяжело вступать с ним в полемику; и. когда добрые друзья пытаются обострить спор, передавая некоторые интимные разговоры, Ганди заставляет их замолчать, подчеркивая все, чем он обязан Тагору*.

* Например, в одной из своих последних статей, озаглавленной Слишком святое, чтобы предавать гласности (9 февраля 1922 г.). Тагор и Ганди знали друг друга с давних пор. Ганди не раз гостил в Сантиникетане у Тагора. Он имел разрешение, — говорит он, — считать этот дом своим убежищем; и в то время, как он находился в Англии, там воспитывались его дети.

Но различие их натур должно было роковым образом обостриться. Уже летом 1920 г. Тагор сожалел, что через край бьющая в Ганди сила любви и веры была, со времени смерти Тилака, поставлена на службу политике. Сам Ганди, конечно, решился на это без малейшей радости; но после смерти Тилака Индия лишилась политического вождя; необходимо было заменить его.

«Если кажется, что я принимаю участие в политике, — определенно говорит он в тот момент, когда решается на это, — то лишь потому, что сейчас политика сжимает нас, как змея своими кольцами: как ни старайся, из них не вырваться. Поэтому я хочу бороться со змеей... Я пытаюсь внести религию в политику».*

* 12 мая 1920 г.

Но Тагора огорчала эта необходимость. Он писал 7 сентября 1920 г.:

«Вся моральная сила, воплощенная в жизни Махатмы Ганди, и только в нем из всех людей мира, необходима нам сейчас. То, что столь драгоценное сокровище погружено на утлый корабль нашей политики и пущено по бесконечным волнам раздраженных обвинений, —