Русский перевод Ирины Кротовой, 1982; с исправлениями А.Меня.

Более поздний перевод, опубликованный в 1990-е гг.

Совсем раздавила меня эта болезнь! Ведь был же я человеком полным сил, жизнерадостным и открытым. Во мне не было постоянного раздражения, нетерпения, несносной потребности постоянно кому-то жаловаться. А теперь я обнаруживаю в себе отвратительные черты загнанного существа, ветки дикого винограда, которая готова обвиться вокруг любой изгороди и каждой изгородью недовольна - они, видите ли недостаточно высоко поднимают ее к солнцу. Когда-то я во многом мог отказать себе. Сейчас же я едва соблюдаю предписанные посты! Признаюсь тебе и в том, что не могу теперь ни с кем общаться, все больше отчуждаюсь от моих хаверов из Великого Совета. Мне смертельно скучно слушать их бесконечные споры об очищении и обсуждения новых правил галахи. С каждым днем я делаюсь все безразличнее к таким вопросам . Можно всю жизнь строго выполнять все предписания и все-таки остаться с пустыми руками...Почему болезнь пришла именно к ней? Весь закон заключается в словах Псалма "Человек", делай, то, что повелевает тебе Всевышний, и Он тебе никогда не оставит". Никогда...Немного найдется людей, которые бы так же старательно, как я, постились, заботились о чистоте, приносили жертвы над гелахеми и лагадами. Что - то здесь не так. У меня наверняка не так и много грехов, чтобы Всевышний мог покарать за них столь страшным несчастьем. Правда, в Писании, есть история Иова... Но, прежде всего идумеянин не был правоверным, во-вторых, не знал, как служить всесильной Шехине он упорно не хотел признавать, что каждый человек грешит, если постоянно и неотрывно не заботится о чистоте своих мыслей и поступков. И, наконец, Всевышний коснулся страданиями его самого - именно его, а не кого-нибудь, кто был бы ему так дорог, как мне Руфь! Болезнь - страшная вещь: сколько я видел противных и уродливых калек, живущих в щелях старой стены у Гнойных ворот. Но бессильно наблюдать, как болезнь пожирает тело самого любимого существа - нет! с этим невозможно примириться!

Кое с кем я все-таки разговариваю - я должен об этом говорить! А то скоро люди будут избегать меня, словно человека, который заражает тоской, как другие проказой или египетской глазной болезнью. Одно еще спасает меня: моя работа. Сочиняя кагалы, рассказывая в них о величии Неизреченного, я опьяняюсь, словно вином. Я знаю, что их все больше хвалят, и доходящая до меня молва доставляет мне известную радость, хотя бывает и так, что рядом с похвалой встречается неодобрение, а оно ранит очень больно. Люди словно не способны понять, что, переживая недуг Руфи. Я способен говорить только жесткими словами, которые не переносят отделки. Иногда я нахожу не очень подходящие или недостаточно сильные слова - ведь сочинять так трудно... Все чаще случается мне говорить это трудно - и словами этими я, словно щитом, прикрываю свое кровоточащее сердце. Тогда я чувствую себя черепахой, которая втянула голову и ноги в панцирь и предпочитает никуда не идти, чтобы не подвергнуться неприятному испытанию. Раньше я говорил себе: это трудно, и слова эти означали: дело важное и для него можно пожертвовать всем. Теперь их смысл; лучше бы важных дел не было бы совсем, чтобы не страдать от них еще больше. Разве тот, кто так боится будущего страдания, что неспособен защищаться от него, не испив всей меры человеческой боли?

Меня гнетет и то, что страдания посетили меня в столь тревожное время. Это не только ты чувствуешь. У нас тоже, словно какая-то лихорадка поселилась у людей в крови. Никогда еще в Великом Совете и в Синедрионе не разгорались такие ожесточенные споры. Cсоры переносятся под портик в Гистосе, превращаясь в драки, в которых, к сожалению, принимают участие даже мудрые и уважаемые знатоки Закона.

Cамые ожесточенные конфликты разражаются сикариями - этой гнусной шайкой подонков, Эта сектам самых усердных нанимается просто, чтобы за деньги убивать тех, чьей смерти кто-либо пожелал. Старые и много повидавшие люди говорят, что подобная смута и ненависть господствовали более двадцати лет назад, когда из Галелеи одна за другой надвигались банды бунтовщиков. Страну утихомирили римские правители, и надо признать, что сносить их легче, чем тиранию Ирода и его сыновей. Но долго ли еще продлится этот видимый покой? В воздухе носится что-то тревожное, словно дуновение бури, которая, хотя и скрывается за холмами, но уже близка. Все ожесточены против всех. Ни для кого не секрет, что римский легат Сирии ненавидит римского прокуратора Иудеи, что прокуратор и тетрархи грызутся между собой, как псы из-за кости, что потомки Ирода - злейшие враги, готовые отравить или зарезать друг друга. Над всем этим, словно рыжее облако жасмина, висит напоминание о далеком цезаре, жестоком и бесноватом. Известия о кровавых проскрипциях, которые он проводит в Риме, будят в людях дикий инстинкт ненависти. В Цезаревой Греции уже неоднократно нападали на иудеев, в Александрии и Антиохии также дошло погромов. В Риме, как я слышал, в результате слуха об аресте Сеяна преторианцами, толпа напала на наш квартал. А ведь еще совсем недавно римские писаки возвещали " золотой век" и наступление "вечного мира"! У меня предчувствие, что готовится что-то недоброе. Неправда ли, в таких случаях человек хочет чувствовать себя свободней, чтобы чутко улавливать, откуда приближается опасность? Вместо этого всего мое внимание приковано к этой болезни. Может, завтра или послезавтра в моей жизни произойдут переломные события, а я даже не чувствую их приближения. Я похож на человека, который несет такую большую тяжесть, что едва способен разглядеть, куда ему поставить ногу. Что-то приближается, что-то приближается...Как ты думаешь, Юстус, что это может быть? Cкажи; ты действительно надеешься, что когда-нибудь появится Тот, кого мы называем Миссией? Cаддукеи уже давно не верят в то, что Он придет. Они набрались греческой философии и считают его просто символом, презрительно улыбаясь, когда кто-то говорит о Человеке-Мессии. Впрочем, зачем им Мессия? Им нужен только Храм, в котором им все израильтяне приносили бы жертвы, а они оставались посредниками между людьми и алтарем Господним. жертвы, а они оставались посредниками между людьми и алтарем Господним. Наконец, им нужно, чтобы против такого положения вещей не возражали римляне. Мы же далеки от того, чтобы лишать людей веры в Мессию, часто говорим о нем и в многочисленных агадах описываем его будущее явление. Но, хотя я уже несчетное количество раз писал тебе о Мессии, все же признаюсь: не могу избавиться от тревожной мысли, что все эти обещания звучат чересчур красиво. Малка Мешиха, победитель Эдома, Властелин мира и природы, которая с Его появлением должно стать такой плодородной, какой никогда не была, разве это правдоподобно? Кто мы? Маленький народ, окруженный десятком других и вместе с ними прикованный к колеснице варварского Рима. Мы грыземся друг с другом... Кем же должен быть Сын Давидов, чтобы исправить такое положение? Обычным человеком? Вряд ли, cкорее полубогом. Но полубоги ходят по земле только в греческих мифах. Я верю в то, что когда-то Всевышний творил чудеса. Но сейчас все стало совершенно обычным...Рассказывают, что где-то за морями лежит страна чудес, но такие рассказчики - закоренелые лжецы. Я никогда не наблюдал необычных вещей. Окружающий мир далек от чудес. Я знаю, что им правит; зло, ненависть, гордыня, похоть и гордыня. Для того, чтобы победить этот мир, нужно быть еще злее, еще горделивее и похотливее всех остальных. В мире только война приносит победу...

Мессия должен был бы быть полководцем и повести нас на всех наших врагов - а их целые легионы! Может, мои слова обидят тебя, но такого Мессию я не представляю. Я не могу оторваться от того, что вижу, слышу и чувствую... Pазве можно было бы считать человеком из плоти и крови того, кто с горсткой нашей молодежи победил бы и захватил весь мир? Я ненавижу все, исходящее от саддукеев, но чувствую, к сожалению, что начинаю думать подобно им. Мне Мессия кажется только идеальным символом всех добродетелей, уже открытых нам, так что, если бы мы были в состоянии хоть отчасти подражать Ему, то сделали бы жизнь нашу лучше, красивее, счастливее.

Полагаю, что так думаю не я один. Есть и другие фарисеи, которые, если кто-то в их присутствии вспомнит о предсказании прихода пророка Илии, говорят; "Ждите, ждите!", как говорят о чем-то несбыточном. Но вслух никто не хочет выражать свои мысли, да я их и не высказываю. Я пишу об этом только тебе, Юстус, да разговариваю с Иосифом Аримафейским. Он, как ты знаешь, ни фарисей, ни саддукей, и исповедует философию, считающую честное обогащение важнейшим символом человеческой жизни. Мои хаверы упрекают меня за то, что я знаюсь и веду с ним совместную торговлю. По правде, говоря, Иосиф - большой грешник...Однако, я питаю к нему слабость. Он один, несмотря на все свои дела, которые не дают ему ни в Иерусалиме, ни в Аримафеее пробыть более месяца, интересуется здоровьем Руфи, находит время навещать ее, умеет поговорить с ней и развеселить, приносит подарки. Мне непонятно, как человек, не исполняющий ни одного из предписаний Закона, может быть так добр (уверен, что, если бы не его богатство, Иосифа признали бы мином). Я всегда оценивал людей по их набожности и никогда не мог бы предположить, что между мной и Иосифом завяжутся отношения столь близкие, настоящая дружба. Если бы не он...У меня бывают дни полного отчаяния, когда хочется богохульствовать, проклинать, искать забытья в грехах, В такие минуты громкие и неискренние, слова утешения, которыми меня одаряют меня мои хаверы, только расслабляют. И в то же самое время одна фраза Иосифа, какая-нибудь шутка, которой, я чувствую, он хочет оторвать меня от отчаяния, возвращают мне душевное спокойствие. Никогда более, чем теперь, не нужна была мне человеческая дружба, никогда не стремился я к ней столь настойчиво. Как же трудно именно сейчас, когда это необходимо, найти столь редкую жемчужину! Благодаря Иосифу, состояние мое растет, хотя я и не прикладываю к этому никаких усилий. Я стал почти таким же богатым, как он, Нас считают самыми состоятельными людьми во всей Иудее. Сколько радости, благодаря этому богатству, мог бы я доставить Руфи, если бы она была здорова! Но она равнодушно смотрит на все, что я приношу. Иногда я кладу ей на постель драгоценные украшения, привезенные из далеких стран. Она не хочет меня обидеть (в ней есть удивительная деликатность) и поэтому какое-то время перебирает перстни и браслеты своими пальчиками, будто созданными для такого рукоделия, а потом говорит: "Да. Это очень красиво..." Я различаю в ее голосе безразличие, хотя она старается его скрыть. Забери... - просит потом Руфь, вытягивается, легким движением головы дает мне знак уйти и прикрывает глаза... Спазма сжимает мне горло, когда я вижу, и теперь, когда пишу...Я всегда считал, что богатства, которые Всевышний позволил мне собрать, являются знаком Его благоволения. Когда я просматриваю какую-нибудь из моих агад перед тем, как прочесть ее на людях, я часто думаю, что должен быть угоден Предвечному, если Он позволяет мне так о Себе писать. Зачем же появилась эта болезнь, словно шип впивается в руку труженика? Зачем Он сгибает меня до самой земли, когда столько грешников ходят рядом безнаказанно? Иногда мне кажется, что я сижу в какой-то ужасной темнице, где подвергают страшным пыткам, и одновременно из-за решетки вижу дома, где тлеет обычная жизнь; люди любят друг друга, переживают маленькие каждодневные радости, которые я так не ценил раньше и которых внезапно стало недоставать в тюрьме. Кто еще знает, что может высасывать из человека все силы, если мы внезапно лишаемся возможности помочь любимому? Мне кажется, что боль ранит меня сильнее, чем кого-либо другого. А ведь я не могу не признать, что весь мир полон мучительных страданий, что все им подвластны и в какой-то степени достойны сочувствия. Может быть, каждый из нас живет в темнице, а когда он смотрит на дом другого и с завистью думает о его счастье, на самом деле перед ним еще одна темница? Если то, что грядет в мир, должно и в самом деле все перевернуть, оно должно ответить на бессмысленность жизни. Я написал бессмысленность, и, хотя чувствую неточность этого слова, не могу найти другого. Ты знаешь меня, Юстус, и знаешь так же, что я навсегда останусь верен Всевышнему. Я не могу отказаться от надежды, что в конце концов Он захочет помочь мне. Наконец, я не смог бы оставить Его и без этой надежды. Что бы тогда было? Я - истинный израильтянин, один из тех, кому дано свидетельствовать о Нем. Жизнь моя складывается так, что все мои занятия - это служение Ему; но она начинает отталкивать меня своей бессмысленностью. Ведь я не убегу от Него, как пророк Иона -так зачем же Он давит меня этой болезнью? Ну вот, дорогой учитель, теперь тебе ясно состояние моего духа, о котором ты спрашивал. Как видишь, c тех пор, как я сидел у твоих ног и слушал поучения, оно изменилось. Подчас мне кажется, что я очень постарел, хотя я знаю, что не должен так говорить перед лицом твоей достойной старости. Ответь мне, а я напишу тебе снова о себе - и о Руфи. О, если бы тогда я уже мог сообщить тебе, что она здорова!

Когда я вижу страдания Руфи, мне хочется помочь ей любой ценой, сделать хоть что-нибудь. Может быть, этим я только ищу спасения от отчаяния. Пусть так. Уж лучше воображать, Уж лучше воображать. что я хоть как-то помогаю ей. чем, опустив руки, беспомощно смотреть на ее бледное лицо, просвечивающие веки, пронизанные синими жилками, слушать дыхание, которое звучит стоном. О, Адонай! Это свыше человеческих сил! Иов потерял своих детей. но ведь не сказано. что он следил за их страданиями. Боль другого создает какой-то замкнутый мир - в котором невозможно жить и из которого нельзя вырваться даже через смерть. Впрочем. когда нужно выбрать между болью и смертью. не выбирают ничего.

Поэтому, когда Хуц, Лазарь и Самуил были посланы Великим Советом фарисеев, чтобы ближе присмотреться к деятельности Ионна бар Захарии. пошел с ними и я. Мной руководило не просто только любопытство. В нас глубоко вошли записанные в книгах рассказы об исцеляющих и воскресающих пророках. Я вспомнил о сыне вдовы из Сарепты Сидонской... Вдова была язычницей, женщиной, правда, милосердной, но все-таки чуждой нашей крови и вере. Я же – иудей, верный последователь Закона, фарисей и "исполнитель Торы". Всей своей жизнью я служу Богу; не скуплюсь на милостыню, не заношусь перед язычниками. забочусь о чистоте. соблюдать посты и молитвы. Не хочу хвалиться... Когда я сам себя хвалю или кто-нибудь отзывается обо мне с похвалой, сначала чувствуются удовлетворение и радость. но вскоре они пропадают... Это все равно, как если съесть сладкий финик - после него все будет казаться пресным. Впрочем, ты знаешь меня. Не хочу хвастаться, но мне кажется, что мой труд имеет свою ценность. Когда я проповедую, то знаю, что меня слушают. Мои простые и доходчивые агады говорят о величии, мощи и славе Предвечного. Я расскажу тебе одну из них, только что сочиненную. Некий раввин встретил на своей дороге ангела, несшего лук. Они сошлись в узком проходе и ни один не хотел сойти с дороги. "Уступи мне дорогу, - сказал раввин, - я размышлял о Нем... Отойди..." Но ангел не уступил дороги. "Почему ты меня задерживаешь?" - нетерпеливо спросил учитель (а это был очень мудрый раввин, знавший все тайны неба и земли, - когда я писал эту агаду, я думал о тебе, Юстус).Тогда сказал ангел; "Уступлю тебе. если ты мне поведаешь мне. каков Он". Раввин улыбнулся. "Тебе повезло, - ответил он, - только я могу объяснить тебе это. Он подобен удару молнии; с громом обрушивается на грешника и вбивает его в землю..." - А что же он делает с праведниками?" - продолжал спрашивать ангел. " Ты носишь его дух, - сказал раввин, - и не знаешь этого? Мне кажется, что именно эти стрелы посылает Он в праведников..."- "Но для чего? - "Он делает это, когда человек становится слишком сильным. Помнишь, как, не будучи в силах превозмочь в борьбе Иакова. Он поразил его в бедро?" -" Стало быть, досточтимый, ты считаешь, что Он боится человека?" - " Тсс! Не говори так, это было бы богохульством. Скажем иначе; в Нем есть тайная слабость, и когда человек ее обнаруживает,. - он становится равным Ему силой. Но только мудрейшие из мудрых знают эту тайну... " И тогда ангел уступил дорогу мудрому учителю. Как тебе понравилась эта агада? Это моя мысль, что, хотя Он всемогущ, в нем есть некая слабость. Нужно только открыть особое заклятье. Праотец Иаков наверняка зная его, коль скоро не уступил Ему ни шагу. Мне, к сожалению, это слово неведомо. Впрочем, где и как его найти? Когда-то мне казалось, что мир состоит из двух частей; в большей пребывают грешники и язычники. а в меньшей - верные Закону и справедливые. Теперь я начинаю думать, что такое деление было бы слишком простым. Есть грешники. подобные Иосифу Арамафейскому, которых я не могу и в мыслях соединять с самыми худыми людьми; есть верные вроде саддукеев - будь у них власть осуществлять справедливость, справедливости бы не было! Недостаточно прозываться верным, носить талит, филактерии и пять кистей на плаще. Существует лестница - как та, которую видел во сне Иаков - и мы поднимаемся по ней, не видя конца. Трудно сказать, на какой ступеньке можно найти заклятье, связывающее Всевышнего. Ты не на вершине, даже если стал фарисеем... Не все мои товарищи кажутся мне благочестивыми людьми(таков, например, равви Иоиль...). Меня раздражает их набожность, которую они носят, как бегающая за мужчинами девка свое платье.

А если уж не все фарисеи истинно благочестивы добродетельны, то чем же по сравнению с их чистотой. Молитвами, постами и благоразумием является жизнь обычного амхаареца? Все они - отвратительные грешники, занятые только удовлетворением своих страстей. Эти люди никогда не поднимают глаз к небу, их хребет согнут до земли, они живут как безмозглое стадо, не ведая о Всевышнем, его ангелах и добродетелях. Досточтимый Гиллель говорит; " Приблизь Закон к народу" - и я стараюсь делать хотя бы это. Мои агады расходятся между друзьями, а они их пересказывают другим. Но кто из амхарецев станет их слушать? Вот если бы я учил, как выпекать хлеб из песка сбежались бы все. Дела Всевышнего их не интересуют.

Да и как думать о приближении Закона к людям, когда у тебя в доме такое несчастье?..

Страдания Руфи ужасны... Невозможно возносить хвалу Всевышнему, когда слышишь рядом стон и видишь открытые губы, искривленные болью. Ты спрашиваешь, что думают врачи? Они не способны ничего посоветовать. Впрочем, врачи... Сначала они приходили самоуверенные, шумные, определяющие болезнь прежде, чем о ней скажут. Потом, когда лекарства не помогли, они стали молчаливыми и скрытными. Мои вопросы они оставляли без ответа, объяснялись только между собой непонятными словами. Они все больше вымогали - уже ничего не обещая и никакой помощи не оказывая – и, в конце концов, начали исчезать... Один за другим они покидали мой дом. Уходя, врачи заверяли, что Руфь наверняка выздоровеет, но как и когда - этого ни один не говорил. Они советовали терпеливо ждать и, точно устав от моих вопросов, пожимали плечами и давали понять, что я сам не знаю, чего хочу. Никто не признавался, что их знаний просто недостаточно. Скорее, они склонны были предписать всю вину моему упрямству.

Может тебя покоробит от того, что я в моем страдании подумывал о помощи, которую можно получить из рук того сына священника, живущего в спаленной солнцем пустыне? Все чаще говорят, что он пророк. Великое слово! Вот уже сколько лет не было пророка в земле Иудейской. Этот человек действительно напоминает Илию; несколько лет он жил в одиночестве среди скал между Хеароном и побережьем Асфальтового моря. Когда он оставил уединение и пришел к броду около Бетавара, люди заволновались. Говорят, что он громадного роста, черный, с распущенными волосами, одет в верблюжью власяницу, а его глаза похожи на два горящих угля. Он не говорит, а кричит и все время повторяет; " Сотворите покаяние, покайтесь, подумайте о грехах..." Он погружает людей в Иордан, омывает их водой и учит, как следует жить. Неисчислимые толпы тянутся к нему.

Сразу за воротами города мы попали в людскую толчею. В Иерусалиме последние дни были холодными; ночами шел дождь со снегом. Однако, по мере приближения к Иерихону становилось все теплее, и шерстяные симлы начинали нас тяготить. От озера шел жар, как из печи. Людей на дороге прибывало; они вливались из боковых дорог и тропинок. Снизу шли другие, возвращающиеся. Им кричали; " Не ушел ли пророк? Он еще там?" - " Там!" - отзывались встречные. "И все еще омывает в воде?" - "Омывает!" Лица у возвращавшихся были серьезные, почти испуганные. "Все кричит и угрожает?"- спрашивали их. "Громит священников и фарисеев, - отвечали те. - А для других он добрый". До Иерусалима уже дошли известия о том, что, хотя Иоанн и происходит из священнического рода, но полон гнева по отношению к нам и саддукеям. Это справедливо, но, однако, что он может иметь против нас? Ведь только мы постоянно помним о том, что надо чтить пророков, и мы так же призываем народ к покаянию. Многие из нас добровольно каются за грехи нечистых амхарецов. Пророк, который выступил бы сегодня, нашел бы опору только в нас.

Пекло все сильней, становилось душнее и теснее. Выйдя из города на рассвете, мы в полдень остановились отдохнуть в месте, где белые и красные холмы переходят в равнину, окружающую Иерихон. Зелень, до сих пор редкая и попадавшаяся только в расщелинах, росла тут густой массой, точно подстилка из мха, на котором возвышаются пальмы. Город белел на горе своими домами и великолепием дворцов. За густыми купами бальзамовых деревьев и высоких трав по дну ущелья быстро струился Иордан. Люди спускались к нему неисчислимыми потоками. Сюда шли все; амхаарецы. городские ремесленники, мелкие торговцы, мытари, накрашенные кармином продажные женщины, богатые купцы, банкиры, левиты, служители Храма. солдаты, учители Закона и даже священники. В шуме сотен и тысяч голосов можно было услышать галилейское, хананейское, сирофиникийское наречия. носовые звуки греческого языка, арабские выкрики. Шествовал к переправе и избранный народ; иудеи, галилеяне, евреи диаспоры, а также семарияне и идумеи...

Бесчисленные ноги месили песок обрыва, которым кончался высокий и крутой берег реки. В этом месте Иордан можно перейти вброд. Люди входили в воду, которая бурлила и пенилась. Тех, которые не хотели мочить ноги, перевозили на другой берег лодки и плоты. Человек, имевший лодку или плот из нескольких досок, мог неплохо заработать. Перевозчики заглушали друг друга, бросались к хорошо одетым спутникам, силой тянули их к своим лодкам. Доходило до споров и драк. Оба берега реки были заполнены людьми, и над этим огромным станом носился гул голосов; делились мнениями о пророках. препирались, смеялись, рассказывали. Целое стадо бродячих торговцев с сумками, полными снеди, крутилось в толпе, предлагая небольшие ячменные хлебцы, баранки, сушеные рыбки, маленькие териты, которых простонародье ест сырыми. Тут и там горели костры, на которых готовили еду. Некоторые торговцы продавали фрукты. Масса собравшегося среди кустов народа напоминала толпу паломников, которая располагается под стенами города в дни праздников Пасхи или Суккот.

Когда мы остановились над берегом реки, день уже клонился к вечеру. Искрящийся шар висел над холмами Иудеи. острые и разорванные контуры которых вырисовывались под блеском солнца черной и грозной тенью. Было уже слишком поздно, чтобы переходить реку и разговаривать с пророком : надо было подождать до утра. Мы нашли себе место вдали от шумной толпы. в которой, безусловно, не было недостатка в нечистых людях. Окончив предписанное омовение, мы присели отдохнуть. Солнце спускалось все ниже, и длинные тени деревьев лежали на зеленобурой воде, пересекали реку. Некоторые люди еще перебирались вброд, но большинство пребывших ложилось отдыхать. Пророк, должно быть, ушел, потому что люди на противоположном берегу, стоявшие сначала плотной массой над самой водой, разбредались по окрестностям. В пространстве, теряющим дневные краски, горячим пурпуром зажигались костры. Горы Моава возносились над солнцем подобно розовому облаку. Теперь они начинали тускнеть; и, серея, возвращались сквозь тучи на землю. Вода плескалась, говор стихал. Прочтя вечерние молитвы и укутавшись в плащи, мы вытянулись на земле. Песок остывал медленно. Шелестел тростник. Со дна ущелья небо казалось более низким, чем обычно: казалось, что это плоский свод храма.

Лежа навзничь. я думал о Руфи. Вид болезни рождает больше размышлений, чем вид смерти. Смерть что-то кончает, болезнь не кончает ничего... Она приходит неожиданно, разгорается, затухает и снова оживает... Когда человек думает, что она уже ушла, болезнь возвращается, словно раскачивается взад и вперед. Мы стискиваем зубы, ожидая, что она пройдет. Но она не проходит! Наконец, однажды мы убеждаемся, что больше нам этого не перенести. Нам еще хватит сил на сегодня, может, и на завтра... Тем временем, дни бегут, от этого "завтра" уплывает дальше на несколько суббот, и вечно то же самое; небольшое улучшение, а после него новый приступ болезни.

Сначала у меня было сил с избытком. Я мог бодрствовать и что-то делать, находить в себе свежие мысли. Однако, в конце концов моя энергия иссякла, и теперь я двигаюсь. как борец, который знает, что он победит противника только. если выиграет время. Болезнь стала как бы горбом, к которому я начинаю привыкать. Сперва я не мог ни спать, ни есть. Теперь я сплю - и все крепче, как бы защищаясь от пробуждения. И ем... Однажды во мне готово было проснуться подозрение, что больная стонет без повода...Я не перестал бороться! Но у меня такое чувство, что я дезертировал, изменил Руфи, сам не знаю когда и сам не знаю как...

Над ущельем висел покров тумана, из-под которого пробивался красный серп месяца. С шумом неслась вода. Я долго не мог уснуть...

Рано утром нас разбудил гомон толпы. Жалобно покрикивая, кружили над рекой чайки. Мы увидели, что к нам приближается группа священников и левитов. Они шли торжественно опираясь на посохи, волоча по мокрому песку полы длинных одежд. Несколько слуг раздвигали людей, чтобы священники могли пройти, не касаясь этого сброда. Идущий впереди Иона, сын Анании, был одет в эфод, означавший, что он прибыл сюда как представитель Храма. Поэтому мы поклонились ему первыми, хотя никто из нас не выносит его. Он, сын прежнего первосвященника, шурин Киайафы, является нашим главой Синадриона. Гнусный саддукей, который издевается над верой в Воскресение мертвых! Он так подражает грекам, что одевать эфод ему совсем бесполезно! Это он расставлял своих людей вокруг Овечьего пруда и имеет доход с каждого вымытого животного. Иона ответил на наш поклон столь дружелюбной улыбкой, как будто это не он назвал "кротами. подкопавшимися под Храм".

- Привет вам, досточтимые учители, - произнес он, - да пребудет с вами Всевышний.

Мы ждали, что будет дальше. Все еще дружелюбно улыбаясь, он объяснил, почему находится в этом месте. Оказывается, даже саддукеи не могут больше прикидываться, что не замечают толп, стекающихся в Бетавару. Да и прокуратор прислал гонца с запросом, что значат эти сборища у реки. В Малом Синадрионе вчера весь день говорили об Иоанне, кто-то вовремя вспомнил о древнем обычае, предписывающем каждому новому пророку объяснить свою миссию перед Храмом и соответственно постановили отправить к Иоанну посольство, которое потребовало бы от него рассказать, с чем он пришел. То, что во главе посольства стал сам Иона, показывало, как серьезно отнеслись священники к этому вопросу.

- Так давайте же выясним, кто он такой. - кончил паси. - И пустыми словами ему не отделаться. Если он пророк Илия. - Иона ядовито ухмыльнулся, - потребуем от него знамения. Пусть сотворит чудо. Конечно, если сможет... - посмеивался он, поглаживая бороду. - Потребуем от него, чтобы сотворил чудо, а тогда...

Саддукеи не верят в чудеса, поэтому считают, что придумали хорошую ловушку. Но они правы в том, что следует поставить на место сына Захарии. Римляне подозрительны и во всем видят заговоры. Борьба за освобождение когда-нибудь вспыхнет, но это не должна быть напрасная вспышка. Иоанн же наверняка не тот человек, чтобы повести народ в такой борьбе...

Иона предложил, чтобы мы вместе с ним отправились к пророку. "Будьте внушительнее, твердил он, - если и вы, учители зададите ему вопросы. Когда он не сможет ответить на них и смутится, его величие померкнет еще больше..."

Если требуется ободрать шкуру с жертвы, принесенной амхаарецом, саддукеи прекрасно справляютяс без нас. Когда же необходимо убедить в чем-то народ, они предпочитают выступать вместе с нами. Они не только изменники, но и трусы. Кто знает, не подозревают ли они нас в сговоре с Иоанном и не хотят ли обезопасить себя, нападая на него заодно с нами. Мы немного посовещались, и в конце концов приняли предложение Ионы. Иоанн не наш человек,. и у нас нет причины его защищать.

Две большие лодки перевезли нас на восточный берег. Плотная толпа стояла здесь полукругом над самой водой. Из середины ее, доносился голос пророка, Он, действительно, не говорит, а кричит. Слуги стали освобождать нам дорогу, и толпа расступалась, но с интересом наблюдала, что последует дальше. Окруженные слугами, мы шли в середине. Наконец, я увидел Иоанна. Он стоял у берега, наклонившись над людьми, погруженными в воду. Это сухопарый и смуглый великан. Я не заметил, впрочем, чтобы у него был взгляд дракона. Напротив, под густыми бровями светятся восторженные глаза – грустные, серо-голубые, как небо ранней весной. Если бы не длинные волосы и борода, которые его старят, он выглядел бы очень молодо. Впрочем, он очень горячится, когда двигается и жестикулирует; если он не разговаривает, а кричит, то и не ходит, а бегает. Едва он нас увидел, как направился в нашу сторону. Уже через секунду я почувствовал беспокойство, потому что он приближался с видом человека, намеревающегося дать бой. Но взгляд его успокаивал, хотя движения голос казались угрожающими. Он встал перед нами, опершись на длинный посох. Утренний ветер развивал его волосы и гладил высокую сильную грудь. Вдруг Иоанн прищурился и на его лице появилось выражение человека, который ошибся; казалось, он ждал кого-то другого. Иона вышел вперед и, глубоко вздохнув, произнес громко, чтобы слышали все;

- Иоанн, сын Захарии! Мы пришли сюда от первосвященника Иосифа Кайафы с всего Синедриона, чтобы согласно древнему обычаю, говорить с тобой. Будешь ли ты отвечать нам?

- Да, ответил тот коротко. Голос у него был звучный и глубокий. - Спрашивайте...

- Иоанн сын Захарии, сына Абы...

Иона говорил теперь с величайшей сосредоточенностью и благоговением. Люди теснились вокруг, но держались тихо, желая слышать разговор.

- Кто ты? Не Мессия ли?

Он возразил очень поспешно. Священник едва успел спросить, как Иоанн воскликнул:

- Нет! Я не Мессия...

Я подумал о том, что такой ответ лишает его гарантии безопасности. Если бы Иоанн назвался Мессией, на дальнейшие вопросы он мог бы уже не отвечать. Мессия выше а, я пророк обязан жить в согласии со священниками. Правда, Иеремия... Но это дело давнее, сегодня пророк должен ходить у левитов на поводке. Если бы Иоанн был жив, он так бы и делал.

- Так, может быть, ты Илия? - спросил Иона.

Снова решалась судьба иорданского пророка. Но ответ пришел так же поспешно, как

-и предыдущий:

- Так,. так может быть, ты Илия? - спросил Иона.

Снова решалась судьба иорданского пророка. Но ответ пришел так же поспешно, как и предыдущий.

Иона перевел дух. Я понял, что это отрицание изумило его. Меня, впрочем. тоже. Ведь в толпе называли Иоанна Илией. Когда он сказал, что это не так, половина его славы ушла в песок.

-Ты пророк?

-Нет!

Удивленно я смотрел в его серо-голубые глаза, взгляд которых был устремлен мимо нас в пространство. Иоанн почти не смотрел на окружающих. Его мир начинается где-то далеко, за сборищем суетливых людей. Я обратил внимание на то, что его глаза, окруженные морщинками, похожи на глаза жителей пустыни или моряков, привыкших всматриваться в дальние горизонты. Он говорит и слушает несколько рассеянно: голову дал бы на отсечение, что одновременно он прислушивается еще к чему-то.

- Кто же ты тогда? - в вопросе Ионы зазвучало пренебрежение.

Иоанн ответил строкой из Исайи:

- " Я голос глашатая в пустыне..."

Тогда отозвался я:

-Во имя чего ты омываешь людей водой?

Его взгляд вернулся из дали и остановился на мне. Я разглядел в этих глазах огонь и страсть.

- Я омываю водой, - ответил он, одна

Его глаза снова устремились вдаль, за толпу, куда-то на другую сторону реки.

-... Однако есть уже Тот, Кто был прежде меня, а придет после меня...- Губы его задрожали, он не отрывал взгляда от горизонта и говорил так проникновенно, как женщина о любимом.

- Я недостоин развязывать ремешки у Его сандалий...

Но в ту же самую минуту мягкая нота оборвалась. Пророк воскликнул:

-Он придет и очистит вас огнем и духом!

Ласковые серые глаза внезапно стали страшными. Из них исчезла мечтательная доброта. Они начали метать искры. как головня, вынутая из костра и брошенная в воздух. Иоанн сделал шаг вперед. стиснул рукой свой посох.

- Змеиное отродье! Вы думаете, что скроетесь от божественного гнева? Сухое дерево не минует топор! Вы пришли спрашивать?

Иона отступал, а огромный пророк шел на него, гремя гневными словами:

-Вы хотите меня допрашивать? Я скажу одно: покайтесь! Покайтесь! Покайтесь в прахе и пепле, как клялись жители Ниневия! Думаете, вы лучше их? - он обвел рукой круг. Иона спрятался за мою спину. Разъяренный пророк остановился передо мной и обращался непосредственно ко мне: его огненные слова летели прямо в глаза, как искры.

- Думаете, вы свободны от греха, потому что вы сыны Авраамовы? Смотри!

Он наклонился, сгреб с земли горсть маленьких, обточенных водой камней, сунул их мне на ладони к самому лицу;

- Из этих камней Всевышний сотворит новых сынов Аврааму, если захочет! Понял?

Меня объял такой ужас, что я не мог ничего ему ответить, Сам понимаешь, есть чего бояться, когда огромный разъяренный человек стоит рядом и угрожает тебе. Я не заметил, как остался один. Мои товарищи и саддукеи скрылись в толпе. Только я из всего посольства стоял перед Иоанном, и кричал он на меня. Глупой толпе, должно быть, это понравилось, потому что я слышал сзади и с боков насмешливые перешептывания. Если бы он бросился на меня со своей палкой, защитника бы не нашлось...

- Он уже идет! - снова начал говорить Иоанн, - Уже близко...

Грозно звучавший голос притих, взгляд скользнул мимо меня, словно я был ничтожной травой. Я понял, что этот человек жил как бы на границе двух миров; мира радости и мира гнева. Когда он смотрит близко – гневается, когда обращается вдаль - полон радости.

Лопата в руке его. - Иоанн говорил, точно напевал псалом, - он подбросит на ней пшеницу и отделит зерно от плевел. Зерно он собирает в амбар, а плевелы спалит огнем неугасимым...

На минуту он застыл неподвижно и искал взглядом Грядущего, как ищет земли заблудившийся моряк. Но стоявшие вокруг люди уже начали забрасывать его вопросами. Несколько раз их пришлось повторить, прежде чем его взгляд вернулся к людям.

- Что нам делать? - спрашивали они, - Что нужно делать, Иоанн? Что нам делать?

Иоанн смотрел на них, но не гневался. У него было новое выражение лица, как у человека, который переносит свою безнадежную любовь на встреченного ребенка. Последовал ответ:

- У тебя два плаща? Отдай один нищему...

Он обратился к мытарю, который стоял рядом со мной (а я даже не заметил, что оскверненный человек подошел ко мне на расстояние менее семи шагов):

- А ты бери лишь то, что тебе приказано брать.

Какой-то солдат, носящий знаки Иродова войска, спросил:

- А что делать мне?

-Служи, - сказал Иоанн, - за свое жалованье. Бодрствуй и стереги то, что тебе приказывают стеречь, но не бей, не убивай, не обижай людей...

Только тут я увидел какого-то амхаареца, крестьянина или рыбака, судя по выговору - из Галилеи. Это был крупный человек с широким, грубо отесанным лицом. Маленькие глазки терялись за пухлыми щеками. Ладони его были большими и загрубелыми. Он высунулся из толпы с растерянным выражением лица. Была в нем какая-то боязливость, смешанная с дерзостью, - такие лица первыми бросаются в драку,

ввязываясь в какую-нибудь историю на постоялом дворе, а затем первыми удирают. Несколько других галилеян, робких и неуклюжих, выпихнули его вперед. Должно быть, он завоевал их доверие, пообещав: " Уж я-то ему скажу..." Однако теперь он забыл все слова и что-то бормотал себе под нос. Наконец, он выдавил из себя слова - и, разумеется, заорал, да так громко, что сам испугался своего крика.

- А нам что делать?

Иоанн задержался перед ними. Свою руку, дочерна опаленную солнцем сверху, и светлую снизу, он положил на плечо рыбака. Глаза пророка задержались на галилеяне дольше, чем на ком бы то ни было другом. Он, такой рассеянный, замечающий только половину того, что происходит вокруг, сосредоточенно впился взором в тупое лицо рыбака.

- Закидывай свои сети, - ответил он. - И жди... Жди...

И пошел к другим людям, которые теснились вокруг него. Поддаваясь непонятному внутреннему побуждению, подался к нему и я (с тех пор, как Руфь больна, я не могу молчать о своих горестных заботах), и оказался в группе людей для свершения омовения. Возле меня галилейский рыбак рывками снимал с себя хитон, обнажая бронзовый торс. Это было просто смешно. Иордан, должно быть, переполнился грехами амхаарецов, мытарей, падших женщин, - всех тех, кто не выполняет Закона. Я же стараюсь соблюдать его как можно тщательней и каюсь за грехи всего Израиля. Я пришел к Иоанну не для очищения, а чтобы обрести здоровье для Руфи. Тем не менее, я приближался к воде, попутно наматывая плащ на руку. Хотя это было неправильно, я готов был участвовать в омовении, лишь бы заслужить этим милость пророка. Проходя мимо него, я поднял взгляд (иногда мне кажется, что одни глаза могут выразить мою нужду) и сказал почти робко:

- Что мне делать, равви? Моя...

Он прервал меня жестом. Впрочем, когда он касался ладонью моего плеча, в этом движении не было гнева. Теперь он не кричал, как раньше, а проговорил:

-Служи, как сможешь. Умей отказаться. И жди...

Странно, правда? Он сказал мне "жди", как тому галилеянину.

Впрочем, он, быть может, говорит это всем. Ведь все считают, что он только предвестник кого-то другого. Но слов " умей отказаться" я совсем не понял. От чего я должен отказзаться? От служения Всевышнему? Но я не отрекусь от этого, пока жив!

Вода реки, теплая и мягкая, обтекала мои плечи. Иоанн говорит, что она очищает, но мне показалось, наоборот, что она оскверняет и покрывает тиной. В толпу я вернулся пристыженный своим поступком.

Тебе, должно быть, смешно то, что я позволил себе войти в воду вместе с мытарями и распутницами. Мне не хотелось возвращаться к моим хаверам, да они, к счастью, и так куда-то исчезли. Я укрылся среди прибрежных кустов и, сев на землю, стал думать, как нелепо поступил. Какая польза мне от этого очищения, коль скоро я не получил взамен даже обещания здоровья для Руфи? Впрочем, Иоанн, как выяснилось, никого не исцеляет. Он не принимает тех, кто приносит ему больных. "Мое время коротко, - говорит он. - Моя работа это приготовление пути. Когда Он придет..." И снова смотрит сквозь людей. Короче, я погружался в Иордан попусту и сам потешался над тем, что каждому из нас случается делать глупость.

Над рекой я просидел целый день. В Иерусалиме, должно быть, холодно, даже отсюда видно, что над холмами Иудеи висят тяжелые тучи. Здесь воздух насыщен духотой, и кусты усыпаны цветами. Впрочем, может быть, есть еще что-то, из-за чего я не спешу с возвращением в город. Там Руфь, а мне, хотя и люблю ее и сделаю все, чтобы она была здорова, все труднее смотреть на нее. Ее болезнь уже стала моей болезнью. Снова наступил вечер, и, Иоанн перестал совершать омовения. Толпа, как и вчера, расползлась по берегу. Снова зажгли костры, торговцы с шумом складывали свои лепешки, рыбу, овощи, фрукты, а также кувшины с молодым вином. Неподалеку от себя я заметил группу галилеян, тех самых, которыми предводительствовал рослый рыбак. Впрочем, они все кажутся рыбаками. Они уселись вокруг костра, прочли молитву и начали есть. Завязался разговор. Мой рыбак что-то рассказывал низким рокочущим голосом. В кругу своих он не только не выглядел робким, а. скорее, чересчур шумным. Говорили и другие. Здесь же. прямо перед собой я увидел освещенное светом костра лицо юноши, красивое, почти девичье. Этот говорил тихо и редко. До моих ушей долетело, как он обратился к человеку, сидевшему спиной ко мне. "Я не видел тебя возле пророка, Нафанаил..." Что ответил собеседник, я не слышал, только увидел, как он указал рукой на высокую смоковницу, растущую чуть выше по берегу. "Всегда-то ты мечтаешь" - произнес с улыбкой юноша. О чем могут мечтать такие люди? Я решил, что о новой лодке, сети, развлечениях, паре легко заработанных динаров, о девушке... Тем временем Симон (так звали этого рослого рыбака) сказал: "Это не мечта. Пророк Иоанн ясно говорит, что Он может придти в любое мгновение, и велит ждать..." Представь себе, они думают о нем, словно это человек, который, стоит только оглянуться, выйдет из-за кустов. Я продолжал прислушиваться, потому что меня развлекал их разговор. "Кем Он будет?" - спросил кто-то из них. "Как это кем? - засмеялся ясимон. - Мессией! Он придет в доспехах. с мечом, окруженный воинами, или же приедет на коне, как римские центурионы..."- " И начнется война? Симон, как ты думаешь? - "Кто знает, будет ли она нужна. Может быть. все падет от одного Его взгляда." - "А мы как же?" - "Пойдем за Ним" - горячо воскликнул Симон. Сбоку кто-то от души захохотал без малейшей горечи. "Да разве, нужны будут Ему такие, как мы? Как ты думаешь. Иоанн? " - спросили юношу с лицом красивой девушки. "Я думаю, - сказал тот спокойно и свободно, как и прежде, что хотя мы бедняки и грешники, а все же будем Ему служить. Что из того, что Он даже не заметит нас? Мессии приятно служить даже издалека..."

" Ничего не понимают" - думал я, лежа на разостланной симле и глядя в небо. Звезд не было видно, как и в предыдущие ночи, густой туман носился над рекой. Луна еще не появилась. Было темно и только поблескивали костры. которые как бы удваивались благодаря своим отражениям в воде.

Я думал о Руфи - и еще о Том. кого ждет Иоанн. Эти мысли вытесняли и смешивались друг с другом.

Заснул я поздно, но встал, отдохнувшим и бодрым. Моих галилеян уже не было; должно быть, они отправились с толпой, которая окружает пророка. Туда же пошел и я. Мне хотелось еще раз посмотреть на Иоанна, прежде чем отправиться в обратный путь. Я обогнал высокого человека с темными и как бы пронизанными золотом волосами, ниспадавшими на плечи. Он шел, задумавшись. Я протиснулся через толпу.

Иоанн стоял в гуще людей, которые снова теребили его, и отвечал на вопросы. Взор его снова устремлялся сквозь толпу, и, пожалуй, он был тревожнее, чем вчера. Для того, чтобы сосредоточиться на беседе с окружающими, он напряженно хмурился, словно певец, который хочет петь, а вынужден слушать нудную болтовню. Однако, в тот же момент, когда я пробился из толпы во внутренний круг, я увидел обращенные ко мне и расширенные волнением глаза пророка. Я сделал шаг назад, потому что мне показалось. что им снова овладевает гнев, однако тут же я понял, что его взгляд был устремлен не ко мне, а к кому-то . стоявшему рядом. Губы Иоанна не были гневно сжаты, наоборот, казалось, что они дрожат от какого-то волнения. Я обернулся, чтобы понять, на кого он смотрит. Высокий темноволосый человек, мимо которого я прошел, стоял теперь рядом со мной. У него было лицо, которое невозможно забыть, лицо человека, которого как будто когда-то ты встречал, но только забыл, где и когда. Как описать это лицо? Некоторые лица, например, какими-то черточками похожи на профили птиц или зверей. Черты этого лица казались общими для всех человеческих лиц, но это не была заурядность или обыденность. Вот только казалось, что в его взгляде собралась вся человеческая доброта. Он беспрепятственно шел к Иоанну, а тот двигался к нему навстречу. Притихшим, глубоким и дрожащим голосом пророк сказал:

- Вот Ты и пришел...

Иоанн сделал движение, точно хотел упасть на колени, но человек медленно приблизился и взял его за плечи.

- Я пришел, чтобы принять от тебя омовение.

- От меня? - выкрикнул Иоанн - Никогда ! Ведь это Ты...

- Так должно быть, - ответил тот со спокойной решимостью.

Мне хотелось посмотреть, как над ним будет свершен обряд крещения, но люди тесно сомкнулись в круг (я видел моих галилеян, вовсю пробивавших дорогу локтями), а я совсем не желал толкаться. Я решил возвращаться и уже перешел Иордан, как вдруг мне показалось, что за спиной раздался удар грома. Я оглянулся. Высокий человек как раз выходил из воды и одевал хитон. Иоанн же что-то говорил, показывая на него рукой. Однако, толпа стояла слишком плотно. Я отвернулся. Меня объяла совершенно беспричинная грусть, как будто что-то прошло мимо меня, а я не сумел этого удержать. "Зря я приходил сюда", - подумал я и тяжело двинулся по осыпи в гору. Весь день я, сгорбившись, брел под холодным, пронизывающим до мозга костей дождем.
 

Есть кое-какие новости; на этот раз речь не об Иоанне, сыне Захарии. Другой затмил его славу. Люди как раньше шли на Иордан, теперь тянутся к пришельцу из Галилеи, который со своими братьями и друзьями пришел в город. Его называют пророком, хотя Он ничего не предсказывает. Пророки завоевывали сердца царей, колебали престолы и Храм. Он же не обращается к царю ( в этом надо отдать Ему должное- только глупец может уважать распутника из Тивериеды) или к Синедриону. Он просто идет по нескончаемым дорогам, проповедуя амхаарецам и всякому прочему сброду среди которого достаточно грешников, мытарей и нищих. Он никому не навязывает своего учения и провозглашает его, запросто присев под дерево на краю дороги или на любой камень, лишь бы была тень. О чем Он говорит? Я не мог бы рассказать тебе об этом, если бы не слышал сам, потому что каждый улавливает в Его речах что-то свое. Для одних это просто символ, для других слишком мудро; те упрекают Его в излишней простоте, эти в заумности: есть и такие, которых Он обидел, есть другие, которых Он зажег и увлек. Но все соглашаются в одном; говорит Он хорошо. и речь его течет плавно. ровно, переходя в мелодичный напев. В мягком голосе и за ласковыми словами кроется сила. Пусть только кто-нибудь попробует с Ним заспорить; Он загорается и мечет слова. точно молнии. Люди твердят, что еще не слышали никого, кто бы так говорил. Из того, что мне о Нем рассказывали, я полагал, что это один из учеников Гиллеля, который повторяет учение старого мастера. Он даже несколько раз повторил фразу, которую любил произносить Гиллель; если человек хочет, чтобы другие ему сделали добро, то он сначала должен сделать это для них. Но скоро я убедился, что Он не ученик Гиллеля. Гиллель, как истый фарисей, учил пониманию Писания. Этот же Проповедник говорит смело и не всегда опирается на Писание. Но нечто от пророка в Нем есть - чувство независимости... Да и Гиллеля он не мог знать; это человек моих лет, а то и моложе.

Потом я подумал, что, может быть, Он ученик Иоанна, ибо Он тоже совершает омовение. Но оказалось, что омывал кающихся не Он сам, а только Его ученики, а теперь и они перестали. Он не ученик Иоанна. Даже не хочется рассказывать тебе всего... Если Он был учеником Иоанна, то учеником неблагодарным, потому что Он затмил своего учителя, как одним дуновением гасят светильник. Потоки людей, стекавшихся в Бетавару, иссякли как Кедрон в месяц Ияр. Поэтому, наверное, Иоанн теперь покинул устье Иордана и направился в Тивериаду. где, стоя перед дворцом, мечет проклятья на голову тетрарха. Первым, кого увидел Антипа по возвращении из Рима, был пророк, предсказавший ему за кровосмешение позорную смерть в далеких западных землях. Другой человек смирился бы или приказал изгнать наглого пророка обратно в пустыню. Антипа же - сама нерешительность, сидит, говорит, прижавшись к Иродиаде и дрожит от страха перед предсказаниями. А еще хочет, чтобы римляне вручили ему власть над Иудеей!

Вернемся к пророку из Иудеи. Зовут Его Иешуа - Иисус. Имя такое же дерзкое, как и Его слова. Я не мог выяснить, как зовут Его отца. Сам Он этого имени не называет никогда, а себя называет очень странно; Бар Энаш - Сын человеческий. Как будто не все мы рождены от человека. До этого Он был плотником в Назарете - этот город среди галилеян имеет репутацию осиного гнезда. Он изготовлял столы. стулья, сохи. строил дома и. говорят, хорошо знал свое ремесло. И вдруг все бросил и отправился проповедовать! Он мог бы неплохо прожить честным заработком, однако предпочитает быть скитальцем и кормиться подаянием. Не правда ли, странно? Каждый из нас, если и шумел немного в молодости, с возрастом привязывается к спокойному и обеспеченному образу жизни, а Он, напротив, достигнув зрелых лет, сменил тихую и устойчивую жизнь на неизведанную и грозящую опасностями.

Что тебе еще сказать о Нем? Не постится, не назорей, не воздерживается от вина... Зато - творит чудеса. Это привлекло к Нему множество почитателей. Можно на три четверти не верить тому, что болтают о Нем люди, однако нельзя же все отрицать. Я сам говорил с теми, кого Он исцелил от горячки одним прикосновением руки или кому вернул зрение, залечил язвы. Ты, наверное, удивляешься, зачем я разговариваю с людьми, которые воспользовались силой Галилеянина? Болезнь Руфи, к сожалению, сделала меня таким. О ней я ничего не пишу. Да и к чему? Если бы что-нибудь изменилось... Но все по-старому! Вернее, наоборот - каждый день приносит новое, но - новое ухудшение. Болезнь катится, как груженая телега под гору. Что же задержит Руфь теперь, когда каждый день все более ослабляет тело? Последний лекарь, прежде чем уйти, сказал с деланным энтузиазмом: "Положимся на силу молодости. Молодость творит чудеса..." Но ты ведь знаешь, что у них значит такое утешение...Да если бы молодость и была лекарством, то с каждым днем его сила уменьшалась бы. Не молодость пожирает болезнь, а болезнь пожирает молодость. Повозка катится все быстрее и может так катиться еще очень долго. Должен сказать - К счастью! - Однако не могу решиться на это слово. Я уже писал тебе, что похож на город, который хочет сдаться, однако враг не принимает капитуляции и приказывает сражаться дальше.

Мне стыдно, что ради избавления от этой муки я готов идти к Галилеянину и просить Его о помощи. Не осуждай меня, Юстус! Мне говорили, что у себя в Гилилее он сотворил удивительное чудо в Кане - это городок, расположенный высоко над берегом Генисаретского озера, там галилейские женихи справляют свадьбы. На одно из таких празднеств Он и попал - Его пригласили, и Он пировал вместе с гостями. В этом Он весь! Пошел пить вино и есть медовые лепешки с галилейскими крестьянами, у которых обычаи, как тебе известно, простецкие и которые всегда готовы к пьянству и дракам. Можно ли уберечься от осквернения с такими людьми? Там никто не заботится о молитвах и постах, о собирании крошек, об омовении сосудов. Гости на таких свадьбах сначала пьют, сколько влезет, потом отплясывают до упада и орут всякие песни и, наконец, начинают тискаться по углам. Ни один из фарисеев не вошел бы в такое общество! Мы должны подавать амхаарецам добрый пример, а не потакать их распущенности. Между тем, Галилеянин не только сидел с ними, но, когда не стало хватать вина - Он превратил в вино воду! Если это чудо действительно произошло, то можно только сказать, что бесценный дар оказался в негодных руках. Пророк должен возвышаться над людьми, не так ли? Можно давать голодным хлеб, но не вино! Мои слуги каждый день выносят нищим корзину хлеба, а мой управляющий недавно подсчитал, что, если бы я ежедневно раздавал по два хлеба каждому из верных евреев Иудеи, Галилеи и диаспоры, мое состояние выдержало бы такое безумство в течение трех дней!

Что бы произошло, если вместо хлеба и призыва к молитве я давал бы каждому кувшин вина и поощрял развлечения! Необдуманная милостыня делает нищих легкомысленными.

Впрочем, этот поступок надо бы еще оценить с другой стороны. Ради первых встречных Он огромное количество воды сделал вином, чтобы они упились среди криков хмельного веселья. Но другим, которые не попались Ему на дороге, что Он сделал? Разве не должен Он, имея такой огромный дар, искать самых нуждающихся? Разве не справедливей было, чтобы Он вылечил мою Руфь, а не заливал вином (вероятно, самым лучшим) дом какого-то там гилилейского мужика? Если бы он ее вылечил... Если бы это произошло, я бы сумел отблагодарить Его.

Перед праздниками Он прибыл в город. Я решил посмотреть на Него и, узнав. что Он расположился с учениками и слушателями под Соломоновым портиком, отправился туда. Сборище воняло чесноком, луком и старым оливковым маслом, Одни амхаарецы: крестьяне, мелкие торговцы, ремесленники- все кричат преимущественно на том ужасном нечистом языке, который распространен в Галилее. Я медленно прошел мимо них, притворяясь погруженным в свои мысли, но из-под надвинутого на глаза тюрбана с интересом смотрел на Мессию! Теперь скажу тебе, кто этот Галилеянин, Это тот высокий Человек. которого с таким пылом встретил Иоанн и потом крестил в Иордане! Я уверен, что не ошибаюсь. Ведь у Него такое лицо, которое не забывается. Я тогда писал тебе: лицо Человека...Напрасно ищу нового определения. но знаю, что предыдущее ни о чем не говорит. Как тебе описать Его? Высокий, хорошо сложенный. с лицом, выражающим бесконечную гармонию...Я снова затрудняюсь... Его лицо, в самом деле, подходит к его виду. голосу, словом... Оно спокойно- но не безжизненно. Наоборот, я бы сказал, что в нем слишком много жизни. Только вот слово "слишком много" опять-таки не соответствуют действительности. Оно как бы образец человеческого лица, такое, какими должны быть лица всех людей. Эти проклятые греческие ваятели, которых ывывез Антипа, были бы восхищены, если бы Он захотел позировать им. и наверняка сотворили бы новую статую для цирка в Хаза Касарии. Только смог ли бы кто из них, даже самый талантливый в своем бесстыдстве изобразить такое лицо в камне? Оно до такой степени выразительно, что невозможно свести его к чему-то однозначному, схваченному одним взглядом, У любого лица есть черта, которая особенно выделяется среди других. Например, если бы я хотел изобразить твое лицо (прости за безбожную мысль)- я бы показал мыслящий лоб над напряженно сдвинутыми бровями, и остальное было бы уже не важно*) Но у Галилеянина каждая черта лица полна значимости, Его чело мыслит, его губы... его губы... губы любят, и по-другому я не могу сказать о них, Тонкие губы, окруженные бородкой, говорят ли они или сомкнуты, всегда точно кричат о любви, Так и глаза Его черны, словно бездонный колодец, который своей глубиной зовет и искушает. Я больше не буду тратить силы на описание этого лица. Из моих слов ты не как не сможешь составить о нем какое-либо представление... Мое перо беспомощно скользит по табличке. Я мог бы дать тебе тысячу описаний, но невозможно связать их в единый образ.

Итак, я проходил около Него, а Он, окруженный своими, что-то говорил. Прикидываясь заинтересованным, я задержался возле этой группы. Он не обратил на меня внимания, продолжая горячо и уверенно, подкрепляя слова движениями рук; "Приблизилось Царство Небесное..." Я спросил с неприязнью:

- Что ты называешь, равви?

Я назвал Его так только из вежливости, Он бросил на меня быстрый взгляд и тут же ответил:

- Пророки - вплоть до Иоанна - провозглашали Закон. Кто знает его - тот знает о Царстве все, кто его отрицает - не знает ничего. Закон вечен. Минут небо и земля, но ни одна буква закона не изменится...

В этом ответе весь Он! Простой, твердый язык амхаарецов, слова кажутся ясными, наивными и простыми. Глубина Его речи не в словах, а за ними: они вспыхивают - и не гаснут. Ты как будто идешь с факелом по пещере, а он показывает тебе дорогу. Пророки. Закон. Царство - откуда этот назарянин из маленького городка так хорошо знает Писание? А он уже вернулся к проповеди. Уман! Притчи он складывает мгновенно;

-Был царь, который хотел взять себе жену брата. Он отослал собственную жену к ее отцу и велел передать: " Мне не нравится твоя дочь, она не умеет красиво петь и не старается порадовать меня, зато сварлива, и ее язычок работает как прялка. Да и достаточного приданого за ней я не получил. Забирай ее обратно..." Но отец отосланной жены разгневался и велел послам передать царю: "Ты плохо поступил, ибо знал, когда брал мою дочь замуж, кого берешь, и не была она тебе плохой женой до тех пор, пока не понравилась тебе жена твоего брата. А теперь ты одно беззаконие прибавляешь к другому. Верни моей дочери свою любовь, жену же брата отдай ему, чтобы мы не объединили свои войска и не отомстили тебе за женщин наших, а твое царство не отдали другому". Вот и я говорю вам: кто оставил свою жену, чтобы взять другую - виновен в прелюбодействе, и кто взял разведенную себе в жены- виновен в прелюбодействе...

Снова за словами - пропасть. Вроде бы он только рассказывал о распре Антипы с Аратой*), но вдруг Его мысль точно оторвалась от земли и улетела ввысь. Царство, которое могут отобрать у царя другие, и царство, о котором Он говорил, что оно близко - не две ли это стороны одного понятия? У меня было желание спросить Его об этом, но я отошел, решив, что человеку моего положения не пристало стоять в толпе амхаарецов. Должен, впрочем, признаться, что я никогда не слышал человека, который бы говорил так, как Он.

Я размышлял - и боролся с мыслью: а что, если Он сможет вылечить Руфь? Я уже писал тебе когда-то, что эта болезнь как горб. Если бы она исчезла, то жизнь стала бы такой легкой, что даже не верится. Подчас я думаю. что тогда не было бы ничего. что мешает счастью. А иногда кажется, что если бы ушла эта забота, то выползли бы из тайников другие, - которые она сейчас заглушает. Может быть, настала бы минута, когда я подумал бы, что лучше уж болезнь Руфи... Нет! Нет! Это невозможно! Ничего не может быть ужаснее этой болезни!

Я не мог совладать с желанием обратиться к Нему. Разумеется. мне не хотелось бы смешиваться с толпой нечистых. Проще всего было бы послать к Нему слуг и позвать к себе в дом, однако этого я тоже стремился избежать. В Великом Совете и в Синадрионе о галилейском пророке говорили с презрением. Что бы там подумали, если бы я пригласил его к себе? Меня бы засмеяли. Очень возможно, что они сочли бы это осквернением. Мне пришло в голову, что я мог бы встретиться с Ним тайно, ночью. В этом была только одна трудность: неизвестно, где Его искать. Он подобен птице, которая каждую ночь прячет голову под крыло уже на другой ветке. Поэтому сначала нужно было с Ним договориться. Но не идти же к Нему! И потом, Он же ни минуты не бывает один. Его постоянно окружает толпа - даже когда Он есть, вокруг Него множество учеников.

Через пару дней на помощь пришел случай. Среди учеников пророка я увидел знакомое лицо. это маленький торговец в Бецете, родом из Кариота, - я несколько раз делал покупки в его лавке и разговаривал с ним. Он человек неглупый и, несмотря на молодой возраст, известный. Внешность у него скорее грубая: плюгавый, хилый, кашляющий. руки дергаются, скользкие и вечно потные ладони. Торговля у него не шла - да и кто в Бецете способен выдержать конкуренцию с левитами, которые ворочают деньгами Анании и его сыновей. Кредиторы забрали у него все, я уже думал, что он совсем сгинул, а он тем временем объявился возле Пророка. Иуда ходит вслед за Ним, слушает Его с таким видом, словно он самый уважаемый из слуг своего господина. Мне удалось отозвать его в сторону. Мокрая ладонь зажала пару сиклей, которые я ему сунул и он обещал устроить ночью встречу с Пророком.

Вчера он прибежал ко мне и сказал, что Галилеянин должен ночевать в маленьком домике на Офеле, и. если я приду перед второй стражей, то смогу поговорить с Ним. Меня это предложение не очень устраивало: Офель пользуется дурной репутацией. Отправляться ночью в этот лабиринт зловонных трущоб небезопасно. Однако, я подумал, что это единственная возможность поговорить с Пророком, не вызывая сплетен. В душе я клял себя. что я- один из почтеннейших людей Иудеи. член Синадриона и Великого Совета - должен тайно встречаться с Пророком амхаарецов.Но выбора не было, потому что перед моими глазами постоянно встает все более бледное лицо Руфи и ее черные брови. стянутые в узел боли.

Вечером я вышел из дома, закутавшись в черную симлу. Почти полная луна освещала город неверным светом, каждую минуту ее закрывали несущиеся по небу тучи, гонимые и раздираемые ветром. Меня сопровождали двое слуг, вооруженных мечами и дубинами, Мы спускались по ступенькам в черную глубь Нижнего Города. Над нами раскинулся акведук. Из благопристойного района дворцов мы спустились в яму. в мрачное скопление глинобитных строений. Здесь живет самая беднота и здесь же в дни праздников останавливаются те паломники, которым не найти лучше места

для ночлега. К счастью, праздники уже кончились, и поток чужаков схлынул. После них остались груды мусора и навоза. Всюду распространяется зловоние, из черных отверстий дверей выливается смрад отбросов и нищеты. Наши шаги громко раздавались в тишине, нарушаемой только храпом, который доносился из всех углов.

Мы бы наверняка не нашли дома этого Фигелла, в котором находился Галилеянин, если бы на звук наших шагов не появился из какой-то черной ниши мой Иуда. Как видно, он ожидал нашего прихода.

-Сюда, равви, сюда, - сказал он. – Осторожно, здесь можно сломать ногу...

Мы стали подниматься по разрушенным ступенькам, проходили по грязным закоулкам, плутали между обшарпанными стенами. Тучи снова закрыли луну: ветер усилился и завыл в узких улочках. Я чувствовал, как во мне нарастает тревога по мере продвижения вглубь, прямо в сердце этой громады, без всякой надежды самостоятельно найти обратную дорогу. Я даже не представлял себе, что в Иерусалиме, почти у подножия Храма, существует такое скопище гадости! До сих пор я знал Нижний Город только с дороги между Гистосом и Царскими Гробницами, Силоамским бассейном и воротами у Источника. Иуда же вел нас все дальше, скользя впереди ловко и быстро, как ящерица среди руин. Он знает здесь каждый закоулок. В темноте здания и лачуги казались нагроможденными друг на друга, подобно людям, взбирающимся в гору по трупам товарищей. Смрад людского гноища атаковал нас то слабее, то сильнее.

Наконец, у какой-то полу иссохшей смоковницы, скрипящей в пронзительных порывах ветра. Иуда остановился. Перед нами была стена, а в ней низкие двери. Он сделал знак подождать, а сам скользнул внутрь. Дерево его содрогалось, а шелест его иссохших листьев был похож на звон медных монеток. Несмотря на плотный плащ, мне было холодно, я чувствовал, как по телу бегают мурашки. Мои люди беспокойно озирались. Я подумал, что место, в котором мы оказались, наводит страх и на них.

Из темноты раздался голос Иуды:

- Выходи, равви! Учитель не спит и согласен поговорить с тобой. Твои люди пускай подождут.

Я неохотно расстался со слугами. Вокруг был кромешный мрак. и я шагнул вперед. нащупывая дорогу. Однако. Иуда взял меня под локоть и повел. Это, кажется. был коридор, который, как мне казалось, тянулся очень долго. За стенами шумел ветер. Я не чувствовал его, а только слышал, как раздавалось протяжное завывание.

Вдруг коридор кончился, а вместе с ним и темнота. Я оказался в маленькой горнице, освещенной светильником. В ней стояли две лавки и еще несколько убогих предметов. В глубине было окно, прикрытое занавеской, которую ветер время от времени дергал, будто хотел оторвать. На одной из лавок задумчиво и неподвижно сидел Галилеянин, подперев голову руками. Я смотрел на Него сбоку. На фоне освещенной стены четко вырисовывался его профиль: острый, твердый, немного угловатый и одновременно удивительно мягкий и кроткий в своих линиях. Длинный и изогнутый, точно лук нос с выразительными ноздрями, узкие нежные губы, решительный подбородок... И – глаза, полные всех оттенков тепла и сочувствия. Но снова то же тревожное противоречие. Можно сказать о Нем, что Он красив но в этой красоте нет ничего женоподобного. Если глаза его очаровывают, то губы, можно сказать, все судят. Они говорят о силе и непреклонной воле. Возможно, это властолюбие? Впрочем, нет... Страсти пылают, как костер, но под их жаром скрывается слабость. Самолюбие может быть упорным, но и оно теряет покой и равновесие по мере приближения к цели. Этот же человек может желать чего-то до безумия, но все-таки не протянет к предмету своих желаний разгоряченную руку. Даже самые непобедимые искушения не сделают Его тираном.

Я стоял у порога, прищуривая глаза. Меня охватила робость, и ты не удивляйся этому. Он, может быть, и обычный амхаарец, но смотреть умеет, как царь. Он поднял на меня взгляд. Правда спокойный и не суровый, скорее ласковый и удивительно проницательный. Когда он на меня смотрел, у меня появилось чувство, что Он все во мне видит, все знает, и никакие слова Ему не нужны. Иуда исчез, мы остались в комнате вдвоем. Внезапно он улыбнулся. Такая улыбка похожа на луч солнца, который

сразу очищает небо и исцеляет от нерешительности. Я ответил ему улыбкой и. желая быть вежливым, сделал шаг к нему, сказав:

- Приветствую тебя, добрый равви...

Спокойным движением Он указал место рядом с собой.

- Почему ты называешь меня добрым? - спросил Он. - Добр только Всемогущий...

Его вопрос мог означать только одно: " Или ты считаешь Меня кем-то близким Всевышнему или, как мои крикливые противники, видишь во мне орудие сатаны?" Я заколебался. В самом деле. что я знаю о Нем? И тут же решил, что не добьюсь для Руфи никакой помощи, если не окажу ему должного Уважения. Пускай Он настроен дружелюбно, нельзя же сказать человеку в глаза: " Ты слуга Велиала..." Поэтому я ответил:

- Я верю, равви, что Ты пришел от Него. Никто не смог бы без помощи Божией сотворить такие чудеса, какие сделал Ты.

Я присел на лавку и ждал, что Он ответит. Он же вглядывался в меня. Я бы дал голову на отсечение, что Он знал, зачем к нему пришли. Он спокойно начал:

-Веришь... Так знай: кто хочет увидеть Царство, должен родиться заново. Совершенно заново.

Я сосредоточился. Этот человек говорит о себе и своем Царстве как о вещах, означающих одно и то же, словно Он был не провозвестником и проводником в это Царство, а самим Царством. Что же это за царство, которого, собственно, и нет, потому что его нельзя увидеть? Нужно второй раз родиться? Эта мысль показалась мне забавной. Родиться заново? Что же это значит? Человек должен умереть и снова вернуться в мир? Или, может быть. старец станет ребенком и войдет в чрево матери? Последнюю мысль я высказал с некоторым даже пренебрежением. Нимб пророка сразу поблек в моих глазах. Всегда с Ним так; то Он говорит с неотразимой силой, страстно, а затем как бы отдаляется, и тогда все кажется обманом. Повторю еще раз: Он, наверное, смог бы быть тираном, но не хочет...

Однако, едва я высказывал это замечание, как почувствовал, что мои слова звучат фальшиво, словно со скрипом. Он, казалось, этого не заметил и продолжал дальше с силой в голосе;

- Знай, что тот, кто не родится от воды и Духа, не войдет в Царство. Плоть рождается от плоти и есть плоть. Ты прав: старик не возвратится в лоно матери. Но Дух рождает и рождает вечно. Не удивляйся, если я говорю тебе: нужно родиться заново. Ты слышишь этот ветер?

Он вытянул выразительную руку, на которой еще были видны следы тяжелой столярной работы, и приподнял колеблющуюся занавеску:

- Ты слышишь его шум, но не видишь его, не знаешь, откуда он прилетел и куда летит, но знаешь Того, Кто держит этот ветер в руке и повелевает ему дуть... То же самое и с рождением от Духа: ты не заметил его, а оно свершилось...

- Как? - воскликнул я. - Как, свершилось?

- Не знаешь? - спросил Он с мягкой иронией. - Ты, учитель, знаток Писания, преподающий галаху, сочиняющий агады...

И снова Он заговорил серьезно:

-Знай, что Я говорю вам о том, что мне ведомо, свидетельствую о том, что видел. Вы же Мне не верите... Найду ли я когда-нибудь веру на земле?

Теперь в Его словах как будто зазвучали боль и сомнение. Руки, которые Он поднял. восклицая, бессильно опустились, губы дрогнули, придавая лицу выражение жалобной просьбы. На мгновение мне показалось, что я вижу перед собой нищего, показывающего прохожим свои раны. То, что Он сказал, было обращено не ко мне. Он говорил в темноту, обращаясь к невидимому за стенами дома городу и всему широкому миру:

- Я говорю вам о земном - и не верите. Как же вы уверуете, когда Я буду говорить Вам о небе? А как достигнуть его, знает только Тот, кто пришел с неба? Сын человеческий.

По спине у меня пробежали мурашки. За каждым Его выражением таится пропасть! Он не повернулся ко мне, Глаза его были устремлены в пространство, спокойный и звучный голос с каждым словом звучал все тверже. Это был вызов. брошенный кому-то невидимому, окончание непонятного мне спора. Украдкой и несмело я взглянул в Его лицо. Мне все еще неясно, о чем Он говорит, да и не уверен, есть ли кто-нибудь, кто бы Его понял. Его мысли не вмещаются в слова... Он говорит как мудрец или как безумец... Родиться заново? Как? Значит ли это, что нужно что-то познать? Понять? Открыть? О чем Он говорит? Я чувствовал только одно - каким глупым было мое замечание о старце. который должен бы превратиться в младенца. Он-то наверняка имеет в виду какую-то возвышенную духовную тайну. Может быть. Он принадлежит к ессеям или саддукеям? Может быть, на него снизошло откровение, открывающее доступ к великим тайнам?

- Но, - продолжал галилеянин, - сначала Он должен быть вознесен подобно медному змею, которого Моисей установил на столпе у подножия горы Хорив. Тогда тот, кто взглянет на Него и уверует - не погибнет, родится - и навечно. Всевышний так возлюбил людей, что послал к ним своего единственного Сына, послал не для суда над ними, а для милосердия и любви, не для осуждения и кары - а для спасения и прощения. Кто от Него отвернется, тот сам погубит себя. кто к Нему придет- найдет спасение.

Не знаю, как долго Он говорил. Я потерял чувство времени, не отвечал и молча слушал Его слова. Я окончательно перестал их понимать. Но у меня зародилась уверенность, что тайна, которую Он несет - должна быть величайшей тайной на свете. Я совершенно не понимал, в чем же она заключается, и чувствовал только ее значимость. Чудеса и Царство - между ними есть какая-то связь. Царство приходит вместе с чудесами, а среди них величайшим, хотя и не самым заметным, является доброта. Это так мало - доброта: если верить Его словам, то "доброта" не заключает в себе даже тысячной доли истинного милосердия - Всевышнего. Но коль скоро Всемогущий добр, Он должен быть во всех отношениях совершенен. Можно быть абсолютно справедливым, но что значит быть абсолютно добрым? Справедливость знает свою меру, у доброты же ее нет. Есть только одна настоящая справедливость: бесконечный мир милосердия.

Лавка подо мной шаталась, глиняный пол, казалось, готов был уйти из-под ног. Весь мир делился этими словами на две части, До этого я был уравновешенным человеком, с устойчивым взглядом на жизнь: сомнения были мне чужды. Сейчас же я ни в чем не уверен! В меня вселилось какое-то беспокойство, вокруг все рассыпалось. Что-то подобное ощущают умирающие: им кажется, что они уходят из мира, а мир спадает с их плеч, рассыпается. как изъеденный молью плащ.

Я вздрогнул, когда Он встал с лавки. Он же торопливым шагом подошел к окну, повернул щеколду и распахнул с треском раскрывшиеся створки ставней. Блеск рассвета влился в дом вместе с последним дуновением ветра и погасил едва теплившийся огонь лампы.

- Свет пришел на землю, - сказал Он. В первое мгновение я решил, что Он говорит о начинающемся дне, но Его мысли были далеко.

- Однако люди, - продолжал Он, - боятся света и лучше чувствуют себя во мраке, который скрывает их злые дела. Свет зовет их, но они отворачиваются. Солнце ищет их, но они хотят тени.

Он поднял руки, на секунду прикрыл ими лицо, а потом оперся о раму окна. За нею виднелась зелено-белая стена Офеля, сверкающая в лучах солнца. Стихающий ветер шумел в ветвях деревьев. Тень человека с раскинутыми руками казалась перекрестком дорог. С горы до Храма доносился пронзительный звук серебряных труб, которым левиты встречали поднимающееся солнце.

Он не повернулся и стоял, как молящийся, который читает шему лицом к Храму. Тихим голосом Он кончил;

- В дне только двенадцать часов. Потом...- я снова почувствовал в Его словах боль, - потом... высоко...высоко...чтобы все...

Вскоре я ушел. Я ничего не сказал Ему о Руфи- не смог.

Едва я вернулся домой, как начал жалеть об этом. Вот она - эта болезнь. и рядом с ней вес бессмысленно. Это как колючка в ноге, которая сначала только докучает, а потом становится настоящим адом. Я потерял последнюю возможность. Что дал мне этот разговор? Я наслушался непонятных и. может быть, безумных речей. узнал. что должен родиться во второй раз. Вы и все! Что общего имеет здоровье Руфи с этими страшными советами?

Я кончаю это письмо, глядя на ее угасающее бледное лицо. О Юстус! Ну, почему это так?! Ведь я - человек, который мог бы непрерывно и. Наверное, лучше многих возносить хвалу Предвечному! Иные и служить Ему не хотят, я же служу Ему всей своей жизнью - в ней нет ничего. что не было бы таким служением.

Вместо того, чтобы одобрить это, Он послал болезнь, которая постепенно, день за днем уничтожает меня. Вместо врагов Он поражает своих самых ревностных служителей. Чудо доброты, о котором говорил Галилеянин - не печальная ли это шутка? Разговор Юстус ни в чем мне не помог, и даже, сдается мне, после него отчаяние мое возросло. Именно после всего, что Он говорил. Раньше можно было хоть примириться с миром. Теперь же - нет. Нет! Нет!
 

У меня все по-прежнему. Пророк ушел - возвратился в Галилею. Со времени нашего разговора в лабиринтах Офеля я ни разу его не видел, но знаю, что потом Он какое-то время находился в Иудее, пока не разнеслось известие об аресте Иоанна. Подстрекаемый Иродиадой Антипа дождался момента, когда пророк покинул Тивериаду, чтобы вернуться на Иордан, и послал вслед ему своих воинов. Они настигли его и схватили. Заключен он в Махероне - это старая крепость в горах Моава, в которой Аристобул оборонялся от римлян*). На месте разрушенной ими цитадели Ирод выстроил новую на свой манер; гигантских размеров и совершенно безвкусную. Ее стены окутаны мраком. Как-то раз я был там. Это крепость, которую без хитрости и обманных маневров взять невозможно; она стоит на скале, круто обрывающейся в море. Если смотреть со стены, то голова кружится сильнее. чем если бы ты стоял на краю Соломонова портика. С других сторон крепость тоже окружена глубокими ущельями, заросшими дикой густо переплетающейся растительностью. Оттуда поднимается затхлый запах от удивительных горячих источников. Ужасное место! На этих скалах, наверное, можно отыскать следы сатанинских когтей. Я представил себе, как целая стая злых духов вьется теперь над лежащим в подземелье пророком. Они охочи до таких, как он, певцов и мечтателей. С мечтами им легче всего пробраться в человеческое сердце, а однажды туда проникнув. они его не покинут. Не поможет ни "корень Соломона", ни самое страшное заклятье.

Когда в народе распространился слух о том, что Иоанн брошен в Махерон, Иисус исчез из Иудеи. И Он прав - если уж пророки начинают гибнуть, то один за другим. Вот тебе прекрасный пример: едва Иоанн оказался в тюрьме. как между саддукеями стали поговаривать о том, что следовало бы арестовать заодно и Пророка из Назарета. Мы в Большом Совете смотрим на него сквозь пальцы. Он нам не так уж и досадил, а пригодиться еще может. Не будем же мы сетовать на то, что Он громит саддукеев.

Итак, пророк вернулся в свою Галилею.

Вернулся и творит там чудеса. Я постоянно думаю об этом, ловлю каждое известие, которое люди приносят оттуда. В здоровье Руфи нет никаких изменений к лучшему. Я не могу думать от этом, не могу на это смотреть, не могу об этом писать - и ни на секунду не могу забыть об этом. Все другие мои заботы кажутся мельканием теней. Вроде бы они и важны, а на самом деле не достигают глубины и только покачиваются на поверхности. Только одно действительно важно и лежит на дне каждой мысли, как осадок на дне сосуда. Я живу, ем, пью, сплю, разговариваю с людьми, улыбаюсь им, погружаюсь в размышления - но все это одинаково хрупко, как только эта болезнь. А вернее, она еще и сон, ибо приходит даже ночью. Неизвестно, когда я перед ней беспомощнее - когда она мучает меня, одурманенного дремотой, или когда является при блеске солнца, беспощадная словно занесенный над головой меч.

Болезнь прячется глубоко, чуть ли не в самой душе человека. Врачи хотят ее оттуда выманить, строят для нее ловушки, но она не дает себя поймать. Болезнь редко выбирает худые и слабые тела, а, если и поражает их, то лишь пренебрежительным и милостливым ударом. Тело цветущее, прекрасное , молодое - вот ее настоящая добыча!

Сабатай говорит, что болезни - это пары преисподней, раздуваемые по всему миру сатаной. Может быть, он прав, однако я склонен думать, что в мире нет ничего, что не было бы сотворено Адонаем, что не носило бы божественной печати. Болезни так же были созданы в шесть дней творения. Сатана не делает нечто из ничего, он только пытается исказить дела Всевышнего.

Вот Пророк из Назарета побеждает болезни. Делает Он это с какой-то удивительной легкостью, как бы мимоходом. Я не знаю, что из рассказов о Нем является правдой, я лучше опишу тебе три чуда, о которых недавно услышал, Едва Он прибыл в Иудею (представь себе, Он шел туда из Самарии и по дороге задержался в Сихаре, два дня провел в разговорах с самарянами), как отправился в Кану, где незадолго до того совершил не очень-то благоразумное чудо превратив воду в вино. К Нему обратился некто из свиты Антипы, полу грек, полу араб и, как говорят, человек сомнительных добродетелей, уговаривая Пророка пойти в Капернаум и излечить своего сына, который лежал там, сраженный болезнью. Он раздал черни из толпы несколько ассариев чтобы она поддержала его и кричала: " Помоги ему, Равви! Это добрый человек! Помоги! Вылечи его сына!" Едва Иисус вошел в город. толпа начала вопить:"Помоги ему, помоги ему!" Он задержался, скользнул по ним взглядом, нахмурился и ответил, словно человек, который принес сокровище. а ему напомнили о грошах: " Вам что, непременно нужны знамения и чудеса? Без этого вы не можете уверовать? " Люди умолкли и замерли. Пусть бы Он сказал: "Зачем вы этого негодяя называете добрым человеком?!" или " Получили деньги, вот и орете! Замолчите - ведь он язычник!"...Так нет, Он не одобрил их за то, что они жаждали чуда. Будто не знает, что они только потому за Ним и ходят. Тогда отец этого юноши вышел из толпы и сам начал просить: " Пойдем ,господин, вылечи моего сына ! Иди скорее, потому что он уже умирает. Дорога вниз не тяжела, а на обратный путь я дам Тебе осла. Пойдем, господин..." Учитель прервал его" Возвращайся домой. Твой сын здоров." И двинулся дальше своей дорогой, а за Ним и толпа. Тот же буквально онемел. Какое-то время он еще бежал за Назерянином, что-то бормотал и все пытался уцепиться за Его одежду: потом остановился. почесал затылок, созвал слуг и отправился домой. На следующий день он был дома. И сын его действительно выздоровел - в тот момент, когда Он говорил: " Сын твой здоров". Понимаешь, Юстус? Он его вылечил одним словом, на расстоянии от Каны до Капернаума, Он не произносил заклятий и не касался этого юноши. Только произнес мимоходом, слегка нетерпеливо; "Сын твой здоров". И в это мгновение лихорадка у юноши прошла. Кто знает, может тогда, на Офеле, Он мог бы так же сказать: "Она здорова", - и Руфь выздоровела бы. Мне не пришлось бы звать Его домой. Напрасно я прошел мимо Него. Но смог ли бы я Ему поверить?

Другое чудо Он сотворил в Ахабаре. Он оказался в этом городке, потому что постоянно странствует от одного города к другому, точно не может усидеть на одном месте. Впрочем, кто знает, может Он правильно делает - возможно солдаты Антипы уже идут за Ним по пятам. К Нему подошел прокаженный. Прокаженный человек в разорванном хитоне, вошел в город! Чем карают за такое нарушение Закона? Предписание гласит, что надлежит созвать людей, дабы они камнями прогнали нечистого обратно в пустыню. Однако, Он остановился возле человека с закутанным лицом, точно не замечал его болезни, а тот начал выкрикивать: "Равви, исцели меня! Очисти, меня, равви! Я был грешен, но долго уже страдаю, исцели меня! Если хочешь, можешь меня очистить!" Поначалу, казалось, Он не слышал этих криков, но при последних словах - остановился и посмотрел на прокаженного. Затем протянул руку и коснулся его, сказав: "Хочу, очистись". Мраморная кожа на ладонях нечистого посмуглела, будто на нее упала тень. Человек поднял руку и одним рывком сдернул с головы полотнище, закрывавшее лицо. Оно было словно охвачено пламенем: разъеденные болезнью места наполнялись плотью, язвы исчезали, будто смываемые невидимой губкой. "Равви!" - крикнул прокаженный и пал на колени. Плач и смех душили его, больше он ничего не мог выговорить. Пророк склонился над ним. "Иди с миром", - сказал Он, - возьми двух воробьев, кусочек кедрового дерева и ветвь иссопа. С этим ты отправишься в храм к священнику. Пусть он признает тебя очищенным. А затем принеси жертву, как предписывает Тора. Не греши больше и никому не рассказывай, кто тебя исцелил".

Снова эта легкость...Одно слово: "Хочу" - человек избавляется от самой страшной из всех болезней. И сразу же: " Не рассказывай," будто бы Он хотел сказать: "Пустяк. Не стоит об этом говорить". А о чем тогда вообще стоит говорить? Если избавление от болезней и страданий - ничто, то в чем же тогда смысл его поступков? Я говорил тебе, что слова этого человека скрывают пропасть. Они, звучат как обычные человеческие слова, но если они уж раз произнесены, то не исчезают, а становятся все громче, нарастают, как эхо. То же и с Его поступком. Если бы Он исцелил только одного человека, можно было бы это скрыть. Но исцеляя стольких людей, Он точно изливает лавину, катящуюся по горному склону. Можно сто раз повторять: "Не рассказывай". Несущиеся камни говорят сами за себя.

И, наконец, третье чудо. Он спустился к берегу озера в полюбившийся Ему больше других городов Капернаум, куда Его прогнали из Назарета (сейчас я расскажу тебе и об этом). В субботу Пророк явился в синагогу. Когда чтец закончил псалмы и обратился к собравшимся, чтобы назвали того, кто будет читать Писание, Назарянин поднял руку и смело вступил на кафедру. Распорядитель подал ему свиток. Он должен был уже начать читать, как вдруг среди толпы раздался дикий вопль. Это кричал бесноватый. Многих следующих Закону держит в своей власти сатана. Некоторые осведомленные соферы говорят, что не было случая, чтобы бесноватый перед кем-нибудь отступал. Люди отшатывались от человека, который метался, рвал на себе одежды и выл: рот его был полон пены. "Иди прочь! Прочь!" - кричал он.

- Зачем ты пришел? Прочь! Ты хочешь нас погубить?! Я знаю Тебя! Я знаю, кто Ты..."

- Молчи! - воскликнул Он.

Бесноватый остолбенел, из его рта потекла слюна.

- Выйди из него! - приказал учитель спокойным голосом.

Человек закричал так страшно, что перепуганные люди стали выбегать из здания. С шумом упал он ничком, разбившись лицом о пол. Он бился в судорогах, цепляясь пальцами за каменные плиты, но движения его становились все спокойнее. Наконец, человек вытянулся и застыл. Можно было подумать, что он умер. В синагоге воцарилась тишина. Люди замерли в тревожной неподвижности. Неожиданно лежавший поднял голову. Приподнявшись на руках, он взглянул на Назарянина, стоявшего на кафедре со свитком в руках. "О, Господин!"- прошептал он голосом человека, обретающего здоровье после долгой болезни, и подполз к нему, губами ища руки Пророка. Толпа разразилась вскриками удивления, восхищения и почтения.

Понимаешь ли ты, Юстус, всю силу слова этого человека? Сказать "хочу" и исцелить прокаженного; произнести "выйди" и изгнать беса, - это сила, какой мы еще не видели. Ведь, если каждая болезнь является сатанинским наваждением, то бесноватость- это болезнь всех болезней. Ты знаешь мечты наших врачей, которые надеются найти, наконец, траву или заклятье против всех недугов. Пророк из Назарета открыл нечто подобное. Он подчинил себе самую суть вещей.

Однако, может быть, болезни бывают различными и не каждая из них является наказанием? В последнее время я все чаще вчитываюсь в книгу Иова. За чью вину могла бы страдать Руфь? Не за свою - это ясно. За мою? Всевышний мне свидетель, что я стараюсь служить Ему изо всех сил, всегда поступать только так. Наверняка найдутся и более усердные. Но если я, фарисей, недостаточно чист, каков же тогда какой-нибудь амхаарец или, того хуже, язычник? Почему же за мои промахи кто-то должен страдать так сильно, в то время как родственники грешников не нарадуются своему прекрасному здоровью?

Вести о чудесах плывут в Иерусалим широким потоком. Знаешь, кто больше всего мне о них рассказывает? Тот самый Иуда из Кариота, который проводил меня тогда к Пророку. Недавно он прибыл в Иерусалим, снует по городу, будто кого-то выслеживает. Может быть, Он прислал его узнать, как настроено по отношению к нему духовенство, а может, и сам Иуда еще не знает твердо, оставаться ему возле Учителя или вернуться на Бецет? Забавный человечек. Слаб к деньгам. Не знаю, что бы с ним стало, если бы он вдруг стал обладателем большого сокровища. Наверное, он не пожалел бы для этого жизни. Двух динариев достаточно, чтобы вызвать у него волнение: на щеках сразу выступает лихорадочный румянец, глаза начинают блестеть. Иуда ненавидит тех галилейских рыбаков, которые так же следуют за Пророком, и считает их глупцами. Однако, по отношению к самому Учителю он испытывает страх, смешанный с удивлением. Я уже говорил тебе, что этот лавочник сам себе на уме. Он признался мне, что с его точки зрения, сила, которой обладает Иисус, больше Его умения ею распоряжаться. "С такой силой, - говорит Иуда, - можно сделать куда больше, чем преподавать тупым галилейским мужикам науку любви друг к другу".

Но что именно должен сделать Пророк - этого Иуда, наверное, не знает. А может быть и знает, да не хочет посвящать меня в свои мысли. Мне кажется, что в нем бушует огромное море ненависти. Почему, нося в сердце эту ненависть, он и поднялся на возвышение. Я рассказываю тебе то, что слышал от Иуды, но мне кажется, будто я сам видел, как Он спокойно разворачивает свиток и голосом выразительным, звучным, полным разнообразных оттенков, читает текст. Он попал на Исайю. Пророчества сына Амосова должны нравиться Ему своей красочностью и напевностью больше других. Он читал:

- Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, исцелят сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить узников на свободу, проповедовать время Господне благоприятное.

Он замолк и поднял от свитка свои глаза, большие и темные, словно море при дуновении ветра. Так легко представить себе движения этого человека, если видел Его хоть раз! Когда же Он с силой, от которой вздрагивает, последовал за проповедником милосердных слов и поступков - это остается для меня загадкой. Думаю, что он с большей охотой направил бы силу Учителя на путь мщения. Он ненавидит купцов, которые разорили его лавку, ненавидит саддукеев и левитов, которые победили его своим золотом, ненавидит людей влиятельных, богатых и счастливых. Но одновременно он не ненавидит и подобных себе, жалких неудачников. Не стоит обольщаться его смирением - это всего лишь способ выжить, от которого он откажется сразу, как только представится возможность. Есть в нем какой-то бунт против всего, бунт оскорбленной гордости. Смешно - но порой мне кажется. что этот мелкий торговец, которого конкуренты выжили из его уголка на Бецете, носит в себе желания, во много раз превосходящие его маленькую персону.

Это Иуда рассказал мне, как Иисус был изгнан из Назарета. Ты знаешь, что это - город авантюристов, негодяев и обманщиков. Трудно себе представить, как человек, несомненно добродетельный и честный, провел в таком месте свое детство и юность. Быть может, живи Он среди других людей, Его поразительная мудрость была бы замечена раньше? А в Назарете его открыли только теперь, когда о Нем говорит вся Иудея и Галилея. Он явился в город и был встречен недоверчивым ропотом. Никто не любит признаваться, что не заметил того, на что другие обратили внимание. Назаряне собрались в синагоге, и лица их выражали тысячи сомнений. В одном они были единодушны: этот наггар, сестры и братья которого стояли среди них, чья мать стояла с женщинами по другую сторону ограды, должен был что-нибудь показать. К синагоге принесли несколько больных. Люди, столпившиеся в дверях, ожидали пророка. И Он появился, окруженный своими учениками. Между больными Он прошел, будто и не заметил их, никого не исцелил вошел в храм. Когда настал момент чтения Пророков, Он встал со скамьи сердце, произнес: "Ныне исполнилось это писание, слышанное вами!" - в синагоге царила гнетущая тишина. Люди смотрели широко раскрытыми глазами. "Вот когда - думали они. наступят долгожданные чудеса, и Пророк покажет, как никогда раньше, свою силу." Они слушали Его, затаив дыхание, а Учитель говорил со все возрастающей силой;

-Слепцы! Вы слепы и глухи! Приближается весна, а вы не выходите с зерном в поле, приближаются дожди, а вы не собираете зрелых колосьев. Слепцы! Вы хотите знамений и не видите их. Хотите чудес - и не замечаете чудес! Эти слова вы слышите сотни лет. А что делают ваши бедняки? Разве не плачут они от холода и голода? Разве не страдают люди в оковах? А грешники? Ведь они грешат больше неведением, чем злобой. А благоприятное время, время прощения?

Где зерно, оставленное в поле для нищего? Где мир и святыня?

Плавно текла его речь, назареяне слушали ее довольно покорно. "Ой-ой", - говорили там и тут, - смотрите, смотрите, как Он говорит! Даже не верится, что это тот самый плотник, которого много лет видели стругающим доски". Они напряженно ждали чудес после проповеди, Когда же Он крикнул: "Слепцы! Знамений хотите, а знамения уже давно даны вам!" - они недовольно задвигались. Как это Он не хочет сотворить для них чудо? Назаряне решили, что уже достаточно наслушались. Мы тоже хотим что-нибудь увидеть! Кто-то прервал пророка и крикнул:

- Довольно слов! Сотвори Чудо!

Тут же отозвались другие:

- Чудо! Сотвори чудо! Чуда хотим! Слышишь? Довольно болтать!

Он смотрел на них холодно... Нет, я неудачно выразился. Он никогда не смотрит холодно, но когда люди настойчиво домогаются от него того, что Он им дать не хочет либо не может, взгляд Учителя становится как бы прозрачным и недвижимым, как у человека, пытающегося удержать слезы. Он смотрел на них поверх свитка. Толпа кричала все громче:

- Сотвори чудо! Довольно слов! Хотим чуда! Требуем чуда!

Может быть, и его братья кричали вместе со всеми? Он стоял лицом к лицу с этим воющим сбродом. Если Он знает людей, то должен был бы сообразить, что в такой ситуации тот, кто стоит и на сцене, всегда должен уступить. В игру вступала честь Назарета. Он мог сделать им чудо, а потом снова бросать гневные слова о их лживости, подлости, бессердечии, и Они бы покорно Его слушали. Но он сказал, что думает о них, а чуда совершить не захотел. Может, просто не мог? Когда Он совершает исцеления, то иногда говорит: "Вера твоя спасла тебя". Может, и от Бога добро посылается человеку только тогда, когда он согласен принять такой дар, а если согласия нет, то добро превращается в зло? Учитель был непреклонен. Раздался топот

- Чуда! Чуда! Давай чудо - орали вокруг.

Он молчал, но не спускался с возвышения и дал возможность покричать еще немного, после чего, наконец, поднял руку, давая знать, что будет говорить. Назареяне тут же притихли. Они были уверены, что выиграли, ждали, что Он их попросит с уступчивой улыбкой: "Какое же чудо вам сотворить?" На устах каждого вертелась уже сотня замыслов. У каждого назареянина должен был тут же отыскаться сундук с золотом, земля вокруг города должна была начать приносить десятикратный урожай, родник, к которому нужно было спускаться с горы, непременно нужно было перенести на самый ее верх, скот должен был производить более упитанное потомство и никогда не болеть...

Он сказал:

- Вы требуете от меня чуда и кричите: "Чужих лечил, так покажи теперь, как исцелять своих. Всюду говорят о твоих чудесах в Капернауме и Кане. Мы не хотим выглядеть хуже других. Поскорее сотвори у нас что-нибудь великое, более великое, чем где бы то ни было еще!" Ведь вам это нужно - не так ли? Но Я говорю вам: враги пророка - родина его, дом его и семья его. Вспомните: в дни голода забота о пророке Илие была доверена не израильтянской вдове, а финикиянке из Сарепты. Не прокаженных жителей Израиля послал пророк Илия к Иордану, чтобы они семикратно в нем омылись, а сирийского царедворца".

Мне кажется, что я слышу вопль, от которого сотрясалась синагога после и этих слов. Пророк задел их за живое. Толпа встрепенулась, как лес, задетый крылом бури, и внезапно бросилась на Него. Говорят, что каждый назареянин - от рождения убийца. Пророк должен был кровью заплатить за свои дерзкие слова. Сотни рук схватили его. Крича. завывая и улюлюкая, они протащили Его через синагогу, а затем через весь город. За чертой города есть крутой утес. К нему притащили пророка. Если бы они сбросили Его, Он, конечно, переломал бы руки и ноги, возможно. окончилась бы даже жизнь Его. Но Он, без сопротивления позволивший протащить себя до этого места, внезапно встряхнул плечами, и нападавшие на Него отлетели, как осенние листья, которые опадают, если качнуть ствол. Он не боролся с ними. Достаточно было намека на сопротивление, чтобы разъяренная, но трусливая толпа отпрянула. Чудотворец может быть грозным, а ведь они верили, что Он не смог, а лишь не захотел сотворить им чудо. Он разогнал их как мутную воду и прошел посредине. Никто даже не пробовал преградить Ему путь. Они застыли без движения, с пальцами, скрючившимися как когти, с криком, замершим на раскрытых ртах. Миновав их, Он оглянулся. Взгляд Его похож на тот, который я неточно назвал "холодным". Возможно, в нем сквозило еще и удивление. Потом Он снова отвернулся и медленно ушел в совершенном одиночестве. Его ученики рассеялись по зарослям. Он ссутулился, будто нес на себе какой-то груз. Еще раз оглянулся. Сверху был виден весь Назарет, рассыпанный по склону, как кости по траве. Здесь прожил Он все те годы, в которые был еще никем. Сегодня же, когда другие города открывали перед ним свои ворота, его родина отреклась от Него, изгнала Его. Он должен был бы бессильно и зло презирать их, но вместо этого Он вдруг растрогался: поднес ладони к лицу, плечи его начали вздрагивать. Можешь ли себе представить? Он плакал. Что Он оплакивал? Земную жизнь среди ничтожных людей? А ведь Иуда говорит, что Он плакал, и долго плакал. Впрочем, Он не стыдится слез. Человек, который столько может, плачет при виде чужих страданий и плача. В Нем словно два человека; один, имеющий власть исцелений, не торопится воспользоваться ею, другой точно выкрадывает у первого чудотворную мощь, чтобы воспользоваться ею, пускай вопреки разумной справедливости. Впрочем, справедливость не обязательно заключена в исцелениях и других проявлениях сверхчеловеческой мощи.

Иисус не исцелил ни одного из больных назарян, хотя все были уверены, что именно здесь Он сотворит свои величайшие чудеса. Он исцелял, где Его не просили, а там, где ожидали чудес, прошел равнодушно. Впрочем, может быть и не равнодушно. Ты, наверное, обратил внимание, что я часто поправляю свои слова. Но если наши суждения о других людях бывают слишком упрощенными, то суждения о Нем упрощены всегда. Вместо того. чтобы сказать, что Он прошел равнодушно, лучше было бы заметить. что Он притворился равнодушным. Но ведь и это притворство является чем-то ненастоящим. Он не притворяется. Он, столь свободен в своих чувствах, одновременно умеет владеть собой как никто другой. Это такой же человек, как и любой из нас, и Он должен есть, пить, спать, любить, страдать. Нет такой людской слабости, которая не нашлась бы в нем, но это только слабости. Тебе не кажется, Юстус, что мы слишком часто уравниваем слабость с грехом? Добродетель не представляем себе, как отсутствие слабостей. На самом деле, человеческую слабость отделяет от греха такая же граница, как между болезнью и смертью. Не каждая болезнь кончается смертью, не каждый больной обречен умереть. Самое важное, что существует какой-то критический момент. Добродетель не всегда находится в отдалении от слабости, иногда она у самого ее края, а иногда там, где ей появиться почти невозможно.

Так вот, пророка из Назарета здесь уже нет, Он путешествует по Галилее, исцеляет, изгоняет бесов, проповедует свое учение, в котором постоянно говорит о любви и всепрощении. Я не остался с болезнью Руфи и с беспокойством в душе, рожденным мыслью о том, что он мог ее вылечить, а я Его об этом не попросил. Сам не знаю, почему так вышло....

Что, если пойти за Ним?

Вот уже два дня меня мучает уверенность, что я мог бы отправиться в Галилею, найти Его и попросить о помощи. Наверное. Он бы мне не отказал. Даже смешно, что я могу думать о возможности отказа. Кто Он и кто я! Вчера я сказал об этом Иуде, который поспешно начал уговаривать меня отправиться в Галилею. Не знаю, рассчитывает ли он что-нибудь на этом заработать, но проявляет исключительную настойчивость.

Ну, а вдруг я приду, а Он ничего не сделает для меня? Воз все быстрее катится вниз. Нет. Он не может мне отказать. Ведь Он столько делает для других - и всегда без малейшего усилия. Так пусть же Он исцелит Руфь! Тогда...

Но почему Он исцеляет? Он не врач, который видит в этом свое призвание, и исцеляет как бы вопреки себе, точно дает знамение, знак. Но знак чего? Впрочем, это не имеет значения, пусть только Он вылечит Руфь. Пусть только исцелит Руфь- вся моя

жизнь зависит от этого исцеления!
 

Я пишу тебе это письмо в доме досточтимого Гелия, сына Аврама, фарисея из

Капернаума. Я осуществил свое намерение и сейчас нахожусь в Галилее. Сижу Я перед домом моего хозяина в тени секимары, которая раскинула надо мной свои разлапистые ветви, и смотрю на лежащее вдали озеро. Солнечные лучи льются, как струи разогретой смолы, с крутых склонов гор, в этом месте спускающихся прямо к воде, и скользят по ее поверхности к противоположному берегу, покато возвышающемуся и украшенному разноцветными цветами, точно расшитая драгоценными нитями ткань ковра. Хорошо здесь! У нас в Иудее еще холодно и серая зелень олив еще только начинает проглядывать между пожухлыми от зимних дождей стенами домов. А тут сейчас великолепная картина; с заснеженных вершин струится умеренная прохлада, озеро дышит теплом как ласково разгорающийся костер. В его неподвижной глади скользят красочные тени и отражается все: высокое и голубое небо, золотое солнце, зелень холмов, белые дома и оранжевые скалы. Между этими тенями, подобно облакам в небе, легко скользят треугольники лодок - рыбаки возвращаются с ночного лова. Может быть, в какой-нибудь из этих лодок плывет и Он.

Итак, я в Галилее. Возможно, мне следовало придти раньше... Но с этой болезнью получается так: вид ее отталкивает, хочется уйти как можно дальше, чтобы не видеть ее, но, одновременно что-то держит тебя возле больного, как будто ты прикован к его постели. Болезнь - это тысячи взлетов и падений, нескончаемая череда приливов пробуждающейся надежды и одновременно нескончаемая череда отливов энергии и желания бороться. Неизвестно откуда и почему вдруг появляются признаки улучшения. Руфь улыбается и начинает возвращаться к жизни, и так же неизвестно откуда и почему приходит темное, хмурое ухудшение. Я вижу, как она лежит безразличная, молчаливая, грустная, угасающая, - и руки у меня опускаются. О Адонай! Хочется бежать на край света, чтобы только не видеть этого, закрыть глаза и обо всем забыть... Впрочем, что с того, что я закрою глаза? Когда ты был ребенком, ты, может быть, как и я боялся белого плаща, повешенного в темном углу комнаты, тоже закрывал глаза и с головой накрывался одеялом. Призрака ты не видел, но и спать уже не мог, потому что все время помнил, что он еще тут. То же самое с болезнью Руфи. Часто, очень часто закрываю я глаза и тогда не вижу ее печальных глаз, безразличного движения исхудавшей ладони. Но знаю, знаю, все время знаю, что она именно так смотрит и именно так, точно с пренебрежением к моему бессилию, делает мне знак рукой !

Я не пришел к Нему раньше... Но, видишь ли - я чувствую, что Он - врач. Ведь я перевидал многих врачей и дорого им платил за бесполезные слова. Он - не знаю, чем Он попросит заплатить. Подозреваю, что Он может попросить гораздо больше, чем другие... Уже с тех первых слов, с которыми Он обратился ко мне... Но об этом потом. Буду писать по порядку все, что произошло в течение последних месяцев.

Прошла зима, а все еще сомневался: идти мне к Нему или нет? Наконец, кончились дожди, приближались пасхальные праздники. Я был уверен, что Он придет в Иерусалим и, следовательно, не стоит искать Его в Галилее. И Он действительно появился, но так ненадолго, что узнал я об этом, когда Его уже не было. Он пришел с толпой галилейских богомольцев и с ними же возвратился обратно. Здесь, в Иудее, Он уже не столь смел: наверное, боится участи Иоанна. Своим Он доверяет, но священникам предпочитает дороги не переходить. Однако перед уходом Он сделал нечто, о чем и поныне говорит весь город. Честное слово, я не понимаю, что это за человек! Он осторожен и одновременно в Нем есть какая-то дерзость, сумасбродность сочетается с рассудительностью. Ты только послушай. Как известно, в одной из наших Овечьих купален в Бецете каждый год во время праздников совершается чудо: вода начинает пениться и кипеть, и первый больной, который в этот момент войдет в нее, получает исцеление. Ты, конечно же, сразу спросишь меня, почему я не возил туда Руфь. Верно... Но только вообрази портики, переполненные нищими и чернью, где можно увидеть все существующие болезни. Каждый камень пропитывает потом, гноем, мочей: тучами носятся мухи, которые лезут в глаза, нос, рот. Те несчастные, которые там лежат, только и ждут мгновения чуда.Едва закипит вода. все лезут в нее, толкаясь и отпихивая друг друга. Каждый готов измордовать другого, если тот станет ему на пути. Я же отношусь к людям, которые не умеют ни толкаться, ни спокойно ждать, когда все кончится. Но я хочу не оскорблять калек, а быть честным по отношению к себе. Если бы я мог купить себе доступ к воде, я бы ни на минуту не колебался сделать это. Мне кажется, что я имею больше прав на чудо, нежели большинство из лежащих там отвратительнейших грешников. Но бороться за место, за первенство? Этого я не могу. Поэтому я начинаю тут же спрашивать себя, удастся ли мне пробиться к этой воде - сможет ли Руфь тем временем защитить себя от окружающей голытьбы и мерзости... Смогу ли я оградить ее от соприкосновения с больными, один вид которых наводит ужас. Кто хочет чуда, должен поставить все на одну карту. Я же не люблю азарта, действа такого рода не для меня, ибо я предпочитаю действовать свободно, сохраняя умеренность и рассудок.

Так вот, Иисус отправился к купальням. Он всегда идет в самую отвратительную и мерзкую толпу. Он ходил между людьми, дышащими болью, нетерпением и завистью к тем, которым удалось занять лучшие - поближе к воде - места, и задержался возле человека, который, как и многие, болен был давно, но уже много лет напрасно старался вовремя поспеть к воде. Он часто так делает: останавливается возле кого-то, кто Его и не звал, и задает вопрос, на который совершенно не требуется ответа. Обратился Он и к этому:

- Хочешь выздороветь?

Больной естественно начал жалобно причитать.

- Интересно, кто этого не хочет? Я столько лет лежу здесь, и что толку? Никак не могу успеть... У меня нет силы в ногах, меня всегда опережают... О, люди злы... Да уж видно придется мне и умереть здесь...Если бы ты. равви, согласился постоять возле меня и, когда закипит вода, быстренько меня в нее погрузить...Но я знаю. ты не захочешь... Такая уж моя доля...

Он плел все то, что может сказать каждый, у кого болезнь срослась с жизнью и заслонила мир. Но Он прервал его и сказал - кратко, будто Ему наскучили сетования калеки:

-Возьми свою постель и уходи...

И больной встал! Он сразу встал на ноги. бросил на плечи подстилку. на которой лежал- и пошел. Он даже не поблагодарил Назарянина, потому что тот исчез в толпе.

Но когда исцеленный шел через город со своим грузом, его остановили наши хаверы. Они были недовольны, потому что галаха запрещает носить тяжести в праздничный день. А была Суббота. Стали выговаривать бывшему калеке, а тот им объясняет, что человек, исцеливший его, велел взять постель и идти с ней домой. Снова мне кажется, что у этого Человека больше власти, чем рассудка. Зачем Он без всякой просьбы исцелил этого калеку, да еще в субботу? Не мог подождать следующего дня? Да и неужели именно тот человек более других заслуживал выздоровления? Без всякой нужды Он наживает врагов, потому что уже и среди наших начинают говорить о Нем с осуждением. Зачем Он подает людям дурной пример? Мы, фарисеи, должны заботиться о сохранении чистоты, и потому мы против того, кто нарушает предписания. Надо следить, чтобы законы сдерживали чернь. Он же, совершая поступок по сути дела добрый, выбирает для него наихудшую форму! Но если бы еще этим все кончилось! Тем же вечером исцеленный встретил Иисуса в храме и начал кричать: "Смотрите! Смотрите. Вот тот, кто меня исцелил! Великий и мудрый пророк!..." Люди, услышав это, сбежались и окружили их. Пришли также и несколько фарисеев и учителей Закона. Один из них, Саул из Хеврона, обратился к Назарянину:

- Ты сделал грех, исцелив этого человека в субботу. Но ты еще и увеличил свой грех, приказав ему в святой день отнести домой постель.

Что же Он ему ответил? Если бы Он принялся исследовать и токовать галаху, может быть, нашлась бы какая-нибудь фраза, оправдывающая такой поступок. А Он? Голосом спокойным, но разящим, как меч, ответил :

- Отец Мой всегда делал так, и я следую Ему.

Ты понимаешь, что все почувствовали себя оскорбленными. Ни один пророк не смел называть Предвечного своим отцом. Может быть. этот человек проповедует учение Пресвятого Адоная, как я Ему тогда сказал... Что за высокомерие, однако, считать себя ближе других смертных к Всевышнему. Кто-то крикнул:

- Богохульник!

Он, казалось, не слышал этого окрика и продолжал дальше свою мысль:

- Сын должен во всем следовать своему Отцу. Отец из любви к Сыну показывает Ему, как творит Сам. Вам дано будет видеть и более великие вещи, которым вы сможете лишь удивляться... Как Отец воскрешает мертвых, так и Сын, кому захочет - вернет жизнь. Всю Свою власть Отец отдал сыну, чтобы вы почитали Его, как Отца. А кто не чтит Сына, тот не чтит и пославшего его Отца. Поэтому слушайте, - голос Его зазвучал торжественно, как всегда, когда Он говорит бездонные, головокружительные слова, - кто верит Моему слову, тот верит слову Отца и обретет жизнь вечную. Уже скоро мертвые также услышат Сына, чтобы они могли жить. Всю власть Свою Отец излил на Сына и доверил Ему, ибо Он есть Сын человеческий. Сам я ничего не могу творить, и если творю суд, то волею пославшего Меня Отца, и когда свидетельствую о Себе, не Я свидетельствую, но Он, Отец Мой, свидетельствует обо Мне. Вы хотели, чтобы Иоанн ответил вам, кто Я, но у меня есть лучший свидетель, нежели Иоанн, хотя он и был факелом, горящим ярчайшим пламенем. Дела Мои говорят вам о том. что Меня послал Отец.

- Богохульник! Богохульник! - продолжали кричать все. Если бы я был тогда там, то, наверное, тоже кричал бы: "Богохульник!". Понимаешь, Юстус? Он считает себя величайшим из пророков, тем, кто уже не словами, но всей своей жизнью представляет Всевышнего. Саул из Хеврона ответил:

- Что-то мы не слышали Его слов, которые бы свидетельствовали о тебе.

-Не слышали? - Он поднял брови и посмотрел взглядом одновременно вызывающим и призывным. - Изучайте Писание, - и Он показал на свитки, которые соферимы держали в руках, - изучайте Писание, и вы найдете в нем слова обо Мне. Но вы не ищете, потому что в вас нет любви Божьей. Приходят другие, которые говорят от своего имени и ищут собственной славы, и таких вы слушаете, мне же, который пришел от имени Отца Моего, и только Его славы ищет, - Мне вы не хотите верить. Да если бы вы хоть Моисею верили! Ведь он писал обо Мне. Но вы не верите и ему. Как же вы поверите Мне?

После сильных, резких. самоуверенных и дерзких слов - точно крик боли..."Как же вы поверите Мне? "Наши хаверы стояли молча, и гнев душил их. После этих слов они возненавидели Его. Потом я слышал, как говорили о случившемся на Великом Совете: от их ртов разило ненавистью, точно чесноком. Больше всего оскорбили их слова, что они не верят Моисею. А я? Право, не знаю, что об этом и думать. Этот человек временами говорит просто оскорбительные вещи. А ведь ты умен, но знаешь, что есть две разновидности правды. Одна правда исключительно для ума, мы либо принимаем ее, либо отбрасываем, либо позволяем себе поверить в нее, либо защищаемся от нее своей иной правдой. Но когда мы перестаем размышлять, когда мы едим, засыпаем, ведем легкие разговоры со своими друзьями, любим, - тогда эта правда нам совершенно безразлична. Мы должны принять ее всем своим существом, иначе она живет в нас бунтом и болью. Кто знает, может быть Он поет именно такую правду? Поэтому слова Его так меня потрясают. Каждое из них кажется требованием, и каким требованием! Я Его ненавижу... Да и за что? Иногда мне кажется, что было бы великолепно, если бы существовала Истина столь цельная, столь одухотворяющая жизнь, как то, что Он говорит. Ты понимаешь меня, Юстус? Возможно, сейчас я обижаю тебя. Ты столько труда вложил когда-то, чтобы привить моей душе равнодушие мудреца, для которого безразлична жизнь и важна правда. Этот человек, наоборот, если бы и был философом, то защищал бы другой принцип. Он говорит, что жизнь ценна, потому что в ней истина... Или что-то вроде этого... Для Него жизнь и истина всегда связаны. Для меня - не знаю...

Утром все в городе говорили об этом происшествии, спорили бегали в поисках Учителя. Однако. Он той же ночью исчез из Иерусалима и больше уже не показывался. Праздники прошли - и я понял, что напрасно жду Его возвращения. Если я хочу обратить Его силу и знание на спасение Руфи, то должен идти за Ним: Руфь снова выглядит плохо... Снова не ест, и взгляд ее опять убийственно печален...

Я отправился в путь. Разумеется, я пошел берегом Иордана, чтобы не встретиться с самарянами. В глубине горы уже припекает, деревья и кустарники разрастаются прямо на глазах. Мутная, едва спавшая после весеннего разлива, вода по самые берега наполняет русло реки. Людей попадается много - все еще возвращаются паломники с праздников.

Я встретил двух молодых людей, которые пришли из Пиреи через брод около Бетавары. Мы шли вместе. и вечером на привале я узнал. что это ученики Иоанна, которые посланы им к Иисусу. Я очень заинтересовался и постарался узнать, с каким они идут поручением. Однако, сказать этого они не хотели, зато много рассказывали о своем учителе. Идя вдоль Иордана, я постоянно видел его перед глазами – таким, каким встретил год назад. Злосчастный Иоанн! Он все еще томится в подземельях Махерона, - он, который в течение многих лет не знал, что такое защищающий от жары и дождя дом, теперь заперт в темной и душной темнице. Его мысли, должно быть, смятены и расстроены. Он уже тогда жил не сегодняшним днем, а безумными иллюзиями. Иоанн-это певец, как тот грек, который выдумал войну за город и путешествие одного из завоевателей через великое море. Говорят, этот певец был слеп. Думаю, так оно и было. Только человек, не видящий вблизи, может разгадать такую даль... Но ведь Иоанн-то зряч, и какая это, должно быть, для него мука! Ты понимаешь, Юстус, какая мука для человека жить в двух мирах, один из которых противоречит другому. На самом деле, каждый из нас... Не правда ли? Каждого что-то связывает с землей за горизонтом, и одновременно нужно жить, жить обычной жизнью. Вот и я так... Может быть, поэтому судьба Иоанна так близка мне. Я понимаю искушения, которые осаждают его. Мир для него - колючка. от которой нельзя избавиться. К сожалению, мы никогда не сможем выразить нашей тоски с такой силой, чтобы порывом заглушить проявление слабости. Мне снова вспоминается греческий миф о Танатале... Терпеть - и не быть в силах избавиться от этого терпения. Как и я из-за Руфи. Но не только из-за нее. Если бы она даже и не умирала на моих руках год за годом, я бы так не раздваивался. Тебе знакомо это чувство? Кто-то возле тебя кричит, сначала ты не обращаешь на это внимания, потом крик овладевает твоими мыслями, ты уже не можешь оторваться от него и сосредоточиться на другом и, в конце концов, не понимаешь, кричит ли кто-то другой или ты сам... Невольно сам начинаешь кричать и. обнаружив это, с усилием замолкаешь и пристально ищешь в себе этот голос - напрасно! Крик снова овладевает тобой, при этом ты знаешь, что тот приглушенный голос является чем-то самым важным в твоей жизни. Ты все готов отдать - так тебе, во всяком случае, кажется - только бы снова его услыхать.

Эти двое юношей с сосредоточенными и отчужденными лицами - как бы похожи на Иоанна. вытянутые в пространство и движением ищущие помощи слепцу. Великими людьми были наши пророки, - велик и Иоанн. Однако, я думаю, что собственное величие не губило древних пророков, потому что исполнение их пророчеств было в будущем. Горе тем пророкам, которые (как Иоанн) пережили свою миссию, исполнив ее. Если все, чего он ожидал, должно было выразиться в появлении Галилеянина, то он не должен больше жить! Счастье умереть в дороге до исполнения чаяний: лучше уж бороться за их свершение, чем видеть исполнившимися: особенно певцы должны умирать прежде, чем кончится их песня. Разумеется, я не верю в то, что выкрикивает чернь: будто Назарянии - это Мессия. Нет! Нет! Но ты понимаешь, однако, чем бы было для певца, который создал у себя в душе образ величайшего триумфа, явление такого Мессии! Человек, гонимый священниками, презираемый фарисеями, которому угрожают римляне и Антипа, нищий, неуверенный в завтрашнем дне. Учитель, непонятый своими учениками...

Я сам убедился, что они не понимают Его. Иисуса я нашел в Капернауме. Он путешествует по зеленым холмам Галилеи, а вслед тянется неисчислимая толпа. Когда входишь в город, вблизи которого Он проповедует, то в домах не находишь ни одной живой души. Все и вся идут за Ним. Когда Он останавливается, толпа окружает Его и смотрит на Него во все глаза: иногда кто-нибудь посмелее задаст какой-нибудь вопрос, и Он начинает говорить. Люди, не отрывая от него взгляда, садятся на траву: они готовы слушать Его целыми днями. Впрочем, их можно понять... Он тоже певец, только Его песня необычайно зрелая в своем выражении. В ней нет ни одной лишней и чрезмерно затянутой ноты. Снова вспоминается мне слепой грек. Но его песни являются открытием угасшего мира, у Назарянина же иначе. Красота мира в его песнях - это живая красота. Я слышал, как Он говорил; "Посмотрите на полевую лилию..." И голос Его стал удивительно теплым и мягким. Когда Он выговаривал слово "лилия", хоть бы ты даже и не видел цветка - все равно чувствуешь нежный запах и кажется, что ты касаешься его лепестков. И тут же: "Даже Соломон в царской славе своей не одевался так, как любая из них". Ты чувствуешь это сравнение? Иные бы стали сравнивать пурпур царской мантии с пожаром, его блеск- с блеском драгоценностей... Он же взял обычный цветок и открыл красоту там, где мы уже перестали ее замечать. Ему не нужны сногсшибательные сравнения. Мне снова вспомнилось то, о чем я когда-то тебе писал: Он никого не принуждает и призывает к Себе без крика; Он зовет вполголоса...

Когда Он трогается дальше, толпа расступается, образуя перед Ним тесную и бесконечную улицу. Один за другим лежат на ней больные, калеки, прокаженные. Иногда Он подходит, они тянут к Нему руки, кричат и зовут. Вся чернь, какая только есть в Галилее, окружает Его, а Он склоняется над лежащими, иногда касается лба или плеча и говорит тихо, мимоходом. всегда на одной ноте, как бы отражаясь этими словами от собственного поступка: "Встань...Очистись...Не болей больше...Хочу, чтобы ты был здоров..." Я застал Его именно в такой момент. Он шел в толпе среди крика больных и гомона исцеленных Им людей. Мы остановились в месте, где народа было поменьше. Он приближался к нам, раздавая исцеления, словно милостыню, которую скромный человек украдкой сует в ладонь нищему. Двое учеников Иоанна отделились от толпы и преградили Ему дорогу. Он остановился. и сразу же стали собираться люди, ловя каждое Его слово.

- Чего вы хотите? - спросил Он.

-Равви, - ответил один из прибывших, - наш учитель Иоанн, сын Захарии, в темнице услышал о Тебе и велел нам отыскать Тебя и спросить: тот ли Ты, кто должен был придти, или же нам еще ждать?

Так вот в чем заключалась цель их посольства! Злосчастный Иоанн! Песня его замолкла, в мрачном подземелье пророка настигло сомнение. Стоит ли этому удивляться? Пророки, например Иона, часто убегали от бремени слов. Иоанн не отступил, но теперь и он не в силах нести тяжесть разочарования. Но, может быть, что-нибудь еще кроется в его вопрошании? Благоговение, с которым оба посланника выговорили свои слова, мне непонятно: каждый пророк должен дать о себе свидетельство. Мы в тот раз приходили к Иоанну в качестве представителей Синедриона, чтобы он объяснил свою миссию. К Иисусу Синедрион не прислал никого...Так может, Иоанн сделал то, что давно надо было сделать по отношению к новому Глашатаю слов Всевышнего: поручил людям со всей серьезностью спросить Назарянина. кто Он.

- Идите, - ответил Учитель, - и передайте Иоанну, что вы видите: cлепой прозрел, глухой начал слышать, хромой выздоровел и побежал, как олень, немой говорит, прокаженный очистился, мертвый воскрес, нищий услышал благую весть.

Эти слова звучат просто, в них нет ничего непонятного, и их простота дает ответ самый цельный и самый неотразимый. Он и не мог ответить лучше, если, как и я, понял вопрос Иоанна в смысле желания удостовериться в подлинности его миссии. Его слова -сплетающиеся с цитатами из Исайи, звучащие на лугу, который заполнен обезумевшими от радости исцеленными, раздающиеся в толпе, которая тянется к Нему, как к гонцу с самыми радостными вестями - обладают способностью возвращать силы одинокому сердцу. Посланники Иоанна поклонились и скрылись в толпе. Лица их пылали. Я уверен, что они пойдут у Иоанну, повторят ему сказанное Назарянином и тут же прибегут обратно, чтобы стать Его учениками. Быстро же завоевывает Он людей!

Они ушли. Однако, Он не трогался с места и обратился к окружающим, число которых все росло.

- Кто такой Иоанн? - спросил Он, будто надеялся, что кто-либо ответит Ему на этот вопрос. Люди, разумеется, молчали. Тогда Он продолжал:

-Неужели он тростник, который колеблется ветром, или придворный, одетый в мягкий хитон? Может быть, он - пророк? Да. И даже больше, чем пророк.

Со свободой, с которой Он обычно толкует темные пророческие тексты, Он процитировал из книги Малахии:

- " Я посылаю вестника, чтобы приготовил дорогу Тебе". Знайте же; не было никогда среди рожденных женщиной человека больше Иоанна. Почему вы не приняли его и пренебрегли помощью, которую сам Бог послал вам? Вы видели, что Иоанн не ест и не пьет, и, как глупые дети, кричали: " Не будем слушать его, в нем сатана". Теперь же, когда вы видите, что Сын Человеческий и ест, и пьет, вы все равно кричите; " Не будем слушать его!"

В толпе стояла тишина.

- А ведь Иоанн, закончил он неожиданно, - меньше последнего человека в Царстве Божием.

Открыто и резко стал Он на сторону Иоанна. Если именно о Нем Иоанн говорил с таким жаром, как о ком-то важнее себя, то Он говорил о пророке сердечно и почти нежно. Но Он не изменил ничего в их отношениях. Я думаю, что так даже лучше для Иоанна. Было бы хуже. если бы в своем заточении он считал Учителя не тем. кого он провозглашал. Только одного я не могу понять: почему в том Царстве, о котором Он говорит, Иоанн должен быть ничем? Словно углубляя мои сомнения, Он произнес:

- Пророки были и до Иоанна. Он - последний из них... Вы убивали пророков и не верите в Царство. Вы насмехаетесь над ними. Напрасно. Скорее небо и земля перестанут быть собой, нежели изменится хоть одно слово в заповедях Господних. Вы верите, что пророк Илия должен вернуться? Илия перед вами.

Только он начинает говорить, как перед слушателями открывается целый мир тайн. Илия?

Так значит, Иоанн должен быть Иллией? Но ведь он сам это отрицая, сказзал: "Я - не он". Но ведь правда и то. что ни один из пророков не предвещал событий, столь близких к себе, - они говорили о том. что будет через десятки и сотни лет. Трагедия и величие Иоанна - в чувстве приближения к самому краю... Но если за Иоанном действительно начинается строительство чего-то нового, то это новое, может быть и называется Царством Небесным... Именно это, наверное, и подразумевал он, называя Иоанна наименьшим в Царстве. Иоанн остался на другом берегу. Но неужели эти два берега не соединены между собой? Что означает тот перелом во времени, который так упорно провозглашает Пророк амхаарецов? Нет, не понимаю...

Неожиданно я заметил, что Он смотрит на меня. Он глядел так, словно хотел, чтобы я откликнулся, спросил Его о чем-либо. Может, Он узнал меня? Говорят, что, будучи ребенком, он задавал такие мудрые вопросы ученым в Храме, что те поражались. Сейчас Он тоже спрашивал, но еще чаще Он как бы требует, чтобы спросили Его. Стоит перед человеком и смотрит, точно говоря: "Ты видишь Меня и не спрашиваешь? Почему? Я могу ответить на любой твой вопрос". Я уступил Ему и, набравшись духу, спросил:

-Равви, что такое Царство? Как достичь его?

- Тебе даны заповеди, - быстро ответил Он, - неужели ты их не знаешь? Ты, ученый Знаток Закона.

Значит Он узнал меня.

- Знаю, - ответил я. - Но... - Я хотел сказать: "Знаю, но не думаю, чтобы их соблюдение приводило в какое-нибудь царство. Я сам верный последователь Торы, человек, заботящийся о чистоте и тщательно исполняющий все, что нам заповедано. Я фарисей...Но, несмотря на это. я не знаю Царства- царства счастья, в котором нет горя, боли, болезней..." Я пробормотал:

- Но какие, равви? Какие заповеди важнее всего для достижения твоего Царства?

Он улыбнулся и посмотрел мне в глаза добрым, спокойным и насквозь пронизывающим взглядом.

- То есть как. какие важнее всего? Разве не эти: "Люби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всей душой твоей"? И другая, равная ей: " Люби ближнего твоего как самого себя..." Я был потрясен. Тебе знакомо чувство открытия чего-то, что сосредотачивает в одно тысячи мыслей, делает из них одну. Мне кажется, что я сразу понял, о чем Он говорит. Нет заповедей - не убий, не прелюбодействуй, не клянись, не кради - которые не были бы напрасны, исчезни из мира любовь. Такова любовь! Это ясно. Люди злы, потому что их не любят. Если бы их этому научить! Что из того, что цезарь приносит жертвы Богу, если римские солдаты нас ненавидят*) (* Римские правители иногда посылали дары в иудейский храм). Что из того, что мытари собирают подать для Храма, если толпа амхаарецов полна злобы и ненависти? Он прав! Нужно научить людей любить. Если бы их можно было заставить! Но любовь не навяжешь...Да, это п