Александр Горфункель

ДЖОРДАНО БРУНО

Москва: Мысль, 1965

Лучше достойная и героическая смерть, чем недостойный и подлый триумф.

Джордано Бруно

ОГЛАВЛЕНИЕ

Вступление

I. ИСТИНА — ДОЧЬ ВРЕМЕНИ

II. ПРОБУДИТЕЛЬ СПЯЩИХ УМОВ

III. ФИЛОСОФИЯ РАССВЕТА

Единое, начало и причина

Кристалл небес мне не преграда

Умственная сила никогда не остановится

Враг всякого закона, всякой веры

Изгнание торжествующего зверя

Героический энтузиазм

IV. ЖИЗНЬ В ГРЯДУЩИХ ВЕКАХ

Приложение

I. Дж. Бруно. О безмерном и неисчислимых

II. Дж. Бруно. Сто шестьдесят тезисов

Указатель имен

Литература

Вступление

Осенью 1599 г. в Риме — то во дворце святой службы, близ собора св. Петра, то в апостолическом дворце его святейшества папы Климента VIII, то в камере инквизиционной тюрьмы — проходил философский диспут.

Цвет церковной учености — кардиналы и генералы монашеских орденов, профессора Коллегии мудрости, члены конгрегации «Ин¬декса запрещенных книг» и консультанты святого трибунала, доктора богословия и цер¬ковного права принимали участие в споре.

Их оппонент — монах-доминиканец, доктор римско-католического богословия, привычный к ученым турнирам профессор Тулузского и Виттенбергского университетов, поразивший своими смелыми речами аудитории Оксфорда и Сорбонны, основатель «философии рассве¬та», «сын отца-солнца и матери-земли» — бывший монах, бывший доктор богословия, бывший профессор, бежавший из Неаполя и Парижа, отвергнутый Марбургом и Франк¬фуртом, изгнанный из Женевы и Гельмштедта, «академик без академии», расстрига и аре¬стант.

Уже использованы все аргументы. Приве¬дены все цитаты. Авторитет священного пи¬сания, творения отцов церкви, своды Фомы Аквинского, постановления церковных собо¬ров, сочинения Аристотеля и его ортодоксаль¬ных комментаторов — все было пущено в ход.

Диспут затягивался. Он продолжался восьмой год.

Иногда, не выдержав напряжения словес¬ной борьбы, утомленные богословы решали передать руководство ученой дискуссией в уверенные руки палача:

«Достопочтеннейший господин Джулио Монтеренци, фискальный прокуратор считает, что брат Джордано не изобличен в представ¬ленных ему положениях... Подвергнуть пытке.

Достопочтеннейший господин Марчелло Филонарди, асессор святой службы: подверг¬нуть строгой пытке и дать срок, дабы обра¬зумился.

Достопочтеннейший отец Альберто да Фиренцуола, генеральный комиссар святой службы: учитывая дурную славу этого чело¬века, по тем статьям, в которых не изобли¬чен, строго пытать, а по тем, в которых изоб¬личен, дать срок, чтобы раскаялся.

Достопочтеннейший отец господин Пьетро Миллино: пытать и дать срок, чтобы рас¬каялся.

Достопочтеннейший отец Ипполито Беккариа: пытать, и не единожды, но дважды.

Достопочтеннейший отец господин Ан-сель.мр Дандино: пытать, а если не даст удовлетворения, передать в руки светских властей.

Святейший господин наш папа Климент VIII: дать срок, чтобы раскаялся» (63, стр. 96—97) *.

И в ответ:

На третьем допросе: «Я считаю, что су¬ществуют бесконечные миры, образующие безграничную совокупность в бесконечном пространстве».

На двенадцатом допросе: «Я считаю, что этот мир, и миры, и совокупность миров рож¬даются и уничтожаются».

На четырнадцатом допросе: «Отвечал в том же роде относительно множества миров и сказал, что существуют бесконечные миры в бесконечном пустом пространстве, и приво¬дил доказательства».

На семнадцатом допросе: «Спрошен, но не ответил удовлетворительно, ибо вернулся к прежним показаниям».

В письменных «Ответах на замечания, сде¬ланные относительно некоторых положений,

_____________

* Здесь и далее первая цифра в скобках озна¬чает порядковый номер в списке литературы (в конце книги), где указаны выходные данные цитируемого произведения. При ссылках на приложение к данной книге вместо номера источника указывается «прил.».

Все цитаты из произведений Джордано Бруно, написанных на латинском языке, даны в переводе автора книги. Цитаты из диалогов на итальянском языке даются по имеющимся переводам на русский язык (в отдельных случаях автором внесены исправ¬ления).

извлеченных из его книг»: «Также считает, что существует множество миров, множество солнц, в которых с необходимостью имеются вещи, подобные в роде и виде тем, что имеют¬ся в этом мире, и даже люди.;.» (13, стр. 373— 374, 403).

Во вторник, 21 декабря 1599 г.: «Сказал, что ему не в чем каяться, что каяться он не должен и не желает» (26, стр. 186).

Диспут подходил к концу — последний диспут Джордано Бруно.

I. ИСТИНА —ДОЧЬ ВРЕМЕНИ

Человек не выбирает себе эпоху. Даты жизни и смерти — это не просто хронологиче¬ские вехи. Время жизни и деятельности фи¬лософа определяет ход его мысли и характер его судьбы. Мы не можем представить себе мыслителя вне его времени, и философская система, созданная человеком, родившимся в Италии в середине XVI в., будет решительно отличаться от взглядов философа, жившего тремя веками ранее или пришедшего в мир три столетия спустя.

Эпоха, в которую жил Джордано Бруно,— вторая половина XVI столетия; за 56 лет до его рождения была открыта Америка, за 6 лет до его рождения была учреждена римская инквизиция.

Но человек не бессильная игрушка в руках «божественного провидения» или безликой исторической необходимости. Всей жизнью своей и всем сознанием связанный с породив¬шей его эпохой, с ее традициями и стремле¬ниями, с ее социальными конфликтами и культурой, он сам — творец истории, участник борьбы, ИСХОД которой определяет пути человечества, и от его усилий — также и его усилий — зависит, каким он оставит мир. Ибо не только Бруно — человек своего времени, но и само время его жизни и борьбы может быть названо эпохой Джордано Бруно.

Эта эпоха знала себе цену. Сознание но¬визны и величия своего времени переполняло гордостью сердца и умы людей. Веком, «при¬выкшим видеть чудеса», считал его Джордже Вазари, автор знаменитых жизнеописаний художников, и он же дал своей эпохе имя, сохранившееся в памяти человечества,— Воз¬рождение.

«О время, о науки! — радостно восклицал на заре столетия немецкий гуманист Ульрих фон Гуттен,— Как сладостно жить и не время теперь предаваться покою!» А в романе Раб¬ле стареющий великан Гаргантюа вспоминал столь недавние, но принадлежавшие уже иной исторической эпохе годы своей юности: «Время тогда было не такое благоприятное для процветания науки, как ныне... То было темное время. Однако с науки на моих глазах сняли запрет, она окружена почетом, и про¬изошли столь благодетельные перемены, что теперь я едва ли годился бы в младший класс, тогда как в зрелом возрасте я не без основа¬ний считался умнейшим из людей своего вре¬мени».

Несколько десятилетий спустя Пьер де ля Раме, реформатор логики и смелый борец со схоластикой, писал: «На протяжении одного столетия мы увидели большие успехи, чем наши предки за все предшествующие четыр¬надцать веков!» Но сопоставление с минувши¬ми столетиями христианского средневековья казалось уже недостаточным. Люди XVI в. чувствовали, что им по плечу состязание с ти¬танами классической древности: «Ничто не мешает тому, чтобы век наш породил людей, в философии равных Платону и Аристотелю, в медицине — Гиппократу и Галену, в мате¬матике — Евклиду, Архимеду и Птолемею. Нет века, более счастливо, чем наш, располо¬женного к прогрессу культуры» — так уверен¬но отдавал предпочтение своей эпохе историк Леон Леруа. И уже в начале следующего сто¬летия Томмазо Кампанелла, пламенный меч¬татель, провидевший из камеры неаполитан¬ской тюрьмы бесклассовое общество будуще¬го, писал в «Городе Солнца», подводя итоги достижениям XVI в.: «В наш век совершается больше событий за сто лет, чем во всем мире их совершилось за четыре тысячи лет; в этом столетии вышло больше книг, чем их вышло за пять тысяч лет!»

Три изобретения, по мнению Леруа и Кампанеллы, определили лицо новой эпохи: пе¬чатный станок, компас и артиллерия. Распро¬странение и приумножение знаний, великие географические открытия, рост национальных монархий на протяжении полутора столетий изменили европейский мир.

Поколения ученых-гуманистов возродили для европейской культуры классическую древность Греции и Рима — целый мир филосо¬фии, поэзии и науки, раскрыли перед глазами современников величие языческой культуры, навсегда, казалось, погребенной под столетия¬ми безраздельного господства христианства. Возрождение не сводилось к открытию забы¬тых памятников древней письменности и скульптуры, к расширению круга историче¬ских сведений об исчезнувшей цивилизации. Речь шла о реабилитации дохристианской системы нравственных и культурных ценно¬стей, представших не как археологическая коллекция редкостей, но как жизненно необ¬ходимое основание для построения новой культуры, независимой от церковной тради¬ции.

Возрождалась не только звучная класси¬ческая латынь. С открытием новых произве¬дений древней литературы европейские уче¬ные оказывались обладателями огромного на¬учного наследства, усвоение которого позво¬ляло подняться к вершинам знаний. Труды древних ученых расширяли объем естествен¬нонаучных сведений. Издание забытого в средние века Архимеда послужило одной из предпосылок дальнейшего развития механики. С находкой старинного списка поэмы Лукре¬ция «О природе вещей» воскресал и входил в новую европейскую культуру античный ма¬териализм. Знание греческого языка позволи¬ло восстановить подлинного Аристотеля, освободив его от искажений еврейских, араб¬ских и латинских переводов.

Объем знаний растет, увеличивается и ширится спрос на книгу, и за ним не может поспеть самая опытная рука бойкого перепис¬чика. Печатный станок Гутенберга и его многочисленных последователей во всех частях Европы заполнил мир сотнями тысяч и миллионами экземпляров книг. Всякая новая мысль, всякое новое наблюдение и открытие благодаря книгопечатанию и быстро развив¬шейся книжной торговле в неслыханно корот¬кие сроки становились достоянием ученых разных стран.

Книгопечатание позволяло лучше узнать окружающий мир. А мир расширялся на гла¬зах у потрясенных людей XVI столетия. За открытием Колумба последовало путешествие Магеллана. Дело было не только в доказа¬тельстве шарообразности Земли — в ней ведь не сомневались и средневековые схоласты, знакомые с аристотелево-птолемеевой геогра¬фией и космологией. Изумленным взорам ев¬ропейцев открывался Новый Свет: новые океаны и моря, новые острова и материки, не¬виданные горы и реки, растения и животные. Описания путешествий, рассказы очевидцев с жадностью переводились на все языки и за¬ставляли пересматривать привычные пред¬ставления о мире. Ни средневековые своды знаний — «этимологии» и «сокровища», эти предки современных энциклопедий, ни творе¬ния античных мыслителей не могли ничего объяснить в непрерывном потоке новых сведений и открытий. Так был подорван авто¬ритет схоластической науки.

Опыт, пришедший в непримиримое про¬тиворечие с книжной мудростью, становится самой верной опорой ученого. В опыте видел основу познания Леонардо да Винчи. Опыт противопоставлял пошатнувшемуся авторите¬ту древних один из основателей современной геологии, Бернар Палисси: «Я берусь дока¬зать по многим пунктам ложность теорий фи¬лософов, даже самых древних и знаменитых». Немецкий врач Теофраст Бомбаст Парацельс лечил людей не по советам Галена и Гип¬пократа, а на основании опыта народной медицины. Его французский коллега хирург Амбру аз Паре писал: «Я предпочитаю быть правым в одиночку, чем ошибаться ие только с мудрецами, но и со всем остальным светом».

Знание — пусть еще не совершенное, но свое, не заимствованное из чужих книг, а добытое собственным трудом и разумением, вырванное у природы,— такова цель. Фактов еще не хватает, выводы часто наивны, верные наблюдения не всегда получают должное объ¬яснение, но сделано главное, найден верный путь. Зарождается экспериментальное есте¬ствознание. И в этом XVI столетие поистине век великих открытий.

Освобожденный от застарелых предрас¬судков, от власти догм и традиций, взгляд исследователей устремлен и на природу (предприняты первые робкие попытки систематизации растений, созданы первые ботани¬ческие сады), и на человека (Сервет и Чезальпино открыли кровообращение), и на нед¬ра земли (Георг Бауэр Агрикола — издает труды о природе ископаемых и происхожде¬нии минералов), и на звездное небо.

Человек и Вселенная. Случайное, но сим¬волическое совпадение: почти одновременно, в 1543 г., выходят в свет две книги: «О строе¬нии человеческого тела» Андрея Везалия и «Об обращениях небесных сфер» Николая Коперника.

На протяжении жизни одного поколения в представлениях людей не только Земля из¬менила свой вид и форму, размеры и очер¬тания, но пошатнулось и самое положение ее во вселенной. За строгими математическими вычислениями краковского астронома скры¬вался революционный заряд дальнего дейст¬вия и необычайной силы. Значение этой кни¬ги выходило далеко за рамки собственно астрономического открытия. Открытие Ко¬перника ударило по религиозному антропо¬центризму. Если Земля не центр вселенной, то и человек не венец божественного творе¬ния, и божественное провидение, искупитель¬ная жертва Христа оказывались привязанны¬ми к одной из планет, обращающихся вокруг великого и неподвижного светила.

Пошатнулся религиозный и политический авторитет католицизма. Августинский монах из Виттенберга выступил против продажи ин¬дульгенций. Сожжение им папской буллы послужило сигналом к могучему народному движению, охватившему вскоре всю Гер¬манию. Основатели Реформации Лютер, Цвингли, Кальвин упразднили религиоз¬ную монополию католической церкви в За¬падной Европе. Целые страны и народы осво¬бождались от папской власти. Смелые идеи реформаторов, отвергавших пышное богослу¬жение, почитание икон и святых, церковную иерархию и светскую власть пап, находили приверженцев даже в католической Испании и Италии.

Само христианство было поставлено под сомнение. Болонский профессор философии Пьетро Помпонацци обосновал недоказуе¬мость учения о бессмертии души, выступил против веры в чудеса и божественное прови¬дение, предсказал закат христианской рели¬гии. Испанский врач Мигель Сервет отверг учение о божественной троице. Осуждая ре¬лигиозный аскетизм и уход от мира, гуманис¬ты прославляли достоинство человека и при¬зывали к наивысшему развитию человеческой личности. Человек в своем поведении должен следовать не религиозным заповедям, а зако¬нам своей природы. Человек по природе своей добр и не нуждается в религиозном страхе. Жизнерадостная, направленная к гармонии мораль телемитов из бессмертного романа Рабле — таков нравственный идеал новой эпохи.

От власти религиозных догм и феодаль¬ных традиций освобождалась и политика. Под гром артиллерийских выстрелов рушились стены рыцарских замков. В борьбе с остатка¬ми феодальной раздробленности развивались национальные монархии, укреплялся абсолю¬тизм. Идеал сильной государственной власти, воплощающей волю господствующего класса, нашел свое выражение в «Государе» Макиа¬велли.

Все эти грандиозные изменения — в науке и нравственности, в религии и политической жизни — были выражением глубочайших со¬циально-экономических сдвигов, которые про¬исходили в странах Западной Европы на про¬тяжении полутора-двух столетий. На облом¬ках средневекового ремесленного производства возникала раннекапиталистическая мануфак¬тура. Крестьяне, частично или полностью освобожденные от наиболее тяжелых форм феодальной зависимости, насильственно ли¬шались средств производства, пополняя ряды наемных рабочих — предшественников совре¬менного пролетариата.

Революционный характер эпохи определял¬ся первыми шагами раннекапиталистического развития. Сквозь сложнейшее переплетение экономических, политических и идейных про¬тиворечий XVI столетия пробивали себе дорогу новые формы буржуазных производст¬венных отношений, шедших на смену феодаль¬ным порядкам. Буржуазия набирала силы, преодолевая сопротивление прежних эксплуа¬таторов. Нуждаясь в разрушении мешавших ее свободному развитию оков феодализма, она выступала от имени всех, кого тяготил фео¬дальный гнет. Крестьянская война в Герма¬нии была неудавшейся буржуазной револю¬цией. Победоносная буржуазная революция в Нидерландах опиралась на выступление тру¬дящихся масс. Вместе с буржуазией появился на исторической сцене и ее противник: наем¬ные рабочие мануфактур вступали в борьбу с новыми угнетателями. Первые стачки и вос¬стания предпролетариата сопровождались за¬рождением идей утопического коммунизма, смутных мечтаний о справедливом бесклас¬совом обществе, в котором будет упразднена основа неравенства — частная собственность. Но этот новый конфликт едва обозначился, время его впереди.

А пока что могучие еще силы средневе¬ковья пытаются сдержать наступление новой эпохи. И если прислушаться внимательнее, то рядом с голосами мыслителей и мечтателей мы различим и другие подчас заглушающие их голоса:

«Если кто скажет, что человек может спас¬тись своими силами и без данной через Иису¬са Христа божественной благодати, да будет предан анафеме... Если кто скажет, что слу¬жение обедни в честь святых и молитвы об их заступничестве перед богом — обман, да будет предан анафеме... Если кто скажет, что иерар¬хия в католической церкви учреждена не бо¬жественным установлением, да будет предан анафеме».

Это на Тридентском соборе прелаты воин¬ствующей церкви пекутся о единстве хри¬стианского мира.

Не остался без покровителей и печатный станок:

«Желая, чтобы дело печатания книг счаст¬ливо процветало,— заявлял в 1515 г. папа Лев X,— мы устанавливаем и повелеваем, дабы впредь и на вечные времена никто не смел печатать книги без предварительной их проверки и собственноручного письменного одобрения нашим викарием, епископом или инквизитором». «Постановляем,— вторил ему в 1529 г. император Карл V,— чтобы никто не смел отныне печатать, или переписывать, про¬давать, покупать, распространять, хранить, держать у себя или получать, обсуждать пуб¬лично или тайным образом книги, писания и учения еретиков, осужденных церковью». И наконец, тридцать лет спустя папа — те¬перь уже Павел IV — запретил «переписы¬вать, издавать, печатать, давать под предло¬гом обмена или под иным каким видом, при¬нимать открыто или тайно, держать у себя или отдавать на хранение книги или писания из тех, что означены в этом индексе святой службы...».

Вот он перед нами — этот первый пап¬ский «Индекс (перечень) запрещенных книг»: Данте и Боккаччо, Поджо Браччолини и Лоренцо Балла, Бонавентура Деперье и Фран¬суа Рабле, Томас Мюнцер и Ульрих фон Гуттен, Корнелий Агриппа Неттесгеймский и Эразм Роттердамский, Ян Гус и Мигель Сервет, Марсилий Падуанский и Никколо Маки¬авелли — поэты и новеллисты, политические мыслители и реформаторы, философы и уче¬ные, современники и те, кто давно уже умер¬ли или сожжены на кострах инквизиции.

Десять списков запрещенных книг было издано в Англии, четыре — в Нидерландах, свои индексы издавали Кёльн и Париж, Ту¬луза и Лукка, Лувенский университет и Ве¬нецианская синьория. Папский индекс, под¬твержденный Тридентским собором, переиз¬давался в Люттихе и Антверпене, в Мюнхене и Лисабоне. Новое, дополненное издание — индекс 1590 г.— папы Сикста V; еще одно — папы Климента VIII — вышло в 1596 г.

Индекс означал не только запрет и унич¬тожение внесенных в него изданий. Он нала¬гал оковы на мысль писателя и ученого. Важ¬нейшие достижения человеческого ума оказы¬вались недоступными, традиция прерывалась. Угроза занесения в индекс нависала над еще не написанной, только задуманной книгой. Авторы и читатели не допущенных к печати и запрещенных книг «преодолевали Гутен¬берга», тайно переписывали книги от руки. И это через сто лет после изобретения печат¬ного станка!

Католики и реформаторы соревновались друг с другом в истреблении свободомыслия. Доносчики не дремали, и часто полемические сочинения оборачивались доносом. Француз¬ский гуманист и издатель Этьен Доле был сожжен на костре в 1546 г. Та же судьба постигла великого испанского ученого и фи¬лософ Мигеля Сервета в Женеве в 1553 г. Не выдержав травли и опасаясь преследо¬ваний, покончил с собой блестящий новел¬лист и смелый мыслитель Бонавентура Деперье.

Когда в 1542 г. была учреждена римская инквизиция, костры запылали в вечном горо¬де один за другим. Святой трибунал вызвал столь бешеную ненависть у жителей Рима, что после смерти папы Павла IV они разгра¬били и сожгли здание инквизиции, избили ее служителей, разрушили монументы, воздвиг¬нутые папе при жизни, и таскали по улицам отбитые головы статуй. Но вскоре был от¬строен новый дворец святой службы, и вели¬кие инквизиторы, сменяя друг друга на пап¬ском престоле, продолжали упорно и неумоли¬мо душить ересь и свободомыслие.

Но интеллектуальная жизнь не прекраща¬лась. Просто бороться стало много труднее. И если Пьетро Помпонацци, живший в начале XVI столетия, несмотря на травлю со сто¬роны духовенства, спокойно дожил до ста¬рости и умер в своей Болонье, не прекращая до последних дней университетского препо¬давания, то Джордано Бруно ожидала иная судьба.

Глубочайший конфликт эпохи — между силами феодальной реакции и новыми потреб¬ностями общественного развития — нашел свое выражение и в политике, и в религии, и

В литературе и искусстве. Но пожалуй, с наи¬большей силой он проявился в философской мысли как непримиримое противоречие между догматами религии и развитием опытного естествознания, между властью тысячелетних предрассудков и требованием свободного изу¬чения природы, между материализмом и бо¬гословием.

Джордано Бруно не мог себе выбрать дру¬гую эпоху. Но выбор пути зависел от него.

II. ПРОБУДИТЕЛЬ СПЯЩИХ УМОВ

Он родился близ маленького городка Но¬лы, неподалеку от Неаполя, в 1548 г., и отец, Джованни Бруно, бедный дворянин, служив¬ший в войсках неаполитанского вице-короля, дал сыну при крещении имя Филиппе в честь наследника испанской короны.

«Италия, Неаполь, Нола!— с гордостью и тоской будет вспоминать о родных местах философ-изгнанник. — Страна, благословен¬ная небом, в равной мере именуемая главой и десницей земного шара, правительница и владычица иных племен, ты всегда почита¬лась и мной, и другими как наставница, кормилица и мать всех добродетелей, наук, искусств, установлений и приличий!» (8, стр. 183).

Счастливая Кампанья — так назывался этот край еще с римских времен. Из домика Джованни Бруно с садом и виноградником: на склонах горы Чикала виднелись невдалеке развалины старинного замка, а на горизон¬те — то мирный, то грозный Везувий. Зеленеющие склоны, покрытые олищ4м, и, плющом, опоясанные рощами каштанов и топо¬лей—'Эти первые впечатления Бруно сохранил на всю жизнь. И в философских поэмах он будет вспоминать то прогулки с отцом к подножию вулкана, то странную молнию, пролетевшую однажды над крышами Нолы, то восходы солнца над равниной, то бездон¬ное звездное небо — огромное над маленькой Нолой.

В Лондоне и Париже среди ученых док¬торов и блестящих придворных он не забудет своих земляков: крестьян, ремеслен¬ников, солдат, бедных священников, добро¬душных и трудолюбивых, суеверных и насмеш¬ливых — и заселит ими страницы своих диа¬логов. И бог Меркурий будет рассказывать о дынях огородника Францино и о щенятах в доме Антонио Саволино, а подруги детства Филиппо Бруно, его двоюродные сестры Лаодомия и Джулия, и приятели его отца солдаты Франческо Северино и Джан Доменико Чезарино будут вести ученые фило¬софские беседы, а в комедии «Подсвечник» еще не раз посмеются над забавными история¬ми из жизни ноланцев. И себя самого не итальянцем, не неаполитанцем даже, а ноланцем назовет он в своих книгах и просла¬вит родную Нолу, назвав ее именем свою «философию рассвета».

Но жизнь в Ноле была не легкой. Отцов¬ского жалованья не хватало. «С детских лет вступил я в мучительную борьбу с судьбой» (16, стр. 324),— скажет о себе Бруно и, прославляя родину, добавит с горечью: «Не в меньшей степени называют ее учительницей всех пороков, обманов, скупостей и жестокостей...» (8, стр. 83).

Однажды один из юношей Нолы уехал на север Италии в поисках знаний; там по доносу был схвачен инквизиторами, выдан венецианским сенатом Риму и предан мучи¬тельной казни как нераскаявшийся еретик. История эта поразительно напоминает судь¬бу Бруно, но юношу звали иначе — Помпонио Альджерио, он тоже называл себя Ноланцем. Когда до жителей Нолы дошел страшный рассказ о том, как их земляка в течение четверти часа постепенно опускали в кипящее масло, Филиппо Бруно шел девя¬тый год.

Другом Джованни Бруно был воин и поэт, участник многих походов и морских экспедиций против турок Луиджи Тансилло. Его жизнерадостная, пронизанная грубова¬тым юмором крестьян Кампаньи поэма «Сборщик винограда» призывала к земным радостям и советовала не пренебрегать на¬слаждениями этой жизни ради загробного блаженства. Имя поэта было занесено в «Индекс запрещенных книг». Много лет спустя в диалоге Бруно «О героическом энту¬зиазме» появится в качестве одного из собе¬седников поэт Тансилло и вновь зазвучат его стихи рядом с сонетами самого Бруно.

Сын Джованни Бруно не собирался повторять военную карьеру отца. После обучения латинской грамматике в местной частной школе, вероятно в 1562 г., Филиппе поселился в Неаполе. Там он получил перво¬начальное философское образование, прослу¬шав лекции ученого монаха-августинца Теофило да Вайрано. Впоследствии Бруно тепло вспоминал о нем как о первом своем учителе и в одном из диалогов дал имя Теофила главному защитнику Ноланской философии. Но в Неаполе способному и любознатель¬ному юноше было где набираться знаний и помимо монастырских школ. Там держались еще традиции гуманистических кружков и вольных обществ — «академий», образовав¬шихся в противовес университету — храни¬телю официальной науки. Там помнили еще Симоне Порцио, глубокого мыслителя, возро¬дившего изучение подлинного, не искаженно¬го схоластами Аристотеля. Вслед за Пьетро Помпонацци он отвергал учение о бессмер¬тии души, а в книге «О началах природных вещей» (1553 г.) называл материю «началом и рассадником, из коего возникает все дви¬жимое, источником и причиной движения» и отрицал божественное творение. В годы уче¬ничества Бруно в Неаполь из Рима вернулся Бернардино Телезио с готовой рукописью главного своего труда «О природе в соот¬ветствии с ее собственными началами», где провозглашал основой всякого знания ощу¬щение и призывал к изучению природы, не¬зависимому от церковных и светских автори¬тетов, отвергал Аристотелево учение о первом двигателе и доказывал единство мате¬риальной природы неба и земли. Природу, эту бесконечную творческую способность, прославлял в своих посланиях и диалогах Николо Франко, в едких сатирических памфлетах он обличал монахов, священни¬ков, римских пап, издевался над суевериями и предрассудками, смело выступал против запрещения книг. Увлеченные изучением природы, братья делла Порта собирали коллекции кристаллов и трав, занимались медициной и астрономией, математикой и оптикой. В их «Академии тайн» изучали «натуральную философию», обсуждали ста¬ринные и новые книги, экспериментировали. Но инквизиторы не дремали. В 1564 г. они устроили публичную казнь двух дворян, обвиненных в ереси; под пыткой осужден¬ные успели оговорить многих неаполитанцев. Восстание потрясло город, и инквизитор Санторо вынужден был спасаться бегством. Шестнадцатилетний Бруно был очевидцем этих событий и впоследствии в аллегориче¬ской форме рассказал о них в диалоге «Из¬гнание торжествующего зверя».

Когда страсти поутихли, инквизиторы вновь принялись за искоренение ересей, пу¬стивших корни в Неаполе. «Академии» были разгромлены, В изгнание в родную Козенцу удалился стареющий Телезио. Джамбатиста делла Порта был вызван в инквизицию, где ему посоветовали оставить сомнительные эксперименты. В Риме был Казнен Николо Франко.

Сын бедного дворянина не мог уехать в Падую, чтобы продолжить образование в знаменитом университете. Да и здешний, Неаполитанский университет был ему недо¬ступен. Для Бруно, как и для многих его современников, единственно возможный путь к науке шел через монастырскую келью.

Однажды Филиппо Бруно присутствовал на ученом диспуте в монастыре Сан-Доменико Маджоре. Известные профессора состя¬зались в учености. Ссылки на авторитет свя¬того Фомы сменялись цитатами из Аристо¬теля. Изысканное красноречие, строгая по¬следовательность доказательств, глубочайшее знание текстов, остроумие полемических приемов — все это производило впечатление содержательнейшего философского спора. Заманчивый и не доступный еще мир науки притягивал к себе жаждавшего знаний юно¬шу. Семнадцатилетний Бруно принял решение стать монахом.

Сан-Доменико Маджоре был богатейшим монастырем Неаполя, знаменитым во всей Европе. Доминиканский орден хранил тра¬диции схоластической учености, это был ор¬ден богословов, орден Альберта Больштедтского, прозванного Великим, и его ученика Фомы Аквинского. У входа в одну из ауди¬торий висела мраморная доска с памятной надписью: «Прохожий, почти сей образ и эту кафедру, с которой великий учитель Фома при огромном стечений слушателей внушал свое поразительное богословское учение». Библиотека монастыря была одной из богатейших в Европе.

Правда, доминиканский орден был не только орденом богословов, но и орденом инквизиторов: тюремные камеры располага¬лись неподалеку от монашеских келий. Прав¬да, великолепная библиотека монастыря де¬лилась на две части, и вторая была недо¬ступна: книги злонамеренного содержания выдавались только с личного разрешения ге¬нерала ордена. Но всего этого не знал еще молодой послушник. Он думал, что сумеет совместить тонзуру со стремлением к зна¬ниям.

В монастыре он не считал нужным скры¬ваться и хитрить. Одному послушнику, чи¬тавшему благочестивое сочинение о семи радостях богородицы, Бруно посоветовал от¬бросить эту чепуху и лучше уж почитать жития святых. Пренебрежительное отношение к популярной религиозной литературе пахло ересью. В другой раз Филиппо, явно не без «влияния реформационных идей, выставил из кельи образа святых, оставив одно лишь рас¬пятие: в почитании образов он видел остатки языческого многобожия и идолопоклонства. К этим же первым годам жизни в монасты¬ре относится и возникновение у Бруно сом¬нений в догмате троицы. Однажды компа¬ния послушников в шутку гадала по книге Ариосто, кому какой выпадет стих. Бруно открыл «Неистового Роланда» на строке, ис¬пугавшей и поразившей окружающих:

«Враг всякого закона, всякой веры...»

Веселая забава обернулась пророчеством.

Вскоре Бруно убедился в том, что в свя¬той обители его окружали тайные шпионы и, хуже того, добровольные доносчики. Настав¬ник послушников вызвал Филиппе к себе и показал ему донос. За слова гораздо менее резкие, за поступки куда менее опасные лю¬дей отправляли на галеры. Но умный старик не стал ни наказывать, ни грозить. Он по¬рвал донос в присутствии Бруно: ордену были нужны способные люди, а грехи юности можно загладить хорошим поведением. Рели¬гиозные сомнения Бруно были еще не столь глубоки и основательны, чтобы толкнуть его на разрыв с церковью и религией. По про¬шествии года новициата в 1566 г. он дает монашеский обет и получает имя Джордано.

Он не строил себе иллюзий относительно окружавшей его братии; драки и попойки, тайный и явный разврат — всем этим слави¬лись монахи доминиканского монастыря. Бы¬ли здесь и другие — те, кто честно постились и отстаивали обедни. Но не ради этого Бруно шел в монастырь. А монастырское началь¬ство, озабоченное подготовкой образованных слуг католической церкви, не жалело сил на способных учеников. Лучшие богословы — профессора Неаполитанского университета преподавали в монастырской школе. Устав поощрял усердные занятия.

О том, как много работал в эти годы Джордано Бруно, мы знаем из его сочинений. Никогда больше при нем не будет библио¬теки: беглому монаху и странствующему фи¬лософу не придется обзаводиться книгами. Огромная эрудиция, глубочайшее знание со¬чинений Аристотеля, его арабских, еврейских и христианских комментаторов, древних и новых философов и ученых, комедиографов и поэтов — знание, так пригодившееся ему по¬том в разгаре ученых диспутов, в универси¬тетских лекциях и при писании книг,— все это было результатом десяти лет обучения в монастыре.

Мы не знаем, удалось ли Бруно добраться до запрещенных книг монастырской библио¬теки, или он иным способом, через друзей в Неаполе, добывал книги, не пропущенные церковной цензурой; скорее всего, он исполь¬зовал оба пути. Коперника он мог прочесть и в монастыре: эта книга не была еще за¬прещена. Других приходилось читать тайком. Так или иначе, он прочел много больше того, что надлежало знать начинающему богослову.

Способного юношу, отличавшегося не¬обыкновенной памятью, возили в Рим к папе показать будущую славу доминиканского ор¬дена. После получения сана священника и недолгого пребывания в провинциальном при¬ходе Бруно был возвращен в монастырь го¬товиться к получению ученой степени доктора богословия. Многие из его соучеников по монастырской школе сделали церковную и ученую карьеру, став епископами, регентами монастырских школ и профессорами универ¬ситетов. Бруно, превосходивший знаниями и способностями их всех, мог рассчитывать и на большее. В Коллегии мудрости в Риме — высшем католическом университете — нужны были обличители ересей.

Годы учения подходили к концу. Неумо¬лимо вставал перед монахом-доминиканцем вопрос о выборе дальнейшего пути.

В качестве тезисов своего диссертацион¬ного диспута Бруно должен был защищать следующие два положения: «Истинно то, что говорит Магистр сентенций» и «Истинно то, что сказано в «Своде против язычников»». Обе темы были посвящены творениям двух столпов католического богословия. Первый из них, прозванный Магистром сентенций, один из основателей схоластики — Петр Лом¬бардский. На протяжении столетий его «Книги сентенций» служили главным сводом богословия, и лишь постепенно их начали вытеснять труды Фомы Аквинского, в том числе его «Свод против язычников».

Богословско-философская система томиз¬ма возникла в конце XIII в., в период пер¬вого серьезного кризиса церковного миро¬воззрения, когда труды и учение Аристотеля и его арабских и еврейских комментаторов, в первую очередь великого кордовского ученого Аверроэса (Ибн-Рошда), несмотря на повторяющиеся запреты, проникли в европейскую культуру. Развивавшийся на основе материа¬листических элементов философии Аристоте¬ля аверроизм, исходивший из признания вечности и несотворенности материи, господ¬ства естественной необходимости и смертно¬сти индивидуальной человеческой души, вы¬ражал в философии бюргерскую оппозицию феодальному строю и его идеологии. Цер¬ковь боролась с новым враждебным течением с помощью не одних только репрессий, хотя история аверроизма знает немало жертв. Против учения «великого комментатора» Аверроэса было направлено рационалистиче¬ское богословие, созданное «великим систе¬матизатором» Фомой.

Аквинат допускал правомерность филосо¬фии и науки, но лишь как ступень в позна¬нии бога: разум может подводить мыслителя к усвоению божественных истин, но ни дока¬зать, ни опровергнуть их он не в силах. Вы¬воды рационального знания не должны всту¬пать в противоречие с религиозным открове¬нием. К этому в конечном счете сводилась гармония веры и знания в томизме. Там, где философия и наука приходили в противоре¬чие с верой, следовал вывод о бессилии ра¬зума и надлежало возвращаться к тезису Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно», т. е. недоказуемо. Таким образом, принятие ра¬ционализма оказывалось мнимым, а свобода, предоставленная в рамках томизма разуму,— фиктивной: догматами веры разуму был положен пусть отдаленный, но непреодоли¬мый предел.

С этим неизбежно должен был столкнуть¬ся Бруно. Предложенные ему темы заранее предполагали упразднение всякой самостоя¬тельной мысли. Ему предстояло в сотый, ты¬сячный раз, используя цитаты из богослов¬ских авторитетов, изыскивая новые доводы и аргументы, доказать истинность положений, не подлежащих сомнению, наново опровер¬гать суждения противников богословия. Пус¬тое упражнение в красноречии, игра в логи¬ческие доказательства, недостойная уважаю¬щего себя ума.

Диспуты прошли для Бруно успешно, и то, что происходили они не в Неаполе, а в Риме, должно было, видимо, придать боль¬ший вес полученной им степени доктора римско-католического богословия. Перед ним открывался путь, к которому готовил его мо¬настырь: он должен был стать героем бого¬словских словопрений, превратить свои зна¬ния и способности в щит святого невежества, пойти на сознательное усыпление мысли, замкнутой в догматические рамки предвзятых и недоказуемых положений, не подлежащих ни критике, ни обсуждению. Это был не путь, а тупик, нравственный и интеллектуальный. Самоубийство разума — такова была неиз¬бежная цена открывавшейся перед ним карьеры.

Человек и мыслитель, ставший перед но¬вым решением, был очень далек от того наивного юноши, который увидел свет науки в Сан-Доменико Маджоре и чьи первые рели¬гиозные сомнения вызывали трепет неве¬жественных монахов. Годы учения не прошли даром. Монастырь воспитал в нем ненависть к духовенству; изучение теологии вызвало отвращение к богословскому пустословию; принудительное следование Аристотелю за¬ставило пристальнее вглядеться в иные фи¬лософские системы, а знакомство с новейши¬ми научными трудами требовало критически пересмотреть традиционные представления. Молодой доктор богословия мучительно искал выхода. Ему поспешили помочь.

Однажды на диспуте в монастыре высту¬пал почитаемый в ордене богослов Агостино да Монтальчино. Он обличал александрий¬ского священника Ария, отвергавшего в IV веке учение о единосущности божествен¬ной троицы. Не считая нужным вдаваться в тонкости еретических учений, он предпочитал излагать их упрощенно и оглупленно, назы¬вал Ария невеждой, незнакомым с элемен¬тарными понятиями, благо не приходилось рассчитывать на возражения.

Неожиданно для всех раздался голос в защиту еретика. Джордано Бруно Ноланец заявил, что Арий излагал свои взгляды вполне понятно, не хуже, чем сами отцы церкви, что воззрения его в ортодоксальной полемической литературе были извращены и искажены. Спор имел далеко не исторический и не академический характер. Арианство в новых формах в виде различных течений, от¬вергавших догмат троичности божества, ши¬роко распространилось в Европе XVI в., в частности и в Неаполе.

Собратья по ордену яростно набросились на Джордано. В его келье произвели обыск и обнаружили сочинения св. Иеронима и Иоанна Златоуста с комментариями Эразма Роттердамского. В своих комментариях Эразм противопоставлял нравы и обычаи ранних христиан современной практике като¬лического духовенства, выступал против на¬копления церковных богатств и лицемерия монахов, осуждал светскую власть церкви и римских первосвященников, утверждал, что и в сочинениях еретиков могут быть найдены глубокие и ценные мысли. Книги с коммен¬тариями Эразма Роттердамского значились в папском индексе. Хранение запрещенных книг было тягчайшим преступлением, одного этого факта было бы достаточно для обви¬нения в ереси. Были и другие основания — против брата Джордано было возбуждено инквизиторами дело, содержащее несколько десятков обвинений. Предупрежденный кем-то из друзей, Ноланец бежал в Рим, чтобы «представить оправдания» (12, стр. 336).

В Риме свирепствовала инквизиция. В 1567 г. был казнен бывший папский протонотарий Пьетро Карнесекки, в 1568 г. было осуждено 60 человек, пятеро из них были сожжены. Четверых приговорили к смертной казни в 1569 г. Среди казненных в 1570 г.— философ и поэт Аонио Палеарио. Пять ере¬тиков было казнено в 1572 г., трое — в 1573 г.; оставшихся в живых ждали каторж¬ные работы или мучительная смерть в инкви¬зиционной тюрьме.

В конце 1576 г., убедившись, что нет на¬дежды на оправдание, Джордано покинул папскую столицу. Начались долгие годы ски¬таний.

«Отторгнутый от материнской груди и от¬цовских объятий, от любви и ласки родного дома» (15, стр. 43), он больше никогда не увидит свою Нолу. Один, без друзей и близ¬ких, без куска хлеба, сбросив ненавистное монашеское облачение, Бруно отправился в странствие по городам Северной Италии *.

Генуя, Савона, Турин, Венеция, Брешия, Милан... Случайные заработки: то курс лек¬ций «О сфере» (т. е. о строении мира) в кружке молодых дворян, то книжка «О зна¬мениях времени», изданная анонимно в Ве¬неции (ни одного экземпляра ее пока не уда¬лось найти, и содержание ее неизвестно). После неудачной попытки обосноваться во Франции Бруно идет традиционным путем

________________

* Упрощенным является представление о том, что на протяжении всех лет скитаний Бруно за ним сле¬дили тайные агенты римской инквизиции. Бруно в момент своего бегства был одним из многочисленных заподозренных в ереси монахов и не представлял для инквизиторов специального интереса. Кроме того, римская инквизиция не обладала ни всеевропейской сетью агентов, ни властью на большей части Евро¬пы, даже в католических странах.

итальянской религиозной эмиграции XVI в.— в кальвинистскую Женеву.

Поддержанный земляками (они одели изгнанника и дали ему работу корректора в местной типографии), Бруно присматривался к жизни реформационной общины, слушал проповеди,- знакомился с сочинениями каль¬винистов. Реформа религии, отказ от наибо¬лее примитивных суеверий и форм культа уже не могли его удовлетворить. Пропове¬дуемое же кальвинистскими богословами уче¬ние о божественном предопределении, соглас¬но которому человек оказывался слепым ору¬дием неведомой и неумолимой божественной воли, было ему враждебно.

Бруно бежал из монастыря и от инкви¬зиции — и попал в город, превращенный в монастырь, где религиозное ханжество и ме¬лочный контроль за нравами и поведением граждан были возведены в закон, где инкви¬зиция слилась с государственной властью, где всеобщая слежка, добровольный и офи¬циальный шпионаж привели к установлению строжайшего контроля за мыслями.

20 мая 1579 г. Бруно был записан в «Кни¬гу ректора» Женевского университета. Уни¬верситет готовил проповедников новой веры. Каждый студент при поступлении произно¬сил исповедание веры, содержащее основные догматы кальвинизма и осуждение древних и новых ересей. Статуты университета за¬прещали малейшее отклонение от доктрины Аристотеля. Правила ведения диспутов предусматривали, что каждый желающий высту¬пить должен «воздерживаться от ложных учений, опасных умствований, суетного лю¬бопытства и трактовать предмет спора благочестиво и религиозно», не забывая пред¬варительно представить тезисы своего вы¬ступления.

Уже первые выступления Бруно на дис¬путах навлекли на него подозрения в ереси. Но, несмотря на это, Ноланец напечатал пам¬флет, содержащий опровержение 20 ошибоч¬ных положений в лекции ректора универси¬тета Антуана Делафе, второго человека в Женеве, ближайшего соратника и друга са¬мого Теодора Безы — главы кальвинистской общины. Тайные осведомители донесли го¬родским властям о печатавшейся брошюре, и автор ее был схвачен и заключен в тюрьму. Кальвинистская инквизиция не уступала ка¬толической в жестокости, а фанатизмом по¬следователи нового вероучения превосходили своих римских коллег. Многие из итальян¬ских сторонников Реформации, бежавшие в Женеву в надежде найти осуществление своих чаяний, встретились там с той же религиоз¬ной нетерпимостью и нередко кончали свой путь на костре. Выступление Бруно рассма¬тривалось женевским магистратом как поли¬тическое и религиозное преступление. Он был отлучен от церкви, подвергнут унизительно¬му обряду покаяния и сразу же после осво¬бождения из тюрьмы, в конце августа 1579 г., уехал из Женевы.

Из Лиона, где знаменитые типографы не нуждались ни в его рукописях, ни в его опы¬те корректора, Бруно перебрался в Тулузу. «Здесь я познакомился с образованными людьми» (12, стр. 338)—как ему не хвата¬ло их в доминиканском монастыре и кальви¬нистской Женеве! Объявленный им курс лек¬ций о сфере — снова о сфере: именно в эти годы он уяснял для себя новую космологию, путь к которой открыл Николай Коперник,— Привлек многочисленных слушателей. Долгие годы вынашивал он сокровенные мысли о строении вселенной: настало время громко сказать о них людям. А когда освободилась должность ординарного профессора (полу¬чить степень магистра искусств было нетруд¬но), Бруно был допущен к конкурсу и стал читать курс философии. В Тулузе никто не требовал от него исполнения религиозных обрядов, но университетский устав предписы¬вал строить преподавание по Аристотелю, а Ноланец разрабатывал свою, враждебную аристотелизму философскую систему. Вы¬ступление против схоластической традиции ему простить не могли; лекции Бруно и по¬пытка выступить с диспутом вызвали злобное возмущение его университетских коллег. «По¬всюду я подвергался ненависти, брани и оскорблениям, даже не без опасности для жизни, от грубой и бессмысленной черни, побуждаемой скопищем увенчанных степеня¬ми отцов невежества»,— вспоминал он позднее (17, стр. 7). Возобновившиеся на Юге Франции военные действия между катй-ликами и гугенотами и усиление католиче¬ской реакции в Тулузе положили конец это¬му первому опыту университетского препода¬вания Бруно.

Летом 1581 г. Бруно прибыл в Париж. Факультет искусств знаменитой Сорбонны когда-то славился свободомыслием своих про¬фессоров, чьи труды по математике и астро¬номии готовили кризис аристотелизма. Те¬перь здесь царил богословский факультет: его решения приравнивались к постановле¬ниям церковных соборов.

От предложенной ему ординарной про¬фессуры Бруно отказался: штатный профес¬сор должен был посещать церковь и испол¬нять религиозные обряды. Ноланец предпочи¬тал независимость.

Он объявил экстраординарный курс лек¬ций по философии на тему о 30 атрибутах (свойствах) бога. Формально это был ком¬ментарий к соответствующему разделу «Сво¬да богословия» Фомы Аквинского, по су¬ществу — опровержение томизма.

Лекции в Париже принесли славу без¬вестному до той поры философу. После мо¬нотонных и однообразных курсов парижских схоластов, повторявших пустые и лишенные смысла дефиниции, в аудиториях Сорбонны прозвучала страстная речь мыслителя. По воспоминаниям слушателей, Бруно говорил быстро, так что даже привычная студенче¬ская рука едва поспевала за ним, «так скор он был в соображений и столь великой об¬ладал мощью ума» (18, стр. 5). Но главное, что поражало студентов,— это то, что Бруно «одновременно думал и диктовал». Мысль рождалась на глазах, она обрастала аргумен¬тами, находила свое выражение в ярких обра¬зах древней мифологии, в смелых и нео¬жиданных сопоставлениях, в решительных выводах, вдребезги разбивавших стройное здание схоластических умозрений. Слушате¬лей охватывало удивительное чувство: они присутствовали при рождении новой фило¬софии.

Слава о новом профессоре, о его необы¬чайных способностях и поразительной памяти дошла до королевского дворца. Генрих III в эти годы вызывал нарекания католиков сво¬ей политикой веротерпимости и интересом к наукам; испанский посол с осуждением заме¬чал, что король тратит драгоценное время на философские беседы. Впрочем, как пока¬зало время, политика веротерпимости Генриха III оказалась непрочной, а интерес к наукам — поверхностным и недолговечным. Но пока что королевское покровительство обеспечивало Бруно известную независимость от университетских и церковных властей.

Вероятно при дворе, Бруно смог сбли¬зиться с кружками французских гуманистов. Здесь, как и в неаполитанских академиях, на¬ходила себе приют новая наука, не допус¬кавшаяся в университетские стены. В академи¬ях Парижа обсуждались научные и философские проблемы: Жак Дюперрон излагал взгляды Коперника; член знаменитой Плеяды — содружества поэтов, обновителей французской лирики — Понтюс де Тиар в своих диалогах высказывал дерзкие мысли о бесконечности вселенной. Не меньший ин¬терес вызывала во внеуниверситетских уче¬ных кругах проблема метода. Кризис схола¬стической логики был ясен всем. Реформа логики была предпринята Пьером де ля Ра¬ме, павшим жертвой фанатизма в Варфоло¬меевскую ночь. Другим течением в антиари¬стотелевской логике было так называемое люллиево искусство, названное по имени ка¬талонского мыслителя конца XIII—начала XIV в. Раймунда Люллия.

В Париже Бруно издал первые свои кни¬ги. Написаны они были раньше, вероятнее всего в Тулузе; многое в них было задума¬но еще в монастыре. Самая ранняя из до¬шедших до нас книг Бруно, его трактат «О тенях идей» (1582 г.), содержала первое изложение основных тезисов Ноланской фи¬лософии; другие парижские сочинения по¬священы искусству памяти и реформе логики.

Вследствие возникновения волнений, свя¬занных с обострением гражданской войны, как объяснял Бруно свой отъезд, он отпра¬вился в Англию, получив рекомендатель¬ное письмо от короля к французскому послу в Лондоне. Одновременно к секретарю коро¬левы Елизаветы Уолсингему шло другое письмо — от английского посла в Париже;

«Синьор доктор Джордано Бруно Ноланец, профессор философии, собирается ехать в Англию. О его религиозных взглядах я не могу дать хороший отзыв» (84, стр. 329).

Годы, проведенные Бруно в Англии (на¬чало 1583 г.— октябрь 1585 г.), едва ли не самые счастливые в его жизни. Французский посол в Лондоне Мишель де Кастельно, крупный политический деятель, бывший воин, человек просвещенный (он перевел с латин¬ского на французский язык один из тракта¬тов Пьера де ля Раме), убежденный сторон¬ник веротерпимости и враг религиозного фанатизма, поселил Бруно у себя в доме. Впервые за многие годы одинокий изгнанник ощутил дружеское участие и заботу и мог работать, не зная материальных лишений. В Лондоне Бруно близко сошелся с поэ¬том и переводчиком Джоном Флорио, сыном итальянского изгнанника, и с группой моло¬дых английских аристократов, среди кото¬рых выделялись врач и музыкант Мэтью Гвин и поэт-петраркист, много лет живший в Италии, Филипп Сидней. Земляк Бруно, зна¬менитый юрист, «дедушка международного права» Альберико Джентили и дядя Сиднея, фаворит королевы Елизаветы, канцлер Окс¬фордского университета Роберт Дадли обес¬печили Ноланцу доступ к чтению лекций в Оксфорде.

В течение полугода Бруно читал лекции по философии в этом знаменитом универси¬тете, о славных традициях которого он писал с уважением и восхищением. Но в Оксфорде давно забыли о знаменитых «мастерах мета¬физики». Задолго до приезда Бруно была проведена чистка университетской библиоте¬ки, причем особенно досталось книгам и ру¬кописям по математике. Теперь здесь безраз¬дельно царил педантизм грамматиков, кото¬рые, по словам современника, «пока возятся со словами, забывают о самих вещах». Цице¬роновское красноречие и декламаторское ис¬кусство прикрывали пустоту и убожество мысли. Насильственная верность традициям и власть авторитета сковывали разум. Спе¬циальный декрет предписывал бакалаврам на диспутах следовать только Аристотелю и запрещал заниматься «бесплодными и сует¬ными вопросами, отступая от древней и истинной философии». За каждое мелкое от¬клонение от правил Аристотелева «Органо¬на» полагался денежный штраф.

Лекции Бруно были приняты сперва хо¬лодно, потом с открытой враждебностью; один из его слушателей, Джордж Эббот, впо¬следствии архиепископ Кентерберийский, писал о лекциях «филотео Джордано Бруно Ноланца, доктора богословия, чей титул был длиннее, чем его рост»: «Более смелый, чем разумный, он поднялся на кафедру нашего лучшего и прославленнейшего университета, засучив рукава, как фигляр, и, наговорив ку¬чу вещей о центре, круге и окружности, пы¬тался обосновать мнение Коперника, что Земля вертится, а небеса неподвижны, тогда как на самом деле скорее кружилась его соб¬ственная голова...» (96, стр. 208). К откры¬тому разрыву привело выступление Бруно на диспуте, устроенном в июне 1583 г. в честь посещения университета польским аристо¬кратом Ласким. Защищая гелиоцентрическую систему Коперника, Ноланец «пятнадцатью силлогизмами посадил 15 раз, как цыпленка в паклю, одного бедного доктора, которого в качестве корифея выдвинула академия в этом затруднительном случае» (8, стр. 130). Не сумев опровергнуть Бруно в открытом споре, университетские власти запретили ему чтение лекций.

Отвергнутый Оксфордом, Бруно был при¬нят в ученых кругах столицы, пользовавших¬ся поддержкой наиболее просвещенных и дальновидных представителей придворной аристократии. Английские ученые проявляли глубокий интерес к проблемам коперниканской астрономии. Еще в 1557 г. Джон Ди, опубликовал новые астрономические табли¬цы, приведя их в соответствие с вычисле¬ниями Коперника. Его ученик Томас Диггс защищал гелиоцентрическую систему и вы¬сказал мысль о бесконечности вселенной. Важные открытия в области земного магне¬тизма сделал Уильям Гилберт.

Друг Филиппа Сиднея поэт и драматург Фолк Гривелл пригласил Бруно к себе в дом с целью устроить обсуждение проблем новой космологии. Об этом домашнем диспуте, про¬исходившем 14 февраля 1584 г., Ноланец рассказал в диалоге «Пир на пепле» — пер¬вом из лондонских итальянских диалогов.

И хотя предыдущая книга Бруно — ла¬тинский трактат «Печать печатей», посвя¬щенный изложению теории познания,— была напечатана лондонским типографом Джоном Чарлевудом открыто, и он, и автор нашли бо¬лее благоразумным публиковать итальянские диалоги нелегально с обозначением лож¬ного места издания (Венеция, Париж): опубликование произведений опального про¬фессора, вступившего в конфликт с ученым миром, было делом небезопасным. Итальян¬ские диалоги, написанные в Лондоне и напе¬чатанные в 1584—1585 гг., содержат первое полное изложение «философии рассвета» — учения о бытии, космологии, теории познания, этики и политических взглядов Джордано Бруно.

Он писал их на народном итальянском языке. Бруно не первый обратился к нацио¬нальному языку для изложения научных и философских взглядов. Им пользовались еще Леонардо и Макиавелли. Ученики Бернардино Телезио в 1570—1590 гг. перевели на итальянский язык его трактат «О природе вещей» и опубликовали на родном языке из¬ложение телезианской философии. Но под¬линными создателями итальянской научной прозы явились Бруно и Галилей. Италь¬янские диалоги Бруно поражают богатст¬вом и яркостью языка, остротой характери¬стик, драматизмом построения, отражающим напряженность философской полемики, и страстностью пропаганды новых идей.

Обращение Бруно к народному языку именно в Англии (и только в Англии — все остальные его многочисленные сочинения, кроме комедии «Подсвечник», написаны на латыни) не случайно. Здесь, в тех научных кругах, которые были связаны с потребно¬стями новых классов, судьбами абсолютизма, языком науки становится английский язык, в противовес схоластической и гуманистиче¬ской латыни университетов. Итальянским языком хорошо владели образованные люди елизаветинской Англии.

Выход в свет первого диалога — «Пир на пепле» — вызвал бурю еще большую, чем диспут в Оксфорде, заставив автора «замкнуться и уединиться в своем жилище» (8, стр. 174). Друзья-аристократы отверну¬лись от него, и первым — Фолк Гривелл, воз¬мущенный резкостью нападок Ноланца на педантов. И только Мишель де Кастельно был «защитником от несправедливых оскорблений». «Нужно было обладать духом поистине героическим,— писал Бруно,— что¬бы не опустить рук, не отчаяться и не дать себя победить столь стремительному потоку преступной лжи» (8, стр. 165).

Второй диалог — «О причине, начале и едином», содержащий изложение философии Ноланца,— наносил удар по всей системе аристотелизма. Это вызвало еще большую вражду, чем защита учения Коперника. «Кто на меня смотрит — тот угрожает мне, кто наблюдает за мной — нападает на меня, кто догоняет меня — кусает меня, кто меня хватает—пожирает меня; и это не один или немногие, но многие и почти все» (8, стр. 297),— писал Бруно в предисловии к новому, третьему диалогу — «О бесконечно¬сти, вселенной и мирах», в котором он дока¬зал, что не отступает «подобно усталым с крутого пути».

Следующий диалог — «Изгнание торже¬ствующего зверя» — был посвящен обоснова¬нию новой системы нравственности, пропаган¬де социальных и политических идеалов Но¬ланца, освобождению человеческого разума от власти вековых пороков и предрассудков: «Джордано говорит здесь, чтобы все знали, высказывается свободно, дает свое собствен¬ное имя тому, чему природа дала свое соб¬ственное бытие» (10, стр. 9).

Изданный в 1585 г. диалог «Тайна Пе¬гаса, с приложением Килленского осла» сво¬дил счеты со «святой ослиностью» богословов всех мастей. Никогда еще сатира на всю си¬стему религиозного мировоззрения не была столь резкой и откровенной. Это едва ли не самый яркий и злой атеистический памфлет XVI столетия.

Последний лондонский диалог — «О ге¬роическом энтузиазме» — был гордым отве¬том на преследования. Бруно прославлял в нем бесконечность человеческого познания, высшую доблесть мыслителя, которая воплощается в самоотречении ради постижения истины.

Диалоги Бруно были поднесены королеве, и, по словам современника, Ноланец удо¬стоился от Елизаветы Английской наимено¬вания богохульника, безбожника, нечестивца. Осенью 1585 г. Мишель де Кастельно воз¬вращался в Париж. Вместе с ним покидал Англию и Бруно. Он уезжал, оставив, по свидетельству одного из его друзей, «вели¬чайшие раздоры в английских школах» своим выступлением против Аристотеля.

Обстановка во Франции изменилась. Ка¬толическая лига, опираясь на поддержку Филиппа II Испанского и папского престола, овладела многими важными районами стра¬ны, усилила свои позиции при дворе. Ген¬рих III все свое время теперь посвящал по¬стам, паломничествам и душеспасительным беседам. Эдикт о веротерпимости был отме¬нен. Мишель де Кастельно впал в немилость. О чтении лекций в университете не мог¬ло быть и речи. Бруно жил впроголодь: по дороге в Париж его и де Кастельно ограбили разбойники, через два месяца после возвра¬щения его обокрал слуга. В это время Бруно получил какие-то известия из Нолы от отца. В минуту отчаяния он готов был просить разрешения вернуться* на родину. В Рефор¬мации он давно разочаровался; впоследствии он говорил, что все религии никуда не годятся, католическая, пожалуй, даже лучше других. Он мечтал об одном — спокойно работать и согласен был Принести формальное покаяние (которое касалось бы не его взглядов, а только бегства из монастыря), поставив одно условие: чтобы его не заставляли вер¬нуться в орден. Переговоры с кардиналом Мендосой и папским нунцием были безре¬зультатными: папа Сикст V славился жесто¬костью и фанатизмом.

Несмотря ни на что, Бруно продолжал работать. Поселившись близ коллежа Камбре, он часто посещал библиотеку Сен-Викторского аббатства, беседовал с хранителем книг Котеном. Старик записывал разговоры с интересным посетителем: «Ноланец прези¬рает всю философию иезуитов... Осуждает ухищрения схоластов и церковные таинства... Ругает всех докторов... Говорит, что в Италии преподаватели светских наук — полнейшие ничтожества и невежды...» Любознательный путешественник голландский студент Ар¬нольд ван Бухель занес 4 декабря 1585 г. в свой путевой альбом запись о встрече с Ноланцем: «Он более изощрен в философии, нежели следовало бы для спасения души» (26, стр. 37—46). В этих отзывах Бруно вы¬глядит несколько мрачным. Друзья знали и другого: «Он отличный товарищ, эпикуреец по образу жизни» (95, стр. 181).

В Париже Бруно познакомился с шести¬десятилетним математиком своим земляком Фабрицио Морденте. Заинтересовавшись его математическими идеями и новой конструк¬цией компаса, Бруно издал диалоги, посвященные изложению геометрических работ Морденте и их философскому осмыслению, осуждая в то же время эмпирическую огра¬ниченность математика. Разгневанный Мор¬денте скупал и уничтожал книгу Бруно. Вскоре появилось ее новое издание с прило¬жением полемических диалогов «Торжеству¬ющий невежда» и «Истолкование сна».

Одновременно Бруно издал курс лекций по «Физике» Аристотеля, а весной 1584 г. готовился к новому публичному выступлению против аристотелизма. Несмотря на опасения богословов, ему удалось добиться от ректора университета разрешения выступить с защи¬той 120 тезисов, направленных против основ¬ных положений «Физики» и трактата «О небе и мире». Это было самое значительное вы¬ступление Бруно против Аристотелевой фи¬лософии, против схоластического учения о природе, о материи, о вселенной. «Ноланец собирается разрушить всю перипатетическую философию, и, насколько я в этом понимаю, он очень хорошо излагает свои выводы,— писал из Парижа накануне диспута итальян¬ский гуманист Корбинелли.— Я полагаю, что его побьют камнями в этом университете» (95, стр. 181).

Диспут состоялся 28 мая 1586 г. в кол¬леже Камбре. От имени Бруно, как полага¬лось по обычаю, выступил его ученик Жан Эннекен. Джордано обратился с вызовом к присутствовавшим, и после некоторого заме¬шательства слово взял Рауль Калье. На следующий день, когда Бруно должен был отве¬чать на возражения, он не явился. Как писал Корбинелли, «Джордано уехал с богом, опа¬саясь оскорблений, так он намылил голову бедняге Аристотелю» (95, стр. 185). К отъ¬езду он готовился еще до диспута в коллеже Камбре. Морденте собирался мстить ему используя свои связи со сторонниками Ги-зов, Католической лигой. Университет был также на стороне католической реакции. А выступление Рауля Калье, связанного с ближайшим окружением Генриха III, озна¬чало, что Бруно восстановил против себя и королевский двор. Вступив в конфликт с влиятельными политическими силами, без работы, без денег, без покровителей Нола¬нец не мог более оставаться в Париже, где ему грозила расправа. Дав на прощание бой парижским схоластам, он в июне 1586 г. на¬правился в Германию.

Но дурная слава опережала его. В Майнце и Висбадене попытки найти работу были безуспешными. В Марбурге, уже после того как Бруно был занесен в список профессоров университета, ректор неожиданно вызвал его и заявил, что с согласия философского фа¬культета и «по весьма важным причинам» ему запрещено публичное преподавание фи¬лософии. Ноланец «до того вспылил,— запи¬сывал ректор Петр Нигидий,— что грубо оскорбил меня в моем собственном доме, словно я в этом деле поступил вопреки меж¬дународному праву и обычаям всех немецких университетов, и не пожелал более числиться членом университета» (26, стр. 47—48).

Только в Виттенберге благодаря помощи Альберико Джентили, переехавшего к этому времени сюда из Оксфорда, Бруно добился разрешения преподавать. Здесь, в центре лютеранской Реформации, Бруно пробыл два года. Формальное принятие лютеранства не стесняло его. Пользуясь относительной сво¬бодой преподавания, он мог в своих универ¬ситетских лекциях излагать идеи, провозгла¬шенные на диспутах в Оксфорде и Париже. В Виттенберге Бруно опубликовал несколько работ по люллиевой логике и «Камерацен-ский акротизм» — переработку и обоснование тезисов, защищавшихся им в коллеже Камбре.

Когда к власти в Саксонии пришли каль¬винисты, Ноланцу пришлось покинуть Виттенберг. В прощальной речи 8 марта 1588 г. он вновь подтвердил свою верность принци¬пам новой философии. Прибыв осенью того же года в Прагу, Бруно опубликовал там «Сто шестьдесят тезисов против математи¬ков и философов нашего времени», в которых намечался переход к новому этапу ноланской философии, связанному с усилением матема¬тических интересов и разработкой атомисти¬ческого учения.

В январе 1589 г. Бруно начал препода¬вать в Гельмштедтском университете. Старый герцог Юлий Брауншвейгский, враг церков¬ников и богословов, покровительствовал Но¬ланцу. После смерти герцога (памяти которого философ посвятил «Утешительную речь») Бруно был отлучен от церкви местной лютеранской консисторией. Положение его в Гельмштедте стало крайне неустойчивым. Постоянных заработков не было. Приходи¬лось кормиться частными уроками и враче¬ванием. Денег не хватало даже на то, чтобы нанять возницу для отъезда из города.

Но впервые за многие годы Ноланец был не одинок. Рядом с ним Иероним Бесслер — ученик, секретарь, слуга, верный друг и по¬мощник. Он сопровождал учителя в трудных странствиях по дорогам Германии, пытаясь оградить его от мелочных забот, а главное — переписывал его сочинения. В эти последние годы на воле, как бы предчувствуя близкую катастрофу, Бруно работал особенно много и напряженно. Он готовил новые философ¬ские труды, которые должны были возвестить «философию рассвета» европейскому ученому миру. К осени 1590 г. философская трило¬гия была завершена.

Бруно спешил во Франкфурт. Тамошние издатели Вехель и Фишер взялись печатать его сочинения; они должны были содержать автора и предоставлять ему жилье на время подготовки издания — это была единствен¬ная форма гонорара. Ноланец целые дни про¬водил в типографии, он был и корректором, и гравером, сам резал медные доски для изо¬бражений и чертежей. Сохранился (в составе «Московского кодекса») автограф Бруно это¬го времени — черновик прошения, поданного во франкфуртский сенат. Семь строчек, обыч¬ная деловая бумага. Написанный в спешке черновик передает то состояние нервной на¬пряженности, в котором находился Бруно. Перечеркнутые слова, переписанные фразы; можно разобрать лишь отдельные выраже¬ния: «Джордано... настоятельно просит... на несколько недель... в доме печатника Вехе-ля... для напечатания неких трактатов... по каковой причине... признает себя много обя¬занным». Это похоже на найденную в бутыл¬ке полуистлевшую записку потерпевшего кораблекрушение... Отцы города отказали, и здесь сыграла свою роль репутация человека «без всякой религии».

Пришлось переехать в Цюрих, пользуясь гостеприимством учеников — Иоганна Генри- ' ха Гайнцеля и Рафаэля Эглина. Италия, Швейцария, Франция, Англия, снова Фран¬ция, Германия, снова Швейцария — круг замкнулся. И пока во Франкфурте в отсут¬ствие автора выходят из-под печатного стан¬ка поэмы «О монаде, числе и фигуре», «О безмерном и неисчислимых», «О трой¬ном наименьшем и мере», у Бруно летом 1591 г. созревает план возвращения в Италию.

«Поразительно! Поразительно!» — писал немецкий гуманист Ацидалий, услышав О возвращении Ноланца на родину, «откуда он некогда, как сам признавался, спасался бегством» (15, стр. XX). Не менее загадоч¬ным казался этот поступок и позднейшим

исследователям. Возвращение Бруно в Ита¬лию объясняли и тоской по родине, и коз¬нями инквизиции, и намерением покаяться и добиться прощения от папы, и планами религиозной реформы.

В действительности поступок Ноланца от¬нюдь не был жестом отчаянного безрассуд¬ства. Политическая обстановка в Европе ме¬нялась. Благодаря победам Генриха Наварр-ского усиливались позиции тех кругов, кото¬рые выступали за прекращение религиозных войн, за веротерпимость, против фанатизма католиков и кальвинистов. Положение Вене¬ции, правители которой вели независимую от папства внешнюю и внутреннюю политику, казалось, гарантировало безопасность от римской инквизиции.

В это время Бруно через книгопродавца Чотто получил приглашение от венецианско¬го аристократа Джованни Мочениго, просив¬шего обучить его искусству памяти и иным наукам. Но главной целью Бруно была не сама Венеция, а расположенный в Венециан¬ской области знаменитый Падуанский уни¬верситет — один из последних очагов италь¬янского свободомыслия. Там уже в течение ряда лет пустовала кафедра математики. В Падуе с лета 1591 г. находился, возможно поехавший туда по поручению Бруно, Иероним Бесслер, избранный там председателем германского студенческого землячества. Бруно направился в Падую, где некоторое время частным образом преподавал в небольшом кружке Немецких студентов. К этому време¬ни относится и большинство сохранившихся рукописей сочинений Бруно (несколько его черновиков и копии, сделанные Бесслером); в эти годы он работал над проблемами так называемой естественной магии. Недавно были обнаружены записи, связанные с падуанскими лекциями Бруно; они посвящены математическим и философским вопросам.

Надежды получить кафедру в Падуе не оправдались. (Год спустя ее занял молодой тосканский математик Галилео Галилей.) Бруно переехал в Венецию. Сначала он жил в гостинице и лишь затем поселился в доме Мочениго.

Следует отвергнуть распространенную в популярной литературе легенду о том, что Бруно был хитростью и коварством инкви¬зиторов завлечен в Венецию и что пригла¬шение от Мочениго было частью этого про¬вокационного плана. Венецианская инквизи¬ция, более всего интересовавшаяся политиче¬скими врагами Адриатической республики, до момента ареста вообще ничего не знала о Бруно. Римские же инквизиторы заинтере¬совались опасным еретиком только после то¬го, как он попал в руки их венецианских коллег.

Мочениго не был орудием инквизиции, он использовал инквизицию как орудие своей подлой мести. А дорога в инквизиционный трибунал ему была хорошо знакома: ранее он входил в Совет мудрых по ересям — орган Венецианской республики, осуществлявший государственный контроль за действиями святой службы.

Принадлежа к славному в истории Вене¬ции патрицианскому роду, поставлявшему республике дожей, дипломатов, военачальни¬ков, Джованни Мочениго сочетал в себе редкостную бездарность с неумеренным честолю¬бием. Его отец, дяди, братья занимали вид¬ные государственные и церковные посты; ему же с трудом доверяли даже временное испол¬нение мелких поручений. Озлобленный и за¬вистливый, он надеялся с помощью магиче¬ского искусства добиться власти, славы и богатства. Оплачивая содержание Бруно, бу¬дучи учеником столь же требовательным, сколь и непонятливым, он был уверен, что Ноланец скрывает от него самые главные, та¬инственные познания.

В Венеции Бруно почувствовал себя сво¬бодно. Как и повсюду, он не считал нужным скрывать свои взгляды, не подозревая, что его неосторожные высказывания тщательно берутся на заметку. Отдых от мелочных дрязг с хозяином он находил в беседах с уче¬ными людьми то в книжных лавках, то на площадях, то в Академии Морозини — уче¬ном кружке, где можно было не бояться шпионов. Известие о том, что философ Франческо Патрицци — неоплатоник, принявший учение Коперника,— приглашен новым папой в Рим, обрадовало его: казалось, что победы Генриха Наваррского привели к изменению обстановки даже в Италии. Бруно начал ра¬ботать над новым большим сочинением «Семь свободных искусств».

Между тем Мочениго предъявлял своему учителю новые и новые требования. Джорда¬но в конце концов надоела эта нелепая за¬висимость, и он заявил, что вернется во Франкфурт: надо было готовить к печати новые книги.

Тогда — в мае 1592 г.— Мочениго по со¬вету духовника выдал своего гостя инкви¬зиции. В трех доносах он обличил философа. Собрано было все: и подозрительные места в книгах (старательно отчеркнутые доносчи¬ком), и нечаянно оброненные фразы, и от¬кровенные разговоры, и шутливые замечания. Половины их было достаточно, чтобы отправить обвиняемого на костер. Но инкви¬зиционное судопроизводство исходило из правила: «Один свидетель — не свидетель». Необходимы были показания других свиде¬телей и признания обвиняемого. Бруно по¬везло: вызванные в трибунал книготорговцы Чотто и Бертано, старый монах Доменико да Ночера, аристократ Морозини дали благо¬приятные для него показания.

Позиция самого Бруно на следствии была четкой и последовательной. Он не был рели¬гиозным реформатором и не собирался идти на костер из-за различных толкований цер¬ковных догм и обрядов. Все обвинения в богохульстве, в издевательских высказыва¬ниях о почитании икон и культе святых, о богородице и Христе он отвергал с порога, благо доказать их Мочениго не мог: разгово¬ры велись с глазу на глаз. Что касается бо¬лее глубоких богословских вопросов, грани¬чивших с философией, то Бруно прямо заявил инквизиторам, что не может принять догмат троичности божества и богочеловечность Христа, излагал свое учение о совпа¬дении божественных атрибутов. Все философ¬ские положения, в том числе учение о вечно¬сти и бесконечности вселенной, о сущест¬вовании бесчисленного множества миров, Бруно отстаивал с начала до конца.

Так как первый, неаполитанский процесс Бруно не состоялся и он не отрекался от еретичерких взглядов, он не был «повторно впавшим в ересь»; это улучшало его положе¬ние. Бруно знал, что венецианская инквизи¬ция не выносила смертных _ приговоров по обвинению в ереси, если дело не осложня¬лось политическими соображениями; он же не был врагом республики св. Марка. В этих условиях худшее, что ему грозило, было воз¬вращение в орден, в монастырь. Бруно даже надеялся остаться светским лицом; если бы это не удалось, он рассчитывал остаться в Венеции; по свидетельству одного из сосе¬дей по камере, «он не хотел подчиняться ни генералу ордена, ни приору монастыря, но только этой Синьории» (13, стр. 394). На худой конец оставалась надежда на по¬вторное бегство из монастыря и возвращение в Германию. Этими планами и вызвано было покаяние, принесенное Бруно в конце след¬ствия. Он не отрекался от своих философ¬ских и научных воззрений; речь шла только о его «образе жизни», т. е. о бегстве из мо¬настыря и неисполнении церковных обрядов. В Венеции такого формального покаяния могло оказаться достаточно. Но в это время против Ноланца готовился новый предатель¬ский удар.

Делом Джордано Бруно заинтересовались в Риме. Верховный инквизитор Джулио Антонио Санторо, кардинал Сансеверина (тот самый, что в 1564 г. бежал от народного вос¬стания из Неаполя), велел представить ему материалы следствия. Но еще до получения актов процесса римская инквизиция потре¬бовала от венецианского трибунала добиться выдачи ей Бруно; (Переписка по этому делу велась в обход венецианских властей.)

Первоначально Синьория, охраняя свою независимость, отказала в требовании Риму. Но в дело вмешался сам папа Климент VIII. Давление с его стороны помогло сломить не слишком уверенное сопротивление венециан¬цев. В конце концов беглый монах не был подданным республики св. Марка, а поддер¬жание хороших отношений с папским престо¬лом значило для сената больше, чем жизнь мыслителя, даже если он и «один из са¬мых выдающихся и редчайших гениев, каких только можно себе представить, и обладает необычайными познаниями и создал замеча¬тельное учение» (12, стр. 374). Бруно был принесен в жертву политическим интересам Венеции.

Пока за спиной узника велись перегово¬ры, он по окончании следствия был переве¬ден в общую камеру, где вместе с ним были заключены обвиняемые в ереси монах капуцин Челестино Веронец, учитель и перепис¬чик книг Франческо Грациано, монах-карме¬лит Джулио де Сало, плотник Франческо Вайа Неаполитанец и др.

И в тюрьме Ноланец оставался верен себе. Преисполненный презрения к невеже¬ству и суевериям, он издевался над предрас¬судками своих соседей по камере, прерывая их молитвы и песнопения, высказывал приво¬дившие их в ужас мнения о церкви и рели¬гии, об апостолах и Христе. Он и здесь, в последней своей аудитории, оставался страст¬ным проповедником новых идей. Глядя на звездное небо сквозь решетку тюремного окна, он пытался объяснить своим невежест¬венным собеседникам учение о бесконечности вселенной и множественности миров.

Он сам не знал, как точны были его слова, сказанные еще на свободе в доме Мочениго: «Мир полон предательства!» И здесь, в камере, он порой в бессильной яро¬сти и отчаянии проклинал бога, отвергну¬того в его книгах: «Предатель правит этим миром!»

Но он еще не испытал всей меры преда¬тельства. Летом 1593 г., когда Бруно нахо¬дился уже в Риме, Челестино в надежде облегчить свою участь (он привлекался к следствию вторично, и ему грозило суровое наказание, может быть, даже костер) подал до¬нос. Соседи по камере были вызваны в Рим и допрошены. Одни отмалчивались, ссылаясь на плохую память, другие действительно плохо разбирались в философских рассужде¬ниях Ноланца, но в целом их показания под¬твердили донос Челестино. Опаснее других оказался Грациано, мстивший теперь Бруно за то, что тот в тюрьме презирал его пре¬тензии на образованность и ученость. Не унимался и Мочениго — давал новые по¬казания, прислал новый, четвертый донос. Потом нашелся еще один добровольный до¬носчик, приславший экземпляр «Изгнания торжествующего зверя», подчеркнув в нем опасные, для веры места.

Предатели получили награду. Грациано, которому грозил костер, был присужден к пожизненному заключению, а через несколь¬ко лет выпущен на свободу. Челестино был сослан в провинциальный монастырь. Позд¬нее, написав в каком-то истерическом при¬падке еретическое письмо венецианскому инквизитору, он был вызван в Рим и по ре¬шению суда сожжен за полгода до казни Джордано Бруно.

Предательство соседей по камере значи¬тельно ухудшило положение Ноланца. Одна¬ко показания осужденных преступников не считались полноценными. По тем пунктам об¬винений, в которых еретик не был достаточно изобличен, требовалось его признание: Бру¬но подвергли пыткам.

Круг его чтения ограничивали молитвен¬ником доминиканского ордена и сочинениями Фомы Аквинского. Бумагу ему давали по счету только для объяснений следствию. Но писал он много не для того, чтобы оправдать¬ся перед судьями,— это была последняя воз¬можность изложить свои взгляды.

Пытаясь извратить содержание процесса и оправдать инквизиторов, современные ка¬толические историки А. Меркати и Л. Чикуттини утверждают, что Бруно судили не как мыслителя, а как беглого монаха и вероот¬ступника. Действительно, в ходе процесса против Бруно выдвигались обвинения в ко¬щунстве, высказываниях против папы, духо¬венства, церковных имуществ, почитания икон и святых. Однако по этим пунктам не было достаточных доказательств, сам же Бру¬но не признавал своей вины. На следствии, особенно в его конце, в центре внимания ока¬зывались именно философские и научные взгляды Ноланца: учение о вечности мира, о бесконечности вселенной, о множественности миров, о движении Земли, о всеобщей оду¬шевленности природы. По этим вопросам в руках инквизиторов были бесспорные доказа¬тельства: не только доносы и показания сви¬детелей, а заявления самого Бруно, его книги, письменные объяснения, в которых он на про¬тяжении всех лет тюремного заключения от¬стаивал свои взгляды.

Процесс затягивался. В списках заключен¬ных римской инквизиционной тюрьмы этого времени не значатся люди, содержавшиеся там более двух-трех лет. Со времени ареста Бруно до его казни прошло почти 8 лет. От него требовали раскаяния. Комиссия цензо¬ров из числа авторитетнейших богословов вы¬искивала в книгах Бруно противоречащие вере положения и требовала новых и новых объяс¬нений. В 1598 г. следствие возглавил карди¬нал Роберто Беллармино — иезуит, образо¬ванный теолог, привыкший сражаться с ере¬тиками (как пером, так и с помощью пала¬чей). В январе 1599 г. Ноланцу был вручен перечень 8 еретических положений, в которых он обвинялся. Отречением Бруно еще мог спа¬сти себе жизнь. Несколько лет ссылки в мо¬настырь и свобода или смерть на костре-— такой был последний выбор. В августе Бел¬лармино доложил трибуналу, что Бруно при¬знал себя виновным по некоторым пунктам обвинения. Но в записках, представленных инквизиции, Ноланец продолжал отстаивать свою правоту.

В конце сентября ему дали, «дабы обра¬зумиться», последний срок — 40 дней. В де¬кабре Бруно снова заявил своим судьям, что он не станет отрекаться. Последняя его запис¬ка, адресованная папе, была «вскрыта, но не прочтена»: инквизиторы потеряли надежду. Диспут окончен. Восьмилетнее заключе¬ние, уговоры, аргументы теологов и искусство палачей — ничто не помогло отцам-кардиналам. Обвиняемый не «образумился». Он остался верен тому, что говорил и писал всю жизнь — те немногие 16 лет, что он про¬вел на свободе после бегства из монастыря.

8 февраля 1600 г. во дворце кардинала Мадруцци в присутствии высших прелатов католической церкви и знатных гостей был оглашен приговор. У оборванного и измож¬денного узника, поверженного на колени пе¬ред сборищем торжествующих врагов, хватило сил бросить им в лицо:

— Вы, быть может, с большим страхом произносите этот приговор, чем я его выслу¬шиваю!

Задолго до этого, когда в Лондоне, в го¬степриимном доме Мишеля де Кастельно, Бруно писал диалог «Пир на пепле», он уста¬ми педанта Пруденция предсказал свой конец. Обращаясь к английским покровителям фило¬софа, Пруденций советовал дать Ноланцу хоть одного провожатого с факелом, если они не могут дать ему сопровождение с пятью¬десятью или сотней факелов, «в которых не будет недостатка, шагай он даже среди бела дня, если придется ему умирать в католиче¬ской римской земле» (8, стр. 160).

17 февраля 1600 г. братья из трех мона¬шеских орденов по пути на Поле цветов уго¬варивали Джордано Бруно примириться с церковью. Уже стоя на костре, с кляпом во рту, он отвернулся от протянутого ему рас¬пятия.

III. ФИЛОСОФИЯ РАССВЕТА

ЕДИНОЕ, НАЧАЛО И ПРИЧИНА

«Время все берет и все дает; все меняется, и ничто не гибнет; лишь одно не может изме¬ниться; лишь одно вечно и всегда пребывает единое, подобное и торжественное самому себе» (23, стр. 7)—так в Париже в 1582 г. в посвящении к комедии «Подсвечник» про¬возглашал Бруно истины «философии рас¬света». Позади был долгий путь мучительных поисков и раздумий. Вместе с доминиканским облачением были отброшены прочь схоласти¬ческие дефиниции ангелического доктора Фомы.

В той борьбе, которая началась еще в стенах Сан-Доменико Маджоре, продолжа¬лась в аудиториях европейских университетов и завершилась — завершилась ли?— на Поле цветов в Риме, центральное место занимала завещанная средневековью и Возрождению великим Стагиритом проблема материи и формы. То или иное решение ее в переводе с аристотелево-схоластическои терминологии на современный философский язык лежало в основе решения таких коренных философских проблем, как соотношение материи и созна¬ния, материи и движения, возможности и действительности.

В философии Аристотеля вечная и не¬уничтожимая материя — «первое подлежащее каждой вещи» — в отрыве от формы не об¬ладает никакими свойствами, лишена источ¬ника движения и самостоятельного сущест¬вования; она есть чистая возможность. И только форма — единственно активная сила — может придать ей действительное, реальное бытие. Форма как активное начало противостоит материи. Именно за это учение великого античного мыслителя удостоилось включения с соответствующими поправками в своды католического богословия. «В приро¬де телесных вещей,— писал Фома Аквинат,— материя причастна бытию не сама по себе, а через форму». А потому — и тут уже протя¬гивалась прямая нить от Аристотелевых усту¬пок идеализму к религии — «вещи, состоящие из материи и формы, благодаря форме ока¬зываются по своему бытию причастны к бо¬гу». В философии томизма за чистой формой признавалось самостоятельное существова¬ние: это в свою очередь позволяло прийти к творению мира богом «из ничего».

Еще в первые годы своего бунта против схоластики Бруно восстал против этого опре¬деления материи, отвергавшего за ней само¬стоятельное бытие и активное воздействие на формирование реального мира природы. «Ма¬терия не является каким-то почти ничем, т. е. чистой возможностью, голой, без действитель¬ности, без силы и совершенства» (8, стр. 264),— писал он в диалоге «О причине, нача¬ле и едином». «Нельзя и выдумать ничего нич¬тожнее, чем эта первая материя Аристоте¬ля»,— заявлял он на диспуте в коллеже Камбре и пояснял, что главный порок опре¬деления материи в философии Стагирита — его чисто логический, а не физический харак¬тер. Материя Аристотеля, лишенная жизни и красок, есть не что иное, как логическая фикция (15, стр. 101—102); «нельзя считать ее чем-то вымышленным и как бы чисто ло¬гическим» (22, стр. 25).

Раскрывая внутреннюю противоречивость перипатетической философии, Бруно показы¬вал, что понятие формы восходит к платонов¬ским идеям и числам пифагорейцев: «Итак, пусть сколь угодно выдвигает Аристотель логическое различение материи и формы, ибо никогда он не сможет, оставаясь на позициях философии природы, доказать, что форма является действительным и физическим нача¬лом, разве что прибегнет к идеям, обратив¬шись в платоника, или к числам — став пифа¬горейцем» (15, стр. 123).

Однако само по себе провозглашение пер¬вичности материи было еще не достаточным. Дело было не только в том, что объявить пер¬воначалом, а в тех свойствах, которыми это начало обладает, Аристотелева материя не годилась для той роли, которую она должна была играть в Ноланской философии. Разработанное античными материалистами учение, согласно которому порождение вещей есть результат столкновения атомов, а «форма является не чем иным, как известными случайными расположениями материи» (8, стр. 226), не удовлетворило Ноланца.

За случайным расположением атомов, за непрерывным потоком меняющихся форм, возникающих и исчезающих, Бруно стремит¬ся увидеть некое внутреннее постоянство, смены явлений. Выступив против схоласти¬ческого отрицания материи, Бруно вместе с тем не принимал и низведения форм к неким случайным акциденциям материи. Он отвер¬гал мнение средневекового еврейского филосо¬фа-неоплатоника Авицеброна (Ибн-Гебироля), который рассматривал форму «как вещь уничтожимую, а не только изменяющуюся благодаря материи», «обесценивая и прини¬жая» ее в сравнении с материей (8, стр. 236).

Этим стремлением глубже раскрыть по¬стоянство закономерностей в природе прони¬зан первый опубликованный Бруно трактат «О тенях идей». При написании философской части этого произведения (мы оставляем пока в стороне его логическое и мнемоническое * содержание) Бруно использовал терминоло¬гию неоплатонической философии.

Неудержимый поток непрерывно меняю¬щейся действительности, проходящей перед человеческим сознанием, лишает нас возможности

________________

*Относящееся к искусству памяти.

видеть в самих этих вещах и явлениях подлинную сущность бытия, познать истин¬ную природу мира. Между тем природе свой¬ственны некие подлежащие углубленному рас¬смотрению постоянные законы. Вся внешняя противоречивость и разнообразие не скроют от пристального наблюдателя глубокой гар¬монии вселенной. И если разнообразие без внутреннего порядка есть первозданный хаос, то в действительном мире, в гармонии раз¬личных и разнообразных его частей, заклю¬чен внутренний порядок и закон: «Ибо в связи различных частей состоит красота... в самом разнообразии вещей мы видим восхи¬тительный порядок» (19, стр. 27). А в том, что «во всех вещах имеется порядок», Бруно не сомневается: «Ибо едино тело вселенско¬го существа, един порядок и едино правле¬ние, едино начало и един конец...» (19, стр. 23).

Реальные вещи — это облачение идей; формы вещей восходят к идеям, определяю¬щим постоянство форм материального мира. Казалось бы, куда уж дальше? Не прав ли американский исследователь Нельсон, видя¬щий в Бруно типичного неоплатоника? (См. 77, стр. 168.)

И здесь возникает главная проблема: где же находятся эти формы — идеи, определяю¬щие реальное бытие вещей зримого мира? По Платону, вне материального мира. По Плоти¬ну, вне материального мира, но путем посте¬пенной эманации (истечения) от высшего бытия (бога) к небытию (материи) происхо¬дит порождение всех вещей. В ответе на этот вопрос, а не в терминологии следует искать ключ к решению проблемы, был ли Бруно неоплатоником.

Мы не найдем постоянства природных форм, пишет Бруно, «в идеальных отпечат¬ках, отделенных от материи, ибо эти послед¬ние являются если не чудовищами, то хуже, чем чудовищами,— я хочу сказать — химера¬ми и пустыми фантазиями» (8, стр. 269).

Отвергая и аристотелевскую форму, и платоновские идеи как активное первоначало мира, отбрасывая схоластическое понятие ма¬терии как чистой возможности и неоплатони¬ческое учение о ней как небытии, Бруно искал ответ в пантеистической традиции средневе¬ковой философии. И на помощь ему пришли философы, представлявшие натуралистиче¬скую тенденцию в аристотелизме, восходя¬щую к «великому комментатору» Аверроэсу. От Сигера Брабантского, павшего жертвой преследований в конце XIII в., до Пьетро Помпонацци в Болонье и Симоне Порцио в Неаполе тянется трехсотлетняя история за¬падноевропейского аверроизма. К ним и к Да¬виду Динантскому, философу начала XIII в., создателю учения о «божественной материи», обращается Бруно и разрабатывает учение о материи как об активном, творческом начале, преисполненном внутренних жизненных сил. Материя в самой себе содержит все фор¬мы, она является источником действительности, «вещью, из которой происходят все есте¬ственные виды», она «производит формы из своего лона». «Следовательно,— говорит Бру¬но,— она, развертывающая то, что содержит в себе свернутым, должна быть названа бо¬жественной вещью и наилучшей родительни¬цей, породительницей и матерью естествен¬ных вещей, а также всей природы и субстан¬ции» (8, стр. 267). «Формы,— развивает он эту мысль в «Камераценском акротизме»,— коль скоро они выводятся из потенции мате¬рии, а не вводятся извне действующей при¬чиной, более истинным образом находятся в материи и основание своего бытия имеют в ней» (15, стр. 104). Материя не только обла¬дает реальным бытием, она постоянное и веч¬ное начало природных вещей; в ней разре¬шаются все формы, и после гибели формы или вида в следующих вещах ничего не оста¬ется от прежних форм, но вечно пребывает материя (см. 22, стр. 28—29).

Но уже после того как выяснен, казалось бы, приоритет материи, мы узнаем, что эта внутренняя способность материи к образова¬нию форм именуется душой мира; она являет¬ся всеобщей формой мира, формальным обра¬зующим началом всех вещей, она не только находится внутри материи, но и главенствует над ней (см. 8, стр. 202—216). Делались по¬пытки объяснить принятие Ноланцем «души мира» особенностями раннего неоплатониче¬ского этапа его философской эволюции. Однако и в поздних произведениях Бруно, в том числе в оставшемся не опубликованным при жизни трактате «Светильник тридцати статуй», материи-ночи Бруно противопостав¬ляет свет — всеобщий дух, именуемый также «душой мира», проникающий все и присутст¬вующий во всем (см. 22, стр. 58).

Главная способность мировой души — всеобщий ум, он же всеобщая физическая действующая причина; он «наполняет все, освещает вселенную и побуждает природу производить как следует свои виды» (8, стр. 203). Он является внешней причиной по отношению к отдельным вещам; по отноше¬нию к материи он «внутренний художник, потому что формирует материю и фигуру из¬нутри» (8, стр. 204).

Так, стремясь найти в недрах самой мате¬рии определяющую причину всякого разви¬тия и движения, отвергая внешнее, чуждое материи вмешательство, Бруно пришел к мыс¬ли о всеобщей одушевленности природы. Мировая душа и мировой ум — термины нео¬платонизма, используемые Ноланцем для обозначения этой всеобщей одушевленности. «Мир одушевлен вместе с его членами»,— говорит Теофил в диалоге «О причине, на¬чале и едином». Это не значит, что все при¬родные существа, тела и предметы в равной мере обладают сознанием. Речь идет о жиз¬ненном начале: «Сколь бы незначительной и малейшей ни была вещь, она имеет в себе ча¬сти духовной субстанции, каковая, если нахо¬дит подходящий субъект, стремится стать растением, стать животным и получать члены любого тела, каковое обычно называется оду¬шевленным» (8, стр. 211). Необходимо при этом подчеркнуть, что Бруно принимает именно возможность жизни и сознания как нечто присущее всей материи в целом: вещи, «если они в действительности не обладают одушевленностью и жизнью, все же они обла¬дают ими сообразно началу и известному первому действию» (8, стр. 212). Особенно важна мысль Ноланца о том, что духовная субстанция проявляется в действительности, лишь «если находит подходящий субъект». Таким образом, степень одушевленности свя¬зана с материей, с особенностями ее строения. Учение о всеобщей одушевленности при¬роды возникает в натурфилософии эпохи Возрождения в борьбе со схоластическим объ¬яснением причины движения и развития в природе. В философии Аристотеля нет более значительной уступки идеализму и религии, чем его учение об источнике движения. Ари¬стотель исходил из того, что движение вся¬кого тела есть в конечном счете результат воздействия на него внешнего двигателя. Он сформулировал знаменитое положение о том, что «все движущееся получает движение от другого». Таким образом, поиск источника движения по отношению к каждому телу об¬ращен во вне этого тела, а по отношению к миру — во вне мира. Так приходит Аристо¬тель к принятию первого неподвижного дви¬гателя, т. е. бога, который извне определяет движение мира. Именно это положение пери¬патетической философии привлекло к себе христианских богословов. Фома Аквинский, разрабатывая свое учение о доказательстве бытия божьего, выдвинул на первое место доказательство от движения.

Натурфилософия Возрождения, стоявшая на пороге естествознания нового времени, верно определила одну из важнейших своих задач: отказаться от внешнего перводвигателя, направить мысль на поиски внутренних источников движения. Независимо от лично¬го отношения отдельных мыслителей к рели¬гии (иные из них были искренне верующими людьми) это неизбежно вело к разрыву с тео¬логией.

Движение «вследствие внешней силы» Бруно считал «насильственным и случайным». Естественное — «начало внутреннее, которое само по себе движет вещь куда следует» (8, стр. 143). Самодвижение в природе — та¬ков глубочайший смысл идеи всеобщей оду¬шевленности природы в философии Ноланца. И это главное в его учении о мировой душе. Можно и должно говорить об ограниченно¬сти бруновского материализма, проявившей¬ся, в частности, в том, что он не сумел рас¬крыть специфические закономерности движе¬ния живой и неживой природы. Но гораздо важнее подчеркнуть то новое, что внес Бруно в учение о материи. Этим новым было пред¬ставление о самодвижении, о необходимости поисков источников не только движения, но и жизни, не только жизни, но и сознания в недрах природы. Не располагая еще доста¬точными естественнонаучными данными для конкретного анализа и решения проблемы, Бруно дал верное направление философской мысли и научному поиску, отвергнув внешнее, божественное вмешательство в развитие ма¬териального мира.

В ряде случаев, трактуя понятие мирового духа, Бруно давал ему еще более материа¬листическое истолкование. «Этот дух, этот воздух, этот эфир»,— говорил он о духовной субстанции в диалоге «О бесконечности, все¬ленной и мирах», как бы отождествляя ее с одним из Аристотелевых элементов (8, стр. 329), а в одном из последних своих трактатов, «О магии», определял дух как «некую тончайшую телесную субстанцию» (22, стр. 464).

И наконец, материя и форма, вселенная и мировая душа в реальной действительности совпадают. «Материя,— писал Бруно в «Све¬тильнике тридцати статуй»,— в действитель¬ности неотделима от света, но различима только лишь с помощью разума... Материя — это природа или вид природы, неотделимый от другого вида или от другой природы, ка¬ковая есть свет, и от слияния их рождаются все природные вещи» (22, стр. 29—30). Ду¬ховная и телесная субстанции «в конечном счете... сводятся к одному бытию и одному корню» (8, стр. 247). Эту мысль излагал Джордано Бруно студентам Сорбонны, когда читал лекции об атрибутах божества, об их совпадении в высшем единстве. Эту же мысль развивал он перед инквизиторами: «В бо¬жестве все атрибуты представляют собой одно и то же... Различие в божестве воз¬можно вследствие деятельности разума, а не вследствие субстанциальной истины» (13, стр. 362—363).

Отвергнув, таким образом, и аристотелев¬ский дуализм материи и формы, и неоплато¬ническое противопоставление материи и ми¬ровой души, Бруно пришел к идее Единого — одной из центральных идей своей философии. Восприняв ее у неоплатоников, он дал ей свое, материалистическое истолкование. Ее развер¬нутое изложение и обоснование мы находим в диалоге «О причине, начале и едином»:

«Итак, вселенная едина, бесконечна, не¬подвижна. Едина, говорю я, абсолютная возможность, едина действительность, едина фор¬ма или душа, едина материя или тело, едина вещь, едино сущее, едино величайшее и наи¬лучшее... Она не рождается, ибо нет другого бытия, которого она могла бы желать и ожи¬дать, так как она обладает всем бытием. Она не уничтожается, ибо нет другой вещи, в ко¬торую бы она могла превратиться, так как она является всякой вещью. Она не может уменьшиться или увеличиться, так как она бесконечна... Она не материя, ибо не имеет фигуры и не может ее иметь, она бесконечна и беспредельна. Она не форма, ибо не фор¬мирует и не образует другого ввиду того, что она есть все, есть величайшее, есть единое, есть вселенная» (8, стр. 273—274).

Эта единая вселенная не сотворена; она существует вечно и не может исчезнуть, ибо «ничто не порождается в отношении суб¬станции и не уничтожается, если не подразумевать под этим изменения» (8, стр. 278). В ней происходят непрерывное изменение и движение, но сама она неподвижна, ибо все¬ленная в целом не может перемещаться, она заполняет собой самой всю себя. Она едина во всех вещах, ее наполняющих: «Вселенная и любая часть ее едины в отношении субстан¬ции», а потому все бесконечное многообразие качеств и свойств, форм и фигур, цветов и сочетаний есть внешний облик «одной и той же субстанции, преходящее, подвижное, из¬меняющееся лицо неподвижного, устойчиво¬го и вечного бытия» (8, стр. 280). Единая вселенная «не может иметь ничего противо¬положного или отличного в качестве при¬чины своего изменения» (8, стр. 274), и богу христианской и всякой иной религии не останется во вселенной Бруно ни места, ни дела.

Вслед за Николаем Кузанским Бруно раз¬рабатывает диалектическое учение о совпаде¬нии противоположностей. В едином материя сливается с формой, действительность не от¬личается от возможности. Осуждая дуализм тех, кто принимал «два принципа», Бруно го¬ворит о совпадении начал «в одном, которое в одно и то же время есть бездна и мрак, ясность и свет» (8, стр. 282—283). Гармония вселенной заключается не в однообразии, а в соединении различных частей: «Этот мате¬риальный мир не мог бы быть прекрасен, если бы состоял из вполне подобных частей, ибо в сочетании различных частей проявляет¬ся красота и в самом разнообразии целого она состоит» (19, стр. 27).

Исходя из учения Гераклита, «утвержда¬ющего, что все вещи суть единое, благодаря изменчивости все в себе заключающее», Ноланец в противовес веками господствовавшей формальной логике Аристотеля высказывает мысль о совпадении противоположностей в едином: «И так как все формы находятся в нем, то, следовательно, к нему приложимы все определения, и благодаря этому противо¬речащие суждения оказываются истинными» (8, стр. 282).

И как в едином существуют различия, так и в самом разнообразии вещей и свойств ца¬рит глубочайшее единство. «Во всем сущем нет ничего столь различного, что в чем-либо или даже во многом и даже в важном не сов¬падало бы с тем, от чего отличается и чему противостоит,— писал Бруно в поэме «О трой¬ном наименьшем и мере»... Даже толпе фило¬софствующих ясно, что здесь все противопо¬ложности однородны благодаря общей им ма¬терии... Разнообразие и противоположность не препятствуют высшему благу целого, так как оно управляется природой, которая по¬добно предводителю хора направляет противоположные, крайние и срединные голоса К единому, наилучшему, какое только можно представить себе, созвучию» (17, стр. 272). Так единство и множественность совпада¬ют в едином, ибо в нем, в единой субстанции, следует искать основание множественности вещей. Совпадают минимум и максимум, ибо в любой частице материи заключены все свой¬ства вселенной. Совпадают прямая и кривая линии, ибо в минимуме нет различия между наименьшей дугой и наименьшей хордой, рав¬но как в бесконечности окружность совпадает с бесконечной прямой и бесконечная прямая в конце концов становится бесконечной окруж¬ностью. Совпадают холод и тепло, ведь одна из этих противоположностей является нача¬лом другой, и наименее теплое и наименее хо¬лодное тождественны друг другу, и от предела наибольшей теплоты начинается движение к холодному. Совпадают возникновение и уни¬чтожение, ибо одно из них является началом другого и возникновение одного есть в то же время уничтожение другого. Одна и та же возможность заключена в двух противополож¬ных предметах, и, что особенно важно, в од¬ном и том же предмете актуально, т. е. в дей¬ствительности, совпадают противоположные начала.

Итак, «кто хочет познать наибольшие тай¬ны природы, пусть рассматривает и наблю¬дает минимумы и максимумы противоречий и противоположностей. Глубокая мудрость за¬ключается в умении вывести противоположности, предварительно найдя точку соедине¬ния» (8, стр. 291).

У этого великого изначального и беско¬нечного единства есть множество имен. И од¬но из них доставило, пожалуй, более всего затруднений исследователям Ноланской фи¬лософии. Имя это — бог.

«Сама природа... есть не что иное, как бог в вещах» (10, стр. 162),— писал Бруно в «Изгнании торжествующего зверя», и эта же мысль звучала во многих других его сочине¬ниях — ив итальянских диалогах, и в латин¬ских трактатах. «Бог движет все, он дает дви¬жение всему, что движется»,— читаем мы в диалоге «О бесконечности, вселенной и ми¬рах» (8, стр. 325). А в «Своде метафизиче¬ских терминов» наталкиваемся на более раз¬вернутое определение бога: «Бог есть субстан¬ция, универсальная в своем бытии, субстан¬ция, благодаря которой все существует; он есть сущность — источник всякой сущности, от которой все обретает бытие... Он — глубо¬чайшая основа всякой природы» (18, стр. 73). «Дух над всем есть бог,— писал Бруно в поэ¬ме «О тройном наименьшем и мере».— Бог есть монада, источник всех чисел, простота всякой величины и субстанция состава, пре¬восходство над всяким мгновением, неисчис¬лимое и безмерное» (17, стр. 136).

И наконец, после того, что мы прочли в сочинениях Бруно, и после всего, что нам из¬вестно о его поведении во время инквизицион¬ного процесса, нам не придет в голову искать в соображениях тактического свойства оправ¬дание его словам на следствии в Венеции: «В этой вселенной я предполагаю всеобщее провидение, в силу которого все существующее живет, развивается и достигает своего совер¬шенствования. Я толкую его двумя способа¬ми. Первый способ — сравнение с душой в Теле; она во всем и вся в каждой любой ча¬сти. Это, как я называю, есть природа, тень и свет божества. Другой способ толкования — непостижимый образ, посредством которого бог по сущности своей, присутствию и могу¬ществу существует во всем и над всем не как часть, не как душа, но необъяснимым обра¬зом» (13, стр. 143).

И вот под пером новейших клерикальных и спиритуалистических истолкователей фило¬софии Бруно мятежный философ превращает¬ся в доктора римско-католического богосло¬вия, поклонника тронов и алтарей. Может быть, действительно, на Поле цветов произо¬шло трагическое недоразумение и в памяти потомства Ноланец должен предстать не в позорном колпаке «санбенито» с изображени¬ем пляшущих чертей, в котором он шел на казнь, а в белом облачении доминиканца? И в центре философии Бруно «не человек, не природа, а бог», как писал иезуит Ф. Ольджати (61, стр. 4)? Может быть, корнем ее является «различение первого сверхъестест¬венного начала и природы», связанное с тео¬логическим пониманием бога, как уверяет нас А. Гуццо (71, стр. 81; 72, стр. 258)?

И Бруно, как говорит о Нем А. Корсано, «со спокойной уверенностью знал, что бог суще¬ствует и что существует он вне и над творе¬нием» (62, стр. 112)? И «признание потусто¬роннего есть существенный элемент» в фило¬софии Бруно, как писал недавно французский исследователь П.-А. Мишель (76, стр. 26)?

Необходимо, однако, тщательно разобрать¬ся в значении понятия бог, введенного Бруно в Ноланскую философию.

Прежде всего ясно одно: бог в философии Бруно не имеет ничего общего с богом любой из религий откровения — с человекоподобным божеством, создавшим мир из ничего и управ¬ляющим делами этого мира. Религиозное, антропоморфное понимание бога Бруно реши¬тельно отвергал.

Бог Бруно не творец природы, находящий¬ся вне ее: «Мы ищем его в великолепном царстве всемогущего, в безграничном прост¬ранстве эфира, в бесконечной двойственной способности природы все создавать и всем становиться...» (15, стр. 205), «...в неодолимом и нерушимом законе природы, в благочестии души, хорошо усвоившей этот закон, в сиянии солнца, в красоте вещей, происходящих из лона матери-природы, в ее истинном образе, выраженном физически в бесчисленных жи¬вых существах, которые сияют на безгранич¬ном своде единого неба, живут, чувствуют и мыслят, и восхваляют величайшее единство» (прил., стр. 189).

В противоположность богу религий, соз¬давшему мир по собственному усмотрению и вмешивающемуся в дела этого мира, бог Бру¬но, как активное начало вселенной, подчинен закону необходимости: «Это деятельное на¬чало не может быть другим, чем оно есть... и необходимым образом не может делать иначе, чем оно делает...» (8, стр. 317).

Итак, бог в философии Бруно совпадает с природой. Он — «в вещах», т. е. в самом ма¬териальном мире, а не вне его, он не противо¬стоит природе как творец и создатель, а внут¬ренне тождественней ей как присущее ей деятельное начало. Не только против человеко¬подобного божества, но и против теологичес¬кого представления о вне- и надприродном бо¬ге направлено учение Бруно. «Некоторые при¬бегают к сверх- и внеприродной силе,— писал он в поэме «О безмерном и неисчислимых»,— говоря, что бог, пребывающий над природой, создал эти небесные тела как некие знамения для нас. Но мы не говорим с пророками тако¬го рода и не видим нужды им отвечать, когда речь должна идти на основании доводов ра¬зума и ощущения» (16, стр. 51).

«Глупо и дерзко называть природой то, что нельзя обнаружить ни в акте, ни в потен¬ции вещей, и называть порядок вещей боже¬ственным, как будто бы природа и бог суть два противоположных начала» (16, стр. 193). Таким образом, природа и бог совпадают, они одно начало вещей. Природа не мыслит¬ся Ноланцем вне действительного существования вещей, а «порядок вещей», отождествляемый с богом, и есть сама природа: «Бес¬конечный свет, существующий без тела,— химера» (16, стр. 310).

Тождественные между собой понятия при¬роды и бога суть не что иное, как этот «поря¬док», или «закон», как внутренняя совокуп¬ность естественных законов, свойственных материальному миру: «Природа есть или ни¬что, или божественное могущество, воздейст¬вующее изнутри на материю, и запечатлен¬ный во всем вечный порядок...» (16, стр. 193). «Природа не что иное, как сила, воплощенная в вещах, и закон, по которому все вещи со¬вершают свой собственный ход» (16, стр. 310).

Таким образом, бог — синоним природы, понимаемой не как совокупность вещей материального мира, а как совокупность заклю¬ченных в этом мире внутренних законов движения и развития. Главной задачей филосо¬фии и науки Бруно считал проникновение в глубь материального мира, установление за внешним калейдоскопом вещей и явлений внутренних закономерностей. Материя нахо¬дится в вечном движении, движутся небес¬ные тела, смещаются моря и горы, приливы сменяются отливами. Статичной картине ми¬ра, закрепленной в схоластической системе томизма, Ноланец противопоставил динами¬ческую картину всеобщего изменения и дви¬жения, но движения не случайного, а подчи¬няемого внутренней необходимости.

Итак, закон движения материи — это и есть природа, это и есть тождественный ей бог. Однако Бруно не ограничился пантеисти¬ческим отождествлением бога с природой, но пошел значительно дальше.

Более углубленное изучение философского наследия Джордано Бруно позволяет уточ¬нить характеристику его пантеизма *. Особен¬но ценны в этом отношении последние главы философского завещания Ноланца — его франкфуртской поэмы «О безмерном и неис¬числимых». Именно эти главы являются, на наш взгляд, ключом к пониманию «филосо¬фии рассвета».

В последней главе VIII книги поэмы** речь идет уже не только об отождествлении природы и бога как единого понятия для определения совокупности природных зако¬нов. Бруно делает здесь дальнейший шаг по пути преодоления пантеистической непоследо¬вательности своего материализма. Он ставит вопрос о соотношении материи как совокуп¬ности вещей материального мира и природы-бога как совокупности ее внутренних законов. Иными словами, речь идет о соотношении явления и сущности, ибо обособление приро¬ды-бога от материального мира находило свое гносеологическое объяснение именно

___________

* Пантеизм — философское учение, отождествляю¬щее природу и бога в противоположность религии, признающей бога как сверхприродное начало.

** См. приложение к настоящему изданию.

в этом противопоставлении, в отрыве материи от внутренних законов ее движения, явле¬ния — от сущности вещей.

«Бог... находится во всем и повсюду, не вне и не над, но в качестве наиприсутствую¬щего»,— говорит Бруно, и необходимо под¬черкнуть, что речь здесь идет не об отноше¬нии бога к природе (они тождественны), а об отношении бога-природы к материи. «Ибо не существует как бы нисходящего свыше пода¬теля форм, который бы извне образовывал вещи и давал им порядок.

Искусство во время творчества рассуж¬дает, мыслит. Природа без рассуждения действует безгранично быстро. Искусство имеет дело с чуждой материей, природа — со своей собственной. Искусство находится вне материи, природа — внутри материи; более того: она сама есть материя.

Итак, материя все производит из собст¬венного лона, так как природа сама есть внутренний мастер, живое искусство... она есть двигатель, действующий изнутри» (прил., стр. 185—186).

Этот внутренний двигатель не существует вне материи, независимо от материи; отвергая схоластические, абстрактные «сущности», Бруно писал: «Подобно тому как нет сущно¬сти вне и над сущим, нет природы вне природ¬ных вещей» (прил., стр. 185). Не существует человека вообще, обособленного от всех лю¬дей; это отличие есть логическая абстракция, ибо «сущность от бытия отличается только логически» (16, стр. 257). Потому что рода не присутствует, а внутренне присуща вещам как начало, «более близкое вещам, чем они сами себе» (16, стр. 314). Только через познание реальных вещей человеческий разум может прийти к познанию сущности бытия.

Таким образом, бог не только отождеств¬лен с природой в философии Бруно, он сведен к логической абстракции, общему понятию для обозначения внутренних сил материи, ее законов. Ноланец подрывал гносеологические корни идеализма — отрыв общих понятий, аб¬стракций от материального мира. Логическое, метафизическое и метафорическое Бруно счи¬тал синонимами (см. 16, стр. 257). Глубокий анализ терминологии Бруно, осуществленный польским историком-марксистом Анджеем Новицким, позволил прийти к выводу о том, что само понятие бог Бруно относил к числу метафорических образов (см. 78, стр. 179).

Унаследованное от тысячелетней схола¬стической традиции понятие бог становится в Ноланской философии поэтическим эпите¬том, подчеркивающим возвышенный и наде¬ленный бесконечными внутренними силами характер материи. Материя, говорит Бруно, «столь совершенна», «что она, как это ясно при правильном созерцании, является боже¬ственным бытием в вещах» (8, стр. 271).

Но важно, на наш взгляд, не то, что Но¬ланец применял еще идеалистическую, рели¬гиозную, схоластическую терминологию, а то, что и в этой традиционной терминологии он сумел выразить материалистическую направ¬ленность своей философии.

Разумеется, само по себе принятие этой метафоры свидетельствовало о непоследова¬тельности материализма Бруно. Понятие при¬роды в Ноланской философии, ее законов еще далеко от научного определения. Бруно допускал еще телеологический, целенаправ¬ленный характер движения материи: небес¬ные тела движутся у него «к желанной цели и благу» «сообразно свойственным им цели и порядку»; природа стремится к «единой цели» (впрочем, «цель» эта не привнесена и не предписана природе извне, а имманентно присуща ей самой в качестве постоянного дви¬жения к гармонии и совершенству).

Итак, от материи мы пришли к материи. Через форму и мировую душу, через всеобщий ум и бога мы вернулись к материи-природе, единственной и вечной субстанции всех ве¬щей, развивающейся по внутренне присущим ей законам. От сухой и абстрактной материи Аристотеля и схоластов — к живой и дина¬мичной, полной всех красок жизни и движе¬ния материи, не нуждающейся ни в каких внешних двигателях и причинах своего разви¬тия и бытия.

Материя есть первооснова, существующая реально и объективно, несотворенная и веч¬ная, обладающая внутренней способностью к движению и развитию,— такова, несмотря на богословско-идеалистическую терминологию, в сущности материалистическая позиция Бруно.

Когда же мы переходим к проблеме строе¬ния материи в философской системе Ноланца, то вовсе покидаем область неоплатонических и схоластических понятий и вступаем на путь, неразрывно связанный с материалистической традицией Демокрита и Эпикура.

Мысль об атомистическом строении мате¬рии впервые явственно прозвучала в лондон¬ских диалогах Бруно. «Когда мы стремимся... к началу и субстанции вещей, мы продвигаем¬ся по направлению к неделимости»,— писал он в диалоге «О причине, начале и едином» (8, стр. 285), а в диалоге «О бесконечности, вселенной и мирах» развивал представление о том, что вселенная состоит из прерывных, дискретных частиц, находящихся в непрерыв¬ной бесконечности — пространстве.

«Непрерывное состоит из неделимых» — так звучит 42-й тезис, выдвинутый на диспу¬те в коллеже Камбре, получивший обоснова¬ние в «Камераценском акротизме»: «Сущест¬вует предел деления в природе — нечто неде¬лимое, что уже не делится на другие части. Природа осуществляет деление, которое мо¬жет достичь предельно малых частиц, к кото¬рым не может приблизиться никакое искус¬ство с помощью своих орудий» (15, стр. 254). Атом недоступен непосредственному ощу¬щению, признает Бруно; но это не довод про¬тив реальности существования неделимых ча¬стиц. Дело лишь в несовершенстве наших органов чувств. В «Тезисах против математиков и философов нашего времени» Бруно писал: «Реальный минимум весьма далеко отстоит от чувственно воспринимаемого... ибо природа чудесным образом в гораздо большей степени делит величину, нежели может воспринять чье бы то ни было и какое бы то ни было зре¬ние» (17, стр. 24—27). «Чувственно воспри¬нимаемый минимум» не предел деления, он состоит из множества физических минимумов. И хотя воспринять атомы нельзя, само ощу¬щение убедительно показывает, что «это де¬ление существует в вещах».

Физический минимум — это «первая мате¬рия и субстанция вещей»: «Я считаю, что по¬истине не существует ничего, кроме минимума и неделимого» (17, стр. 22—24). Атомы — основа всякого бытия, именно их материаль¬ная природа определяет единство всех вещей, единство их субстанции. Разделенное на ато¬мы тело теряет свою форму, свой вид: «Кость перестает быть костью, мясо — мясом, ка¬мень— камнем», ибо атомы — это «первич¬ные частицы, из которых составляются все тела и который состоят из свойственной всем телесным вещам материи» (15, стр. 155), и только соединение, сочетание и расположение атомов придает различия реальным предметам.

Атомы находятся в непрерывном движе¬нии. Некое подобие этому движению пред¬ставляет собой хаотическое движение пыли¬нок в солнечном луче, но Бруно подчеркивает, что речь может идти только о подобии (см. 22, стр. 533). Все бесконечное многообразие ве¬щей объясняется вечным движением атомов. Все тела, наполняющие вселенную, подверга¬ются непрестанным изменениям: «Ничто из¬менчивое и сложное в два отдельных мгнове¬ния не состоит из тех же частей, расположен¬ных в том же порядке. Ибо во всех вещах происходит непрерывный прилив и отлив, благодаря чему ничто нельзя дважды назвать тождественным самому себе, чтобы дважды одним и тем же именем была обозначена со¬вершенно одна и та же вещь» (22, стр. 208). В самом процессе механического движения заключено глубокое единство противополож¬ностей — движения и покоя, вскрывающее от¬носительность этих двух состояний: «Здесь физики полагают, что величайшее и быстрей¬шее движение, скорее которого не может су¬ществовать, не отличается от самого покоя» (17, стр. 27). Движение этих тел вследствие бесконечной силы то же самое, что и непод¬вижность их, ибо «двигаться мгновенно и не двигаться — это одно и то же» (8, стр. 325). Бруно отвергал случайное движение и столкновение атомов. Источник движения за¬ложен в самой материи, а стало быть, и в мельчайших ее частицах: «Движение атомов происходит от внутреннего начала» (22, стр. 532). Каждая мельчайшая частица мате¬рии обладает потенциально той же способно¬стью к движению, что и вся материя-природа в целом: «Минимум количественный есть по способности своей максимум, подобно тому как возможность всего огня заключена в способности одной искры. Следовательно, в ми¬нимуме, который скрыт от человеческих глаз, заключена вся сила, и поэтому он есть макси¬мум всех вещей» (17, стр. 24).

Учение об атомах является составной частью разработанного Бруно во франкфурт¬ских поэмах учения о минимуме и монаде. Ноланец различает родовой и абсолютный ми¬нимум: минимум данного рода есть лишь наи¬меньшее в определенном ряду явлений и пред¬метов; минимум же абсолютный совпадает в материальном мире с атомом, в области мета¬физических понятий — с монадой (см. 17, стр. 22—23). Бруно распространял свое ато¬мистическое учение и на геометрию, считая, что и в математике существует предел дели¬мости: «...линия есть не что иное, как движу¬щаяся точка, поверхность — движущаяся ли¬ния, тело — движущаяся поверхность, а, сле¬довательно, подвижная точка есть субстанция всех [геометрических фигур], и неподвижная точка есть все. То же положение применимо и к атому, то же первейшим и главнейшим образом — к монаде, из чего следует вывод, что минимум, или монада, есть все, т. е. мак¬симум* и целое» (17, стр. 148—149).

Монада как обобщающее понятие недели¬мого единства обнимает собой и физические и математические явления и отражает внутрен¬ние свойства всей вселенной. Недопустимой модернизацией в духе новейших субъективно-идеалистических концепций звучит утверждение итальянского историка философии Л. Джуссо о том, что минимум в философии Бруно «не материя, а энергия» (67, стр. 128). В действительности у Ноланца речь идет именно о материальной природе атома-мини¬мума, обладающего внутренней способностью к движению.

Итак, «нет ничего непрерывного и едино¬го, кроме атомов и всеобщего пространства» (17, стр. 201). Пространство изначально. Но это не значит, что оно предшествует материи во времени или в качестве ее причины; оно является необходимым условием существова¬ния самой материи: «Ибо не существует тела, если оно не может быть где-то; оно не может существовать, если нет пространства». Вне пространства нет ничего.

Рассматривая пространство как необходи¬мое условие существования движущейся ма¬терии, Бруно выступил против Аристотелева отрицания пустоты. Полемика эта имела глав¬ной целью показать ограниченность опреде¬ления понятия места в «Физике» Аристотеля, «реабилитировать» бесконечное пространство как условие существования бесконечной все¬ленной.

«Пустота, место, пространство, наполне¬ние и хаос Гесиода — одно и то же»,— заявил Бруно на диспуте в коллеже Камбре (15, стр. 73), а в «Светильнике тридцати статуй» дал развернутое определение хаоса — пусто¬ты. «Пустота есть пространство, обладающее способностью бесконечной величины». Хаос обладает истинным и необходимым бытием (см. 22, стр. 9—13).

Существование пустоты является необхо¬димым условием движения: «Если бы не было пустоты, тело не могло бы передвигаться туда, где было другое тело. Движение возможно не туда, где нечто есть, а туда, где нечто пере¬стает быть» (15, стр. 131). В действительно¬сти же пространство неотделимо от движу¬щейся материи. «Пустота-пространство — это то, в чем находятся тела, а не то, в чем ни¬чего нет,— писал Бруно в «Камераценском акротизме».—Когда же мы говорим о пустоте как о месте без тела, мы отделяем его от тела не реально, но лишь мысленно» (15, стр. 131).

Бруно пытается преодолеть ограничен¬ность древних атомистов, допускавших дви¬жение атомов в абсолютной пустоте: «Нам недостаточно только пустоты и атомов, ибо необходимо должна существовать некая мате¬рия, коей они соединяются» (17, стр. 140). Атомы движутся не в абсолютной пустоте, но в пространстве, наполненном некоей мате¬риальной средой — эфиром. «В пространстве же, в котором, как кажется, ничего нет, опре¬деленно имеется воздух, а между чувственно воспринимаемыми телом и воздухом физиче¬ски ничего среднего нет» (15, стр. 132). Так Ноланец пришел к допущению двух видов материи — одной, состоящей из атомов, и дру¬гой— некоей материальной среды, «тончай¬шего вещества» —эфира: «Атомы находятся в эфире» (17, стр. 176—177).

Эта попытка преодолеть ограниченность античного материализма в решении вопроса о соотношении атомов и пространства была еще весьма несовершенна. Уровень современного Бруно естествознания не позволял сделать бо¬лее определенные выводы об истинной при¬роде той материальной среды, которая нахо¬дится между атомами. Но в представлениях Ноланца об атомах и эфире крылась глубо¬кая догадка о том, что материя в той или иной форме заполняет собой все пространство все¬ленной.

Как и пространство, необходимым усло¬вием существования материи является в фи¬лософии Бруно время. Бруно отстаивал объ¬ективное существование времени, выступая против уступок субъективизму Аристотеля, сомневавшегося в том, возможно ли су¬ществование времени вне человеческого соз¬нания. Бруно оспаривал Аристотелево опре¬деление времени как меры движения (см. 15, стр. 146—148). По существу у Аристотеля вопрос об объективной природе времени под¬менялся вопросом о познании времени благо¬даря движению. Время есть необходимое ус¬ловие существования материи, тогда как самое понятие меры в «Физике» Аристотеля, по мнению Бруно, имеет в виду воспринимаю¬щий время человеческий разум.

«Физически, реально и истинно время бес¬конечно» (15, стр. 157). Оно одновременно есть и мера, и измеримое. Бруно подчерки¬вает диалектическое единство мгновения и непрерывного процесса движения во времени: «Всякая длительность есть начало без кон¬ца и конец без начала. Следовательно, всякая длительность есть бесконечное мгновение, тождество начала и конца» (17, стр. 153).

Бруно отвергает представление о времени как о чем-то абсолютно независимом от мате¬рии. Лишь человеческий разум может рас¬сматривать категорию времени обособленно от самого материального мира: «Время есть некая длительность, которая хотя разумом может быть воспринята и определена отвле¬ченно, однако не может быть отделена от ве¬щей» (15, стр. 146).

Понимание неразрывной связи времени и движущейся материи во вселенной позволило Бруно прийти к глубочайшей догадке об от¬носительности времени: «Ибо не может быть такого во вселенной времени, которое было бы мерой всех движений... При единой дли¬тельности целого различным телам свойствен¬ны различные длительности и времена... Вре¬мя течет быстрее на тех телах, что движутся быстрее» (15, стр. 144—147). Эта попытка Бруно связать время с движением небесных тел, как ни далеки его взгляды от современ¬ных научных представлений, намного опере¬жала эпоху.

Вечная, несотворенная материя, состоящая из атомов и эфира, наделенная внутренней способностью к движению и развитию, не¬прерывно движущаяся в бесконечном про¬странстве,— такова общая картина мира, составляющая главное содержание Ноланскои философии.

Учение Бруно о пространстве и времени выводит нас за пределы земного шара на не¬объятные и необозримые просторы бесконеч¬ной вселенной.

КРИСТАЛЛ НЕБЕС М