М. Беленький

СПИНОЗА

Cм. курс истории философии.

ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ

"МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ"

1964

СОДЕРЖАНИЕ

Глава первая

Годы юности и самоопределения

Глава вторая

С веком наравне

Глава третья

Годы трудов и раздумий

Глава четвертая

В расцвете творческих сил

Глава пятая

Итог жизни

Послесловие

Основные даты жизни и деятельности Б. Спинозы

Краткая библиография

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Годы юности и самоопределения

ПОБЕГ ИЗ МРАКА

Фамилия Спинозы происходит от названия одноименного португальского городка. Это память о тех временах, когда евреи в продолжение пяти веков жили на Пиренейском полуострове.

В IX веке арабы захватили полуостров и превратили его в цветущую и передовую страну Европы. Они создали великолепную систему орошения, усовершенствовали горное дело, наладили производство ковров и тонких сукон. Их корабли вели широкую торговлю и снабжали товарами рынки огромной мусульманской державы, протянувшейся от границ Индии до Атлантического океана. Экономическое процветание Пиренейского полуострова способствовало небывалому развитию искусств и науки. Только в Кордове было три тысячи школ, богатейшая библиотека, университет. Ученые и философы, переосмыслив творения древнегреческих мудрецов, переводили их на арабский язык.

Покровительствуемые исламом евреи основывали мануфактуры, вели широкую торговлю, выделяли из своей среды искусных ткачей и кузнецов, опытных врачей и переводчиков, философов и поэтов.

С установлением на Пиренейском полуострове власти христиан положение евреев резко изменилось. Католическая церковь объявила войну инаковерующим. 1 марта 1451 года папа Николай V издал буллу, в которой предписал исключение евреев "из христианского общества" и отменил все гражданские права, которыми евреи до сих пор пользовались. А 20 ноября 1451 года в Испании был учрежден инквизиционный трибунал, грозивший истребить огнем и мечом всех, кого подозревали в склонности к иудаизму.

Идея об исключительности папской религии и католической церкви узаконила на территории Испании и Португалии грабеж и разбой. Толпы громил в Андалузии и Кастилии, Гранаде и Кордове от имени креста и кадила истребляли "врагов христианства" - мавров и евреев.

В одной летописи XVI века сказано: "Мне привелось увидеть столь ужасные и жестокие вещи, что я бы им не поверил, если бы не увидел их воочию. Я видел, как монахи бегали с крестом в руке и кричали: "Милосердие! Милосердие! Кто хочет поддержать христианскую веру, тот да придет к нам. Мы боремся против евреев и хотим перебить их". Крест стал знаменем убийц, которые врывались в дома мавров и евреев, живыми или мертвыми вытаскивали их на улицу и волокли к костру. "Благочестивые" приверженцы христианства убивали, грабили, бесчестили женщин и девушек.

Спасаясь от преследования, люди, в том числе и предки Спинозы, принимали католицизм. Новообращенных называли маранами.

"Не небесные, - отмечает советский историк С. Г. Лозинский, - а земные блага сулила им церковь, не любовью и милостью манила она их к себе, а страшными угрозами и тяжелыми карами, не об исцелении души, а о приумножении своей паствы заботилась она, и не религиозные истины и нравственную чистоту внушала она пришедшим к ней сынам, а трусливое лицемерие и гнусную измену".

Тысячами люди гибли в пламени костров и в тюрьмах, но все это бледнеет по сравнению с тем, во что превратилась инквизиция, когда 17 октября 1483 года во главе ее стал патер Томас Торквемада.

Во всех городах Испании были созданы инквизиционные судилища. По воле патера инквизиционные органы были переданы фанатичным доминиканцам - "псам господним", - готовым к самым ужасным зверствам.

Наконец в 1492 году был издан эдикт о полном изгнании евреев из Испании. Мараны покинули Пиренейский полуостров и пустились в опасное плавание к берегам Нидерландов.

Золото звонит в колокола

Почему эта маленькая страна казалась изгнанникам землей обетованной?

С 1519 года северная часть Бургундского герцогства была включена в империю Карла V, короля Испании. Бургундское герцогство, или Нидерланды, выгодно отличалось от других европейских государств. В стране возникли и успешно развивались капиталистические общественные отношения.

Что послужило стимулом к их развитию?

Английский политэкономист XVII века Вильям Петти пытливо искал причины процветания Голландии. Истоками богатства страны, по мнению ученого, являются:

1. Плодородие почвы. Оно дает возможность интенсивного земледелия на ее территории.

2. Морская равнина Голландии, которая открыта действию ветра. Это обстоятельство определило строительство ветряных мельниц, экономящих труд.

3. Морское положение страны и обилие болот делает легкой и дешевой ее оборону.

4. Производство мануфактурных товаров.

5. Рыболовство и судоходство. Последнее, говорит Петти, дало нидерландцам возможность "овладеть всеми отраслями торговли, а заморская торговля, питая их собственную промышленность, позволяет им принудить весь мир обслуживать их предприятия".

"В силу всех этих обстоятельств, - резюмирует английский ученый, - предприимчивые жители Нидерландов привозят к себе для выделки и обработки все природные богатства мира: вест-индский сахар, лес и железо с берегов Балтики, коноплю из России, олово и шерсть из Англии, ртуть и шелк из Италии, пряжу и красящие вещества из Турции. Благословенная страна Нидерландов занята постройкой домов, кораблей, машин, верфей, культивированием плодов и цветов необыкновенных пород".

Частые войны испанской монархии, расточительство двора и дворян требовали постоянного пополнения казны. Покоренное Бургундское герцогство стало важнейшим источником доходов. Оно давало королю колоссальные финансовые средства.

Однако вследствие бесконечных вымогательств и разорительных войн в Нидерландах назрело недовольство, нашедшее свое выражение в восстаниях бюргеров и крестьян, в распространении различных антикатолических вероучений. Капиталистические отношения столкнулись с тесными для них рамками феодальной формации. Королевская Испания презирала бюргера, купца и промышленника. Она возненавидела носителей капиталистического уклада жизни и вступила в борьбу с новыми общественными силами. Карл V шел против бурного течения эпохи. Дело, за которое он взялся, всем ходом истории было обречено на провал.

Отношения между Нидерландами и Испанией приобрели особо острый характер при сыне Карла V Филиппе II (1556-1598), который пытался приостановить капиталистическое развитие Нидерландов и превратить их в свою колонию. В целях устрашения и проведения колониальной политики Филипп II разрешил иезуитскому ордену обосноваться в Нидерландах, хотя председатель тайного совета Виглиус предупредил его, что эта мера будет враждебно встречена населением страны. Но король не считался с народом, презрительно именуя его сборищем еретиков и пьяниц. "Я предпочитаю, - говорил Филипп, - не иметь подданных, чем иметь еретиков". Король запретил открыто и тайно рассуждать и спорить "о священном писании, особенно в вопросах сомнительных или необъяснимых". В случае нарушения запрета виновные подвергались наказанию: мужчин наказывали мечом, женщин зарывали заживо в землю; собственность еретиков конфисковалась в пользу церкви.

"Путешественники в гостиницы, - писал историк нидерландской революции Мотлей, - дети в школы, трупы на кладбища, нищие в богадельни должны были приниматься не иначе, как с самыми верными ручательствами в их правоверии. Повивальными бабками могли быть только благочестивейшие католички. О рождении ребенка предписывалось заявлять в течение 24 часов, а местные власти обязаны были следить, чтобы новорожденный немедленно был крещен в католическую веру". Ни растить детей, ни хоронить умерших нельзя было, не получив на то свидетельства от духовенства.

Императорский указ уполномочивал нидерландских инквизиторов выслеживать, заключать в тюрьмы и истреблять еретиков и строго следить за выполнением королевских эдиктов, направленных против вероотступников, так как, "помимо вреда для божьего дела, как показывает опыт прошлого, перемена религии всегда сопровождается изменением государственного строя, и часто бедняки, бездельники и бродяги пользуются этим предлогом, чтобы завладеть имуществом богатых".

Королевский манифест в защиту фанатизма, эксплуатации и средневековых устоев был воспринят инквизиторами с огромным воодушевлением. Они разъезжали день и ночь по стране, избивали испуганных поселян, хватали их у домашнего очага, с постели, бросали их в тюрьмы, пытали, вешали, жгли без следствия и суда, нагоняя ужас на всю округу.

История сохранила характерный диалог, состоявшийся однажды между светским судьей и главой нидерландских инквизиторов XVI века Петром Тительманом. Судья с удивлением спросил Тительмана: "Как вы, производя аресты направо и налево, решаетесь ездить один? Что до меня, то я не смею приступить к исполнению своих обязанностей иначе, как с вооруженным конвоем и с опасностью для жизни".

"Э, - цинично ответил Тительман, - вам приходится иметь дело с дурным народом, а мне бояться нечего, я ведь хватаю только невинных и безобидных, которые не сопротивляются и даются в руки как овечки!"

Инквизиция стала верховным безапелляционным судилищем, не признававшим над собою никаких законов, никакой власти. С ее помощью феодальная Испания жестоко эксплуатировала Нидерланды - "страну великолепных городов и гаваней, пышных нив и торговых домов". И Нидерланды восстали. В течение нескольких десятилетий (с 1566 года по 1609 год) они вели героическую борьбу и принудили испанскую монархию признать независимость Голландской (по названию наиболее важной провинции Нидерландов) республики.

Война эта по своему характеру была не только народно-освободительной, но и антифеодальной. Завоевав политическую власть, голландская буржуазия приступила к дальнейшему развитию производительных сил страны. Купцы и промышленники строили суконные и льнопрядильные фабрики, пивоваренные заводы, мастерские по производству плюша и по шлифовке алмазов, развивали бумажное производство и типографское дело.

В ходе военных действий Голландия приобрела обширнейшие заморские колонии, ранее принадлежавшие испанской короне. Эти колонии, по словам Маркса, "обеспечивали рынок сбыта для быстро возникающих мануфактур, а монопольное обладание этим рынком обеспечивало усиленное накопление. Сокровища, добытые за пределами Европы посредством прямого грабежа, порабощения туземцев, убийств, притекали в метрополию и тут превращались в капитал. Голландия, которая первой полностью развила колониальную систему, уже в 1648 году достигла высшей точки своего торгового могущества" 1. Голландия стала образцовой капиталистической страной XVII века.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 23, стр. 763.

Власти Голландии провели ряд мероприятий, носивших ярко выраженный буржуазный характер. Основные из них - освобождение крестьян от крепостной зависимости и обнародование декрета, который разрешал "каждому без различия его нации и языка поселиться здесь и жить согласно своей религии свободно и без помех, за исключением католиков, ибо они являются интриганами и могут вновь восстановить испанскую деспотию".

В страну, провозгласившую веротерпимость, потянулись те, кому грозило изгнание, насильственное крещение или смерть на костре инквизиторов.

ГОРОД КОНТРАСТОВ

Дед Спинозы был в числе маранов, покинувших Пиренейский полуостров и нашедших пристанище на окраине Амстердама - города, в котором нажива была провозглашена последней и единственной целью. Здесь с особой силой проявилась хищническая сущность колониальной системы Голландии XVII века. В гавани теснились суда, нагруженные товарами из всех частей света. Каналы, разветвлявшиеся по городу, подобно артериям, были запружены баркасами, наполненными драгоценными изделиями Индии, Китая, России и других стран.

5 мая 1631 года знаменитый философ Франции Рене Декарт, живший в Амстердаме, писал своему другу Жану Луи Гёзу Бальзаку: "Я приглашаю Вас избрать Амстердам своим убежищем и отдать ему предпочтение не только перед всеми капуцинскими и картезианскими монастырями 1, но даже перед всеми прекраснейшими резиденциями всей Франции и Италии и даже перед знаменитыми местами Вашего прошлогоднего отшельничества. Как бы совершенно ни был обставлен деревенский дом, все же в нем будет не хватать бесчисленного множества удобств, которые можно иметь только в городах, и даже само уединение, которое человек надеется найти в деревне, никогда не может быть полным. Ну, положим, Вы найдете ручей, превращающий в мечтателей величайших болтунов, или уединенную долину, радующую и восхищающую взор, но там вместе с тем явится и множество незначительных и назойливых наносящих визиты соседей, еще более нежелательных, чем те, которых приходится принимать в Париже. Напротив, здесь, в этом большом городе, я единственный человек, не занимающийся торговлей; все другие так заняты своими собственными интересами, что я мог бы провести здесь свою жизнь совершенно незамеченным. Я гуляю ежедневно в самой гуще народа так свободно и спокойно, как Вы в своих аллеях; я обращаю не больше внимания на людей, движущихся вокруг меня, чем Вы на деревья в Ваших лесах и на зверей в Ваших лугах; даже шум от их сутолоки так же мало прерывает мои мечты, как журчанье ручья. И если я начинаю несколько размышлять об их действиях, то я получаю от этого столько удовольствия, сколько Вы, когда Вы смотрите на крестьян, обрабатывающих Ваши поля; ибо я вижу, что вся работа этих людей направлена к тому, чтобы красивее устроить место, в котором я живу, и сделать так, чтобы я ни в чем не испытывал недостатка. И если Ваш взор радует вид множества созревающих плодов в Ваших садах, то тем более восхищает меня здесь вид прибывающих кораблей, которые доставляют нам в изобилии все, что производят обе Индии, и все, что есть редкого в Европе. Есть ли во всем мире второе место, где можно было бы так легко приобрести все удобства жизни, все достопримечательности, какие только можно пожелать, как здесь? В какой другой стране можно наслаждаться более полной свободой, где можно спать с большей безопасностью..."

1 Капуцины и картезианцы - члены католических монашеских орденов.

Впечатления французского философа напоминают впечатления голландских живописцев, изобразивших на своих полотнах расцвет буржуазной Голландии XVII века, залы Амстердамской биржи и заполнявшую их разноплеменную толпу. Наряду с Амстердамом, восхищавшим Декарта неугомонной суетой толстосумов, купцов и промышленников, проживавших в роскошных палатах и пользовавшихся всеми "правами" и "свободами" грабежа колониальных народов и "своих" трудовых масс, был и другой Амстердам - город ткачей и рыболовов, судостроителей и кузнецов, печатников и матросов, шлифовальщиков, катящих свои тележки с тряпьем, - все это ютилось в грязных и сырых хибарках, расположенных по берегам каналов, куда сваливали городские отбросы. Они были угнетены непосильным трудом, терпели жестокий гнет и были беднее народных масс любого другого города тогдашней Европы.

Рядом с изнеженной роскошью существовала ужасающая бедность.

Скрип корабельных снастей, грохот кузнечных молотков, ткацких и шлифовальных станков, суета торговцев, крики матросов, заунывные крики старьевщиков, катящих свои тележки с тряпьем, - все это делало Амстердам городом контрастов и острой классовой борьбы.

Дед Спинозы не сумел приспособиться к условиям городской буржуазной жизни. Зато сын его Михоэл, унаследовав небольшое имущество отца, быстро уловил секрет наживы, занялся торговлей, разбогател, завоевав почет и уважение соплеменников. Его положение еще более упрочилось, когда он стал видным деятелем амстердамской еврейской общины, ведая ее финансовыми операциями. Вскоре он купил большой дом на улице Бургвал, где 24 ноября 1632 года у него родился сын, которого назвали Барухом.

ГДЕ ПРАВДА ЖИЗНИ?

В доме Спинозы любили песню. За праздничным столом за субботней трапезой глава семьи громко распевал молитвенные гимны или излюбленные мелодии канторов: "Кол-нидрей", "Агнец жертвенный", "Роза Иакова". Мать Баруха - нежная, хрупкая и болезненная Дебора - выводила задушевные мелодии, проникнутые печальными воспоминаниями о зверствах испанских инквизиторов:

Меня бросила в темницу

Судей жестоких страшная рука

Свирепым зверям на съеденье.

Когда увижу я спасенье?

Отца Баруха посещали пайщики Вест-Индской торговой компании. Сделки они "обмывали" рюмкой крепкого вина, пели, веселились. И песни этих отцовских друзей не знали уныния и скорби. Они искрились радостью и весельем.

Вслушиваясь в пение родных и "чужих", Барух однажды поделился с матерью: "Все имеет свой голос, свое звучание. Человек поет, и лес поет, и море не умолкает, и металл звенит... А что в них поет? Мелодии плачут и смеются - почему это, мама?" Дебора не очень поняла вопросы мальчика. Она взяла сына на руки, долго ласкала и целовала его. Но ласки не успокоили Баруха. Он уже в детстве умел задумываться над тем, что вызывало тревогу и беспокойство. Что же поет в людях, в воде, в металле? Ему чудилось, что все они имеют поющую основу, какой-то общий им всем музыкальный строй.

Со смертью матери песня покинула дом Спинозы. Отец замкнулся в своем горе, и гости стали реже посещать их дом.

Михоэл Спиноза лелеял мечту увидеть сына в роли духовного пастыря, овеянного славой и почетом, и решил определить мальчика, когда ему исполнилось семь лет, в семиклассное религиозное училище "Эц-хаим" ("Древо жизни"). Обучение здесь начиналось с еврейской азбуки и завершалось трактатами Талмуда.

Возглавлял училище надменный раввин Саул Мортейро, враг науки и прогресса. Он строго следил за тем, чтобы в "Эц-хаим" не проникали "кощунственные" книги, способные совлечь с пути господнего благочестивых учеников.

Самые важные предметы преподавал раввин Менассе бен-Израиль - человек начитанный, фанатик и каббалист, который утверждал, что каждое слово Библии и Талмуда является носителем глубокой тайны и недосягаемой истины. Преподаватель училища рабби Ицхок постоянно твердил Баруху, что Библия и Талмуд - книги богооткровенные, священные, их нельзя понять разумом и исследовать, как прочие книги, их можно только благоговейно комментировать.

Спустя много лет Спиноза писал: "Очень многие не допускают и мысли, что в содержание Библии вкралась какая-нибудь погрешность, и утверждают, что бог в силу какого-то особенного предусмотрения сохранил неповрежденной всю Библию; различные же чтения, по их словам, суть знаки глубочайших тайн. Положительно не знаю, говорят ли они это по глупости и набожности, свойственной старым бабам, или же вследствие высокомерия и порочности, чтобы их одних считали обладателями тайн божьих".

Педагоги и ученики "Древа жизни" полюбили Баруха. Их привлекала красота мальчика: смуглое, кроткое и умное лицо, голубые, живые, проницательные глаза, темные волосы, великолепными кудрями спускавшиеся на шею и плечи. Учителя о нем говорили: "Каково имя его, таков и он" 1.

1 Барух означает по-еврейски благословенный.

Первые годы учебы были безоблачными, полными блаженного познавания. Спиноза весь ушел в изучение Библии и Талмуда. Они увлекали его своими волшебными сказаниями, легендами и мифами, удивительными загадками и тайнами.

Баруху очень понравился дивный рассказ о том, как деревья решили избрать царя. Обратились они, повествует Библия, к масличному дереву: "Царствуй над нами". - "Не брошу я, - ответила маслина, - забот о моем масле, приятном людям и богам, ради того, чтобы надеть на себя корону". Фиговое дерево отвечало, что больше любит свои плоды, нежели тяготы верховной власти. Виноградная лоза сказала, что она не хочет властвовать над ними и оставить ради этого сок свой, "которым веселит богов и людей". В таком же духе ответили и другие благородные деревья. Негодный терновник стал царем, потому что у него были шипы и он мог причинять зло.

Тогда почему же рабби считают царя Давида великим праведником?

Кто он такой? Разбойник, вождь, царь? Или все это одновременно? Когда Давид собрал достаточную дружину, люди ее не захотели оставаться без дела. "Тогда Давид с дружиной перешел ближе к Мертвому морю, к местечку Кармил, около которого паслись многочисленные стада тамошних вождей. Богаче всех был вождь Навал. У него были три тысячи овец и тысяча коз, и была у него жена Авигаил, умная и красавица". Давид послал к Навалу десять человек и поручил им потребовать у него часть его богатств. Но местный вождь ответил резким отказом. Тогда Давид повелел готовиться к нападению. Между тем Авигаил узнала обо всем происшедшем и поспешно отправилась к Давиду, захватив с собою двести хлебов, два меха с вином, пять освежеванных овец, пять мер сушеных зерен, сто кистей изюма и двести связок смокв. В горах она встретилась с ним. Грозный разбойник уже направлялся громить Навала. Но Авигаил передала ему подарки и уговорила не трогать мужа. Вскоре Навал был убит богом Иеговой. Давид, узнав, что Авигаил овдовела, велел привести красавицу к себе, чтобы сделать ее своей женой. Авигаил повиновалась воле Давида, а лихой разбойник стал самым богатым вождем в округе, а через некоторое время и царем.

Яркими красками рисовала народная фантазия своих вождей. Библия же облагораживает их, выдавая любые их действия за богоугодные поступки.

Притчи и легенды, сказки и повествования шлифовали молодой ум Баруха, развивали юношескую фантазию, но уводили от насущных вопросов современности, от злобы дня.

Мальчика радовало, что к некоторым библейским текстам имеются критические замечания философа и поэта Ибн Эзры 1. Хотя они и написаны туманным языком, все же в них проскальзывает верная мысль о том, что "священные письмена" не более чем обычные книги, которые составлялись в течение многих веков при участии людей различного склада ума, разумения и темперамента.

1 Ибн Эзра (1092-1167) - крупный еврейский комментатор Библии, поэт и философ.

Спиноза мог часами просиживать над какой-либо криптограммой Ибн Эзры, стараясь разгадать ее тайный смысл. И в какой восторг приходил юноша Барух, когда ему удавалось понять мысль Ибн Эзры, этого "человека свободного ума и незаурядной эрудиции", понять содержание его замысловатых слов!

В своей ученической тетрадке Барух записал: "Общее правило толкования Писания таково: не приписывать Писанию ничего, чего мы не усмотрели бы самым ясным образом из его истории. Что мы знаем об истории и, скажем, авторе Пятикнижия? Таковым все считают Моисея. Ибн Эзра из всех, кого я читал, обратил внимание на этот предрассудок. Он не осмелился открыто высказать свою мысль, но посмел только указать на это в довольно темных словах. Не побоюсь представить это яснее и показать самый предмет очевидным образом".

Поведение Баруха было безупречным. Он аккуратно посещал "Эц-хаим", вовремя готовил уроки, ходил на богослужения и выполнял требования религиозного закона. В училище он слыл илуем 1. Отец, сестры Ревекка и Мириам не могли нарадоваться на своего Баруха. Илуй - шутка ли! Родные при нем не говорили, что он очень одаренный ребенок, но в его отсутствие Михоэл напоминал: "С Барухом повнимательнее, ведь он илуй!"

1 Мальчик в возрасте восьми-десяти лет, легко усваивающий труднейшие тексты талмудических фолиантов и мудрейшие толкования к ним, назывался илуем, то есть гениальным ребенком.

24 ноября 1645 года Баруху исполнилось тринадцать лет. Согласно древнему обычаю в тринадцать лет мальчик становится "Бар-мицва", то есть достигает религиозного совершеннолетия. "Бар-мицва" отмечается весьма торжественно, и отец тринадцатилетнего в присутствии народа читает молитву: "Благословен тот, кто снял с меня ответственность за это дитя". Отныне и вовек сам "Бар-мицва" несет полную ответственность перед господом богом за свои деяния и поступки.

Михоэл Спиноза был спокоен за своего сына: его илуй будет примером благочестия и добродетели, станет "светочем во Израиле". В день "Бар-мицва" Баруха он созвал много людей: старейшин общины, учителей "Эц-хаим", товарищей сына, родных и друзей.

Шумно и весело было в этот вечер в доме Спинозы.

Кто-то запел популярную испано-еврейскую альбораду:

Цветок мой апельсинный! Вставайте от сна скорей!

Вы слышите, как сладко поет сирена морей!

Это мой милый хочет доплыть до груди моей.

Но волны сильно бьются, он далеко от камней.

Хоть день и ночь страдай он, не доплывет он ко мне! -

Услышал это мальчик, бросается плыть скорей.

- Нет, не бросайся, мальчик, то воля звезды моей! -

Она бросает косы, по ним он взлетает к ней.

Мальчуганы из училища разыграли нечто вроде пурим-шпила 1.

В зале появилась ватага ребят, разодетых в удивительные костюмы и вооруженных самодельными музыкальными инструментами. То было комическое шествие в стиле староиспанской королевской дефилиады. Впереди шагали музыканты: барабанщик, который бил по козлиной коже, натянутой на бочкообразный цилиндр, и флейтист, играющий на дуде; а посреди шествия шли два гранда: один был одет в красное, другой - в зеленое. У обоих - деревянные шпаги. Далее следовали король и королева в бумажных коронах, а за ними - два пажа, несущие шлейфы, и много ребят.

Раздалась барабанная дробь, к которой вскоре присоединились звуки флейты. Комедианты, обращаясь к Баруху, провозгласили: "Добрый вечер, сеньор!" Спиноза, улыбаясь, ответил им: "Добрый вечер, друзья!" Представление началось. В действие вступили гранды. Первый гранд нараспев продекламировал:

Сеньоры, сеньорины

И вы, сеньориты!

Мы, как артисты, хоть и не очень знамениты,

И писать не большие мастера мы,

И не так уж гладко говорим стихами, -

Но сегодня мы решили

Делать это вместе с вами,

Уважаемые господа и гранды,

Со всеми, кому дороги Нидерланды,

Кто Голландии желает свободы и счастья,

Кто в празднестве нашем принимает участье...

Ребята изо всех сил закричали: "Баруху виват, виват!"

Вступил в игру второй гранд. Чистым детским голоском он спел:

И в Фляенбурге 2 нет такого,

Кто бы Спинозу не любил, -

Вот и сочинили мы

Этот пурим-шпил...

1 Пурим-шпил - инсценировка библейской повести "Сказание об Эсфири".

2 Фляенбург - название еврейского квартала в Амстердаме.

Пурим-шпил тянулся довольно долго. Взрослые и те были захвачены детской непосредственностью, с которой была разыграна комедия.

Настал час трапезы. Все поднялись, чтобы совершить омовение. Ревекка каждому из гостей подносила большой серебряный таз для омовения рук. Затем все расселись вокруг большого стола, на котором была разостлана "субботняя", расшитая цветами скатерть, были расставлены большие блюда со всякими сластями и графины с вином.

За столом, как повелевал обычай, "Бар-мицва" произнес ученую речь. Барух привел какой-то стих из Библии и сказал, что в каждой вещи надо искать ее "пшат" - ее прямой и простой смысл. И если даже согласиться с теми, кто полагает, что в словах Писания сокрыты какие-то таинственные намеки, то и в этом случае нельзя забывать, что разобраться в них способен лишь здравый рассудок.

Надо было видеть, какой успех имела его речь! Все поднялись с мест и долго рукоплескали. Гости теснились вокруг Михоэла, выражая восторг и пожимая руки. Много лестных слов услышал он о своем сыне.

Рабби Саул был доволен своим учеником. Он громко продекламировал древние слова: "Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий". Все восторженно подтвердили его правоту и подхватили приведенную из Исайи цитату. Она обошла весь стол, каждый по-своему ее толковал, но все сошлись на том, что Барух в самом деле "свет великий". А "Бар-мицва" тем временем почувствовал себя одиноким. Ему хотелось немедленно уйти из этого шумного зала в сад, подышать свежим воздухом.

Наконец гости разошлись. Когда отец и сын остались вдвоем, Барух получил разрешение Михоэла на приглашение какого-нибудь студента - учителя латыни. Латынь - это тот язык, который откроет ему доступ к "положительным" знаниям. Конечно, оговорил свое согласие отец, это не помешает сыну еще серьезнее изучать кладезь мудрости священных письмен и еще прилежнее посещать училище "Древо жизни".

Проходит несколько лет. Барух жадно изучает латынь, открывшую ему путь в храм науки, и по воле отца все еще посещает "Эц-хаим".

Однажды, возвращаясь из училища домой, Спиноза стал свидетелем потрясающей сцены. На одной из улиц Фляенбурга толпы детей, наученные клерикалами, с камнями в руках гонялись за человеком с бледным, измученным лицом, с седой головой и крепко сжатыми губами. Человек этот напоминал Спинозе затравленное животное, преследуемое злыми охотниками.

Разве такое можно забыть? Долго и мучительно он будет допытываться, кто тот седой человек, почему его преследовали? Где правда человеческой жизни? Почему люди мирятся с жизнью, основанной на насилии и угнетении?

Старшая сестра Ревекка уже давно накрыла стол. Где же Барух? Наконец он пришел. Но к обеду не притронулся и остаток дня провел в уединении.

Ревекка была удивлена. Почему он ничего не ест? - Пойди побегай в саду, - предложила сестра.

Барух не ответил.

- Тебе говорят, почему ты молчишь?

- Нет, - возразил Барух, - я не молчу, я думаю.

Это было первым выражением подлинного призвания Спинозы: думать, мыслью проникать в тайны бытия, в смысл человеческого существования.

ПРИМЕР ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ

Врач Даниэль Прада пользовался широкой популярностью. Это был человек интересный и разнообразно одаренный: терапевт и хирург, гинеколог и дерматолог. О нем говорили: "Удивительно счастливая рука у этого врача!" И действительно, тонкое понимание индивидуальных особенностей больного неизменно помогало Даниэлю безошибочно бороться с недугом.

Прада увлекался не только медициной. Он пристально следил за достижениями естествознания своего времени, преклонялся перед гением Джордано Бруно и Галилея. Любил живопись и музыку, хорошо знал и понимал их. Был добр и умен, внимательно относился к людям, и люди щедро платили ему тем же.

Даниэль Прада жил неподалеку от Михоэла Спинозы. Они были родственники и однолетки. Баруху нравился веселый нрав Прады, его умение рассказывать смешные и грустные истории, его серьезное лицо и светлая улыбка.

У Баруха выработалось правило: на непонятные вопросы неотступно искать ответа, спрашивать, допытываться и добираться "до корня".

Барух знал, что с некоторых пор синагогальная братия и рабби из училища поносят имя Уриэля Акосты. Он даже как-то читал воззвание мудрецов, в котором было сказано: "Господа уполномоченные общин доводят до вашего сведения, что, как им стало известно, в наш город прибыл человек, по имени Уриэль Акоста, который высказывает многие неверные и еретические мнения, поносящие наш святой закон. Если бы эта проказа распространялась только внутри Уриэля, мы бы молчали и сказали бы себе: "Его душа погибнет, и он получит достаточно наказания как в этом, так и в будущем мире". Но его голос распространяется подобно голосу змия, созданному дьяволом на погибель. К нему прислушиваются, рассматривая его легкомысленные слова как нечто возвышенное во Израиле. Поэтому мы, услышав его воинственный крик против бога и учителей его закона, предприняли необходимые шаги для того, чтобы возвратить его к истине. Но, убедившись, что он из чистого упрямства и спеси упорствует в своем пороке и ложных мнениях, решили мы изгнать его из нашего общества, как человека, проклятого богом. Пусть никто с ним не разговаривает: ни мужчина, ни женщина, ни родственник, ни чужой! Пусть никто не переступает порог дома, в котором он живет! Пусть никто не высказывает ему расположения под страхом подвергнуться такому же отлучению и быть изгнанным из нашей общины!"

Спиноза, однако, не предполагал, что "мудрецы" готовы физически уничтожить своих идейных противников. Уриэля лично он не знал. Поэтому сразу и не догадался, что преследуемый градом камней был именно он, Акоста. Барух решил поговорить с Даниэлем Прадой.

На улицы Амстердама ложились лиловые вечерние тени. Спиноза медленно пересек Бургвал, нашел нужный подъезд дома и позвонил. Дверь открыл сам Прада. Обрадовавшись Баруху, Даниэль тепло его принял. Юноша рассказал о происшествии во Фляенбурге и о том, что ему хотелось помочь этому несчастному человеку, но он чувствует себя бессильным. Спиноза говорил безостановочно, быстро, короткими фразами. Прада внимательно слушал его и понял, что Барух задумывается над важнейшими вопросами жизни, что от него нельзя отделаться одной-двумя ничего не значащими фразами. И Прада рассказал Баруху все, что узнал об Уриэле.

- "Мне приходится жить, - стал Прада цитировать на память "Опыты" Монтеня, - в такое время, когда вокруг нас хоть отбавляй примеров невероятной жестокости. В старинных летописях мы не найдем рассказов о более страшных вещах, чем те, что творятся сейчас у нас повседневно".

Акоста Уриэль. Он сын дворянина Бенто да Коста, сочетавший трезвый расчет с религиозным воодушевлением. Габриэль, так отец назвал первенца своего, получил достойное образование.

"Я, - говорил мне Уриэль, - родился в Португалии, в городе Опорто".

Родители Акосты принадлежали к благородному сословию. Они происходили от иудеев, некогда насильственно принужденных инквизицией принять христианство.

Прада подошел к книжному шкафу, достал небольшого формата книгу и сказал:

- Поэт Самуэль Ускэ, испытавший "прелести" инквизиционного судилища, писал об этом так.

Открыв соответствующую страницу, Прада стал читать:

- "Из Рима привезли дикое чудище, строения столь небывалого и облика столь ужасающего, что одно имя его вызывало содрогание во всей Европе, Тело его было выковано из мощного железа; чудище с ядом смертоносным, с броней непроницаемой; покрыто оно было чешуей, выделанной из металла; тысячи крыл с черными ядовитыми перьями поднимали его над землей, тысячи ног гибельных приводили его в движение, морда его принимала облик морды львиной, частью облик грозных змиев, рожденных в пустынях африканских; зубы его огромные подобны были клыкам сокрушительнейших слонов; глас его, свист его убивали быстрее, чем ядовитый василиск; очи его, пасть его извергали безостановочно пламя всепожирающее; пищей, коей насыщалось оно, были тела человеческие; где появлялось оно со своей тенью могильной, возникали туманы; где солнце показывалось во всем блеске своем, след, оставляемый сим чудищем, претворялся во мрак стынущий; где пролетало оно, зелень, коей оно касалось, древа, где ставило оно ступни свои, высыхали и погибали; своим клювом всепожирающим вырывало оно их с корнем; ядом своим опустошало оно все области, где только появлялось, превращая их в пустыни, где ни одно растение не может произрасти, где ни одна трава не может пробиться".

Ты понял, надеюсь, что такое инквизиция? - заключил Прада, закрыл книгу и поставил ее на место.

- Да, понял.

- Хорошо, мой мальчик. Так вот, слушай дальше. Отец Уриэля был ревностным христианином и страдал приступами религиозного фанатизма. Однако он любил жизнь и жил на широкую ногу. В деньгах у него недостатка не было, а в конюшне стоял благородный испанский конь для верховой езды. Мастер ездить верхом, он и сына своего обучал этому искусству.

От отца Уриэль унаследовал жизнерадостность, расчетливость, умение приспосабливаться к обстоятельствам, а от матери - чувствительность и склонность к милосердию.

Мать Акосты сыграла важную роль в становлении и развитии его характера.

Родители ее, как и предки ее мужа, вынуждены были принять христианство. Однако возбуждение, вызванное насильственным крещением, в их семье не скоро улеглось. Ее отец, свободолюбивый и вольнодумный человек, проявлял полное равнодушие к вопросам религиозного культа. В семейном кругу он откровенно хулил бога и церковь, принуждавших веровать в свои поучения и догматы огнем и мечом. Мать Уриэля любила своего отца и разделяла его взгляды. Став женой Бенто да Косты, она не теряла надежды, что с помощью мужа и его друзей, влиятельных юристов - выходцев из маранов, можно будет добиться от папы отмены осуществленного силою крещения. Надежды оказались тщетными. Бен-то и слышать не хотел о возврате "к вере отцов". Новообращенный был преданным папизму "рабом божьим"...

Вокруг воспитания Уриэля происходила тайная война. Отец обучал его "некоторым искусствам, как подобает благородным людям", заставлял часто молиться, читать душеспасительные книги.

Мать прививала сыну чувство человеческого достоинства, нежное и доброе отношение к истории своих предков, страсть к истине и любовь к справедливости. Благодаря влиянию матери Уриэль смог честно мне сказать: "Неблагородные помыслы были чужды моему духу, и я не был свободен от гнева, если этого требовала справедливость. Поэтому я был противником гордых и высокомерных, которые из презрения и только своей силой привыкли чинить обиды другим; я старался принимать сторону слабых и охотно становился их союзником".

Уриэль был на стороне матери, сердцем он понимал ее скорбь и стремление к воссоединению со своим народом, живая история которого составляла сплошной мартиролог. Юноша Акоста знал, что отец не прощает мать за ее причуды и непостоянство, за ее желание покинуть "святую церковь". Это обстоятельство еще больше привязывало сына к матери. Но властвовал над ним отец.

Бенто входил в состав Союза терциариев святого Франциска и в соответствии с задачами союза активно распространял католицизм среди мирян. В доме у него была великолепная молельня. Ее стены, обитые шелком, были увешаны картинами библейского содержания. Потолок был исписан сценами из жизни Христа. А сам господь ослепительно сиял на кресте, прибитом к стенке, где находился алтарь. К этой молельне по воскресеньям приходили священники и члены союза. Отец Уриэля их охотно принимал. Они долгими часами читали Евангелие, пели псалмы, молились. А мальчик Уриэль по приказу отца должен был присутствовать на всех сборищах "братьев во Христе".

Один из священников, пожилой падре, полюбил Уриэля. Он его сажал к себе на колени, проверял, умеет ли он креститься, и постоянно внушал: "Мальчик должен вести себя примерно, бояться бога и слушаться отца".

Как только Уриэлю исполнилось десять лет, отец поместил его в католическую школу, где мальчика заставляли зубрить "закон божий" и три раза в день молиться.

Проходили годы. Уриэля переводили из класса в класс. По окончании школы для завершения образования его определили в Коимбрский университет, на факультет канонического права.

Акоста прибыл в Коимбру в 1600 году. Восемнадцатилетнего юношу радовало освобождение от отцовской опеки. Статный, с большими честными глазами под высоким лбом, он сразу же завоевывал расположение окружающих. В университете и в доме, в котором он остановился, много было разговоров о новом абитуриенте.

Любезная сеньора, хозяйка гостиницы, лично готовила ему самые изысканные блюда, знакомила его с постояльцами и старалась почаще попадаться ему на глаза. Однако новичок из Опорто либо не понимал причин этого внимания, либо просто оставлял ее ухаживания без ответа. В Коимбру он приехал отнюдь не затем, чтобы пополнять сундук своих прегрешений, а в поисках знаний и внутренней свободы, столь необходимых ему для развития.

Сложны искания молодых, - продолжал Прада свой рассказ. - Старшее поколение кабальеро принимало горячее участие в сколачивании великой и могущественной державы, которая распоряжалась бы всеми сокровищами Старого и Нового Света под скипетром Филиппа П. Дворяне охотно шли во флот, гордо окрещенный "Непобедимой армадой". Но после того как в 1588 году на пути к берегам Англии значительная часть кораблей Армады погибла в водах Северного моря, воинственный пыл знати несколько поостыл.

Большинство благородных кабальеро - современников Акосты - забросили мечты о военной карьере, не ломали себе голову витиеватыми оборотами схоластической философии и не сочувствовали странствиям рыцарей типа Дон-Кихота. Это были люди трезвые и расчетливые, которые искали трезвых и реальных дел для приложения своих сил. Но попадались среди них и такие, которые задумывались над важнейшими проблемами эпохи.

Уриэль принадлежал к той немногочисленной плеяде новых людей века, чей "гений пламенный и смелый", обогащенный светской культурой, восстал против феодального гнета, против тех догм, которыми церковь столь щедро пичкала человечество.

"Кто я такой? - задавал себе вопрос молодой Уриэль. - Люди моего поколения должны быть готовы умереть за великие идеалы".

Природа наделила Акосту великолепными способностями, а с детства он был настолько проникнут верой в бога, что страстно стремился выполнить все предписания церкви, дабы избегнуть вечной кары. Он принялся за тщательное изучение Евангелия и других книг священного писания. Но странное дело - чем глубже пытался он вникнуть в их суть, тем больше трудностей и сомнений вставало перед ним.

В университете он под руководством наставников усердно трудился над "Summa theologica" Святого Фомы и сочинениями других отцов церкви.

Однако через несколько месяцев после поступления в университет Уриэль вынужден покинуть Коимбру. Уже в феврале 1601 года чума, свирепствующая по всему Пиренейскому полуострову, загоняет его обратно в Опорто, к отцу.

Поверхностное знакомство с сочинениями отцов церкви только укрепило в нем веру в христианские догматы о загробной жизни и спасении души. Сомнения пришли несколько позже...

Пребывание в родном городе затянулось до 1604 года. Все это время чума свирепствовала в Опорто и окрестностях. Добрые христиане - местные жители молили всевышнего о пощаде, с надеждой обращая свои взоры к небу, но небеса молчали. Среди отчаявшихся людей все чаще стали поговаривать о том, что только колдовство может принести спасение...

В среде маранов упорно держались слухи, что только вмешательство великого каббалиста способно избавить Пиренейский полуостров от божьей кары. Называли даже имя этого каббалиста - Леви ибн Бецалел. Это он согласно широко распространившейся легенде создал из глины человека - голема, вдохнул в него жизнь при помощи куска пергамента, исписанного именами ветхозаветного бога, и теперь голем служит ему верой и правдой.

Глиняный истукан могуч и всесилен. Для него нет ничего невозможного. Стоит только великому каббалисту приказать ему, и он в два счета изничтожит всех насылателей чумы и прочей нечисти. Шутка ли, голем!

В Праге, далеко от Опорто, живет Леви ибн Бецалел. Но имя его широко известно за пределами Чехии и Моравии. Куда только не дошла слава о творимых им чудесах!

Послушайте только, что рассказывают о нем.

В древней Праге, в районе, известном под названием "Старого города", в 1602 году, в дни, когда зацвели первые цветы, разразилась страшная эпидемия. Чума не щадила никого, но чаще всего она наведывалась в хижины бедняков, много гибло от нее стариков и молодых, но больше всего уносила она детских жизней.

Господь всеведущ, думали люди Старого города, он мудр и справедлив. Ему дано казнить своей карающей десницей за прегрешения. Но почему господь гнев свой обрушивает на головы невинных детей, чем они успели прогневить его?

И вот настал день, когда старейшины города пришли к Леви ибн Бецалелу с просьбой защитить их детей от гибели. Великий каббалист ответил им, что все в руке провидения, но вопли матерей и стоны детей вынуждают его вступить в единоборство с Сатаной.

Этой же ночью Леви ибн Бецалел призвал к себе голема и велел глиняному истукану отправиться на кладбище и поймать там душу недавно умершего ребенка. Леви ибн Бецалелу известно было поверье о том, что над могилами умерших детей по ночам появляются их души, распевающие гимны в честь всевышнего, восхваляя его доброту и справедливость...

Голем выполнил приказ своего повелителя. Он предстал перед каббалистом, держа в руках трепетную душу девятилетнего мальчика. Чернокнижник спросил у ребенка:

- Кто виновен в твоей гибели, ведь об этом должны знать на том свете?

- Души умерших не смеют открывать смертным тайн загробного мира.

- Я требую от тебя этого, - властно сказал Леви, - мне нужно знать, по чьей вине Сатана губит столько невинных душ!

- Не могу, рабби, не могу! Железными прутьями будут сечь меня за это! - взмолился мальчик.

- Вернувшись к себе, ты скажешь, что это я, Леви ибн Бецалел, повелел тебе раскрыть тайну. И тогда я один буду в ответе перед всевышним. Говори!

- О рабби, - шепотом произнесла душа ребенка, - грех, великий грех всему виною! Нам, детям, и не понять, что это за грех такой... Но взрослые говорят, что гнездится он... - и мальчик испуганно замолчал.

- Где, где он гнездится? Где искать мне сосуд греховный? Договаривай!

- Взрослые говорили о том, что там, на пустыре, стоит заброшенный домишко, а живет в нем некий Гамлиил... Отпусти меня, рабби, я сказал все, что знаю.

И Леви ибн Бецалел приказал голему отпустить душу мальчика.

"Гамлиил, неужели горбун Гамлиил, мой любимый ученик? Пустое, этого не может быть! Здесь что-то не так".

Но сомнения и тревога запали в душу старого рабби. С наступлением зари он отправился в синагогу и провел там весь день в молитвах и размышлениях. А когда на улицах города наступили вечерние сумерки, рабби вместе с големом отправились к знакомому домику на городской окраине. Без труда отыскали они пристанище горбуна. Прежде чем постучать, рабби приложил ухо к двери, и ему послышались какие-то голоса. Рабби постучал, но никто не отзывался. Рабби постучал сильнее.

- Кто там? - спросил голос из-за двери.

Старый Леви сразу же узнал этот голос, ибо это был голос его любимого ученика.

Горбун Гамлиил был настолько безобразен, что ни одна девушка не желала выйти за него замуж. Отвергаемый всеми, бездомный, нашел он приют в школе рабби Леви ибн Бецалела. Здесь чернокнижник посвящал его в тайны каббалы. И Гамлиил удивительно быстро постиг скрытое значение цифр и древних слов. Рабби гордился своим учеником. И кто бы мог подумать, что тайны каббалы горбун использует во зло ближним!

- Отвори немедленно! - потребовал рабби.

Но дверь по-прежнему оставалась на запоре. Тогда Леви ибн Бецалел повелел голему взломать ее. И когда глиняный истукан выполнил его приказание, греховная картина предстала перед глазами старого мудреца.

Домик Гамлиила был полон музыкантов и блудниц. Столы ломились от яств и изысканных вин. В объятиях горбуна сидела девушка. Они целовались, не обращая внимания на вошедших. И все это в городе, пораженном чумой!

Рабби произнес заклинание, и голем выгнал всех, кроме Гамлиила.

Долго и горестно молчал старый чернокнижник, вглядываясь в лицо своего ученика, но ему так и не удалось разглядеть на нем раскаяния.

- Как смеешь ты использовать свои познания во вред людям? - спросил он, наконец, Гамлиила.

- В чем вина моя, о рабби?

- Позабыв о стыде, ты предаешься разврату и бражничанью, ты наполнил свой дом блудницами и скоморохами...

- Но ведь все это только в моем воображении, рабби!

- Вижу... Но грех остается грехом, даже если его совершают мысленно. И бог наш, Адонай, карает нас за твои утехи. Жизнью детей наших расплачиваемся мы за твои прегрешения, выродок!

- Рабби, вы наставляли меня на путь праведный, и я страстно желал идти этим путем. Но зачем же всеблагой господь сотворил меня горбуном? Зачем он дал мне глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, руки, чтобы осязать? Зачем наградил он меня сердцем и разумом? Красив божий мир, великолепно все живое на земле! К прекрасному тянется сердце мое, но все отворачивается от меня. Учение, рабби, наделило меня силой, оно дало мне возможность по-новому познать мир и жизнь...

- Горе мне, кого ввел я в триклиний учения и тайн каббалы! Я привел тебя, страждущего, к чистейшему роднику и думал, что ты будешь достоин испить из него. Но ты его осквернил.

- Нет, рабби, это всевышний осквернил мое тело, а я - я лишь очистил его. Я постиг теперь жизнь, я был счастлив, я дышал ароматом тела прекраснейшей из женщин, я целовал ее умные глаза, и она не глядела на меня с отвращением и ужасом, я любовался цветами и наслаждался музыкой...

- Будь проклят ты, нечестивец! - закричал вне себя рабби. Он приказал голему разрушить домишко и заковать в цепи Гамлиила.

И с той поры исчезла чума в Старом городе...

С быстротой молнии разнеслась по миру весть о чудесном избавлении. Докатилась она и до португальского городка Опорто, где ее и услышал юный Уриэль Акоста. Горожане благоговейно произносили имя Леви ибн Бецалела, а что думал он, Уриэль?

Возможно, что именно она, эта странная легенда, заставила Акосту усомниться в догматах веры, в справедливости и ценности религиозного мировосприятия.

Кто прав? Рабби или его ученик? К чему познание, если оно не призвано исправить жизнь, устранить несправедливость, искоренить зло? Какая мораль выше - естественная, отвечающая насущнейшим человеческим потребностям, или религиозная, взывающая к умерщвлению плоти, к принижению человеческого начала в человеке?

Я знаком с Уриэлем, история его жизни и страданий мне хорошо известна. По его словам, ему трудно было отречься от религии, в которой он был воспитан с колыбели, но на двадцать втором году жизни у него родилось сомнение: могут ли рассказы о загробной жизни быть истинными, а вера в них согласоваться с разумом? Разум твердил и постоянно шептал на ухо совершенно противоположное.

- Акоста прав, - вставил Спиноза. - И я так думаю.

Для подкрепления своего замечания Барух процитировал Екклезиаст: "Потому что участь сынов человеческих и участь животных - участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом. Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах".

Прада очень обрадовался. Вот он какой, его юный друг! Именно друг, единомышленник, смелый и проницательный. Среди взрослых такого не сыщешь.

Спиноза просил продолжить рассказ об Акосте. Прада охотно согласился.

- И вот, - продолжал свой рассказ Даниэль, - чума покинула, наконец, Пиренейский полуостров. Можно было возвращаться к прерванным занятиям. В 1604 году Уриэль снова в Коимбре, в благословенном университете. Он окреп и возмужал, но духовно он был надломлен. Смутно сознавая, что все хорошее и дурное в человеке ограничивается кругом его земного существования, он все еще беспокоился о душе. Он все еще верил, что человек состоит из бренного тела и вечного духа.

Бурно и тревожно протекали годы учебы в университете. Лекции и проповеди наставников подавляли волю, сковывали движения ума и сердца. Попы в профессорских мантиях призывали проклятия на греховную тягу к знаниям, призывали своих подопечных к аскетизму, воспитывали в них презрение ко всему мирскому.

Однако знакомство с историей папизма разоблачало лицемерие церкви и ее учения. Аскетизм - всего лишь маска, прикрывающая честолюбие иерархов. И деяния их шли вразрез с провозглашаемыми истинами. Григорий VII, например, неустанно твердил о христианском презрении к мирской власти. Но это ничуть не мешало ему притязать на верховное владычество над Корсикой, Сардинией, Испанией, Венгрией, Саксонией и даже Россией.

Что характерно для святых отцов?

На словах - милосердие и отречение от всего земного, на деле же - жестокая жажда наживы.

На словах - аскетизм и убиение плоти, на деле - разгул и пьянство.

Учение церкви, пришел к заключению Уриэль, находится в полном противоречии с ее практической деятельностью.

Сделав такой серьезный вывод, он ужаснулся собственной дерзости. А не дьявол ли подсказывает ему эти греховные мысли? Ведь достаточно хотя бы в мыслях усомниться в правильности учения церкви, и душа твоя навечно обречена на адские муки. Уриэль прекрасно помнит основной принцип канонического права: "Действие получает характер преступления не вследствие своего объективного результата, а только вследствие соединенного с ним намерения". Поделись Акоста своими сомнениями с кем-нибудь из наставников, и он тут же получил бы по заслугам.

А наказания для ослушников и мудрствующих лукаво самые разнообразные: малое и большое отлучения от церкви, исключающие отлученного из общественной жизни; аскетическое покаяние в постах и молитвах; пожизненное заточение в монастырь; сожжение на костре и многие другие.

За подобные богохульные мысли Уриэля следовало бы отправить на костер, предварительно вырвав язык. Но столь ли греховны его мысли? Ведь выводы напрашиваются сами собой. Разве он может запретить себе мыслить? Что же предпринять? Неужто ему следует бросить и университет и каноническое право и вернуться домой?

Уриэль страдал. Любящий жизнь, он понял, что дальше так жить нельзя. Но как выбраться из путаницы встающих перед ним вопросов?

"Так как, - говорил мне однажды Уриэль, - в римско-католической вере я не находил успокоения, а хотел твердо примкнуть к какой-либо, то, зная о великом споре между христианами и иудеями, я просмотрел книгу Моисея и пророков. Там я встретил многое, что немало противоречило Новому завету, а то, что говорилось богом, доставляло меньше затруднений. При этом Ветхому завету верили иудеи и христиане. Новому - только христиане. Наконец, доверившись Моисею, я решил, что должен повиноваться закону, так как Моисей утверждал, что все получил от бога, а себя называл простым посредником, которого бог призвал или, вернее, принудил к этому служению. Так обманывают детей".

В Португалии свобода вероисповедания подавлялась самым жесточайшим образом. Поэтому Уриэль решил перебраться в Амстердам, где можно было перейти в лоно синагоги без особых трудностей. Между тем Акоста в Амстердаме встретился с нашей общиной, которая строго выполняет чуждые и неизвестные ему традиции и предписания Талмуда.

В Ветхом завете по вопросу, который больше всего занимал Акосту, то есть по вопросу о посмертном состоянии людей, об обстоятельствах воскресения мертвых и загробной жизни, приведены, как тебе известно, очень краткие и весьма туманные данные. Талмуд же всему этому дает полное и подробное описание, как предмету "весьма ясному и определенному".

Твои рабби и другие евреи Амстердама говорят, что смысл земной жизни сводится к тому, чтобы приготовить себя к жизни небесной. Старейшины общины в соответствии с Талмудом на каждом шагу предупреждают, что только душе праведника уготовано место в раю. "Нет удела в грядущей жизни, - проповедуют они, - для того, кто отрицает воскресение мертвых, богооткровенность Торы 1, - для человека, читающего светские книги".

1 Тора - первый отдел Библии.

Уриэль, познакомившись с этими проповедями, решил открыто заявить, что он не разделяет учения Талмуда. Раввины отлучили новообращенного от синагоги. При таком положении дела, рассказывал Акоста, он решил написать книгу, чтобы изложить свои взгляды и открыто доказать на основании самой Библии пустоту фарисейских преданий и правил, противоречия этих преданий и установлений закону Моисея. Когда он уже начал свой труд, случилось так, что по зрелом обсуждении он решительно примкнул к мнению тех, которые нисколько не помышляют о загробной жизни и бессмертии души. Старейшины громко поносили Акосту, осыпали его оскорблениями, кричали, что он еретик и отступник, иногда даже толпились перед его дверьми, бросали камни я всячески старались вывести его из себя, дабы он не мог обрести покоя даже в собственном доме.

Преследования не напугали Уриэля. Он был глубоко уверен, что догмат церкви о бессмертии души не более чем миф, и стал самым решительным образом возражать против него. Акоста страстно призывал людей не обманывать себя ложными надеждами на вымышленные блага, отказаться от веры в потусторонний мир. Он пришел к выводу, что человеку не следует думать о несуществующей будущей жизни, а утверждать себя в земной, единственно реальной жизни, ибо в этом, и только в этом, цель и смысл существования. Сколько людей, головы которых набиты ложными мнениями, подвергается мученичеству? Те, кто добровольно ведет бедственную жизнь, жестоко изнуряя свое тело, постоянно терзаясь душевными пытками, уже теперь оплакивают бедствия, которых они с боязнью ожидают в грядущем, - они уже стали жертвами религии.

Раввины предали вольнодумца анафеме. Этот акт отлучения сильно сказался на положении Акосты. В течение десяти лет он жил почти в полном одиночестве, окруженный врагами и ненавистниками. После смерти матери его положение резко ухудшилось. Единственный человек, сочувствие которого поддерживало его в самые тяжелые дни жизни, навсегда и безвозвратно исчез. В этих условиях Акоста рассуждал: "Что пользы, если, я до смерти останусь в таком положении, отлученный от общения с этими старейшинами и с этим народом, в особенности будучи пришельцем в этой стране и не имея друзей среди ее граждан, даже речи их не понимая? Лучше войти в общение с ними и следовать по их стопам, подчинившись их желанию и разыгрывая, как говорят, обезьяну среди обезьян". И он решил вернуться в общину.

На церемонии снятия анафемы с Акосты я присутствовал. Какое это было мрачное зрелище! На алмемаре 1 стояли старейшины, в талесах 2, важные и надменные. Вокруг алмемара с нетерпеливым ожиданием толпились люди всех возрастов и характеров, объединенные чувством злобного торжества. Здесь вероотступник Уриэль Акоста должен был искупить свое преступление - отрицание догмата загробной жизни.

1 Алмемар - возвышение в центре синагоги, на котором помещается кафедра для чтения Торы и молитв.

2 Талeс - молитвенное облачение.

Богатые граждане заняли лучшие места в синагоге, расположенные у восточной стены, бедные стояли у входа. В толпе шел несмолкаемый говор. На всех лицах видна была радость, смешанная с сильным любопытством. Старейшины читали проповедь о способности сатаны доводить ученость до гибели. "О друзья, твердо держащиеся Адоная, бога нашего, будем остерегаться! Будем остерегаться науки и всякой другой ереси!" Слушатели многозначительно кивали головами. Но вот толпа смолкла. Служки синагоги ввели Акосту. Вот он здесь! Спокойный, гордый и непреклонный. С бледным и кротким лицом. Его большие ясные глаза были обращены на алмемар, куда он вступил без признака страха. По указке рабби Саула он стал читать составленную раввинами записку, содержащую признание, будто он достоин тысячекратной смерти за нарушение субботы, за отпадение от веры, которую он еще более оскорбил, отсоветовав даже другим принимать иудейство. В искупление своих проступков он согласился впредь подчиниться воле старейшин и исполнить все, что требует закон, с обещанием не впадать вновь в подобные заблуждения и грехи. Затем к нему подошел рабби Менассе бен-Израиль и шепнул ему на ухо, чтобы он направился в угол синагоги. Когда Акоста стал в угол, к нему подошел привратник и велел обнажиться до пояса, разуться и повязать голову платком. Уриэль выполнил все это и, вытянув руки, обнял колонну. Привратник привязал ему руки к колонне. Кантор, который приблизился к Акосте, взяв бич, нанес ему, как велит обычай, тридцать девять ударов. Во время бичевания пели псалмы. После этого рабби Саул разрешил Уриэля от отлучения. Итак, открылись теперь перед ним врата неба, которые прежде были заперты крепчайшими засовами.

Примирение Уриэля Акосты с общиной было внешним и формальным. Акоста остался тем же вольнодумцем, что и был. И естественно, что долго этот мир длиться не мог. За каждым шагом вновь обретенного община установила строгую слежку. За несоблюдение религиозных предписаний касательно приема пищи Акоста был вновь отлучен от синагоги.

И снова проходят годы тяжелого одиночества. Ужасные бедствия обрушились на его голову. "Два войска, - говорит Акоста, - борются со мной: одно составляет народ, другое - родственники". Если он хворал, то хворал в одиночестве. Если какое-нибудь другое несчастье случалось с ним, ненавистники приветствовали его, как нечто весьма желательное. Когда он появлялся на улице, его преследовали мальчишки. Помнишь, ты говорил, что видел человека, за которым гнались? Это был он, Акоста.

После большой паузы Спиноза спросил:

- Чем же это все кончится, можно ли ему помочь?

- Вряд ли. На днях он прислал мне письмо. Вот что он пишет:

"Благороднейшему и славнейшему Даниэлю Праде. Дорогой друг! Мои ненавистники, для которых никаких проклятий не хватит, говорят, что они справедливо наказали меня в пример остальным, чтобы еще кто другой не осмелился противостать их предписаниям и писать против их мудрецов. О преступнейшие из смертных и отцы всяческой лжи! Насколько справедливо я бы мог их наказать для примера, чтобы они больше не дерзали столь бесстыдно обращаться с людьми, уважающими истину, ненавидящими обман, друзьями всего человеческого рода без различий. Итак, благороднейший Прада! Я мог бы по праву, если бы у меня были силы, отомстить им за величайшее несчастье и жесточайшие несправедливости, которые они на меня обрушили и из-за которых я возненавидел свою жизнь. Ибо кто из преданных чести людей добровольно согласится жить, запятнанный позором? Или как кто-то сказал: человеку благородному приличествует жить достойно или с честью умереть. Мое дело настолько правее их, насколько истина выше лжи. Они стоят за обман, чтобы пленить людей и обратить их в рабов; я же борюсь за истину и естественную свободу людей, которым прежде всего надлежит, избавившись от суеверий и пустейших обрядов, вести жизнь поистине человеческую. Я признаю, что было бы лучше для меня, если бы с самого начала я молчал и, примирившись со всем, что происходит в мире, не возражал ни единым звуком. Однако после того как я, обманутый пустой религией, неосторожно выступил на арену борьбы с ними, лучше со славой пасть, по крайней мере умереть без скорби, которая у честных людей является спутницей постыдного бегства или глупого терпения".

- Вот пример поистине человеческой жизни! - воскликнул Спиноза, когда Прада кончил читать письмо Акосты. - Глупо, вступив в столкновение со львами, рядиться в овечью кротость.

В этот вечер Спиноза понял, как важно критически разобраться в догматах Библии. И еще понял Барух: ему необходимо учиться. То, что студент изучает с ним латынь, - это, конечно, хорошо, но недостаточно. Поступить бы в школу Франциска ван ден Эндена! Но отец возражает. Дядя Даниэль может повлиять на отца. К его советам отец прислушивается.

Прада обещал все уладить. Спиноза будет учиться у Эндена! Наступит резкий перелом в его жизни. Старые учителя, шлифуя и изощряя ум, уводят его от жизни, приковывают к старине, к обряду. Новый педагог увлечет богатой литературой гуманизма, полной протеста против сил и традиций старого мира, полной порыва к новой жизни, к новой культуре.

ДРЕВО ПОЗНАНИЯ

Прада настойчиво уговаривал Михоэла определить Баруха в школу Эндена. Но безуспешно! Отец Спинозы сознавал важность и латыни, и голландского, и математики, и механики, и прочих наук. В Вест-Индской компании ценят людей со знаниями. Но, во-первых, Барух уже имеет репетитора-студента. А во-вторых, пока Барух не окончит "Эц-хаим" и не получит сана пастыря иудейского, он ничем другим заниматься не будет. Долг велит не губить илуя! Мальчику всего-навсего пятнадцать лет, успехи его блестящи. Еще каких-нибудь пять-шесть лет, и рабби Саул провозгласит его крупнейшим ученым в Израиле. Крупнейшим!.. Шутка ли! Окончив училище, пожалуйста, если в этом имеется необходимость, пусть берет уроки у этого доктора Эндена. Михоэлу денег не жалко.

Баруху ничего не оставалось, как подчиниться воле отца. До 1652 года он все еще числится учеником религиозного училища. Однако последние годы своего пребывания в "Древе жизни" он провел не без пользы для себя. "Древо жизни" стало для него древом познания. Барух твердо знал, что рабби не являются счастливейшими обладателями истины, что истина не дается свыше в готовом виде, что ее надо упорно и долго искать.

Барух перестал прислушиваться к проповедям руководителей училища. Ему открылась средневековая еврейская философия, и ей он несколько лет подряд отдает все свои силы. Спиноза жадно читает сочинения Саадия из Файюмы, Иегуды Галеви, Ибн-Дауда, Маймонида и Хасдая Крескаса. В этих занятиях он находит огромное наслаждение, они помогают ему осознать собственную силу.

В средневековой еврейской философии, восходящей к IX веку и развивающейся в продолжение последующих пяти столетий, четко прослеживаются две тенденции: прогрессивная и консервативная. Первая стремилась ограничить традицию, предоставив право критическому уму свободно толковать "священные книги" и заняться изучением объективных законов природы. Вторая стремилась ограничить права разума во имя спасения религиозных догм.

Вот мудрейший Моше бен-Маймон, или Маймонид, автор "Море небухим" ("Учителя заблудших"), энциклопедический ум своего века, самый крупный философ среди евреев. Он любил напоминать людям, что глаза даны им для того, чтобы они смотрели вперед, а не назад. Умный и глубокий, он действительно стремился вперед, ставя требование: "Главное основание всякой мудрости - познание того, что есть первосущество, причина всех существ".

Маймонид был одним из учеников Аристотеля, но изучал он его произведения в интерпретации арабских ученых. Аристотель в глазах Маймонида был светлым умом, высоким и вдохновенным философом. Осмыслить мир - значит понять его в соответствии с учением великого и неповторимого древнего грека.

Спиноза жадно вчитывался в мудрые строки "Учителя заблудших".

...Нет ничего, кроме бога и мира. Бог может быть доказан только посредством этого мира.

Как?

И Спиноза отмечает: если мир сотворен, то бог существует, но если мир вечен, бога нет.

Необходимо поэтому рассматривать реальный мир в таком виде, в каком он существует, а предпосылки для доказательств брать из видимой природы.

Баруха радовали слова Маймонида о том, что тот, кто воодушевлен стремлением к истине, будет продолжать свои занятия до тех пор, пока не убедится в положении: мир вечен.

Вселенная явилась Спинозе не в тумане догматов рабби Саула, а в свете философии Маймонида. Природа манила своими тайнами. Существование бога было поставлено под сомнение. Разум не может согласиться с актом творения, о котором так наивно и примитивно рассказывается в "священном писании".

Маймонид учит, что рассказы Библии следует понимать умом. А излагать Ветхий завет в согласии с разумом означало для автора "Учителя заблудших" дать толкование библейским текстам в соответствии с аристотелевскими философскими принципами.

Создав не без виртуозности систему, в которой по правилам формальной логики воедино сочеталось библейское откровение с метафизикой Аристотеля, Маймонид взял на себя задачу рационализировать ортодоксальный иудаизм. В нелепых рассказах Библии о божественном откровении, явлении ангелов и тому подобном он усматривал аллегорию, притчу, символический образ или художественную метафору.

Рационализм Моше бен-Маймона вызвал ненависть раввинов. Они объявили его еретиком, произнесли над его сочинениями анафему и предали их огню. От этих преследований слава Маймонида возрастала. К нему тянулось все молодое и прогрессивное. Он стал властителем умов многих поколений еврейского юношества. Имя его стало символом свободы идей и глубокой мудрости.

Барух знал, что Моше бен-Маймон - гордость народа, духовный богатырь, которому подчиняются самые выдающиеся представители общины. Однако Барух посмел не согласиться с "величайшим авторитетом". Из сорок седьмой главы второй части "Море небухим" Барух выписал себе в тетрадь следующие слова: "Различай и отделяй вещи своим умом, и ты поймешь, что было сказано аллегорией, что метафорой, что притчей. Тогда все пророчества станут для тебя ясными и очевидными". К ним он добавил: "Маймонид полагает, что нам позволительно изъяснять, извращать слова Писания, отрицать буквальный смысл, хотя бы и весьма ясный или весьма отчетливый, и заменять его каким угодно другим на основании наших предвзятых мнений. Посему этот метод совершенно бесполезен. К тому же он совершенно отнимает всякую уверенность в смысле Писания, которой обладал простой народ при бесхитростном чтении. По этой причине я отвергаю эту мысль Маймонида, как вредную, бесполезную и нелепую".

Маймонид и другие представители средневековой философии только на время заняли ум Спинозы. Никто из них не повлек Баруха за собой. Наоборот, молодой мыслитель пришел к выводу, что средневековая философия в основном изучает слова священных письмен. Бесплодное занятие! Изучать надо не слова, не фразы, а реальные вещи и их реальную связь. Для юноши очевидно, что объектом познания должна быть не старозаветная книга откровения, а вечно юная книга природы, которая действительно раскрывается перед пытливым исследователем. Появилось убеждение в познавательной силе человеческого разума, который превращает человека из раба во владыку.

УТРО СПИНОЗЫ

Редко кто помнил Баруха таким радостно-светлым, как в то утро 1652 года, когда он в беседе с учениками "Эц-хаим" откровенно высказался против божественного происхождения Библии и Талмуда, отверг догматы о сотворении мира и бессмертии души, высмеял веру в загробную жизнь и каббалистические бредни. Двое из однокашников, желая приобрести расположение "мудрецов" и старейшин, донесли о его "ереси". Спинозу потребовали в судилище, куда он явился с веселой беспечностью. Ведь он прав! Разве можно найти в Ветхом завете даже намек на доктрину о бессмертии? Саул Мортейро, его наставник и руководитель, надеясь на свое влияние на любимого ученика, решил тронуть Баруха: "Какие надежды мы возлагали на тебя, ты илуй!"

Однако надежды превратились в опасение. Оказалось, что этот проницательный ум упорно защищает свое право на свободное исследование и создает для них такие трудности, которые его наставники и руководители не способны преодолеть.

Напуганные судьи пригрозили Баруху отлучением, синагогальной опалой, если он немедленно не отречется от своей "ереси". Барух ответил сарказмом. Боясь ума и силы его примера, они предложили ему ежегодную пенсию в тысячу флоринов, если он согласится молчать и время от времени посещать синагогу. Возмущенный такой попыткой купить его совесть, он отверг предложение с презрением. Тогда Баруха предали малому отлучению, то есть в течение месяца никто не имел права с ним общаться. Рабби Саул призывал его одуматься, прийти с повинной и поклялся снова вернуться к делу Спинозы не иначе, "как с громами в руках".

Угрозы и преследования не подействовали на Спинозу. Глубоко убежденный в правоте своих мыслей, он решил непреклонно искать истину в объективной действительности, в живой жизни.

Оставаясь наедине с самим собой, Спиноза в это утро ощутил какой-то особый прилив жизненных и творческих сил.

ГЛАВА ВТОРАЯ

С веком наравне

В ШКОЛЕ ЭНДЕНА

Осенью 1652 года заветная мечта Спинозы осуществилась: он стал учеником амстердамского доктора филологии Франциска ван ден Эндена.

Школа Эндена выгодно отличалась от "Древа жизни". В училище Саула зубрили Библию и Талмуд, не вдаваясь в их подлинный смысл. На диспутах, которые иногда устраивали наставники, оттачивалось искусство школяров защищать богословский парадокс, а иногда и заведомую ложь. В правилах училища подчеркивалось: безусловно запрещается учителям при проведении уроков, на диспутах и в беседах утверждать что-либо противное религиозным догматам.

Под угрозой лишения места учителям запрещалось высказывать, а тем более доказывать справедливость мыслей, которые расходились бы со взглядами почтенных раввинов. Никто из наставников не смел излагать что-либо, помимо вопросов веры и религиозной морали.

В школе же Эндена глава ее, неутомимый и дерзновенный проповедник положительных знаний, требовал от своих учеников пытливого изучения математики и всех достижений естественных наук XVI и XVII столетий.

По свидетельству пастора Колеруса, современника и первого биографа Спинозы, Франциск ван ден Энден "обучал своему предмету с большим успехом и пользовался прекрасной репутацией... пока, наконец, не обнаружилось, что ученики его учились у него не одной только латыни, но и некоторым другим вещам, не имеющим с последней ничего общего. Ибо оказывалось, что он забрасывал в умы молодых людей первые семена атеизма".

Пастор негодует и осуждает руководителя школы за посеянные семена вольнодумия. Для "святого отца" единственным авторитетом во всех вопросах науки является, конечно, Библия, которую он принимает без какой-либо исторической или рационалистической критики. Библия для него божественное откровение, содержащее всю полноту истины. Но лучшие ученики Эндена были о Библии другого мнения. Они были благодарны учителю за то, что он их наставлял на путь свободомыслия и ставил перед ними важнейшие вопросы науки и философии.

* * *

В начале XVII столетия механика, астрономия и математика сделали громадный шаг вперед. Важнейшие научные открытия в этих областях знания следуют одно за другим с поразительной быстротой. "Революционным актом, - писал Энгельс, - которым исследование природы заявило о своей независимости... было издание бессмертного творения, в котором Коперник бросил... вызов церковному авторитету в вопросах природы 1. Отсюда начинает свое летосчисление освобождение естествознания от теологии, хотя выяснение между ними отдельных взаимных претензий затянулось до наших дней и в иных головах далеко еще не завершилось даже и теперь. Но с этого времени пошло гигантскими шагами также и развитие наук, которое усиливалось, если можно так выразиться, пропорционально квадрату расстояния (во времени) от своего исходного пункта. Словно нужно было доказать миру, что отныне для высшего продукта органической материи, для человеческого духа, имеет силу закон движения, обратный закону движения неорганической материи" 2. Теория Коперника, опрокинувшая нелепые утверждения Библии о мире, якобы сотворенном богом из ничего в течение шести дней, о Земле как центре вселенной, торжествует свою победу. В 1609 году Галилей построил телескоп, при помощи которого открыты были возвышенности на Луне, спутники Юпитера и Сатурна, доказано было существование фаз у Венеры.

1 Энгельс имел в виду сочинение Коперника "Об обращении небесных кругов", опубликованное в 1543 году.

2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 20, стр. 347.

Галилей откровенно высказался против церковных догматов, стеснявших развитие науки. Мы, говорил он, сообщаем о новых открытиях не для того, чтобы посеять смуту в умах, а чтобы просветить их, не для того, чтобы разрушать науку, а чтобы поистине обосновать ее. Возьмем, например, библейскую сказку о том, что, по слову Иисуса Навина, остановились Солнце над Гаваоном и Луна над долиною Аиалонской.

Для атеистов XVII века характерна попытка дать рационалистическое толкование библейским чудесам. Поэтому Галилей говорит: Библия в данном случае выражается в соответствии с религиозным пониманием естественных явлений природы. Если бы она приписала Земле движение, а Солнцу - покой, то это было бы недоступно разумению толпы.

Не только для людей седой старины библейское вероучение было святым и абсолютным, но и для мужей официальной науки XVI и XVII веков Библия все еще считалась единственным источником знания и правды. "Когда я, - рассказывает Галилей, - хотел показать профессорам флорентийской гимназии спутников Юпитера, то они отказались посмотреть и на спутников и на трубу. Эти люди думают, что истину следует искать не в природе, а в сличении текстов".

Верный последователь Коперника, Галилео Галилей стал отцом опытной науки и призывал изучать не слова и стихи "священных письмен", а реальные вещи и их связи. Образцом истинной научности Галилей считал механику. Все, по его убеждению, сводилось к ее законам.

Стремление к познанию вещей по законам механики охватило немногих подлинных ученых. Один из них - знаменитый Иоганн Кеплер (1571-1630). Несмотря на тяжелые условия жизни, он благодаря исключительному трудолюбию и непрестанным поискам правды сумел открыть пути движения планет. Кеплер после долгих расчетов в 1609 году доказал, что "планеты обращаются вокруг Солнца не по окружности, а по эллипсам, в одном из фокусов которых находится Солнце". Через десять лет великий астроном доказал, что "планеты движутся вокруг Солнца неравномерно - с приближением к Солнцу скорость движения планеты возрастает, с удалением - уменьшается!"

В письме к Кеплеру Галилей писал: "Я считаю себя счастливым, что в поисках истины нашел столь великого союзника. Действительно, больно видеть, что есть так мало людей, стремящихся к истине и готовых отказаться от превратного способа философствования... Я хочу пожелать тебе удачи в твоих замечательных исследованиях. Я это делаю тем охотнее, что уже много лет являюсь приверженцем Коперника".

Последователь Галилея и друг Спинозы, крупный физик и астроном Христиан Гюйгенс на протяжении 1655-1659 годов открыл кольца Сатурна, пятна на Марсе, а в последующие годы разрешил основные задачи динамики маятника и твердого тела, обосновал волновую теорию света и пришел к выводу, что для "истинной философии" все причины явлений природы сводятся к механическим причинам.

После того как Галилеем и Кеплером были исследованы пути движения небесных тел и открыты законы их движения, науке необходимо было выяснить, какие же силы управляют этим движением.

Еще в 1666 году, будучи студентом Кембриджского университета, Исаак Ньютон (1643-1727) пришел к выводу, что "сила, заставляющая Луну обращаться вокруг Земли по почти круглой орбите, и сила тяжести, увлекающая брошенный предмет на землю, тождественны по своей природе". Через двадцать один год были опубликованы его знаменитые "Математические начала натуральной философии", в которых справедливо утверждалось, "что между всеми телами вселенной существует взаимное тяготение и что сила притяжения одного тела к другому прямо пропорциональна произведению масс этих тел и обратно пропорциональна квадрату их взаимного расстояния".

Огромное значение для развития науки в XVII столетии имело создание и применение различных механизмов, мельниц, часов, станков и других машин. "Очень важную роль, - говорит Маркс, - сыграло спорадическое применение машин в XVII столетии, так как оно дало великим математикам того времени практические опорные пункты и стимулы для создания современной механики" 1.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 23, стр. 361.

Не только механика небесных и земных тел, но и биология одержала в XVII веке крупные победы, В 1622 году Азелли описал лимфатическую систему, в 1628 году английский врач Гарвей издал свое "Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных". О значении труда Гарвея великий русский ученый И. П. Павлов писал: "Триста лет тому назад среди глубокого мрака и трудно вообразимой сейчас путаницы, царивших в представлениях о деятельности животного и человеческого организмов... врач Вильям Гарвей подсмотрел одну из важнейших функций организма - кровообращение - я тем заложил фундамент новому отделу точного человеческого знания - физиологии животных".

Научный подвиг английского физиолога воодушевил биологов других стран. Голландские естествоиспытатели Сваммердам и Левенгук в 60-х годах XVII века при помощи самодельных микроскопов изучили и точно изложили анатомию мух, бабочек, пчел и муравьев, а Левенгук, наблюдая кровообращение в капиллярах, дал точное описание красных кровяных шариков.

В середине XVII века химия начала складываться как подлинная наука; к этому времени относятся химические опыты Роберта Бойля, на которые обратил особое внимание Спиноза.

В XVII столетии особый интерес приобрели общественные явления, и они стали предметом пристального внимания ученых.

Крупные достижения науки были непосредственно связаны с экономическими и политическими успехами буржуазии Англии, Италии и Нидерландов, "Буржуазии для развития ее промышленности, - указывал Энгельс, - нужна была наука, которая исследовала бы свойства физических тел и фермы проявления сил природы. До того же времени наука была смиренной служанкой церкви и ей не позволено было выходить за рамки, установленные верой; по этой причине она была чем угодно, только не наукой. Теперь наука восстала против церкви; буржуазия нуждалась в науке и приняла участие в этом восстании" 1.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 22, стр. 307.

Наряду с великими завоеваниями опытных наук усиленно стала развиваться философия, в задачу которой входило дать стройную систему взглядов на природу и общество, на законы развития мира в целом. Но нарисовать обобщенную картину мира можно по-разному. Мир, который нас окружает, - это мир материальных и духовных вещей и явлений. Что же взять за основу? Вещественное, материю" или, наоборот, духовное, психическое, идею? Ответ на поставленный вопрос определяет позицию того, кто ставит себе задачу философски воссоздать мир. В зависимости от ответа на вопрос, что чему предшествует - материя духу или дух материи, философы разделились на два больших лагеря: на материалистов и идеалистов. К первым относятся те, которые считают, что мир вечен, никем и никогда не создан, а дух, собственно, человеческое сознание, является продуктом развития самой природы. Ко вторым принадлежат те, которые допускают существование сверхъестественного существа, бога, и приписывают ему творческую волю, создавшую природу и человека.

К серьезным и глубоким попыткам нарисовать философскую картину мира на основе накопленных знаний XVI и первой четверти XVII столетий следует отнести учение французского мыслителя Декарта, оказавшее сильное влияние на идейное развитие Спинозы.

Декарт был великий мыслитель. В колледже, где учился будущий философ, его воспитывали в духе строгой религиозности. Однако там он внимательно изучал математику, физику, логику и древние языки. По окончании школы Декарт объявил, что из своей учебы он не вынес ничего, кроме убеждения в своем невежестве и глубокого презрения к господствующим философским системам. Молодой и оригинальный ученый писал: "Вот почему, как только возраст позволил мне выйти из подчинения моим наставникам, я совершенно забросил книжную науку и, решив не искать иной науки, кроме той, какую можно найти в самом себе, или в великой книге природы, я использовал остаток юности на путешествия, на общение с людьми различных нравов и положений, на накопление разнообразного опыта, на неустанные размышления обо всем виденном для извлечения из него какой-либо пользы".

После долгих поисков и размышлений Декарт пришел к выводу, что философия должна быть столь же достоверной, как математика, и должна поэтому позаимствовать у нее ясность и отчетливость ее доказательств. При этом условии, говорил Декарт, философия освободится от слепцов, то есть людей, которых ложные рассуждения заводят в темный погреб невежества. Для зрячих же тогда не будет "ничего ни столь далекого, чего нельзя было бы достичь, ни столь сокровенного, чего нельзя было бы открыть".

Твердое основание было найдено. Осталось решить вопрос, что является критерием математических рассуждений и выводов. Материалисты до Декарта убедительно доказали, что любая идея порождается воздействием внешнего мира на органы чувств человека. Декарт подверг это верное положение сомнению. Не доверяя свидетельству своих чувств, он заявил, что достоверно лишь одно: его разум, его мысль. "Cogito ergo sum", то есть "Я мыслю - стало быть, я существую", - эта формула послужила основным принципом его философской системы.

Провозгласив всесилие разума, Декарт неверно утверждал, что разум обладает врожденными идеями. Этот крупный просчет привел его к защите идеи бога. Если жизнь человека, рассуждал мыслитель, зависит от врожденных идей, то и жизнь вселенной зависит от бога, и если человек состоит из двух различных начал, из тела и души, то и в мире господствуют две различные субстанции: материя и мышление. Таков идеалистический вывод философских размышлений Декарта.

Однако заслуги этого философа перед наукой огромны, ибо, сохраняя бога в метафизике, из своей физики он, по словам Маркса, изгнал бога и "наделил материю самостоятельной творческой силой" 1.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 140.

Декарт учил, что вместо умозрительной философии нужно создать практическую, с помощью которой, зная силу и действие огня, воды, воздуха, звезд и других окружающих нас тел так же отчетливо, как мы знаем различные занятия мастеровых, мы могли бы применять их таким же образом ко всякому делу, к которому они пригодны, и стать как бы хозяевами и господами природы.

"Практическую" философию Декарт противопоставлял не только "умозрительной", но и всякой церковной идеологии. Он отказался заниматься богословием и трактовкой догматов, посвятив себя познанию природы, поиску критерия истины и правил "естественного света разума". Декарту принадлежит гениальное создание аналитической геометрии, основанной на понятии переменной величины. Он первый провозгласил законы сохранения движения и преломления света и предвосхитил понятие рефлекса. Под последним он понимал "движение духов" мозга, представляющих "душе определенные предметы", которые "естественно связаны с теми движениями". Они же вызывают определенные страсти. Однако движения эти могут быть отделены от тех страстей и соединены с другими, совершенно отличными от них страстями; и эта привычка может быть приобретена одним-единственным действием и не требует продолжительного навыка. Так, например, если в пище, которую едят с аппетитом, неожиданно встречается какой-нибудь очень грязный предмет, то впечатление, вызванное этим случаем, может так изменить состояние мозга, что после него нельзя будет смотреть на эту пищу иначе, как с отвращением, тогда как перед тем ее ели с удовольствием.

В школе Эндена Спиноза познал все тонкости философии Декарта и был захвачен ясностью и величием его ума. Наконец Спиноза мог воскликнуть: "Нашел!" Отныне Декарт долгое время будет его путеводной звездой.

Однако уже на школьной скамье Спиноза проявил самобытность ума и самостоятельность мысли. Он оказался непокорным учеником: не смог он слепо подчиняться авторитету. Учение французского философа было им усвоено критически. Если гений Декарта раздваивал мир, то Спиноза искал гармонию, единство мира.

* * *

Школа Эндена пользовалась большой популярностью в среде зажиточных и образованных бюргеров Амстердама. Старому Франциску трудно было одному читать лекции всем ученикам - их было слишком много, В помощники себе он взял свою дочь Клару-Марию. Эта хрупкая девушка лет семнадцати, приветливая, вдумчивая и спокойная, обладала талантом педагога.

Клара-Мария хорошо знала латынь и греческий. Она по памяти могла цитировать стихи Гомера и Гесиода, Овидия и Горация и других поэтов древности.

Клара-Мария была первым педагогом Спинозы в школе Эндена. По поручению отца она должна была совершенствовать латынь Баруха.

При первой же встрече со Спинозой Клара-Мария ему сказала:

- Самое главное - это знание латыни.

- Согласен, - ответил Спиноза, - но не как самоцель.

Она слабо улыбнулась и со смущенным видом добавила:

- Без хорошего знания латинского языка и литературы вы ничего не добьетесь. Способности и рвение не все, есть кое-что поважнее.

"Кое-что", - подумал Спиноза. - Для разных людей это "кое-что" имеет различное значение. Для нее это латынь, а для меня?"

С тех пор, как Спиноза познакомился с "Учителем заблудших", он понял, что есть такая наука, которая поглощает все его существо, называется она философией.

В школе Эндена, полагал Спиноза, он сумеет сразу, с первых же уроков, заняться почитаемой дисциплиной. Поэтому его раздражал терпеливый и ровный голос этой молодой девушки, внушавшей мысль о том, что "есть кое-что поважнее", чем философия.

В "Эц-хаим" была тирания Библии; здесь, кажется, будет тирания латыни. Но против тирании надо бороться.

И не успел Спиноза придумать, как ему бороться против тирании Клары-Марии, как вдруг она начала цитировать "Метаморфозы" Овидия.

Спиноза знал эти стихи и тихо улыбнулся. Почему именно эти стихи пришли ей на ум?

Взвилось копье, и внизу, где грудь подходит под шею,

Был ты проколот, Киллар. Задетое маленькой раной,

Сердце и тело за ним, лишь вынули меч, холодеют.

Проверив его знания латыни, Клара-Мария сказала: "Они далеки от совершенства. Придется потрудиться. Не правда ли?"

Спиноза не возражал. Она права. Его домашние познания латыни, приобретенные при помощи студента, не только далека от совершенства, но просто ничтожны.

Спиноза задумался.

Клара-Мария, развивая свою мысль по поводу предстоящих занятий, указала, что ее ученику следует изучить и греческий.

- Непременно. И итальянский, - подхватил Спиноза.

- Зачем? - спросила она.

- Бруно писал по-итальянски. Его "Изгнание торжествующего зверя" и "О героическом энтузиазме" написаны на языке его родины.

- Хорошо, - уверенно произнесла девушка.

Несколько месяцев подряд Спиноза увлеченно изучал итальянский и греческий языки. Клара-Мария была поражена его энергией, его умением полностью посвятить себя желанному делу.

"Кажется, Спиноза меня не замечает, - думала она. - Он весь поглощен Демокритом и Эпикуром. Удивительный человек этот Спиноза: собранный, тихий и молчаливый!

Правда, иногда что-то находит на него. Это бывает редко, очень редко. Но тогда держись! Барух тогда прекрасен. Нет, конечно, не только тогда. Он всегда прекрасен, и в молчании своем".

Занятия в школе обычно кончались в четыре часа дня. Спиноза по вечерам возвращался домой в приподнятом настроении. Ему решительно все понравилось у Эндена: и классы, и ученики, и молодая девушка. Здесь свет, разум, свобода. Свобода! За нее стоит драться!

Никогда больше он не вернется в "Эц-хаим". Его место в школе Эндена. Через нее лежит путь в философию, в науку.

ПОИСКИ АБСОЛЮТА

Барух давно дружил с Самуилом Казеро. Впервые они познакомились в училище "Эц-хаим". Самуил был славный парень, умный и веселый. К премудрости Талмуда он относился весьма безразлично. Его увлекал театр. Писал он стихи и пьесы.

Однажды в доме Спинозы в присутствии Баруха, Мириам и Ревекки Самуил читал отдельные сцены задуманной им трагедии. И как он был хорош, когда читал! Все слушали его очень внимательно: лица разгорелись, глаза сияли, а у девушек по щекам текли слезы. Самуил рисовал картины своего детства. Ему было двенадцать лет. Жил он тогда в испанском городе Вальядолиде. На большой городской площади сжигали еретика. Казеро точными словами выразил муки несчастного и свою ненависть к инквизиции.

Спиноза, взволнованный трагедией Казеро, дал клятву: неустанно бороться против церкви, угодницы рабства и угнетения. Громко он произнес: "Что может быть ужаснее, чем сеять вражду между людьми и вести их на смерть лишь за то, что они не сходятся во мнениях с правителями, не умеют притворяться и свободно мыслят?! Выходит, таким образом, что инквизиция становится образцом добродетели. Но свободолюбивых людей не пугает смерть. Они, и возведенные на плаху, не отказываются от своих убеждений и знают, что умереть за свободу - величайшая честь и самая высокая добродетель. Их смерть должна служить примером, достойным подражания".

В этот вечер молодые люди долго говорили о различных вероисповеданиях, их взаимной вражде, о науке и искусстве, которые призваны освободить людей от дурмана и сеять добро.

- Почему попирают свободомыслие, почему люди ежедневно проявляют друг к другу ожесточенную ненависть? - спросила Ревекка.

- Причина зла, - ответил ей Спиноза, - в том, что простому народу вменялось в религиозную обязанность смотреть на служение при церкви как на достоинство, в народе знали, что церковные должности - это доходная статья, и сан священника окружен высшим почетом. Поэтому любые негодяи стремились занять священнослужительские должности, а религиозная проповедь превратилась в гнусную проповедь алчности и честолюбия.

Самуил зачастил в дом Спинозы. Он влюбился в Мириам. И Мириам полюбила Самуила. Она всегда радовалась, когда он преходил. Затаив дыхание усаживала она его в мягкое отцовское кресло и долго глядела на него своими черными как уголь глазами.

В воображении Мириам ее Казеро был идальго. Ведь все испанские и португальские евреи, думала она, были одарены высокими титулами. Как же иначе? Недаром в отличие от несчастных и бедных восточных соплеменников, именуемых ашкенази, их называют сефарди. Правда, здесь, в Голландии, сефарди потеряли свое былое величие. Однако все они какие-то особенные - холеные, богатые, по-европейски одетые в красивые шелка, стройные, высокие, великолепно изъясняются по-испански, прекрасно знают португальский и хорошо владеют итальянским и латинским языками.

Она, Мириам, никогда не стала бы женой ашкенази. Нет, никогда! Благословен господь, что ее избранный из истых сефарди!

Мириам считала дни, когда, наконец, придет двадцатый день месяца одар (март). В этот день ей исполнится восемнадцать лет, и тогда согласно обещанию отца она пойдет под венец с ее ненаглядным идальго.

Михоэл Спиноза согласился на брак Мириам с Самуилом, потому что семейство Казеро, после многих превратностей судьбы поселившееся в начале XVII века в Амстердаме, славилось огромным состоянием. Они владели сотнями ткацких станков, крупным пивоваренным заводом и несколькими мельницами. Согласие отца Мириам на ее брак было обусловлено еще и тем, что Самуил, несмотря на временное увлечение театром, ни на мгновение не забывал о росте все прибывающих капиталов семьи Казеро. А по представлениям Михоэла, капитал выше искусства.

Барух нежно любил свою младшую сестру, ее живой ум и доброе сердце. Грустно стало Спинозе после того, как Мириам покинула их дом. Не с кем и словом обмолвиться. Отец занят своими торговыми и общинными делами. Мачеха Эстер - очень больной человек. Она, как и мать Баруха, также страдает туберкулезом легких.

Последнее время Эстер прикована к постели. Старшая сестра Ревекка вечно возится где-то на кухне или возле больной мачехи.

В 1652 году мачеха умерла. Смерть Эстер сильно отразилась на здоровье отца. Вскоре отец заболел тяжелым недугом. Доктор Прада принял горячее участие в судьбе старшего Спинозы. Он лечил его, но безуспешно...

С каждым днем отцу становилось все хуже и хуже. 30 марта 1654 года Михоэл Спиноза скончался.

После смерти отца в семье Спинозы начались скандалы. Капиталы умершего стали предметом тяжбы между Барухом, Мириам и Ревеккой.

Под влиянием Самуила, который после свадьбы забросил театр и драматургию и превратился в жадного купца, Мириам предъявила иск на основные владения. Ревекка, которая к тому времени переселилась к сестре, была заодно с Мириам. Подкупленные чиновники отыскали нужные статьи, лишившие Баруха наследственных прав.

Спиноза долго судился; и когда дело было им выиграно, добровольно уступил капиталы своим сестрам.

- Зачем же вы судились? - спросили его друзья.

- Для того чтобы уяснить себе, существует ли еще в Голландии справедливость и правосудие. Богатства мне не нужны, у меня совсем иные цели.

Таким образом, толчком к пересмотру основ жизни для Баруха послужили семейные тяжбы.

Спиноза все дольше и дольше стал засиживаться в школе Эндена, пытливо изучая древнегреческую философию, римскую литературу и учения новаторов науки и философии! Джордано Бруно и Рене Декарта.

На помощь Спинозе приходит Клара-Мария. Интересы ученика стали интересами учительницы. Она тщательно и трепетно готовится к занятиям, рисуя своему ученику яркие картины из жизни великих современников. В одном из своих рассказов Клара-Мария подчеркнула, что в том же монастыре Святой Марии, где Галилео Галилей в 1632 году (в год рождения Баруха. Примечательно, не правда ли!)... Да, в том же монастыре, где Галилей шепотом произнес свои чудесные и затем громко повторяемые на весь мир слова "Eppur si muove!" ("A все-таки она вертится!"), Джордано Бруно пригвоздил папство к позорному столбу: выслушав себе смертный приговор от римского первосвященника, мужественный ноланец сказал папе: "Вы с большим страхом произносите мне приговор, чем я выслушиваю его".

Спиноза был увлечен Бруно. Подвиг мысли этого рыцаря истины воодушевлял молодого философа. Под влиянием "Изгнания торжествующего зверя" Спиноза в форме полемики между Рассудком, Любовью и Разумом написал первые страницы своей будущей первой книги.

Это торжественный гимн вечно живой, всесозидающей, абсолютной и совершенной природе. Природа - страстная, всепоглощающая любовь Спинозы. Познанию ее законов философ решил посвятить свой ум, энергию и жизнь.

В начале беседы Любовь спрашивает: если сущность единичной вещи зависит от сущности другой единичной вещи, то есть ли такое существо, которое в высшей степени совершенно и ничем и никем не ограничено? На это Рассудок отвечает: "Я, со своей стороны, рассматриваю природу не иначе, как в ее целом, бесконечной и в высшей степени совершенной, а ты, если сомневаешься в том, спроси Разум". И Разум отвечает: "Истина здесь для меня несомненна, ибо если мы захотим ограничить природу, то мы должны это сделать посредством ничто, что нелепо, и это при следующих ее качествах, именно, что она едина, вечна, сама по себе бесконечна. Этой нелепости мы избегаем, допуская, что она абсолютна, всемогуща и т. д. Таким образом, природа бесконечна, и все включено в ней. Отрицание ее мы называем ничто".

Только тот, кто неутомимо стремился освободить человеческий разум от суеверия, не страшась суровости религиозных догматов, заливавших кровью всякую появившуюся на свете вольную и научную мысль, мог открыто заявить о том, что абсолют найден и имя найденного абсолюта не бог, а природа.

Пусть теологи злобствуют, а фанатики неистовствуют, он, Спиноза, не отступит от познанной истины. Своей любимой он останется верным до последнего вздоха.

Навсегда запомнились ему слова Джордано Бруно: "Там обо мне будут верно судить, где научное исследование не есть безумие, где не в жадном захвате - честь (как тут не вспомнить Самуила и Мириам!), не в обжорстве - роскошь, не в богатстве - величие, не в диковинке - истина, не в злобе - благоразумие, не в предательстве - любезность, не в обмане - осторожность, не в притворстве - умение жить, не в тирании - справедливость, не в насилии - суд".

Слова эти не только врезались в память. Они стали для Спинозы путеводной звездой, modus vivendi - нормой жизни.

Он принял твердое решение: окончательно порвать со средой, где господствуют суеверие, фальшь, безумие, тупость, и найти такое общество, где царят свободомыслие, свет разума, подлинная наука и философия.

ДРУЗЬЯ-КОЛЛЕГИАНТЫ

Богатейшая голландская буржуазия создавала новую культуру, несовместимую с феодальной идеологией, опутанной церковными догматами и культом. Живопись, театр, литература, выражая интересы нового общественного класса, находились в оппозиции церкви. Появились центры новой общественной мысли, не связанные со старыми католическими университетами и враждебно настроенные к религии. В дом бюргера входила светская книга, вытеснявшая священное писание.

Однако в XVII веке Библия все еще играла значительную роль в борьбе новых идей против духовной диктатуры церкви.

В стране действовало общество коллегиантов 1, защищавшее свободомыслие и гуманизм. С Библией в руках члены этого общества выступали против ортодоксов-кальвинистов, жестоко преследовавших вольнодумство, радость и смех. Коллегиантам ненавистен был Кальвин, его суровые и мрачные нормы жизни, жестокость его учения и религиозный террор. Им были известны злодеяния "женевского папы", по приказу которого после ужасных пыток отрубили голову Жаку Грюэ за то, что он "богохульствовал в письмах, высказывал сомнение в боговдохновенности Библии и бессмертии души, сочинял вольнодумные стихи и старался подорвать авторитет церкви". Не могли они забыть и испанца Микаэля Сервета, которого по распоряжению Кальвина арестовали, приговорили к смертной казни и заживо сожгли за то, что он "допустил нападки на таинство святой троицы". Коллегианты любили жизнь и искусство, умели жить не только умом, но и сердцем, боролись, строили и побеждали. Из учения Кальвина они приняли только принцип абсолютного предопределения, ибо согласно этому принципу успехи и неудачи человека определяются не происхождением, а исключительно его способностями, предусмотренными господом богом.

1 Коллегианты - от латинского collega - товарищ, единомышленник.

Коллегианты - буржуа и дети буржуа. Их вполне устраивало кальвинистское учение о предопределении, так как в нем они улавливали божественную санкцию своей предпринимательской деятельности, актам купли и продажи, капризам капиталистического рынка, зависящим от милосердия неведомых, стихийных сил.

Впервые коллегианты появились в 1619 году в селении Рейнсбург, расположенном вблизи университетского города Лейдена. Поэтому поначалу их называли рейнсбуржцами. Организаторами коллегиантов были братья Кодде. Они учили: попы творят зло, образуя касту; священнослужители всеми правдами и неправдами охраняют свои привилегии и экономические интересы, объявляют еретиком любого верующего, пытающегося понять Библию своим собственным умом. "Долой церковь и попов! Люди, - призывали братья Кодде, - собирайтесь в частные дома и там читайте священное писание! И этим вы будете спасены и угодны богу!"

Додрехтский синод ополчился против рейнсбуржцев, руководители были заточены в тюрьму. Но в 1648 году "сектанты" вновь организовались, на сей раз в Амстердаме. На улице Линденграхт, в доме Корнелиуса Мормана можно было видеть, как по воскресным дням собирается группа молодых людей - коллег, увлеченно изучающих Библию и философию.

Спиноза с ними познакомился в 1655 году. Тогда в руководящий состав общества входили богатый купец Симон Иостен де Врис, врач и литератор Лодевейк Мейер, купец и издатель Ярих Иеллес, коммерсант и публицист Питер Баллинг, врач Ян Боуместер, книгоиздатель и книготорговец Ян Риувертс, коммерсант Петер Саррариус и поэт Жан Зет. За малым исключением они впоследствии составили амстердамский кружок по изучению философии Спинозы и способствовали распространению его учения.

Девизом всех этих людей был "Nil volentibus arduum!", то есть "Нет преград стремящемуся!".

Будучи еще учеником школы Франциска ван ден Эндена, Спиноза обнаружил свои исключительные дарования. Опытный педагог, умный и проницательный Энден разгадал в юноше личность необыкновенного таланта и красоты. Он полюбил его и гордился им.

Широкая политическая деятельность Франциска ван ден Эндена вызывала симпатии передовых людей Нидерландов. В родном городе он был властелином княжества науки и искусства. Это он ввел Спинозу в круг наиболее образованных и мыслящих людей Амстердама. Коллегианты дружелюбно встретили Спинозу, и вскоре он стал их идейным вождем. Иначе и не могло быть. Люди, жаждущие познать истинный смысл священного писания, не могли не поставить во главе своего общества Спинозу - блестящего знатока Библии со всеми нагромоздившимися вокруг ее текстов богословскими комментариями.

Можно с уверенностью сказать, что до появления Спинозы в обществе коллегиантов члены его с благоговейным трепетом произносили и толковали стихи Писания. С приходом юного мыслителя отношение коллегиантов к Библии начинало приобретать иной характер.

Осторожно, с тактом и умением Спиноза стал давать своим новым друзьям своеобразные уроки "закона божия". Эти уроки раскрыли им глаза на подлинное, земное содержание так называемых "богооткровенных" письмен.

Откровение? Что это такое?

Долго и тщательно готовился Спиноза к ответу на этот вопрос.

В начале февраля 1656 года в доме Мормана собрались почти все коллегианты города. Они пришли послушать лекцию своего наставника и друга.

Вдумчивый и спокойный Спиноза начал свою лекцию словами: "Откровение, или пророчество, учит Библия, есть известное познание о какой-нибудь вещи, открытое людям богом. Каким же способом, - задал вопрос Барух слушателям, - бог открылся людям, пророкам? - И, не дожидаясь ответа, сказал: - Если мы пересмотрим священные свитки, то увидим, что все, что бог открывал пророкам, было открыто им в словах, или в образах, или тем и другим способом, это подтверждается текстом библейской книги Числ (глава 12, стихи 6 и 7), гласящим: "Если кто из вас будет пророком божиим, то я буду открываться ему в видении, в снах буду говорить с ним". Стало быть, коль скоро пророки воспринимали божественное откровение при помощи воображения, то они, несомненно, могли воспринимать многое, что находится вне границ разума. Иначе говоря, откровение, по свидетельству самого Ветхого завета, есть плод воображения. А вообразить можно все что угодно. Ибо из слов и образов можно гораздо больше составить представлений, нежели из одних тех принципов и понятий, на которых зиждется наше естественное познание.

- Выходит, - отметил один из слушателей Спинозы, - что естественное познание гораздо выше откровения?

- Конечно, - ответил Спиноза. - Только разум, естественный свет, способен познать природу, ее могущество и законы. "Откровение божие", "повеления" и другие подобные слова маскируют или выражают человеческое невежество. Авторы Библии обыкновенно относили к богу все, что превосходило их понимание, и естественных причин чего они в то время не знали.

Итак, - заключил со свойственным ему юмором Спиноза, - коль скоро необыкновенные дела природы называются делами божиими, а деревья необыкновенной величины - божиими деревьями, то не удивительно, что в первой книге Библии люди очень сильные и большого роста, несмотря на то, что они нечестивые грабители и блудодеи, называются сынами божиими.

Самый рассудительный из коллегиантов, Лодевейк Мейер, сказал:

- Дорогой Спиноза, слушая вас, я заключаю, что пророчество и откровение - дело весьма сомнительное.

- Несомненно, - подтвердил Спиноза. - Обратите внимание, - прибавил он, - пророчество само по себе не содержит никакой достоверности, поэтому пророки, по словам самого Ветхого завета, нуждались в знамении. Гедеон, например, так прямо и просит бога: "И сделай мне знамение, чтобы я знал, что ты говоришь со мной". Пророческая достоверность вымышленная, фантастическая! Откровение поэтому уступает естественному познанию, которое не нуждается ни в каком знамении, но содержит в себе достоверность на основании своей природы. Математика и опыт - вот подлинные основания достоверного, естественного, разумного, живого познания.

Выдающийся ум Спинозы, смело критикующий твердо установленное мнение о богооткровенности Библии, уже нельзя было остановить. О самостоятельные мысли философа разбивались все предрассудки, сложившиеся вокруг священного писания в течение многих веков.

- Итак, друзья, - продолжал Барух, - хочу вам сказать несколько слов о характере откровения. В Библии пророчество всецело подчинено темпераменту, воображению и воспитанию пророка. Если пророк был человек веселый, то он "открывал" победы, мир и все, что побуждает людей к радости; наоборот, если пророк был меланхолик, то ему были "открываемы" войны, наказания и всякие беды. Если пророк был селянином, то ему представлялись быки и коровы, если воином - полководцы, войска, если он был царедворцем - царский двор. Волхвам, например, верившим в астрологические бредни, рождение Христа было открыто тем, что они вообразили звезду, взошедшую на востоке. Выходит, что, смотря по эрудиции и способностям пророка, бог бывает изящен, точен, суров, груб, многоречив и темен.

Уже на школьной скамье в училище "Древо жизни" я понял, - подчеркнул Спиноза, - что границы постигнутого, очерченные богословием, очень тесны. Попробуем поднять тайную завесу слов "всевышний", "предвечный", "всемилостивейший" и т. п. Обратимся снова к Библии.

Адам согласно Ветхому завету первый, кому бог открылся. Его мнение о боге весьма заурядное. Бог, по Адаму, не вездесущ и не всеведущ. Адам ведь спрятался от бога и старался извинить свой грех перед ним, как будто перед ним был человек. Да, в представлении Адама бог - это человек. Только ли в представлении Адама? Человек создает бога по своему образу. Адам ведь слышал, как бог гуляет по саду, зовет его и спрашивает, где он находится.

Авраам тоже не знал, - развивал свою мысль вольнодумец, - что бог вездесущ и предвидит все вещи: ведь как только Авраам услыхал приговор над содомлянами, он попросил бога не приводить его в исполнение, прежде чем он не узнает, все ли были достойны наказания. В воображении Авраама бог говорит и так ("Бытие", глава 18, стих 21): "Сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко мне..." Бог антропоморфен, то есть человекоподобен. Суждения Моисея о боге ничем не отличаются от суждений о нем других ветхозаветных пророков. Моисей учил, что бог обладает человеческими качествами, что он милосерден, благосклонен, в высшей степени ревнив и т. п. Моисей верил, что бог имеет свое местожительство на небесах, каковое мнение было самым распространенным среди язычников.

Отсюда больше чем достаточно обнаруживается то, что я намеревался вам показать, а именно: бог Библии, бог откровения - это вымысел жрецов и пророков, - заключил Спиноза. - Но почему, спросите вы меня, то, что было измышлением древних, является и поныне предметом поклонения и почитания многих, очень многих людей?

Если бы люди, отвечаю я, во всех делах могли поступать по определенному плану или, если бы им всегда благоприятствовало счастье, то никакое суеверие не могло овладеть ими. Но так как люди часто попадают в затруднительное положение и находятся в жалком колебании между надеждой и страхом, то поэтому в большинстве случаев они чрезвычайно склонны верить чему угодно. Дух их, обыкновенно самоуверенный, кичливый и надменный, легко приходит в смятение в минуту сомнения, а еще легче, когда он колеблется, волнуемый надеждой и страхом. Да это, я полагаю, каждому известно, хотя я уверен, что многие сами себя не знают. Никто ведь не прожил между людьми без того, чтобы не заметить, как при благоприятных обстоятельствах очень многие люди, хотя бы они были и весьма несведущи, до такой степени переполнены мудростью, что считают за оскорбление, если кто пожелает дать им совет; при несчастии же они не знают, куда обратиться, и просят совета у каждого; и нет той несообразности, той нелепости или вздора, которых они не послушались бы. Люди, находясь в страхе, создают бесконечное множество выдумок и толкуют природу столь удивительно, как будто и она заодно с ними безумствует.

Суевериям всякого рода более всего преданы те люди, - сказал Спиноза, - которые без меры желают чего-нибудь сомнительного. Они обращаются к божественной помощи тогда, когда находятся в опасности и не умеют сами себе помочь. Тут они дают обеты и проливают слезы, называют разум слепым (потому что он не может указать верного пути к призрачным благам, которых жаждут люди), а мудрость человеческую суетною, и наоборот - бред воображения, сны, детский вздор они считают за божество и божественные указания. Они верят, что бог написал свои решения во внутренностях животных 1 или что эти решения предсказываются дураками, юродивыми, безумными и птицами 2 по божественному вдохновению и внушению. До такой степени страх заставляет людей безумствовать.

1 Спиноза имеет в виду Иезекииль, главу 21, стих 29, где сказано, что жрецам Навуходоносора было открыто по внутренностям животных опустошение Иерусалима.

2 Гадание по полету птиц (ауспиция) входило как важный элемент в древнеримский культ.

Идея о всевышнем, - подчеркнул Спиноза, - заблуждение, равно присущее древним и современным людям, великим гениям и пошлейшим глупцам.

Спиноза в эти минуты был мятежником, восставшим против божественной силы. Он дерзнул открыто преступить охраняемые церковью пределы познания. Наделенный сильным характером и проницательным умом, стремительным духом и пламенным сердцем, он, опровергнув библейского бога, шел по пути, ведущему к познанию истинного смысла бытия вселенной и человека.

Среди слушателей оказался приехавший из Гор-кума 1 пенсионарий 2 этого города Гуго Боксель. Он дружил с Питером Баллингом и был им приглашен в дом Мормана.

1 Гоpкум - небольшой городок, который находится неподалеку от Роттердама.

2 Пенсионарий - высшее должностное лицо.

Пораженный мужественной и откровенной речью Спинозы, Боксель спросил:

- Славнейший муж, выходит, вы не допускаете в боге никаких человеческих качеств? Я это одобряю, ибо мы не знаем ни каким образом бог действует, ни каким образом он желает, понимает, рассуждает, видит, слышит и т. д. Однако если вы совершенно отрицаете за ним эти качества, то я не знаю вашего бога или того, что вы разумеете под словом "бог".

- Вы говорите, - ответил ему Спиноза, - что если я отрицаю зрение, слух, внимание, желания и т. п., то вам непонятно, каким я представляю себе бога. Это заставляет меня подозревать, что, по вашему мнению, нет больше совершенства, чем то, которое может быть выражено этими качествами. Этому я не удивляюсь, ибо я думаю, что если бы треугольник имел дар слова, то таким же образом сказал бы, что бог в наивысшей степени треуголен, а круг сказал бы, что божественная природа совершеннейшим образом кругла. И подобным образом любая вещь приписывала бы богу свои собственные свойства и делала бы себя похожей на бога, причем все остальное казалось бы ей безобразным.

- Что касается меня, - заявил Боксель, - то я верю в бога. Он есть дух, и наряду с ним существуют другие духи и привидения. На это у меня имеются следующие основания. Во-первых, существование духов приличествует великолепию и совершенству вселенной. Во-вторых, создание их творцом весьма вероятно уже потому, что они более похожи на него, чем существа телесные. В-третьих, как тело может существовать без духа, так и дух может существовать без тела.

- Первое ваше основание, - подчеркнул Спиноза, - состоит в том, что существование духов приличествует красоте и совершенству вселенной. Но красота, господин Боксель, есть не столько качество того объекта, который нами рассматривается, сколько эффект, имеющий место в том, кто рассматривает. Красивейшая рука, рассматриваемая в микроскоп, показалась бы ужасною. Вещи сами по себе не являются ни красивыми, ни безобразными. Не вдаваясь в излишние рассуждения, задам только следующий вопрос: что могло бы более способствовать украшению и совершенству мира - привидения или чудища вроде кентавров, гидр, аргусов и других измышлений?

Боксель понял сарказм Спинозы и промолчал.

- Право, - пошутил Спиноза, - мир был бы на славу изукрашен, если бы бог населил его по прихоти нашей фантазии разными существами, которых всякий может легко измыслить и вообразить.

- Хорошо, но второй и третий мои доводы, - сказал Боксель, - ведь они убедительны.

- Погодите. Второе ваше основание - это то, что так как духи выражают образ бога в большей степени, чем другие телесные создания, то весьма вероятно, что бог их создал. Я должен признать, что мне до сего времени неизвестно, в чем именно духи выражают бога больше, чем другие создания. Но если бы это было так, то и этот ваш аргумент ничего не дает по интересующему нас вопросу. Если бы о привидениях я имел столь же ясное представление, как о треугольнике или круге, тогда я нисколько не задумался бы признать, что они действительно созданы богом. Но так как представление, которое я имею о них, вполне сходится с теми идеями о гидрах и кентаврах, которые я нахожу в своем воображении, то я не могу смотреть на привидения иначе, как на сновидения.

Третье же ваше основание, - напомнил Спиноза, - состоит в том, что как тело может существовать без души, так и душа - без тела. Мне оно кажется равным образом абсурдным, как и первые ваши доводы. Скажите, пожалуйста, не будет ли в такой же мере правдоподобно заключение о существовании памяти, слуха, зрения и тому подобного без тела на том основании, что есть тела, не имеющие памяти, слуха и зрения?

- Допустим, - стал защищаться Гуго Боксель, - вы правы. Но тогда какой же вы философ? Ведь не защитники, а противники духов высказывают недоверие к философии, потому что все философы, как древние, так и новые, разделяют убеждение в существовании духов. Об этом свидетельствуют Сократ, Платон, Аристотель. Из новых писателей также никто не отрицает привидений.

- Авторитет Платона, Аристотеля и Сократа не имеет для меня большого значения, - категорически заявил Спиноза. - Я был бы удивлен, если бы вы сослались на Эпикура, Демокрита, Лукреция или какого-нибудь другого из атомистов и защитников атомов. Ибо не удивительно, что люди, измыслившие тысячу пустяков, выдумали также духов и привидения и доверились бабьим сказкам, чтобы ослабить авторитет Демокрита, славе которого они так завидовали, что сожгли все его книги. Если вы расположены верить этим людям, то какие основания имеете вы для отрицания чудес божественной девы и всех святых, - чудес, о которых писали столько философов, теологов и историков, что я мог бы насчитать их вам по сто на каждого из признающих привидения?

Пламенная защита правды атомистов, тонкий юмор, неопровержимая логика Спинозы искренне радовали его учеников. Ярих Иеллес заявил:

- Спиноза, вы совершенно правы. Бог - это своего рода капитал, который отдан в рост священнослужителям и призван обеспечить блаженство в загробном царстве для жалких и мелких душ.

Самый молодой из коллегиантов, восторженный Симон Иостен де Врис, воскликнул:

- Мосье, вы реформатор земли и неба! Всю жизнь я мечтал о том, как можно познать сокрытые силы природы, измерить расстояние между Землей и Солнцем, раскрыть тайную причину явлений. Пришли вы - и я, наконец, нашел тот маяк, который указал верный путь к истине.

Спиноза был смущен похвалой друзей-единомышленников. Чтобы вернуться к теме лекции, он сказал:

- Все люди обладают разумом, а следовательно, рождены для света.

Лодевейк Мейер добавил:

- Рожденные для света пребывают во мраке.

- Чтобы покончить с мраком, - сказал Спиноза, - необходимо сознание собственной силы, оно снимает оковы рабства, ломает цепи, в которые церковь заковала человеческий разум. Кто вложил в свое сердце стремление к познанию истины, того никто не остановит.

День шел к концу. Симон Иостен пригласил друзей к себе на ужин. Приглашение охотно было всеми принято. Спиноза с Кларой-Марией первым вышел на улицу в направлении дома де Вриса. Шли медленно. Клара-Мария взяла руку Спинозы и провела ею по своему лбу и щекам, словно эта рука мыслителя источала целительный бальзам. Она была благодарна судьбе, что рядом с нею шел он, мудрый, юный, красивый, величественный - восходящее солнце, пришедшее к людям, чтобы озарить их своим светом.

- Бенедикт, - обратилась она к нему.

- Почему Бенедикт? Меня все зовут Барух.

- Вы говорили, - пояснила она Спинозе, - что ваша фамилия происходит от названия португальского городка Эспиноза. Я же полагаю, что она происходит от латинского "Спиноза" - роза.

Улыбаясь, он ей ответил:

- Переведите уж до конца; спиноза означает колючая роза. Да, но почему вы изменили мое имя?

- Для гармонии. Пусть и оно звучит по-латыни. Великолепно! Отныне всюду среди друзей и недругов я буду называть вас только так - Бенедикт Спиноза.

Шутя, Спиноза заявил, что раз так, то ему придется изготовить герб, обрамленный словами: "Caute quia spinoza est", то есть "Осторожно - колется...".

Во время обеда у Симона де Вриса присутствующие, обращаясь к Спинозе, уже называли его не иначе, как Бенедиктом.

Благословенный Бенедикт - это имя пристало к Спинозе, слилось с ним и закрепилось за ним навсегда.

После обеда все вышли в веселый от обилия зелени сад. Лодевейк Мейер напомнил Бенедикту, что он обещал потолковать с друзьями о своем понимании бога.

- Да, обещал, - подтвердил Спиноза. - Однако не торопите меня, я еще не в состоянии ответить себе и вам на этот вопрос.

- В такой прекрасный вечер, - вступила в разговор Клара-Мария, - лучше дать слово Жану Зету. Пусть порадует он нас своими новыми стихами.

Собравшиеся дружно попросили Зета почитать им что-нибудь.

Жан Зет забрался на садовую скамейку и оттуда начал декламировать:

Да здравствует жизнь, радость солнечных дней,

Нас освободившие от мрачных цепей,

От ханжества тех, чья вера есть ложь,

От всякого рода святош!

Пусть люди очнутся и духом воспрянут:

Кто духом свободен - того не обманут!

Смеяться он будет в лицо лицемерам,

Обманщикам и суеверам!..

До поздней ночи веселились друзья-коллегианты в саду де Вриса. Многие из них тогда твердо уверовали в правду слов Спинозы о том, что жизнь, радость и веселье начинаются там, где упорно трудится мысль, неустанно ведется борьба истины против лжи, свободы против тирании.

ДЕНЬ БОРЬБЫ

Капиталы Михоэла Спинозы перекочевали к Самуилу Казеро. Бенедикт оставил себе только железную койку, небольшой стол, пару стульев и книжную полку. Ничего лишнего. Слишком много вещей отвлекают, мешают труду и работе мысли.

Надо было подумать о заработке. Скупой рацион, немного трубочного табаку приходится покупать, а лавочники отпускают товары только за наличные.

Нужда крепко держала Спинозу в цепких лапах. Щедрый друг его Симон Иостен де Врис распорядился установить мыслителю ежегодную пенсию в 500 флоринов - сумму, вполне покрывавшую необходимые расходы. Однако философ отклонил дар купца. Спиноза держался правила: "Будешь вкушать от трудов рук своих, блажен ты и благо тебе". Из всех профессий его безудержно увлекал труд оптика.

В то время увлечение оптическими стеклами было характерной особенностью передовых ученых и мыслителей. Такие стекла открывали бесконечно великое (Галилей и Кеплер) и бесконечно малое (Сваммердам и Левенгук).

Долгие недели Спиноза искал дружбы со шлифовальщиками линз. Наконец книгоиздатель - коллегиант Риувертс познакомил его с гравером и оптиком Марэном Сешаром. Коренастый, широкоплечий, с доброй улыбкой на лице, мастер согласился раскрыть Бенедикту некоторые тайны ювелирного искусства и показать ему основные приемы шлифовки оптических стекол. Светлая радость наполнила душу философа. Одержимый новой профессией, он упивался работой и вскоре стал блистательным мастером своего дела.

Люди, которые знали Спинозу, рассказывают, что его стекла пользовались огромным успехом, что "покупатели стали со всех сторон обращаться к нему, и это давало ему достаточный заработок для поддержания существования".

Однако к шлифовальному станку Спинозу приковывали не столько нужда и заработок, сколько поиски точных решений задач по преломлению света и сознание того, что увеличительные стекла приближают отдаленные и затаенные от человека макро- и микромиры.

Линзы поглощали весь день. Для философии оставалась только ночь.

Когда для всех трудный день бывал закончен, Спиноза складывал инструмент и отряхивал стеклянную пыль со своей одежды. Умывшись, он съедал молочный суп и после непродолжительного отдыха садился за письменный стол, занося на бумагу то, что обдумывал во время шлифовки линз.

Философ не замечал бега времени. Наступала полночь. Амстердам застывал. Один только Спиноза бодрствовал. В ночной тиши он создавал основы своей философской системы.

Природе приписывалось несовершенство, конечность бытия, сотворенное начало. Верно ли это? "Религия и многие философы до меня, - размышлял Спиноза, - унижали природу и возвышали бога. Надо, наконец, рассмотреть вопрос о взаимоотношениях природы и предвечного, человека и всевышнего. Это необходимо не только для уяснения себе сущности и смысла бытия, но и для просвещения друзей-коллегиантов. Ведь даже в их среде находятся люди, искренне верующие во всемогущество духовного существа, в наличие духов и привидений, призраков и чудес. Почтеннейший Гуго Боксель обиделся, когда я спросил у него: "Что такое привидения или духи? Что это, дети, глупцы или сумасшедшие? Ибо то, что мне приходилось слышать о них, приличествует скорее безумцам, чем людям здравомыслящим, и в самом лучшем случае смахивает не более, как на шалости детей и на забавы глупцов".

В течение трех месяцев ночами напролет трудился Спиноза, пока не создал мужественное творение, удивительный пролог к величайшему философскому произведению эпохи. Только самоиспепеляющим творческим экстазом можно объяснить создание его первого очерка, названного "Кратким трактатом о боге, человеке и его блаженстве" 1.

1 Первое сочинение Спинозы потеряно. Лишь в 1852 году оно было найдено и опубликовано Э. Бемером.

"Краткий трактат" не был завершен, он так и остался наброском. Однако в нем ясно сказались мощь духа и богатейшие познания его автора. Уже первое произведение Спинозы - это произведение человека, который жил жизнью разума, чутко прислушивающегося к сложным процессам реального бытия.

В очерке-наброске, предлагая друзьям собственную систему, философ не мог сначала не рассмотреть кардинальный принцип предшествующей философии. И поэтому на первом плане в