Диакон Василий ЧСВ

ЛЕОНИД ФЕДОРОВ

К оглавлению

Часть третья

БИЧ БОЖИЙ

ГЛАВА I

ЗВЕРЬ ИЗ БЕЗДНЫ

Неудачная попытка большевиков в 1918-19 годах одним взмахом стереть с лица земли Церковь в России, в особенности же православную, показала им, что несмотря на свою видимую неустойчивость и упадок, православие пустило слишком глубокие корни в сердцах народа, так что сразу тут ничего не поделаешь. Поэтому в красной партии создалось два течения: одно стояло попрежнему за крутые репрессивные меры, другое же думало о том, как бы привлечь "попов" на свою сторону и заставить работать в пользу нового правительства. Это второе течение нашло отклик сначала в весьма небольшой группе протестантствующего православного духовенства, стремившегося реформировать православную Церковь на основах демократических и в пресвитерианском духе. Последнее легко объясняется антагонизмом между белым и черным духовенством к которому принадлежал епископат. На это движение откликнулись даже хорошие священники из молодых, видевшие, что епископат и после 1917 г. ничуть не переменился, а остался таким же косным, как и прежде. Правда, эти монахи-епископы мужественно встречали смерть, но все-таки оставались прежними бюрократами и крайне неопытными администраторами. Они не сумели и теперь внушить своему клиру уважение к себе, поднять его дух, увлечь к более идейной и духовной работе и расширить умственный горизонт своих соработников на ниве Господней. Обессилив центральную патриаршую власть до смешного (патриарх во время своих объездов епархий может только давать архиереям "братские советы" и т. п.), сделав "святейшего" - "благословляющей" властью, они сами потеряли почву под ногами, лишив себя крепкого центрального авторитета, на которого могли бы опереться в нужную минуту. Выборное начало, проведенное на соборе, открыло широкий доступ вмешательству мирян в церковные дела и породило массу злоупотреблений и произвола. Большинство епископов, поставленных таким образом между двух огней - мирянами и духовенством, старалось вести двойственную политику, но чаще всего становясь на сторону мирян, ибо отуда они получали материальную поддержку. Нерадение в духовных консисториях, мелочность и стремление к внешним эффектам остались прежними. Деятельность епископов ограничивалась частными богослужениями п разъездами по разным церквам. Наиболее горячие и молодые головы из белого духовенства, предоставленные самим себе, пробовали пробивать новые пути, в большинстве случаев не всегда чисто православного направления. Общая исповедь, рискованные темы проповедей, неуместная экзальтация и полный произвол при совершении богослужения, - вот главные пути церковного обновления, по которым двинулось прогрессивное белое духовенство.

Всякое напоминание со стороны епископов, призыв к повиновению, часто встречало насмешку и неприязнь. Зараженное ультрадемократическими идеями, часто явно революционного и антихристианского характера, это духовенство ждало глубокой реформы и, думало даже об уничтожении епископата и устройстве коллегиального управления из пресвитеров. В корне это являлось последствием уже упомянутого антагонизма между белым клиром и черным.

Некоторые наиболее сметливые и практичные, поняв, что о восстановлении прежнего "доброго старого времени" не приходится и думать, круто повернули в сторону революции, объявляя себя друзьями народа и чуть ли не коммунистами, тогда как остальное православное духовенство лелеяло надежду на крушение большевиков. Первыми застрельщиками раскола были: протоиерей Иоанн Альбинский и свящ. Вл. Красницкий. Первый действовал осторожно и огляды ваясь, последний - более открыто. В 1919 году, по случаю наступления на Петроград Юденича, разнесся слух, что все духовенство будет отправлено в концентрационные лагери. Умеренная партия большевиков поспешила воспользоваться таким положением и предложила прогрессивному духовенству выразить свое политическое credo по отношению к советской власти. Произошло несколько собраний в Петроградском комиссариате юстиции, на последнее из которых был приглашен с совещательным голосом и я, так как был хорошо знаком с целым рядом представителей прогрессивного духовенства. Благодаря мне соглашательские тенденции Красницкого и Альбинского потерпели полный крах и программа Красницкого на этот раз лопнула. Красницкий и Альбинский, в особенности первый, продолжая служить в комиссариате юстиции, сделались тайными эмиссарами большевиков, агитируя за Советскую власть и доказывая, что она не преследует Церкви, а только хочет ее отделения от государства и уничтожения в ней контрреволюционных элементов и движений. В последнем большевики с полным правом могли обвинить известную часть православного духовенства, проявлявшего себя резко против советской власти и иногда принимавшего открыто горячее участие в движениях Колчака, Деникина, Юденича и т. п. Но большинство прогрессивного духовенства было тогда еще против большевиков и даже самый ревностный предводитель и душа "живой церкви", молодой и талантливый оратор протоиерей Александр Введенский, только жил и дышал надеждой на момент, когда " белые " по трупам большевиков проложат себе дорогу в столицу России. Альбинский, увидев, что дело не выгорает, наружне утих и сделался снова смиренным лобызателем архиерейских десниц.

В 1920 г. на сцене появилась другая личность - на этот раз мирянин - некий Филиппов, бывший когда-то закадычным другом Гришки Распутина, а теперь перекрасившийся чуть ли не в коммуниста. Это был ловкий жулик, старавшийся служить и "нашим и вашим". Ему грезился особый пост какого-то большевицкого "оберкомиссара" по духовным делам. Большевикам он доказывал необходимость устроить контроль над епископами и духовенством и благотворить тем из них, которые сделаются послушным орудием властей. Перед духовенством он показывался полным желания всеми мерами защитить и поддержать Церковь, насытить голодавших батюшек и их многочисленные семейства, позаботиться о церковном благолепии, избавить духовенство от произвола властей, тюрем, расстрелов и т. п. Некоторые умеренные большевики стали поддерживать его программу и при их благосклонном содействии он учредил исполнительный комитет по духовным делам всех культов, получивший сокращенное название "Исполкомдуха". К Филиппову потянулось уже не только прогрессивное духовенство, но и всякое, и архиереи, и белый клир. В некоторых заседаниях принимали участие и представители других вероисповеданий. Так как эта комедия происходила в Москве, то я делегировал о. Владимира принять участие в заседаниях этого любопытного "синода" и даже сам приезжал в Москву, чтобы познакомиться с постановкой дела. Филиппов крайне заинтересовался мною, рассыпался в уверениях дружбы и преданности Унии и даже просил быть представителем и почетным председателем отделения "Исполкомдуха", которое он намеревался основать в Петрограде. На заседании он набросал проект помощи материальным нуждам церквей и духовенства. Предполагалось, что ввиду инертности духовных консисторий "Исполкомдух" сделается центром и живым источником епархиальной жизни, все обиженные и угнетенные батюшки найдут здесь свою поддержку, тут будут регулироваться и смягчаться все столкновения духовенства с властью и "Исполкомдух" будет перед светской властью своего рода экспертом по духовным делам. Перед нами постепенно развертывалась хорошо знакомая старая синодская картина, только на болыпевицкой подкладке. Филиппов со вздохом сожаления намекнул на то, что советская власть, ввиду явной контр-революционности многих архиереев, не успокоится, пока не произведет коренной чистки в их рядах и не заменит их новым духовным правительством. Патриарх в разговоре со мной моментельно понял, к чему клонится дело:

- Нам, - сказал он, - снова хотят посадить на шею обер-прокурора.

Приехав в Петербург, я, разумеется, развил среди православного духовенства самую широкую агитацию против "Исполкомдуха" и так как тогда наши отношения еще не были испорчены нелепой пропагандой латинского клира, то моему голосу вняли все. Приехав в Петроград для агитации, Филиппов встретил очень холодный прием и уехал, ничего существенного не добившись. Скоро он заврался, запутался в разных нечистых делах и был посажен в тюрьму, а затем расстрелян где-то в Поволжьи.

Теперь началась третья фаза резвития и подготовки раскола, в котором центральной фигурой явился А. Введенский. Блестящие успехи на проповеднической кафедре и на религиозных диспутах, где он своим огненным словом в конец разбивал атеистов, вскружили ему голову и послужили к его же погибели. Масса истеричных девоток и баб, окружавшая его непроходимой стеной низкопоклонства, восторга и лести, заставила его возомнить о себе, как о новом пророке и реформаторе русской Церкви. Достигнутые успехи сделали его гораздо более покладистым по отношению к большевикам; боязнь лишиться обаяния и славы заставила его врать и двоедушничать и топить тех своих собратьев, которые могли с ним конкурировать в способностях и талантах. Он начинает сближаться с Красницким и Альбинским, подчиняет своему влиянию честного и открытого о. Александра Боярского и многих других прогрессивных батюшек. Ему нужна теперь шумиха, его душит неукротимое тщеславие. Он сходится с некоторыми большевиками, которые очень ловко начинают манипулировать им для своих целей. Когда осенью прошлого (1921) года Патриарх прислал свое послание о соблюдении однообразия при совершении богослужения, то на пастырском собрании петроградского клира Введенский стал во главе тех, которые открыто порицали Патриарха и выражали бурный протест против его послания. Семя раскола было брошено на этот раз в "добрую землю", но всходы показались только при первых проявлениях катастрофического голода в Поволжье. Потративши все деньги на войну и пропаганду коммунизма, уничтожив всякую производительность в стране и превратив российских граждан в одну сплошную шайку воров и казнокрадов, наше правительство возымело намерение набить свои карманы церковными драгоценностями. Предлог был великолепный: "Церковь всегда приходила на помощь голодающим своими драгоценностями, не щадя даже священных сосудов, люди мрут с голоду, давайте нам церковные драгоценности". Поднялась сначала кампания в газетах, полились статьи всяких апостолов (вроде бывшего попа Галкина) и прочих коммунистических приспешников, обвиняющие Церковь в жестокосердии и, конечно, контр-революции, ибо проводилась та мысль, что Церковь потому не помогает и хладнокровно смотрит на массовую гибель народа, что надеется на уничтожение советской власти при помощи голода. Конечно ничего подобного не было. Духовенство стало с самого начала производить сборы и деньгами и натурой и посылать голодающим Поволжья. Но это большевикам было не по нутру. Позволить Церкви самой творить дела христианского милосердия - значило поднять авторитет духовенства, что для наших теперешних земных владык и коммунистических царей было бы крайне невыгодно. Поэтому священникам стали запрещать делать сборы на голодающих и перестали принимать хлеб для передачи. Только нам удавалось посылать наши пожертвования, так как мы делали это совершенно помимо властей, направляя деньги и хлеб частным образом. Власти стали требовать, чтобы все пожертвования шли через правительственные учреждения, ибо иначе "попы займутся на почве помощи голодающим контр-револю-ционной пропагандой". Бешеная агитация в газетах за "изъятие" церковных ценностей не могла, конечно, никого убедить в необходимости отдать их большевикам, так как все отлично понимали, что при отсутствии свободной прессы и при бесконтрольном распоряжении народным добром, эти ценности пойдут на совершенно иные цели, а голодные едва ли получат 5-10%. Там, где коммунисты пробовали силой грабить церкви, они иногда встречали вооруженный отпор. В некоторых местах пролилась кровь. Духовенство вначале держалось стойко, и патриарх разрешил одним из своих указов отдавать только разные пожертвованные вещи (лампады, подсвечники и т. п.).

В это время Введенский вдруг выступил на страницах петрогорадскй "Правды" с целым рядом статей против того духовенства, которое отказывалось давать большевикам церковные ценности. Одни говорят, что его подкупило правительство, но я этого не думаю. Просто захотелось прославиться, разыграть из себя народного героя и святого, попасть в "фавор" к правительству и достичь влияния в церковном управлении. Конечно большевики стали носить его на руках. Скоро ему удалось составить целую группу прогрессивных священников (Красницкий, Боярский, Белков, Раевский, Воскресенский, Альбинский, дьякон Скобелев и др.) - всего 12 человек. Эти "12 апостолов" выпустили воззвание ко всему духовенству в самом высоком и патетическом стиле, взывая к своим братьям во Христе отдать церковное имущество голодающим, обещая, что правительство предоставит право контроля духовенству над расходованием церковных ценностей и позволит принимать участие в заседаниях "Помголо" (комитет помощи голодающим). Вся мерзость этой агитации заключается в том, что мы ничего не могли ответить, так как страницы коммунистических журналов были открыты только для сторонников Введенского и только они могли свободно читать лекции по этому поводу. Мы же могли лишь слушать и поминать "царя Давида и всю кротость его"... Трудно даже приблизительно представить себе те клеветы, инсинуации и потоки грязи, которыми журналы обливали все "черносотенное" и "контр-революционное" духовенство, которое упорно не хотело сочувствовать "кристально-чистым" порывам советского правительства. А между тем духовенство начало уже колебаться, так как большевики стали вопить о том, что "низы" духовенства, "священники-народники" идут уже навстречу благим начинаниям властей, а противятся только "князья церкви", монашествующее духовенство и их приспешники из среды старого черносотенного духовенства. Это "народное духовенство" было взято сейчас же под правительственную опеку: Введенский и его приспешники получили carte blanche на все, а народ, видя, что его пастыри представляют из себя "разделившееся царство", тоже заколебался, как в столицах, так и в провинции. Тогда правительство, уже уверенное в своей победе, выпустило декрет, которым приказывалось производить изъятие ценностей во всех церквах на том основании, что эти ценности - народное достояние и принадлежат государству. Конечно, народного мнения никто не спрашивал и все производилось теперь manu armata et militari (вооруженной силой). Народ же только втихомолку проклинает насильников, но уже не сопротивляется, потому что протестующих ждут аресты, тюрьмы и расстрелы. Грабеж устраивается самым бесстыдным образом. Если прихожане храма хотят оставить у себя сосуды и особенно чтимые иконы, то им предлагают выкупить их, но не просто бумажными деньгами или хлебом, а серебром и золотом. Некоторые приходы отказываются от выкупа на том основании, что большевики возьмут выкуп, а потом заберут и ценности. Такие примеры уже были. Мы тоже откупились за полфунта серебра. Взвешиваются ценности, а прихожане приносят по весу такое же количество золотых и серебряных вещей. В Москве заставляли при мне (в мае месяце 1922 г.) платить вдвое и втрое больше, чем весит церковная утварь. Иерархи попали в ужасное положение. Митрополит Веньямин, храбро выступивший вначале против изъятия, увидев, что пробита брешь в рядах "го клира, заколебался и повернул в другую сторону, боясь, что за сопротивление декрету будет страдать его клир, но в этом, как увидим впоследствии, он ошибся. Введенский нагло уверял всех, что действует с согласия митрополита, а сам в то же время терроризировал его так, что тот боялся принять против него крутые меры. Гады зашевелились повсюду. В особенности отличался Саратовский протоиерей Николай Русанов, ездивший по всей России для агитации об изъятии церковных ценностей.

В Москве начал действовать Епископ Антонин (тот самый, который в 1905 г. отказался поминать государя "самодержавнейшим", за что подвергся опале); он настолько сошелся с большевиками, что они сделали его председателем Московского "Помгола". Главным его помощником в Москве является протоиерей Калиновский, а потом присоединился некий епископ Леонид, отчего получается не раз курьезное смешение моего имени с одним из представителей новой схизмы. Этот последний из бывших офицеров, личность бездарная и порочная.

Патриарх, натура прямая и честная, стал действовать открыто и разослал повсюду послание против изъятия ценностей. К сожалению, составители послания написали его крайне бестолково с ничего не доказывающими ссылками на 73 правило Апостольского собора и на 10-ое Двукратного, причем трудно было понять, что можно отдавать и чего нельзя. Священники (большинство) поняли, как категорическое запрещение отдавать ценности, и противились изъятию. В то же самое время произошло событие еще больше осложнившее положение Патриарха и иерархии и давшее в руки большевиков важные козыри по обвинению духовенства в контр-революции.

Митрополиту Антонию Храповицкому с 16 эмигрировавшими из России православными епископами вздумалось составить в Сремских Карловцах собор, и на этом соборе первым постановлением было требование возвращения династии Романовых на русский престол (!) Конечно большевики подняли вопль, заарестовали многих ни в чем неповинных священников и церковников и набросились на Патриарха, что будто бы собор состоялся с его ведения и благословения и что патриархия всегда находилась в тайных сношениях с митрополитом Антонием и Карловцами, подкапывая советскую власть и возбуждая черносотенные элементы. Составилось даже представление, что действительный патриарх России - Храповицкий, а Тихон всего лишь "Зампат" (т. е. заместитель патриарха) и исполняет только приказания Антония. Этот последний якобы приказал противиться изъятию, чтобы голодом заставить капитулировать советскую власть. Конечно, все это сплошной вздор, но насколько патриархия чиста от обвинения в сношениях с Храповицким, сказать не берусь. Знаю только, что Патриарх в разговоре со мной (в феврале месяце 1922 г.) сильно порицал митрополита Антония за его заграничные послания, в которых между православием и самодержавием ставился знак равенства.

Большевики устроили в Москве два показательных процесса: один - против 54 священников и церковников, противившихся изъятию (закончился в первых числах мая 1922 г.), а второй - против Князей Церкви за сношение с Антонием (еще не начался). Конечно, первый процесс был только комедией суда: "Виновен ты уж тем, - говорит волк ягненку в басне Крылова, - что хочется мне кушать"...

На процессе 54-х экспертами по духовным делам были епископ Антонин, священник Калиновский, Ледновский и мой большой приятель профессор канонического права Н. Д. Кузнецов, с которым в 1918 г. я выступал с протестом против "Инструкции", объясняющей декрет об отделении церкви от государства. В числе других вопросов обвинителей был задан и такой: "Какой характер носит послание Патриарха Тихона об изъятии церковных ценностей?" Только проф. Кузнецов указал на то, что оно имеет в своем основании характер религиозный, так как дело шло о церковных святынях, но остальные заявили, что послание носит характер только административно-распорядительный (как будто нужно было обращать внимание на самый объект такого административного распоряжения). Своим заключением экспертиза вполне сознательно топила Патриарха (ибо Кузнецов предупреждал их не делать такой явной подлости). Большевикам этого только было и нужно: раз послание не религиозное, значит оно контрреволюционное, возбуждающее народ против властей.

Как ни нелеп такой "логический прыжок", но на суде большевицких Каиаф все логично, раз дело идет об удушении Церкви. Патриарх был объявлен под судом, а 12 священников были приговорены к расстрелу (впоследствии расстреляно только 5 или 6 из них), остальные - к более или менее тяжким наказаниям.

Когда уже оканчивался процесс, то 1 мая по нов. ст. (1922) Антонин в Московском Заиконоспасском монастыре отслужил торжественную литургию в честь "великого пролетарского праздника", причем на молебне пели: "Спаси Господи люди твоя и благослови достояние Твое, победы советам на сопротивные даруя"...

Рубикон был перейден и возникла "советская церковь"!... Введенский, Красницкий и Белков немедленно явились в Москву и вместе с Антониной и остальной сворой негодяев пришли к патриарху, требуя от него отречения от престола. Что происходило между ними и бедным маститым старцем - нам известно только из их же рассказов. По их словам, Патриарх Тихон, убедившись, что его положение, как подсудимого, может только поколебать Церковь, временно отказался от престола до созвания поместного собора, передал им патриаршую канцелярию и патриаршие дела, а своим временным заместителем выразил желание видеть либо митрополита Веньямина, либо митрополита Ярославского Агафангела. Затем Патриарх был заключен под стражу в Московский Донской монастырь.

Антиканоничность такой церковной революции' слишком бросается в глаза. Вся эта компания никем не была уполномочена; со стороны патриарха не было никаких свидетелей его отречения, а высшая церковнал власть, которая, по канонам Московского собора 1917-18 г. должна была на время "междуцарствия" принадлежать не какой-то кучке самозваных реформаторов, а священному синоду, не существовала фактически, так как все члены синода были или разогнаны большевиками или сидели по тюрьмам. Митрополит Агафангел прибыл из Ярославля в Москву, но не был допущен к управлению. Высшим же церковным управлением объявили себя епископ Антонин (председатель), епископ Леонид, Введенский, Калиновский, Белков и другие, заявляя, что будто бы сам патриарх передал им высшее церковное управление впредь до созвания поместного собора.

Однако нигде не было напечатано самого отречения и заявления патриарха; ему даже не было предоставлено возможности особым посланием уведомить об этом свою паству, как это требуется в таких случаях. Все было заранее подготовлено и "реформаторы" действовали в контакте с правительством, которое в роли tertii gaudentis ("третьяго радующегося ") с восторгом наблюдает теперь за развитием раскола.

В газетах воспеваются дифирамбы "живой", "прогрессивной", "народной", "аполитичной" Церкви. "Реформаторам" разрешено даже иметь свой орган "Живая Церковь".

Когда Введенский, вернувшись в Петроград, попробовал представиться епархии, как член высшего церковного управления, то митрополит Веньямин отлучил его, а также Красницкого и Белкова и запретил в священнослужении. Правительство на другой же день арестовало митрополита домашним арестом, а потом отправило в тюрьму, обвиняя его в том, что он возбуждает "гражданскую войну", восставая против воли народа и новой "пролетарской" Церкви. Переполох был страшный.

Взявший управление епархией в свои руки епископ Алексей, - первый викарный митрополита, человек очень хороший, из аристократической семьи, но плохой канонист и с не особенно сильной волей. Я бросился в Александро-Невскую лавру и пытался разоблачить Введенского и его авантюру (так как во время суда над 54-мя был в Москве), но к сожалению ничего не мог сделать. На другой день он снял отлучение с Введенского и его приспешников. Введенский так терроризировал всех и вся, что епископ Алексей и другие хорошие священники говорили мне, что если вступают в соглашение с Введенским, то только по чисто оппортунистическим соображениям, чтобы спасти Церковь от разрухи, а священников от расстрелов и тюрем. В данный момент митрополит Веньямин и 166 человек священников и церковников сидят на скамье подсудимых и над ними совершается та же комедия, что и в Москве: издевательствам и насмешкам нет конца.

Ясно, что старая Церковь, объявленная контр-революционной, будет терпеть всяческие преследования. Введенский хвастает по газетам, что большинство епископов уже с ними, но в провинции дело идет туго. Во всех епархияих идет борьба между старой и новой Церковью. Томская епархия уже целиком на стороне новой церкви. Подавляющее большинство белого духовенства и интеллигенции пока против Введенского, даже часть его фанатичных поклонниц отвернулась от него, как от Иуды предателя. Красницкий, вернувшись недавно из Москвы и пожелавший отслужить обедню в своей церкви, был освистан во время проповеди. Введенскому вдова расстрелянного философа протоиерея, Орнатского, запустила в голову камнем, так что тот две недели был болен. Из четырех Петроградских викарных епископов арестованы пока двое. Представители новой церкви агитируют, конечно, во всю. Их желание: "сделать Церковь аполитичной, приблизить к идеалам первобытного христианского общества и влить в нее новую жизнь".

Что принесет нам, католикам, это движение? Наши наивные латиняне, думающие все время по западному трафарету, рассчитывали, что теперь-то народ, оставшийся без пастырей и сбитый с толку, хлынет к католикам. Правда, раздаются об этом уже голоса, идет агитация в пользу присоединения к Унии, но думать о массовых переходах теперь нельзя. Католичество внушает еще такой непобедимый ужас, что народ хлынет скорее в разные секты, в особенности в старообрядчество, нежели к нам. Кроме того, в массах начинает проявляться особое, мистическое благоговение к Церкви, как преследуемой и раздираемой. Единственно на что можно рассчитывать - это на большее сближение с православными. Наконец-то и в Петрограде удалось мне сплотить вокруг себя небольшую пока (человек 25) группу интеллигентов-католиков и православных. Цель общества - сближение Церквей, а общая платформа - сближение на почве защиты веры против неверия. Появляются новые члены, которые попутно знакомятся с восточным католичеством и заходят в нашу церковь.

Наряду с этим идет страшная антирелигиозная пропаганда. Есть в Москве специальная "атеистическая книжная лавка", "атеистическая выставка", "атеистические курсы" для рабочих. Запрещается печатать книги "милитаристического, порнографического, спиритуалистического и мистического содержания". Через границу не пропускают почтой (в обычном порядке) ввоза богословских произведений, а теперь даже не допускают ввоза Св. Писания. Недавно запрещено священникам всех вероисповеданий, как в церкви, так и у себя дома, учить детей, не достигших 18-тилетнего возраста. Запрещено детям до 18-тилетнего возраста прислуживать в церквах, петь и читать на клиросах. Религиозное образование могут давать детям моложе 18 лет только их родители. Разумеется мы не считаемся со всеми этими законами и продолжаем делать свое дело, но несчастные православные священники, в подавляющем большинстве, уступают. В каждом училище, институте, рабфаке и т. п., коммунистическая молодежь ("комсомол" - коммунистический союз молодежи) следит за тем, не обнаруживает ли лектор или профессор каких-либо спиритуалистических и идеалистических тенденций и, если таковые будут обнаружены, то профессора удаляют. Коммунист Бухарин написал учебник "Политическая грамота", которую обязаны изучать во всех высших учебных заведениях. Это - quasi - научное обоснование самого грубейшего материализма.

Взяточничество, бесстыдное, наглое воровство, грабеж, распутство, азартные игры достигают небывалых размеров. "Les nouveaux riches" нашей "коммунистической" республики, хамы, попавшие "из грязи в князи" швыряют сотнями миллионов и миллиардами, окружают себя неслыханной прежде роскошью, стоящей непомерных денег, так как НЭП, принеся товары, не облегчил денежных затруднений, и купить что-нибудь в магазинах пока еще для простого смертного трудно. Все опустились. Даже многие аристократы и интеллигенты, найдя сытое место, так дорожат им, что способны на всякую подлость, лишь бы удержаться (всех пугают голодные ужасы 1918-1919 г.). Но так как у правительства хроническое финансовое недомогание, то попасть на советскую службу очень трудно: штаты сокращены до минимума. Безработных масса и потому, при все растущей дороговизне, растут грабежи и убийства. Правда, на наших улицах появилась теперь милиция, но она сама не лучше воров, входит с ними в стачку и покрывает их грабежи. Со страхом ждем амнистии, которая будет дана в ноябре по случаю пятилетнего существования РСФСР. Масса мерзавцев хлынет снова на улицы и затрещат обывательские замки... В особенности гибнут дети. Благодаря совместному обучению мальчиков и девочек, в приютах страшно развивается сифилис, которым болеют иногда дети 8-9 летнего возраста. Распутство в таких приютах принимает подчас формы самого болезненного полового извращения; в одном приюте схватили мальчика вампира десяти лет, который перегрыз сонную артерию четырехлетнего ребенка и пил из нее кровь...

Быть может, 25% из числа интеллигентных людей (конечно, верующих) поняли коммунистический террор, как гнев Божий за нашу тепло-хладность и пошлость, и потому выправились, опростились (в хорошем смысле слова) и делаются практикующими христианами, остальная же масса живет только своим днем и самыми пошлыми развлечениями: "огрубело сердце народа сего"!

Хамство постепенно проникает во все поры нашего существа. Это явление выражается иногда в самых безобразных формах, обнаруживающих всю подлость души вчерашнего раба, глумящегося сегодня над своим бывшим властителем. Так например, стерта прежняя надпись на памятнике Александра III (против Николаевского вокзала в Петрограде) и в гранит вбито такое "стихотворение":

Мой сын и мой отец народом казнены,
А я стяжал удел посмертного бесславия;
Стою здесь пугалом чугунным для страны
Навеки сбросившей ярмо самодержавия.

Затем следует надпись: "Последний самодержец всероссийский Александр III". Эти стихи принадлежат некоему коммунисту Демьяну Бедному, еще в 1917 г. бывшему обычным черносотенцем. Когда-то Керенский спрашивал: "Неужели мы только взбунтовавшиеся рабы?" К сожалению, ничего другого мы из себя не представляем.

Недавно была описана со всеми подробностями история расстрела всей царской семьи. Цинизм описания превосходит всякую меру. Становится стыдно за принадлежность к такому подлому народу. Самые подлые выходки "санкюлотов" французской революции бледнеют перед этой скотской грубостью и животным самодовольством, перед этой бесстыдной наглостью чувства, проявляющего открыто и спокойно все свое прежде скрытое мерзкое содержание. Внерелигиозной реакцией на этот кошмар пошлости и подлости является только ирония и сатира - оружие слабых - перелетающая из уст в уста и находящая себе приют на страницах сатирических журналов. В прежних аристократах и интеллигентах развивается дух шкурничества и подхалимства. Чтобы жить сносно и мало - мальски спокойно, приходится заискивать перед вчерашним дворником, поваром, лакеем, лавочником, кучером, прачкой, кухаркой и т. п., ибо "диктатура пролетариата" выдвигает их на первое место. Хаму же, конечно, приятно отомстить за прежнее, вдоволь поломаться над бывшим барином, взять с него взятку за какое-нибудь одолжение и т. п. Бывает, однако, что аристократ или интеллигент, стиснув зубы и подавив в себе все прежнее, начинает работать не покладая рук, делается "спецом" (специалистом в какой-нибудь области), становится нужным человеком для коммунистов, получает видный пост, личный иммунитет и гарантию свободной деятельности. Такой, сплошь и рядом, превращается в бездушного человека, исполненного только одним желанием - мстить хаму, и он мстит беспощадно...

Крестьянин, и в прежнее время отличавшийся плутовством и воро-ватостью, превратился теперь в хитрого, ловкого зверя, умеющего, когда нужно, прикинуться мертвым, замереть, спрятаться, а потом, когда нужно, выскочить из засады и схватить противника за горло. Тяжкие поборы правительства сделали его испуганным зверем, всегда дрожащим за свою участь, а постоянная спекуляция превратила его в бездушного торгаша и кулака.

Снова широко развивается пьянство. Хотя допущено к продаже только пиво и легкое вино, однако обыватели и крестьяне соревнуют друг с другом в производстве самогонки (крепкий спирт домашнего изготовления). За самогонку можно сделать все, достать все, купить человеческую душу...

Так как правосудие было буржуазным, то его превратили в а народно-революционное ". Это значит, что каждый гражданин, требующий справедливости, должен предстать перед несколькими (обычно тремя) "пролетариями", из которых один или два с трудом умеют писать. Если истец интеллигент, то он уже заранее осужден, как бы ни было свято его дело. Судья иногда произносит приговор, просто руководясь "революционной совестью". Убийство может быть оправдано "революционным энтузиазмом", кража - "борьбой классов"...

Такая тяжелая атмосфера нашей русской жизни развивает в нас два отрицательных качества: приспособляемость (до бесконечности) и беспринципность. Все сводится к тому, как бы просуществовать, как бы не замерзнуть от стужи в зимнее время, как бы одеть свое грешное тело, где бы добыть для этого (хотя бы при помощи воровства) денег. Выработалась уже терминология, по которой про занимающегося воровством казенного имущества или частного, к которому он приставлен в качестве правителя или распорядителя, говорят, что он "зарабатывает". "Доходным местом" считается то, где можно много и безнаказанно красть. Так думают теперь все.

Только приняв во внимание этот "фон" российской действительности, можно понять ту необычайную легкость, с которой большевики расправились со старой Церковью, раздробив ее на мелкие кусочки. Лучшие силы страны или истреблены или эмигрировали заграницу, и вот такой-то народ остался один, лицом к лицу с настоящими антихристианами, бесовски жестокими и бесовски умными, непреклонно последовательными там, где дело идет об уничтожении христианской совести и искоренении религиозного чувства.

Духовенство, как мы все это знаем, не только теперь, но уже со времен Петра Великого, превратилось в холопов и рабов правительства и потому и теперь бессильно бороться, а все время ищет какой-нибудь точки опоры и, прежде всего, какой-нибудь власти. Коммунисты великолепно учли это обстоятельство и всю свою борьбу с православной Церковью построили на чувстве стадного страха и замешательства, в силу которого овцы бегут сами не зная куда, лишь бы только спастись от грозящей беды.

Однако не следует думать, что дело дошло до окончательного развала православной Церкви. Беспринципность и бесконечная пассивность нашего народа, то, что этот раскол не вызывает должной реакции, мало поражает народное сознание. Ужас происходящего мало понятен и не трогает до глубины души.

"Видно, - говорят православные, - пришло время и попам беситься"... Не имея никакого понятия о Церкви, как о Мистическом Теле Христовом, они представляют себе все события, как какой-то досадный беспорядок, как грызню попов. Сравнительно очень мал процент мирян сознательных, приходящих в отчаяние от развивающихся событий.

Если это худо для торжества правды, то с другой стороны, при наличии такой русской психологической действительности, это очень удобно для борьбы с расколом. Пассивность и инертность народа не устранены, а только слегка задеты. Да и у самих реформаторов не хватает достаточно сил, чтобы произвести основательный сдвиг православной Церкви. Введенские, Красницкие, Альбинские, Калиновские, Антонины -все это не Лютеры, не Гуссы, не Аввакумы, а жидкокостная дрянь, выступившая в роли "апостолов" только потому, что это им разрешило правительство, заинтересованное в уничтожении таким путем прежней Церкви.

После съезда "Живой Церкви", показавшего истинную подкладку "реформы" (разрешение второбрачия для попов, женатые епископы, единая церковная касса, уничтожение монашества, уравнение епископов со священниками и т. п.) и оскандалившего себя своим гнусным пристрастием к наградам и деньгам, епископ Антонин объявил, что он выходит из группы "Живая Церковь" и образовал свою группу "Церковного Возрождения", а некий Новиков образовал "Красную левую группу": "Союз древне-апостольских общин". Это еще не три раскола, а три прртивоположных течения в той части православной Церкви, которая признает ВЦУ (Высшее Церковное Управление). Пока это похоже на англиканскую Церковь с ее "высокой", "низкой" и "широкой" церквами. Все эти три течения имеют в ВЦУ своих представителей и "соуправляют" всей Церковью, постоянно грызя друг друга и стараясь дать ВЦУ доказательство своей преданности власти и готовности бороться с "автокефальными" церквами.

Эти автокефальные церкви являются отдельными организациями тех священников и епископов, которые не признают ВЦУ и держатся "тихоновской" Церкви, отвергая всякую реформу, клонящуюся к пересмотру не только дисциплинарных канонов и обрядов, но и догматов. Таких автокефальных церквей прежнего православного типа во всей России, в данное время, насчитывается около десяти. В Петрограде такого рода церковь организована усилиями энергичного протоиерея Беляева и насчитывает 38 приходов. Во главе этой петроградской автокефалии стоят два епископа: Алексий (сидит теперь в тюрьме) и Николай (не нужно его смешивать с петроградским архиепископом Николаем, представителем ВЦУ). Епископ Алексий - мой хороший знакомый и не прочь сближаться с католической Церковью. Однако, общего иерарха, который заменил бы для "автокефалистов" патриарха Тихона - нет, да большевики этого теперь и не позволят. Так что эти автокефалии, разбросанные по лицу всей России, соединены между собою только общностью протеста и идеи, но не иерархического управления. Каждый епископ отвечает только за свою епархию. В Москве такого рода автокефальные Церкви группируются около епископа Феодора (крайний консерватор с душком Антония Храповицкого). Но ввиду его резкости и узости взглядов, у некоторых священников "тихоновской Церкви" в Москве появилась идея создать свои автокефальные благочиния.

Сначала эти "автокефалии" терпели большие преследования, так как правительство желало создать из "Живой Церкви" государственную церковь, с помощью которой ей было бы легче проводить коммунистические идеи и распространять атеизм. Поэтому представители "Живой Церкви" были personae gratae у большевиков и по их доносам и проискам арестовывались все инакомыслящие (много, например, хороших священников, обвиненных "живоцерковниками" в контр-революции отправлено в ссылку в Пензу, Оренбург и другие города). Но затем правительство, увидя моральную гниль "Живой Церкви", перестало активно поддерживать ее, тем более, что в ней самой наметилось нарождение новых расколов. Теперь для правительства эти негодяи интересны только, как противовес "тихоновцам", как такой фактор, который все более разлагает веру и русскую православную Церковь. В этом смысле большевики всегда будут морально и материально (если нужно) поддерживать "живоцерковников", "обновленцев" и всяких сектантов. Крайняя левая большевиков в особенности проводит эту линию, так как не сочувствует организации государственной церкви, а только хочет, чтобы в православии было побольше сект и расколов, грызущихся друг с другом, а потому настаивает на предоставлении полной свободы для автокефалистов, чтобы еще больше увеличить грызню и разруху в православной Церкви.

Из этой мрази более или менее выгодно выделяется епископ Антонин, несмотря на свою видимую ненормальность. Он, по крайней мере, лишен алчности и корыстолюбия и хочет сохранить в Церкви дух аскетизма. От "Живой Церкви" он отделился 2о августа 1922 г., образовав сначала группу из 65 человек, назвавшую себя группой "церковного возрождения". Меркантильность "Живой Церкви" ему претит, он не допускает мысли, чтобы были женатые епископы; второбрачие клириков и пересмотр брачного права подлежит, по его мнению, авторитету и компетенции поместного собора. "Нынешний уклад церковной жизни, - говорит он, - только там подлежит повороту на старый лад, где в формах жизни произошло затмение идеи, там же, где последующая форма представляет идейное усовершенствование, прежние формы и каноны потеряли силу и реставрации не подлежат". Он обвиняет "Живую Церковь" еще и в том, что она замкнулась в своей "кастовости" и отгораживается от сотрудничества с народом. "Культ должен стать одухотвореннее и проще, верующие массы должны стоять ближе и активнее к церковным делам. Кропило, кадило и требник должны отойти на второй план и носитель их должен преобразиться в священника, нравственно возвышающегося над приходом, руководителя, наставника и друга". Пока он сам предпринимает реформы литургического характера: читает тайные священнические молитвы вслух и все богослужение совершается у него на русском языке. Впечатления от его службы и проповедей разные: одни восхищаются им, другие же ругают его. Пока только выяснилось одно, что он хочет уничтожить группу "Живая Церковь" и делает это не разбираясь в средствах. Например, он называет представителей "Союза древне-апостольских обществ" своими "братьями", несмотря на их крайний протестантизм, но только для того, чтобы с их помощью свалить "живую церковь", о чем он говорит конфиденциально своим знакомым. Интересно то, что он верит в идейные стремления большевиков и является главным протагонистом в деле об изъятии церковных ценностей, наивно предполагая, что эти ценности действительно пойдут голодающим. Его кто-то "сильный" из болыпевицкой клики поддерживает, одобряет и хранит от напастей ГПУ.

Красницкий делает невероятные усилия, чтобы потопить "Церковное Возрождение" и для этого не брезгует ничем. В особенности он восстает против "автономии" и топит всех самостоятельных батюшек. Я думаю, что он просто уже окончательно порвал с религией и сделался коммунистом, и если сохраняет рясу, то только для того, чтобы уничтожить Церковь. Его связь с ГПУ прочно установлена, да и он сам не скрывает ее, открыто заявив на последнем благочинном собрании, что если какой батюшка попытается объявить автономию своего прихода, то такому будет очень "плохо". "Обо всех автокефалистах, -сказал он, - доносите нам, а мы будем представлять их в ГПУ". В результате такой политики все лучшее, что еще оставалось в православной Церкви либо уничтожено, либо сослано. Остались на местах "дрожащие" перед властями и готовые для сохранения своей шкуры продать самого Христа. Но и среди такого сброда все-таки еще не угасла вера. Есть еще попытки сопротивляться. Вот эти-то попытки и выражаются в "автокефалиях". Советская власть дней пять тому назад разослала по исполкомам тайный циркуляр, который мне удалось прочитать. В этом циркуляре запрещается исполкомам вмешиваться в религиозные дрязги попов и мешать образованию отдельных автономных приходов. Очевидно правительство не поддерживает пока Красницкого и не намерено опираться ни на "Живую Церковь", ни на группу "Церковного Возрождения". Что будет дальше - трудно себе представить. Большевики вообще живут только актуальной минутой, если можно так выразиться, и потому их политика отличается крайней порывистостью и невероятными скачками не только в религиозной, но и во всякой другой области.

Движение около нас усиливается. Если церкви распечатают и меня не упрячут в тюрьму и не выгонят заграницу, то, думаю, что надо ожидать многого.

ГЛАВА II

ФАКТЫ, ИТОГИ И ВЫВОДЫ РОССИЙСКОГО ЭКЗАРХА

В начале октября 1917 г. митрополит Андрей прибыл, наконец, в родные пределы. Весть о том, что он едет домой, быстро распространилась в Галиции. Народ стекался издалека к полотну железной дороги и стоял на всем пути от Перемышля до Львова, только бы увидеть поезд, в котором ехал владыка. На станциях была давка; люди теснились, чтобы взглянуть на него. Митрополита официально приветствовал Эрцгерцог Вильгельм, выразивший ему от лица Императора Карла радость по поводу благополучного возвращения домой.

Да, владыка был, наконец, у себя после всего пережитого и выстраданного, но сколько перемен произошло здесь за минувшие годы, в каком виде он нашел все, начиная с митрополичьего дома! Покои его были в беспорядке, научные коллекции частью разбросаны; немало духовенства исчезло совсем из епархии; многое, созданное годами, было уничтожено или повреждено. Страну опустошили проходившие армии. Галиция пережила первое наступление русских, потом отступление их после поражения на Дунайце. Затем началось опять новое наступление и за ним последовало второе отступление. Всюду остались следы прохождения войсковых частей. Митрополит Андрей хотел сразу же приняться за дело, чтобы залечить поскорее то, что было возможно, не ожидая конца войны.

Однако, поражение Центральных держав, следствием которого явилось распадение Австро - Венгрии, создало новое положение. Галицийские депутаты собрались в Львове на совет, чтобы по примеру чехов и хорватов решить вопрос о будущем своей страны. После совещаний 18 и 19 октября они провозгласили ее независимость. Государственную границу на Западе, они хотели иметь по реке Сану, с поляками, населявшими Западную Галицию, а на Востоке предполагали присоединить к себе украинскую часть Буковины. По просьбе Львовского Совета, в Восточную Галицию были переброшены украинские части. Когда во второй половине 1919 г. в Львов приехал маршал Пилсудский, митрополит Андрей пожелал говорить с ним. Маршал согласился его принять, но в последний момент митрополиту запретили выйти из дома. Впоследствии ему разрешили ходить по Львову, но без права выезда за городскую черту. Только в 1920 г. он стал пользоваться большей свободой. История мученичества митрополита Андрея еще не написана. Ей неизбежно займутся изучающие теперь вопрос о причтении его к лику блаженных. Можно себе представить, какой запутанный клубок придется распутать, чтобы выявить праведность этой души, уже так чтимую среди верующих и которую так ярко восприняла и задушевно выразила мать о. Леонида при посещении митрополитом "инкогнито" царского Петербурга : "смотря на него, думаешь - вот где Царство-то Божие"!

Все время гражданской войны и после нее митрополит Андрей был лишен возможности отправиться в Рим для доклада. Это поставило его в очень затруднительное положение. Он подвергался всевозможным нападкам; предметом их были, главным образом, его якобы незаконные действия в России. Связанный тайной, которой его обязал Папа св. Пий X, митрополит должен был в ответ на все только молчать. Это ставило в свою очередь в очень тяжелое положение экзарха о. Леонида, и перед латинским клиром и перед правительством. Польские церковные власти тоже не хотели признать назначение епископа Боцяна (хиротонисанного митрополитом Андреем в киевском отеле "Континенталь") на Луцкую кафедру. Польская дипломатия не упускала случая дискредитировать митрополита Андрея, называя его ставленником Германии и отрицая наличие у него полномочий. Утверждали, что он превысил свои права, а настоящая его цель - сделаться патриархом украинской автокефальной Церкви.

1 июля 1918 г. о. Леонид написал из болыпевицкой тюрьмы митрополиту Андрею:

"Когда я получаю от Вас какое-нибудь известие, то прежде всего радуюсь тому, что Вы еще живы, что есть еще за кого держаться в моем абсолютном одиночестве. Через несколько дней пришло сведение, что "Polonia semper fidelis" снова не пустила Вас на митрополию, и передо мною вдруг встал во весь рост величайший облик св. Мефодия... Не печальтесь, что Вы не можете разделить моей участи - Ваши страдания неизмеримо превышают все те quasi - мучения, которые терплю я".

"Ненависть поляков против Вас не знает предела. Достаточно одного Вашего имени, чтобы погубить того, кто им пользуется"... (следует описание одного случая) - (6-14-1922).

Все-таки, в конце концов, польское правительство, разрешавшее польским епископам поездки в Европу, не могло не позволить и митрополиту Андрею отправиться в Рим. По пути туда, он взял в Вене у нотариуса Фукса оригиналы полномочий Папы св. Пия X и 16 декабря 1920 г. прибыл, наконец, в Рим. Папа Бенедикт XVV принял его как исповедника, пострадавшего в ссылке и тюрьме. Митрополиту Андрею представилась теперь возможность дать отчет св. Отцу и доказать, что он действовал в силу тайных полномочий Папы св. Пия X. Был еще жив прелат Брессан, бывший личный секретарь Папы св. Пия X. Он прекрасно сохранил в памяти все подробности получения полномочий митрополитом Андреем; к тому же почерк Св. Отца и печать не вызывали сомнений в их подлинности. Из аудиенции, на которой митрополит Андрей представил Папе меморандум в 6 страниц, он вышел совершенно оправданным. Этим был положен конец распространявшимся до сих пор обвинениям. Папа признал действительность всех полномочий, данных Его предшественником митрополиту Андрею.

18 февраля 1921 г. владыка Андрей прочитал в Риме, в Восточном Институте, доклад о "Роли монашества в вопросе Унии". В нем он обрисовал перед избранными слушателями, в числе которых был один кардинал и несколько епископов, картину монашества в православии и указал на помощь, какую могли бы оказать делу соединения Церквей западные ордена и конгрегации, устроив у себя ветви восточного обряда и став открыто и решительно на путь, предначертанный Папами Львом XIII и Бенедиктом XV, т. е. порвав решительно раз и навсегда с идеей открытой или скрытой латинизации России и русских. Всем своим авторитетом митрополит Андрей заклеймил латинизацию, открыто назвав ее "плохим, никак не римским католичеством".

Несколько дней спустя, 24 февраля, все действия митрополита Андрея были санкционированы официально. С некоторым ограничением, вызванным переменой, происшедшей в России, все полномочия, данные ему в свое время Папой св. Пием X, были подтверждены св. Отцом Бенедиктом XV. Вот текст бумаги об этом, адресованной митрополиту Андрею из Восточной Конгрегации (подлинник на итальянском языке):

Св. Конгрегация по делам Восточной Церкви. Исх. № 5230/21

Рим, 24 февраля 1921 г.

Св. Отец, в аудиенции, данной Им 23 февраля 1921 г. нижеподписавшемуся Ассесору Св. Восточной Конгрегации, благоволил подтвердить Высокопреосвященнейшему Андрею Шептицкому, русинскому митрополиту Львовскому, все чрезвычайные полномочия, полученные им от Его предшественника, Св. Отца Пия X, на аудиенциях 18 и 22 февраля 1907 г., каковыми предусматривается развитие католической акции в России, однако, за исключением права назначать и хиротонисать епископов для этой обширной территории.

Кроме того, Его Святейшество подтвердил выбор и хиротонисание во Епископы для русинской Луцкой епархии Преосвященного Боцяна, совершенное тем же Высокопреосвященным Андреем Шептицким, а также назначение Его Высокоблагословения о. Леонида Федорова Российским Экзархом, пожаловав ему при этом титул Апостольского Протонотария. Согласно волеизъявлению Св. Отца, Высокопреосвященнейшему Андрею Шептицкому надлежит пользоваться подтвержденными ему правами крайне осмотрительно:

Пишущий эти строки, доводя об этом до сведения Высокопреосвя-щеннейшего Андрея Шептицкого, пользуется случаем засвидетельствовать Ему свое совершенное уважение.

Исайя Пападопулос.

Ниже мы даем в переводе с латинского языка и текст Папского указа (бреве) о назначении о. Леонида Федорова Российским Экзархом:

ПАПА БЕНЕДИКТ XV

Возлюбленный сын мой, привет тебе И Апостольское благословение! Из обстоятельно изложенного мнения Асессора Конгрегации по делам Восточной Церкви Мы узнали, что ты, законно назначенный Экзархом католиков славянского обряда в России, показал себя примером усердия в вере, похвальности в учении, рассудительности, благоразумия и других выдающихся качеств духа. Дабы отметить особую честь, подобающую значению твоего служения и засвидетельствовать тебе наше благоволение, настоящим посланием назначаем тебя и возвещаем силою нашего авторитета Апостольским Протонотарием ad instar. Посему мы даруем тебе все полномочия, права, привилегии, почести, прерогативы и индульты, которыми пользуются другие мужи Церкви в этом сане, особенно в силу Конституции о протонотариях, изданной 5 февраля 1905 г. нашим последним предшественником Папой Пием X, один печатный экземпляр которой мы велели тебе послать.

Далее мы устанавливаем, что официальное сообщение об этом почетном звании, дошедшее до тебя с запозданием, должно быть присоединено к актам Коллегии Протонотариев и предписываем, чтобы ты, прежде чем начать пользоваться этой привилегией, прочитал перед лицом твоего епископа, который должен заменить декана этой коллегии, исповедание веры согласно соответственным статьям, установленным Святейшим Престолом, и принес клятву верности соответственно формуле, которую мы также озаботились тебе доставить в печатном виде; наконец, чтобы ты тщательно соблюдал и все остальное, что мы повелели соблюдать в указанной конституции. Установленному здесь ничто не должно противоречить.

Дано в Риме, в святом Петре, под перстнем Рыбака, 1 марта 1921 г. в седьмом году нашего Первосвятительского служения.

(Собственноручно) ПЕТР, КАРДИНАЛ ГАСПАРРИ, Государственный Секретарь.

Возлюбленному сыну ЛЕОНИДУ ФЕДОРОВУ, католическому пресвитеру славянского обряда.

"Для Церкви наступают времена Диоклетиана. Это не гипербола, а факт... Слава Богу за все! Это достойное наказание священству за его лень, эгоизм и отсутствие любви к своей пастве. Наши овцы равнодушно смотрят на то, как церкви Божий подвергаются расхищению. Живу упованием на Бога и Ваши молитвы... Никогда не думал, что придется нести такой крест...".

Так писал еще в конце 1918 г. о. Леонид митрополиту Андрею. Ему он говорил обо всем откровенно. О. Леонид был готов на мученичество, не строил себе никаких иллюзий, еще вступая на путь апостольства в Российской Империи. Однако, как видно из этих слов, последующая действительность превзошла самые пессимистические ожидания. Неопределенность его положения усугубляла тяжесть креста. О. Леонид ждал с нетерпением утверждения экзархата, официального признания своих канонических прав. А его все не было. Это вызывало горькое чувство, особенно от сознания, что митрополит Андрей сам связан по рукам и ногам и не может ничего предпринять. И вот, после столь безотрадного ожидания, пришла, наконец, давно жданная радость!

В апреле 1921 г., о. Леонид получил письмо от митрополита Андрея, на французском языке, пересланное через Ковенского архиепископа Франциска Каревича (бывшего профессора Петербургской католической Духовной Академии), одного из самых близких и верных друзей о. Леонида, а через несколько дней и второе письмо от него же на русском языке через финляндское посольство. Из этих писем о. Леонид узнал о результате поездки митрополита Андрея в Рим!

"Вы понимаете, - написал о. Леонид в ответ на первое письмо, -что у меня нет слов, чтобы выразить ту светлую радость, которую я испытал при получении Вашего письма! После почти четырех лет, проведенных среди самой ужасающей жизненной обстановки и невыносимого состояния, пришлось, наконец, узнать, что не "вотще трудихся", то дело, которому отдана вся жизнь, весь ум и сердце, не пропало. Слава Богу за все! Божественное Провидение, хранившее меня все это время, как малого ребенка, и избавившее не раз от смертной опасности, еще раз показало Свое благоволение к грешному и недостойному рабу своему. Несмотря на разъедающий меня подагрический ревматизм и малокровие, несмотря на общую слабость и все более седеющие волосы (отцу Леониду шел 42-й год), чувствую, что еще могу поработать для Господа, хотя, может быть, и не много... Все наши точно ожили и шлют Вам свои смиренные приветствия, исполненные любви, признательности и преданности, т. к. всем очевидно, что только Вашей неустанной энергии и Вашему воистине апостольскому рвению мы обязаны решительно всем".

В ответ на второе письмо о. Леонид написал митрополиту Андрею (29-IV-I92I):

"Радости и благодарности к Богу нет границ! Так много и так хорошо, что поневоле находит страх: не устроит ли сатана какой-нибудь новой пакости? Вы даете мне разрешение на службу у себя дома - это уже само по себе хорошо (значит можно устроить престол?), но еще лучше то, что я, значит, нахожусь под Вашим непосредственным начальством. Времена так изменились, что это уже ничуть не портит дела (как это могло испортить в 1917 г." а Вы для меня, после Бога, якорь спасения.

Но в особенности хорошо и чревато последствиями - это утверждение всех полномочий Пия! Это смертельный удар нашим фрязям, портящим нам не мало, хотя у меня с ними прекрасные отношения. В числе явных врагов, однако, не действующих открыто, находится Иоанн Василевский, Игнатий Чаевский (Петроград), Зелинский, Ноешевский (Москва), в особенности последний. Преосвященный Иоанн Цепляк покровительствует мне и благоволит, хотя думает все-таки по-фряжски. Искренние помощники - священники белоруссы, готовые хоть сейчас принять восточный обряд (Эдуард Юневич, Лукиан Хветько, Антоний Неманцевич), и отчасти литовцы (Михаил Бугенис). Это буквально "обращенные" к нашему образу мыслей, прозревшие на весь вред латинизации. Выжидательную политику ведет Будкевич, человек очень умный и поддающийся убеждению. Теперь он уже не говорит, что русское католичество "комедия", а старается сделать все возможное для развития идей унии, хотя, конечно, и для него уния - только неизбежное зло.

Утверждение экзархата произвело сильное впечатление - это гром среди ясного неба".

Теперь о. Леониду, как он полагал, недоставало только официального опубликования состоявшегося назначения в "Acta Apostolicae Sedis", чтобы получить возможность издавать правомочные акты, которые признавались бы и латинским клиром, и таким путем добиться согласования действий последнего с действиями Российского Экзарха. О присылке ему "Acta Apostolicae Sedis" он усиленно просил епископа Каревича, единственного, с которым он, по условиям того времени, мог свободно сноситься. В ожидании присылки, о. Леонид все же довел до сведения архиепископа Цепляка и главных представителей латинского духовенства об официальном утверждении Апостольским Престолом всех привилегий, данных в свое время секретно Папой Пием X митрополиту Андрею. Однако, они встретили его сообщение довольно холодно. О. Леониду заявили, что до опубликования этих привилегий, и в частности, "Orientalium dignitas", польское духовенство, с чистой совестью, считает себя свободным и впредь действовать попрежнему. Все доводы о. Леонида разбивались о три положения, которые оно выставляло самым категорическим образом:

1) "Orientalium dignitas" не относится к России, где положение латинского духовенства совершенно исключительное. Поэтому,. православные, переходящие в католичество, принимаются в латинский обряд без разрешения Апостольского Престола и притом не только в тех случаях, когда они ставят это непременным условием, но и заявляют просто что предпочитают латинский обряд.

2) Запрещение переводить людей в латинский обряд относится только к русским католикам, а не к православным, воссоединяющимся с католической Церковью.

3) Даже в том случае, если энциклика "Orientalium dignitas" действительно утверждена в том виде, как это значится в полномочиях, данных митрополиту Андрею, она может касаться не всей России, а только западных ее областей, так как перечисленные в ней епархии находятся в Западной России, и, следовательно, к Великороссии энциклика не относится.

Вследствие этого, о. Леонид просил митрополита Андрея посодействовать скорейшему опубликованию "Orientalium dignitas" и авторитетному разъяснению следующих трех пунктов:

1) Энциклика эта относится ко всей России, как к государству и нации, к ее европейской и азиатской территории.

2) Энциклика имеет в виду не только привлечь православных русских в лоно католической Церкви, но и сохранить для нее восточный обряд во всей его чистоте.

3) Переходы в латинский обряд должны совершаться исключительно с разрешения Апостольского Престола, как бы часты они ни были; латинскому клиру, под страхом смертного греха (иначе не подействует!), должно быть вменено в обязанность всячески отговаривать присоединяющихся православных от перехода в латинский обряд.

Пойти здесь на компромисс о. Леонид не мог ни при каких условиях, так как это значило бы для него отречься от самого существенного в восточном католичестве, которому он отдал себя до конца. Польское же духовенство, за немногими исключениями, не то что не хотело, но и не могло, поступиться тут тем, что оно считало в силу исключительного положения в России, своим неотъемлемым правом. В этом было непримиримое с ним принципиальное расхождение, и о. Леонид считал, что устранить его можно только категорическим приказанием свыше. Однако, было бы неправильным вывести из этого заключение, что у о. Леонида, при обоснованном недоверии к латинскому клиру и даже вынужденной борьбе с ним, было сколько-нибудь неприязненное чувство, предубеждение и несправедливое отношение к отдельным его представителям. Точно так же и последние, при всей своей принципиальной непримиримости, в общем, не проявляли ни в отношении о. Леонида ни других русских католических священников ничего трудно совместимого со своим саном или же, просто, противоречившего христианской любви. Они поддерживали материально о. Алексея, устроив его жить на покое при храме св. Екатерины. О. Дейбнера они приняли викарным священником и обеспечили материально. Конечно, при этом нельзя закрывать глаза и на то, что принимавшие такую помощь, не могли не считать их своими благодетелями и в силу этого становились "как бы" "недосягаемы" для о. Леонида.

Вот что он пишет о своих личных отношениях с латинским духовенством (тут собраны выдержки из его нескольких писем к митрополиту Андрею):

"Со многими представителями латинского клира установились наилучшие отношения. Сам преосвященный Иоанн Цепляк сделался моим другом и покровителем. Никаких столкновений, несмотря на упорную тенденцию у некоторых к латинизации. Следуя во всем Вашим архипастырским указаниям, закрываю глаза на присоединение многих русских к латинскому обряду (около 80 человек). Я прихожу к убеждению, что всякое прямое противодействие таким переходам не достигает цели, потому что психологические причины, толкающие в латинский обряд, слишком велики и неотделимы. Такое присоединение нужно только затруднять, чтобы показать важность восточного обряда.

Отношение ко мне архиепископа Цепляка очень хорошее. Это милый, добрый, благочестивый человек, но, к сожалению, слабый, как покойный царь Николай; он готов слушать каждого, отдавая предпочтение последнему. Сам он отлично понимает необходимость иреничес-кого тона и любовного отношения к православным и произвел очень благоприятное впечатление на них, когда был приглашен на чай в день посвящения преосвященного Димитрия, епископа Омского. Но он не может дать отпор Наседающим на него: Василевскому, Ходневичу и др., которые хотят не мира, а войны, и требуют крикливой пропаганды. Его отношение к восточному обряду благожелательное, но, конечно, не идет далее признания его неизбежным злом".

В связи с этим о. Леонид обстоятельно излагает причины, мешающие латинскому клиру здраво взглянуть на дело и заставляющие его, в своих мнениях и докладах, превратно освещать работу восточной католической миссии в России:

"1) Здешнее латинское духовенство распадается на три главные группы: ПОЛЬСКОЕ, ЛИТОВСКОЕ и БЕЛОРУССКОЕ. Последняя группа представляет из себя два течения: одно тянется ко всему польскому, другое стремится развивать свою белорусскую культуру. Представители всех этих трех групп одинаково не знают ни русского народа, ни его религиозных запросов, ни его психологии и одинаково худо владеют русским языком. Теперь они делают попытки подойти к нему поближе и овладеть лучше русским языком, но само собой разумеется, что в два-три года нельзя возместить того, что не делалось в течение целых столетий. Различаются же эти группы тем, что поляки искренно презирают русский народ и глумятся над ним (хотя ненависти стало теперь гораздо меньше), белоруссы же искренно любят и сочувствуют. Если польский священник занимается проповедью католичества и делает это только по долгу апостольства (хотя есть, конечно, и тут отрадные исключения), то белорусс привносит еще элемент искренней любви, симпатии и неподдельного сочувствия: он болеет душой не только за то, что русские отделены от единства Вселенской Церкви (что есть и у поляка), но и страдает за то, что это именно его кровные, дорогие ему великороссы (чего у поляка нет).

Вследствие этого белорусс старается не только понять русскую душу (что ему гораздо легче, чем поляку), но и переболеть с нею все то, что она в себе носит и чем она болеет. Польский проповедник католичества основывает свои действия только на рассудке и логике, белорусе же может понять, что для русского человека логика - это совершенно ненужный балласт и что он живет только настроением и эмоцией (хорошо это или дурно - это другой вопрос). Понятно поэтому, что подход латинского клира к проповеди католичества среди русских, при таких условиях, всегда будет неудачен, он идет "вслепую", с той только разницей, что одна его часть спотыкается меньше другой и способна лучше прозреть и понять свои недостатки. Но в общем, слушать доклады и читать донесения латинского клира о состоянии русского католического дела, по крайней мере теперь, нельзя, так как это будут доклады совершенно некомпетентных лиц. То, что они сотни лет жили среди русского народа, ничего не говорит в их пользу, так как они жили среди народа, отгородившись от него китайской стеной и не имея ни малейшего представления об его психологических переживаниях, чаяниях, идеалах и о его религиозном быте (почему они так вели себя - тоже другой вопрос). Отсюда происходят такие оригинальные явления, что иностранные латинские священники, вроде Тондини и Пальмиери, мельком проехавшие по России, гораздо лучше понимали ее, чем те же поляки.

2) Если в настоящее время среди польского клира нет уже таких шовинистов, как раньше, и национальный вопрос не стоит в первой очереди, то остался все-таки, если можно так выразиться, обрядовый шовинизм, свойственный и весьма многим представителям западно-европейского клира. Здешний латинский клир (в особенности же польский) совершенно определенно заявляет, что чистота и полнота католического учения не отражается в восточном обряде, а только в латинском, что восточный обряд мертв и не пригоден к выражению католической истины во всех оттенках и не позволяет развернуть все силы католической души. Такого рода шовинизм гораздо хуже национального, так как опирается уже не на материальное благо народа, а на его высшие духовные проявления, на его вечные идеалы. Конечно, подобного рода воззрения всецело покоятся на полном невежестве и незнании нашего обряда. Самое тяжелое в данном случае то, что они совершенно не считаются с намерениями Апостольского Престола. Некоторые из них, меря все на свой аршин, уверены, что и Апостольский Престол не имеет серьезного намерения сохранить восточный обряд, а только показывает вид, что хочет этого лишь лишь для того, чтобы притянуть православных в католическую Церковь.

3) Тот же дух национальной исключительности и привычка смешивать национальные и религиозные интересы заставляют их думать, что мы отстаиваем восточный обряд не ради блага Церкви, а ради наших национальных интересов.

4) Их смущает разнокалиберность, если можно так выразиться, нашего обряда, отсутствие в нем точно выработанных правил и рубрик, его археологичность и непрактичность в некоторых случаях.

5) Свою задачу - и это самое главное - они видят не в проповеди соединения Церквей, а в прозелитизме отдельных лиц. Они хотят захватить народ помимо духовенства, сблизиться же с самим православным клиром они не хотят и не умеют. Чувство горькой обиды за перенесенные страдания от этих якобы " жандармов в рясе " не позволяет им действовать с апостольским незлобием. Отсюда получается, что при встрече с православным священником они всегда настороже, весьма неискренни, слишком политичны, что при громадной, даже я бы сказал болезненной чувствительности православных, сейчас же бросается в глаза. Вести же апостольское дело, держа камень за пазухой, и постоянно боясь быть обманутым и скомпрометированным - нельзя.

6) Они уверены в том, что латинский обряд гораздо безопаснее, так как сразу вырывает неофита из атмосферы схизмы и полагает между ней и присоединившимся целую непроходимую пропасть, тогда как оставаясь в восточном обряде, неофит чувствует себя чем-то связанным со схизмою.

7) Наконец, они желают всех неофитов сразу же сделать самыми настоящими католиками, не понимая того, что требовать от вчерашнего диссидента чистого католического понимания и образа действий значит то же, что заставлять извощичью лошадь брать призы на конских скачках".

Высказав это со всей ясностью, о. Леонид излагает свой взгляд на проповедь русского католичества и объясняет, в чем он полагает залог ее успеха в будущем:

"1) Сначала у нас является очень простое соображение: почти десять веков раскола вырыли страшную пропасть между православием и католической Церковью, особенно в России, где католики были и остаются национальными врагами. Захват Белоруссии и части обрусевших территорий по новому миру, (т. е. после первой мировой войны), возбудил бурю негодования. Все повторяют в один голос, что с новыми границами Россия никогда не согласится. Поэтому, начиная проповедовать католичество при таких условиях, мы должны внушить к себе доверие путем весьма долгого и терпеливого сожительства с православными, наглядно доказывая им, что мы не ополячились, не облатини-лись, но что мы были русскими, остаемся русскими и будем ими, что наши религиозно-бытовые традиции, неразрывно связанные с нашей историей, нам гарантированы Церковью настолько, что даже и думать нельзя об их уничтожении.

2) Мы не маленькие дети и прекрасно понимаем, что наш обряд нуждается в реформе, что во многих случаях он действительно непрактичен и устарел, что в нем чувствуется сильный недостаток в Евхаристическом культе и во внелитургических богослужениях, но, принимая во внимание все вышесказанное, нужно далеко отбросить самую мысль о возможности провести теперь же радикальную реформу нашего обряда, потому что таковая неукоснительно привела бы к обвинению нас в латинизации. Эту реформу можно вводить только исподволь, постепенно, и то при обязательном условии, что она будет совершаться не путем пересаживания на нашу почву латинских обрядовых форм и постановлений, как в Галиции, а путем нашей творческой работы. Мы прежде всего можем восстановить древние обряды (иногда менее громоздкие, чем теперешние) и из существующих устранить всякие синодские прицепки и привески. Мы можем эллинизировать обряд, но никак не латинизировать его. Потому-то мы. так строго отмежевываемся от всего Галицийского в области обряда, где нет восточного творчества, а только грубая имитация латинства.

3) Затем мы думаем, что прозелитизм и обращение отдельных лиц мало поможет делу св. Соединения. Это не значит, что мы отказываемся приобретать приходящие к нам души. Наоборот, при случае, мы сами стараемся подражать великим "ловцам человеков", но не ставим этого главной целью проповеди русского католичества и, когда приходится нам выбирать между эфемерным успехом и приобретением новых душ с одной стороны и основными задачами нашей проповеди с другой, то мы не колеблясь жертвуем первыми для второй цели. Главной же нашей задачей мы считаем распространение и популяризацию самой идеи св. Соединения, распространение и популяризацию здоровых идей о католичестве и сближение с православным духовенством. Не положивши основания здания, строить нельзя; так, не осветивши российскую тьму настоящим пониманием католичества, нельзя и думать о крупных успехах. Путем прозелитизма можно приобрести, даже в латинский обряд, целые тысячи душ, но эти тысячи душ будут только новым препятствием между нами и теми десятками миллионов, которых мы должны привести в "единое стадо". Греция - тому печальный пример. Но латинское духовенство, к сожалению, этого не понимает. Следующий пример убедит в правильности моих доводов.

С самого начала моей деятельности мне удалось завязать самые дружеские отношения с виднейшими представителями петроградского клира, с митрополитом Веньямином, единоверческим епископом Симеоном и даже с самим Патриархом. Интерес к делу соединения возрос настолько, что мы уже думали о взаимных собраниях с этою целью. Но латинскому духовенству показалось, что мы работаем слишком вяло и мало и оно само "взялось за работу". Началась открытая и скрытая пропаганда. Открытая заключалась в том, что в зале собраний при св. Екатерине начали читать лекции по вопросам богословским, исторического и аскетического характера, часто с боевыми темами (непогрешимость Папы, Непорочное Зачатие, разделение Церквей и т. п.). Все это представлялось, как обучение русских католиков латинского обряда католической вере, при чем вход на эти собрания был свободный. Этот наивный шаг "хитрых ксендзов" был моментально расшифрован в православных кругах, тем более, что ярые русские католички зазывали на эти .собрания своих православных знакомых и даже священников. Скрытая же пропаганда велась различными "девотками", которых латинские священники всячески подбадривали к такому образу действий. Каков же результат такого рода "работы"? Правда, по внешности, очень отрадный: присоединилось за один год больше ста человек, но зато мои дружественные отношения с православным клиром потерпели полное фиаско. Вся тяжесть обвинения легла на меня, я-де, мол, только "заговариваю зубы" словами о единении, тогда как ксендзы, пользуясь этим, расхищают православное стадо. Теперь идет в петроградских церквах и на церковных собраниях самая дикая травля католиков, причем я обрисован как "иезуит в рясе", "волк в овечьей шкуре" и "райский змий". Конечно, такая шумиха сделала меня "знаменитостью", и в нашу церковку стал битком набиваться православный люд, из которого несколько душ уже присоединилось к нам, но все это меня не радует, так как достигнуто путем крушения моих отношений к православному духовенству. Я, конечно, не опускаю рук и стараюсь эти отношения наладить, но ведь гораздо легче разрушить, чем создать. Мое положение стало поэтому очень тяжелым.

Для соблюдения католического единства я должен был принять участие в лекциях при церкви св. Екатерины, где стараюсь читать на апологетические темы ("Инквизиция", "Цель, оправдывающая средства", "Святая Уния", "Необходимость видимой иерархии") и таким образом волей-неволей дать повод к новым толкам о моем расхищении православного стада, при чем, конечно, нет недостатка в клеветах. Лекции Ю. Н. Данзас в том же зале тоже привлекают массу народа и иногда покрываются апплодисментами. До сих пор она прочитала: "Рим, как центр Вселенского Единения", "Варфоломеевская ночь", "Флорентийский собор", "О православии и католичестве" (в ответ на лекцию профессора Л. П. Карсавина, прочитанную им в Православном Богословском Институте). С. А. Лихарева прочитала здесь доклады: "О Мальтийском рыцарстве", "О благотворительной деятельности и св. Викентии де Поль", "О смысле русской иконописи", "О духе св. Игнатия и духовных упражнениях".

Все же я поставил дело так, что руководитель этих собраний о. Павел Ходневич дорожит мною, кад лектором, и соглашается на всякие темы, которые я предлагаю. Моя беседа на тему "Св. Уния" собрала такую массу народа (и католиков и православных), что большой зал, в котором происходило торжественное заседание нашего собора, был переполнен народом. Католики были в восхищении, а некоторые православные благодарили меня, главным образом, за мое примирительное и спокойное направление. Эти беседы необычайно подняли мой авторитет в глазах латинян, так что польские священники не рады, что " пустили козла в огород " (они особенно настаивали на том, чтобы я читал, надеясь привлечь этим больше публики, а епископ Цепляк в беседе с некоторыми своими поляками сказал, что "популярность о. Экзарха растет черезвычайно"). Интересно, что хотя я резко говорил о латинизации и называл ее "безобразием" и "преступлением" и открыто высмеивал тех, которые приняли латинский обряд, считая, что они переходят в "чистое католичество", никто из католиков не возразил мне ни слова, а благодарности после беседы со стороны мирян не было конца! С тех пор каждое воскресенье на Бармалеевой бывает много латинян, приступающих к св. Причастию. Все это более и более меня убеждает в том, что единственный способ борьбы с латинизацией - это образование нашего восточного клира. Латиняне кланяются мне теперь лишь потому, что среди их духовенства не только нет людей более меня образованных, но мало даже с таким образованием, как у меня. Нужно помнить латинскому духовенству, что Россия не Конго и не Замбези, не Китай и Япония, где нужно итти и проповедовать с крестом в руке, а страна с очень древней, в плоть и кровь вошедшей христианской культурой, в сущности своей вполне католической и искаженной только по форме и по своему применению на практике.

4) Все, что пишут в газетах и рассказывают очевидцы о "страшной разрухе" в церковной и моральной жизни русского народа, все это правда. Беспутство, воровство, спекуляция, жестокость, хамство и самый бессердечный эгоизм вышли наружу во всей своей бесстыдной наготе. В духовенстве обнаружилась полная беспомощность, бестолковость, отсутствие всякой дисциплины, самочинство в изобретении самых невероятных богослужебных обрядов, готовность итти на всякие компромиссы с советской властью и т. п. Иерархия может только с грехом пополам балансировать между различными течениями, кланяться мирянам, которые постепенно захватывают управление приходами в свои руки. Только отдельные крупные иерархи и священники, благодаря личному влиянию, могут еще быть пастырями. Ересь и секты делают большие успехи. Прибавьте к этому "нажим" советской власти, постоянные аресты и даже расстрелы епископов и священников, и вы получите картину, весьма близкую к полному разложению православия.

Вот эта-то картина и затуманивает глаза латинскому клиру, который думает, что православная Церковь уже гибнет и потому нечего с ней церемониться, а надо жать, давить и хватать. Глубочайшее заблуждение, лишний раз показывающее абсолютное незнание русской души и ее религиозной истории. Что русская Церковь неизлечимо больна, что она гибнет и в конце концов совершенно погибнет, в этом сомневаться нельзя, но это наступит еще очень и очень не скоро. Теперешний момент нельзя даже назвать агонией; это только один из фазисов болезни, после которого организм как бы снова возрождается и некоторое время как бы живет обновленной жизнью. Перед нами проходят картины почти целиком выхваченные из Смутного времени. Вспомните, как Авраамий Палицын говорил в свое время, что нечестие дошло между русскими до последней степени, что народ своими злодеяниями заслужил гнев небесный. "Во всех сословиях, - говорит Бер (Буссов), - воцарились раздоры и несогласия; никто не доверял своему ближнему; цены товарам возросли неимоверно...". Одним словом, знакомая нам, русским, картина. С точки зрения западной - это падение, с точки зрения восточной - это только дурацкий бунт оголтелого народа. Правда, всепривлекающий лозунг "грабь награбленное", гражданский брак, призыв к социальной мести и безудержная агитация против попов и Церкви отуманили головы настолько, что в 1918-1919 годах некоторым казалось, что все уже пропало, но скоро началось отрезвление. Благодаря преследованию, народ религиозно оживает и понимает, что они - живые члены церкви и что приход - это их дело. Конечно, часто, приходское строительство идет протестантскими путями, но все-таки приходы уже существуют, чего совершенно не было в царское время (были только ярлыки без содержимого). Волна религиозного мистицизма явно растет. Правда, ереси и секты собирают богатую жатву, но они еще слишком бессильны, чтобы пошатнуть православие. Глумление над мощами, от которого большевики ждали колоссальных успехов, оказалось лишь вспышкой отсыревшей ракеты. Правда, 75% "нетленных" мощей оказались только трухой, тем не менее соблазнившихся сравнительно очень мало. Все, в подавляющей массе народа, вызвало только непримиримую ненависть к большевикам. Кроме того народу стало ясно, что не все священники только царские слуги, не все обиралы и жрецы, не все карьеристы и лизоблюды, но много еще есть и таких, которые служат ради Иисуса, а не ради куска хлеба. Теперь уже ходит крылатая фраза: "В наше время быть священником хорошо, но опасно"... Дух русского священства не иссяк еще настолько, чтобы не появлялись изумительные благочестивые и ревностные пастыри (как, например, священник Борисов в местечке Замостье, Новгородской губернии).

Все это говорит, что до гибели русской православной Церкви еще далеко, что Господу жаль несчастный народ и Он не хочет губить его окончательно. Латинский клир поражен пассивностью нашего народа, с которой он позволяет кучке негодяев осквернять величайшие святыни и из этого заключает, что у русского человека пропала вера. Конечно, это очень логично, но на практике выходит не так... Наш народ именно и страшен этой своей безмерной пассивностью и косностью. Он будет терпеть до бесконечности, но в глубине души останется все-таки самим собой. Он пойдет на всякие компромиссы со своей совестью, потому что по своей распущенности не считает это отступничеством от веры. Конечно, иностранцу-католику понять это не только трудно, но прямо невозможно.

Но даже если мы допустим возможность нескольких крупных расколов в православной Церкви, то и тогда от этого нам будет не слаще, потому что все эти расколы объединятся против нас на одной почве: общей ненависти к католичеству. Силой и натиском здесь не возьмешь... Примите во внимание еще один крупнейший назревающий фактор. Хотя Московский Всероссийский Собор настолько урезал патриаршую власть, что Святейший патриаршествует, но не управляет, тем не менее он делается той центральной фигурой, вокруг которой сосредоточиваются идейные чаяния русских людей, так как Патриарх Тихон - это, так сказать, единственная не загаженная и не оплеванная точка русского народного самосознания, тот малый огонек, который мерцает в беспросветном мраке пошлости, низости и повального хамства. С ним будет почти то же, что было с Константинопольским патриархом после взятия Царьграда турками: он будет не только главой Русской Церкви, но носителем русских великодержавных идей и русской культуры. Поэто.му при всех наших разговорах со священниками и на собраниях, в конечном итоге, нам ставят обычно (за редкими исключениями) два вопроса: БУДУТ ЛИ РУССКИЕ ЛЮДИ ПРИ СОЕДИНЕНИИ ГАРАНТИРОВАНЫ ОТ ЛАТИНИЗАЦИИ И КАКОЙ РАНГ ЗАЙМЕТ ПАТРИАРХ В ЦЕРКОВНОЙ ИЕРАРХИИ?

Не активная пропаганда, не натиск миссионера необходимы в России, а сближение на почве обще-христианских интересов против растущего неверия и воинствующего коммунизма. На этой почве в 1918-1919 годах я достиг того, что католические и православные священники собрались вместе для борьбы против большевиков, когда те в своих преследованиях священников и Церкви переходили всякие границы. Мы вместе выступали в Петрограде и в Москве и подписывались на общих протестах. Православные, лишившись царской опеки, чувствовали себя, как дети на улице, потерявшие своих родителей, и за отсутствием полицейских не знали, как защищать себя от наседающего сектанства. Поэтому их страшно тронуло, что в такую тяжелую для них минуту те самые католики, которых они привыкли считать своими злейшими врагами, теперь помогают им и борются вместе с ними.

Но все эти .мотивы непонятны латинскому духовенству. Оно думает, что подобное сочувствие со стороны православных - только военная хитрость, чтобы усыпить внимание католических миссионеров, что православный клир - это тигр, спрятавший на время свои когти и готовый при новых благоприятных условиях опять вонзить их в Тело св. Церкви. У латинского духовенства нет никакого чутья переживаемых нами событий и слишком истинно-апостольского духа. В русском народе они видят только кучку схизматиков, которую нужно распрогандировать и больше ничего...

5) Эту активную пропаганду они направляют в среду русской интеллигенции, которая, по их мнению, примет католичество только в латинском обряде. Это совершенно ложное представление опровергается прямыми фактами. Московская община в количестве б0-70 человек состоит сплошь из интеллигентов, из которых 1/3 с высшим образованием, в Петербургской общине (тоже 70-80 человек) интеллигентов больше половины. Некоторые латинские духовные лица уже начали понимать неприемлемость своего положения, что русская интеллигенция склоняется только к латинскому обряду, и формулируют эти переходы так: в латинский обряд переходят или интеллигенты, или по смешанным бракам, что совершенно верно.

Почему же переходят именно в латинский обряд? На это существует несколько причин.

1) Во многих городах имеются только латинские церкви и латинские священники, и поэтому другого выхода нет.

2) Подавляющее большинство никакого представления о католичестве восточного обряда не имело и до сих пор не имеет. Поэтому часто бывает, что присоединившийся начинает скучать в новой обстановке и вдруг с восторгом узнает, что он может быть католиком, не лишая себя родного быта.

3) Многие делаются католиками из неверующих, никогда прежде не бывших в православных церквах и потому в этой латино-католи-ческой церкви, в которой нашли откровение веры, они видят свое духовное сокровище.

4) Многим православным ненормальность положения их Церкви опротивела до омерзения, так что и восточный обряд, напоминающий им их прежнее состояние, делается тоже невыносимым.

5) Некоторые (в особенности дамы) просто увлекаются внешностью: орган, открытый престол, чистенькие и вежливые бритые священники, белые платья на различных церемониях, цветы, изящные молитвенники, краткие службы и т. п. Восточный обряд для таких - нечто fi donc!...

6) В латинский обряд стремятся лица смешанного происхождения, в жилах которых течет польская, литовская, французская или даже итальянская и немецкая кровь.

7) Наконец, причиной этому являются смешанные браки и почти всегда связанный с ними отъезд супругов заграницу в латино-католическую среду.

Что же делать с такими категориями лиц?

Мы очень хорошо понимаем, что удержать их насильно в восточном обряде нельзя, но ставить им всякие препоны для этой цели - необходимо. Прежде всего необходимо прекратить самую практику приема в латинский обряд. Переходящий присоединяется к Единой Святой Церкви и остается в том обряде, в котором родился. Если он хочет молиться по латинским молитвенникам, ходить в латинские храмы, исповедоваться там и причащаться и совершать другие требы - этому помешать никто не может, ибо Церковь и вера - одна. Но официально таковой остается восточным и принадлежит к восточному приходу, хотя бы номинально. Если ему захочется повенчаться в латинской церкви, он должен только спросить на это разрешение у своего восточного настоятеля. Это необходимо для того, чтобы отнять от православных всякую возможность упрекать нас в латинизации. Раз дело будет поставлено так, то на упреки православных мы всегда можем ответить, что никто в латинский обряд, без прямого разрешения в отдельных случаях Святого Престола, не переводится, а если нашим восточным католикам нравится посещать латинские храмы, то мы этого запретить не можем, ибо было бы нелепо запрещать католику ходить в католические же храмы и молиться западным святым. Когда же накопится много таких католиков и потребуется открытие особого прихода, тогда, тем самым, они будут католиками латинского прихода".

"Оба обряда должны практиковаться совершенно равно, без малейшей тени предпочтения одного другому. Ибо раз католическая истина, как вселенская и вечная, не может быть выявлена в какой-либо определенной и внешней форме, то и латинский обряд, хотя он и обряд Первосвятителя, не может быть лучше другого обряда. Мне скажут, что он гарантирован от ошибок. Но Первосвятитель наблюдает не только за своим обрядом и хранит его от ошибок, но и за другими обрядами, - это его обязанность. Кроме того нельзя даже и говорить об обряде Первосвятителя, так как он пользуется обрядом поместной Римской Церкви. Конечно, эта поместная Церковь, в силу ее исключительного положения, есть мать и учительница всех Церквей, но только в том, что касается католической истины, а не обрядности. Если мне скажут, что обряд выявляет внешним образом догму и самый дух Церкви, то я с этим не могу согласиться. Это было бы только в том случае, если бы обряд Римской Церкви был универсальным, приспособленным к духу и культуре всякой нации и всякого народа. На самом же деле этот обряд, как обряд Римский, не может быть обрядом вселенским. Тот факт, что им пользуются народы германские, англосаксонские и кельтские, как в Европе, так и в Америке, говорит только о том, что эти народы получили свою культуру от Рима и для них поэтому этот обряд вполне приемлем и удовлетворяет их духовные потребности. Если далее, тот же римский обряд удовлетворяет китайцев, индейцев, негров и т. д., то и это не говорит об его универсальности, а только о том, что языческие народы, не имевшие раньше христианской культуры, или совершенно некультурные, примут всякую новую форму, какова бы она ни была, так как они представляют из себя в этом отношении ту "tabula rasa", на которой можно написать, что угодно. Но восточные христиане представляют из себя нечто совершенно другое. Мы здесь видим 120-миллионную массу, имеющую за собою почти 2000-летнюю культуру, которая только потому остается христианской, что внешние литургические формы чисто-апостольского и святоотеческого происхождения вливали в нее постоянное христианское содержание, чего сами Пастыри после XII-X1V века уже не могли делать так, как следует. Для этой массы латинский обряд не универсален и потому абсолютно неприемлем. Раз же латинский обряд не универсален, то он не может быть отличительным знаком духа католической Церкви и потому не может быть предпочитаем восточному апостольскому и святоотеческому обряду, гораздо более древнему, нежели обряд латинский ".

"Вопрос относительно "прочности" латинского обряда являете своего рода белкой в колесе, так как польские священники, указывающие на отпадение в схизму 1839 и 1875 годов и на отдельные подобного рода, совершенно забывают, что тут виноваты они сами Глубочайшим заблуждением было бы думать, что близость восточного обряда к схизме по своей внешности и религиозному укладу является причиной обратного отпадения. Причина коренится в том отношен к восточным католикам, которое всегда было и есть со стороны латинского клира, ибо и до сих пор, по меткому выражению принца Максимилиана, для латинян, восточный священник - это "Priester zweiteri Klasse"... История Унии изобилует, можно сказать - насыщена, такого рода отношениями, в особенности же этим богата именно Уния, в которой, по местному выражению, (на этот раз польскому), виленский латинский каноник считал себя гораздо выше русского митрополита. Что же удивительного, если несчастный русский народ, находившийся под польским владычеством, видел, что католичество, которое он принял, служит только средством к ополячению. Он видел, как вся аристократия и интеллигенция потонули в польском море, как его вера по-прежнему, несмотря на католичество, считалась холопской, как его священники презирались и держались в черном теле, как его храмы были иногда жалкими лачугами в сравнении с латинскими костелами и т. п. Единственный руководитель этого народа - духовенство - видело, что оно только тогда приобретет равные права с латинским клиром, когда само потонет в латино-польском море.

Вот, где зарыта собака! Латинский клир и польское правительство не понимали того, что если от простого народа отнять интеллигенцию и держать в черном теле его духовенство, то это значит самым определенным образом толкать народ в схизму, что, к величайшему горю, случалось не раз. Те умные головы, которые и теперь не устают твердить, что восточный обряд нужен только для "деревни", не понимают того, что если не будет интеллигентных представителей, которые сумеют провести в эту деревню восточный обряд, облагородить его и поставить на должную высоту, то и для деревни не будет понятно, чем католичество выше схизмы.

В особенности православные наблюдают за тем, как латиняне относятся к восточным: признают ли нас равными себе, любят ли нас, помогают ли нам, нет ли у нас вражды между собою. Поэтому они торжествуют, когда видят вторичное миропомазание обращенных латинянами или знают об этом и безмерно удивляются и бывают тронуты, когда видят проявление нашего полного равенства с латинянами. В этом последнем особенно заслуживает внимания ласковое, отеческое и симпатичное отношение к нам высокопреосвященного архиепископа Иоанна Цепляка. Не раз он присутствовал на нашем богослужении, торжественно совершавшемся в латинских храмах, и даже служил тихую обедню в нашей церкви в этом году в светлое Христово Воскресение, а потом разговлялся у нас. Я с своей стороны твердо постановил не допускать в моем малом стаде тех отношений к латинянам, которые в Галиции доходят до геркулесовых столбов соблазна и потому не обращаю даже внимания на иногда совершенно явное душехватство со стороны латинского клира.

Теперь, со всей решительностью, в законодательство должен быть внесен акт о полнейшей равноправности всех одобренных св. Церковью обрядов и притом с указанием, что дерзающий учить или проповедовать обратное является преступником закона и подлежит отлучению от Церкви. Тогда Urbi et Orbi будет слишком понятно, что это не голос тех или иных Пап, а голос всей Церкви. Папские энциклики в счет итти не могут, потому что они обращают внимание только на отдельные случаи церковной практики и карают отдельные выступления частных лиц, а главное - совершенно не говорят о полном равноправии обрядов и таким образом не дают главной гарантии, которая требуется Востоком. До сих пор же православные в разговорах с нами ставят нас между Сциллою и Харибдою.

- Или ваш Папа, - говорят они, - настолько бессилен и лишен авторитета, что не может запретить латинизации, и тогда от соединения с католической Церковью не может быть никакой выгоды, или же Папа только представляется и лицемерит, а в глубине души хочет типизации, и тогда нам нужно бежать от него, как от обольстителя.

Есть среди нас наивные люди, которые думают, что восточных можно олатинить незаметно, что, делая им "una buona faccia" (приятное выражение лица), можно привлечь их как дикарей на ловушку. Тщетные надежды. Нашим бедным "хитрым ксендзам" нужно всегда помнить, что православные "простодушные иереи" гораздо хитрее их и прошли в этом смысле такую школу, до которой слишком далеко воспитанникам наших полу-монастырских семинарий.

Здесь уместно сказать и несколько слов о способе "пропаганды". Православное духовенство со страхом и злобою ждет теперь "натиска Рима", некоторые вопят, что он уже начался; некоторые же наши латинские священники предвкушают уже тот момент, когда понаедут сюда различные конгрегации и начнется "настоящее дело". Да, работа конгрегации необходима, и я сам хлопочу теперь всеми силами об основании особого ордена доминиканцев восточного обряда и об основании еще одного ордена Св. Семейства, но это не должно иметь широкой огласки и носить характер атаки. Конгрегации должны составляться из русских и белоруссов и тех, пожалуй, поляков и литовцев, которые настолько обрусели, что потеряли свой национальный облик или вполне идейно, (такие примеры уже есть), хотят работать в восточном обряде, чтобы, как они говорят, "загладить вину Польши перед униатами". Они должны появиться не вдруг, не "налететь" из-за границы, а незаметно и постепенно вырасти на русской почве. Желателен только приезд руководителей, но и то в самом малом числе и с большим разбором. Надо помнить те исторические уроки, которые были даны латинским конгрегациям на Востоке. Если пришлось, после нескольких эфемерных успехов, остановиться перед каменной стеной слабых, бедных и угнетенных восточных патриархов, то много ли они своим "натиском" и "работой" сделают в России? Они только заставят русскую улитку окончательно спрятатв свои рога, которые она благодаря нашему подходу начала уже немного показывать.

Но у нас есть еще одно "течение мысли", если можно так выразиться, среди латинских священников. Их поражает "адогматизм" русского человека. Западный, логический склад их ума не мирится с тем, что человек, называющий себя православным и даже кричащий о своем "истинном православии", вместе с тем верит в переселение душ, или считает таинства человеческой выдумкой, или вместе с Дарвином и Геккелем производит человеческий род от обезьяны и т. п. Им, одним словом, пришлось столкнуться с тем, что у самого ярого православного своя догматика, часто весьма мало напоминающая не только "русское православие", но даже далекая от основных принципов христианства. Это поражает и приводит в полное отчаяние. Вывод таков: русского человека только тогда можно сделать католиком, когда он будет оторван от своего религиозного бытового прошлого, когда новая латинская форма сделает из него нового человека. Вот печальные мудрствования людей, которые хотят быть умнее св. Церкви. Когда мы указываем им, что тогда масса народа, т. е. 95% пропадет, нам безжалостно отвечают: и пусть пропадают.

Полнейшая неспособность понять русскую психологию и окружающую обстановку заставляет латинских священников видеть в нас людей косных и ленивых. Они удивляются, почему среди русских католиков так мало деятельности, нет конгрегации, собраний, даже церковного хора (в Петрограде), совершенно забывают, что мы имеем дело со вчерашними православными, далеко еще не проникнутыми католической идеологией. У них имеются уже готовые кадры девоток, терциарок и интеллигентов, которые слушаются не только их малейшего слова, не только сами делают все возможное для ведения пропаганды, но еще дают им возможность жить спокойно и не заботиться о хлебе насущном".

"В заключение считаю нужным повторить еще раз, что польский клир помогает нам материально и на столько, что без его поддержки мы не могли бы жить, однако он не может работать в деле св. Соединения. Зависимость в материальном отношении от латинского клира - вещь очень тяжелая, в особенности для возглавляющего русское католическое дело. Я должен быть от этого избавлен, что при моих более чем скромных потребностях не представляет особенных затруднений. Эта зависимость сильно связывает мне руки и не позволяет действовать самостоятельно.

По буллам Первосвятителей, они (латинский клир) могут быть только нашими помощниками. Поэтому необходимо, чтобы ко всем прочим правам нам было дано и то, что ведение дела, направление его в известном духе должно принадлежать исключительно нам. По слухам, в Люблине хотят устроить семинарию для восточных русских миссионеров. Если это так, то на нас свалится новая беда. Где угодно, но только не в Люблине или в каком-нибудь польском городе: всякое соприкосновение с Польшей - провал вполне гарантированный для нашего святого дела. Нужно постараться в корне пресечь эту нелепую затею, ибо если такой "миссионер" появится в России, то от него будут бегать как от чумы. Даже, если бы он не бьш поляком, достаточно уже того, что он окончил курсы в польской семинарии. Пусть устраивают эту семинарию хоть на луне, но только не в Польше"!

Если бы высказанное о. Леонидом о вреде, причиняемом польским клиром делу русского католичества нуждалось в новых доказательствах и подлежало проверке на практике, то выполнить такую задачу нельзя было успешнее, чем это сделало само польское духовенство. Начало положил митрополит Эдуард Ропп в Варшаве, куда он прибыл после освобождения из советской тюрьмы, состоявшегося по ходатайству Ватикана. На страницах печати он повел пропаганду в пользу двухобрядовой системы (биритуализма). Несмотря на всю ее несостоятельность, чтобы не сказать большего, четверть века тому назад в Польше на нее возлагались большие надежды. При помощи ее вся русская католическая акция перешла бы в руки польского духовенства. По существу этот план уничтожил бы многолетнее дело Папы св. Пия X и митрополита Андрея Шептицкого и прикончил бы одним ударом миссию Российского Экзархата. Во внимание к высокому иерархическому положению автора газеты и журналы предоставили ему свои страницы. Об его плане стали говорить и писать.

Естественно, .что одним из первых откликнулся на этот проект о. Леонид, против которого он был непосредственно направлен и чей авторитет он подрывал еще больше.

"Я немного не понимаю Роппа, - написал он митрополиту Андрею, с одной стороны он кажется за нас, а с другой, склонен слушать таких наших врагов, как например, Зелинский. Мне он кажется человеком не особенно глубоким, к тому же немецкое высокомерие не позволяет ему как следует оценить переживания русской души. Например, во время своего пребывания в Москве он повторял, что интеллигенция пойдет только в латинский обряд, а про экзархат отзывался, что это дело не прочное и, может быть, будет все уничтожено".

"С непостижимой быстротой превратившись в сторонника всего польского, достопочтенный архипастырь начал усиленно проводить мысль, что для успеха русской миссии необходимо, чтобы священники были биритуальными, служа по латинскому и по восточному обряду. План очень прост: всякие недоразумения прекратятся, если во главе будет стоять один иерарх и один клир, совершающие богослужения и требы по обоим обрядам. Так что восточными или латинскими будут только самые храмовые здания, их утварь и священные предметы (облачения и книги). В "Bulletin Catholique de Pologne" (15 июня 1921 г., № 2-з) он поместил статью под заглавием "Les perspectives du Catholicisme en Russie" ("Перспективы католичества в России"), в которой, помимо тенденциозного освещения фактов, проводил идею своего несчастного биритуализма, защищал поляков от обвинения в шовинизме и, наконец, разразился таким перлом: "В этой акции в России, Польша, ее ближайшая соседка, которая знает лучше всех русскую психику, которая легче всего учит русский язык, должна, не отстраняя от этого поля и всякую другую добрую волю, сделать первые шаги". Эта фраза сдабривалась оговоркой, что работать в России могут только те польские миссионеры, "которые хотели бы работать для славы Божией, без примеси политических и национальных целей, хотя бы только в качестве добавления", как-будто такие поляки, вообще, могут существовать. Через преосвященного Иоанна Цепляка я узнал, что предполагается завести миссионерскую семинарию в Люблине, ректором которой Ропп прочит Лозинского. Не удовольствовавшись проектом, он отправился в Рим, где решил поставить вопрос ребром: или он слагает с себя управление Могилевской архиепархией, или же его проект принимается. Сам Ропп взялся проводить свой проект, совершенно игнорируя меня. Разумеется я сделал все возможное, чтобы провалить проект: писал к покойному Папе, кардиналу Burn и нунцию Ceretti. Наш московский католик Кузьмин-Караваев (сын знаменитого русского экономиста) написал по моей просьбе блестящую критику на статью Роппа и послал ее заграницу. Ропп стал жаловаться преосвященному Иоанну Цепляку, что "кто-то ему в Риме мешает"... Наконец я узнал от Каревича, что проект лопнул, но теперь снова слышу, что Ропп отправился к новому Папе. Очевидно беспокойный старик попытается навязать св. Престолу свою дикую затею, потому прошу следить за ним. Что он явно наш враг, это вне сомнения. Преосвященный Иоанн передал мне, что недавно Ропп выразился о Вас таким образом, что Шептицкий, де, мой личный друг, но я не могу согласиться с его образом действий, так как он своим политиканством портит дело Церкви. Ненависть поляков против Вас не знает предела".

11 декабря 1921 г. Д. Кузьмин Караваев прочитал в Москве доклад на тему "Православная Церковь и католичество в России", в котором он сказал между прочим следующее:

"Монсиньор Ропп родился и вырос в России. По своему положению он имел друзей среди русских. Он был членом первой Государственной Думы. В начале революции он делил тюремное заключение со многими представителями русского священства. Тем тяжелее убеждаться в односторонности его наблюдений".

"Существующие в России польские церкви имели исключительное значение для католичества раньше, когда старое правительство не допускало восточного богослужения. Теперь положение переменилось. Восточное богослужение не встречает препятствий. Русский экзархат существует открыто, - и в нем русское православное священство видит представительство Апостольского Престола. У экзархата есть связи и положение. Ему нужна помощь, о которой он не устает просить. Но мы думаем, что в видах этой помощи надо считаться с мнением самого экзархата, потому что, как бы хорошо ни знали русскую интеллигенцию поляки, русские люди, входящие в экзархат, знают ее все-таки лучше".

"Поляки сейчас представляются большинству русских людей, как граждане постороннего, далеко не дружественного государства. Польские приходы в связи с реэвакуацией пустеют и опираться на них для дела миссии невозможно".

"Мы ждем помощи с Запада, мы ждем людей лойяльных и беспартийных, но таких, которым были бы близки и понятны настроения русских церковных кругов".

Почти одновременно, о. Глеб Верховский выступил на страницах "Echos d'Orient" (№ 127-128 за июль-декабрь 1922 г.) с обстоятельной статьей "L'action catholique en Russie", в которой доказал всю несостоятельность проекта митрополита Роппа, не оставив в нем буквально "камня на камне". Хотя статья о. Глеба и была напечатана как его личное мнение, но все-таки, ее поместил серьезный французский журнал, специальностью которого были вопросы христианского Востока. Впрочем, отповедь французов митрополиту Роппу этим не ограничилась.

В конечном итоге, от выступления митрополита Роппа и шума, поднятого вокруг его плана, сейчас не осталось почти ничего. История этого вопроса может интересовать лишь того, кто задумывается серьезно над ошибками прошлого. Впрочем, во всем этом есть одно обстоятельство, сыгравшее, в конце концов, положительную роль, которую автор пресловутого проекта в свое время вряд ли учитывал. Оружие, которое он употребил против митрополита Андрея Шептицкого и Российского Экзарха, оказалось в его руках своего рода бумерангом. Их оно не задело, а его самого, вместе с группой, которую он возглавлял, больно ударило. Итоги и выводы о. Леонида, собранные в настоящей главе приобрели от этого только большую силу .Чтобы не быть голословным, достаточно привести хотя бы два характерные отрывка дальнейших выступлений митрополита Роппа в Civilta Cattolica (29.5.1920) и в "La Croix" (2.3.1922), оставшиеся, повидимому, неизвестными о. Леониду, т. к. о них он не упоминает никогда в своих письмах:

"Русскому, вообще, непонятна возможность разнообразных внешних форм в делах веры. Поэтому он считает греко-славянский обряд униатов - римской фальсификацией, не внушающей ему никакого доверия. С другой стороны, славянский обряд для культивированных русских, дружественно относящихся к прогрессу, мало привлекателен. Для них он является синонимом религии, порабощенной государством, религии безжизненной, не имеющей цивилизирующего и морализирующего действия, с длинными и скучными службами, с Причащением в отвратительной форме (общая ложечка, которую запускают каждому в рот) и т. д. Одним словом, ничто его не привлекает в этом обряде, а многое отталкивает от него. Поэтому-то он и чувствует себя католиком, настоящим русским католиком, только приняв латинский обряд. С другой стороны, масса народа никогда не расстанется со своим обрядом. А из этого следует, что высшие классы могли бы принять латинский обряд, в то время, как народ оставался бы в восточном. Между тем, этого надо избежать любою ценой. Чтобы достичь этого, я вижу только одно средство: прежде всего разрушить китайскую стену, разделяющую оба обряда. Это значит, что каждый католический священник, призванный работать в России, должен без ограничений работать в обоих обрядах, согласно потребностям своего стада. Во-вторых, нужно избежать двух юрисдикции на одной и той же территории. Епископ или католический викарий должен иметь под своей властью всех католиков, к какому бы обряду они ни принадлежали ". (" Civilta Cattolica ", 29.5.1920).

"Великий польский народ, искренне католический, пробывший больше столетия под русским игом и тем не менее не пропитавшийся ненавистью (если такая ненависть, действительно, существовала; то только со стороны русских чиновников и православного духовенства в прежней Польше, где некогда было католичество в славянской форме под названием унии; о ненависти же между русским и польским народом, или ненависти со стороны латинского клира, будучи правдивым, нельзя говорить), легче всех учит русский язык, быстрее всего приспособляется к русской психологии. Поэтому, я спрашиваю себя, не призван ли Провидением прежде всего именно этот народ работать в винограднике Господнем в России, где жатва может быть очень обильной и где столь большая нужда в священниках. Когда я обращаюсь к истории, то нахожу, что Польша действительно была призвана нести христианскую цивилизацию и веру на Восток; ее блеск и упадок шли параллельно с большей или меньшей ревностью, которую она проявляла в этой провиденциальной миссии; то, что она не могла сделать в своей славе, она должна была выполнять в своем страдании: это доказывают сотни католических церквей, построенных поляками в России. Поэтому нужно помочь ей в том, чтобы она снова приняла на себя эту задачу для блага русского народа и для своего собственного. Таким образом, здесь в Польше, надо пробудить апостольский дух, найти и подготовить миссионеров"... и т. д и т. д. (" La Croix ", 2.3.1922).

В упомянутом о. Леонидом журнале "Bulletin Catholique de Pologne", (в том же номере), можно было, как он написал вл. Андрею, прочитать в обозрении печати еще и следующее, тоже весьма характерное заключение:

"Не подлежит сомнению, что дальновидные круги Римской курии отдают себе отчет в той важности, какую имеют хорошие отношения с Польшей, и в ее роли в Восточной Европе. Нужно, чтобы со стороны Польши все было высказано определенно и ясно. Польское правительство и польская Церковь должны заговорить решительным образом, прямо и категорически".

В сентябре 1921 г. в Варшаве состоялся католический съезд, на котором знакомый нам уже по Петербургу польский иезуит, о. Ян Урбан прочитал такую резолюцию:

"Итти с европейской культурой на Восток - вот задача Польши. Дать России то, что создало эту культуру, что стало ее душой - католичество; вот миссия Польской Церкви. Этой миссии изменили те, которые подписали Рижский договор".

Какую именно форму принял бы этот поход с европейской культурой в Россию, имей в ней Польша те же возможности, что и в Восточной Галиции, сказать a priori, конечно, трудно. В самой же Польше ее поход на православных русских, начиная с конкордата с православной Церковью и кончая пресловутыми "ревиндикациями" - намерением латинского духовенства отобрать у православного населения 724 православных храма (это были, искони, православные храмы, во время Унии ставшие униатскими, а после уничтожения Унии - снова православными), имел для воссоединения Церквей такие последствия, какие можно, пожалуй, сравнивать только с IV Крестовым походом и взятием Константинополя крестоносцами в 1203 г. (Как известно, "ревиндикациям" помешало главным образом знаменитое выступление митрополита Андрея Шептицкого в печати против, как он выразился, "нового насилия"; в результате целой кампании, гражданский суд отказал в иске польскому духовенству). Начавшийся "поход" побудил о. Диодора Колпинского, перед тем как покинуть Польшу в 1929 г., высказаться в письме к старому другу, Д. В. Философову, редактору варшавской русской газеты "За свободу":

"Больно видеть, что безответственными в католическом, в христианском смысле политиканствующими элементами создается на рубеже России и Запада - на "кресах" многострадальных - новое средостение между католической церковью и русским православием. Неужели и так недовольно преград; к соединению?

За пределами Польши просто не знают еще всего, а то ужаснулся бы католический мир, ибо не католичество то, что там так часто перед православными демонстрируют...

Надо помнить, что здесь-то и таится корень той деморализации, которую вносило антиправославное пользование православием в целях русификации (хотя, конечно, теперь многое преувеличивается в этом) и которую вносит антикатолическое пользование католичеством в целях полонизации... ".

Это и было то "ПЛОХОЕ, НИКАК НЕ РИМСКОЕ КАТОЛИЧЕСТВО", о котором сказал свое слово в Риме митрополит Андрей и которое несет ответственность за свои плохие дела перед историей Вселенской Церкви. О. Леонид написал ему однажды под непосредственным впечатлением:

"Ни один поляк не должен переходить нашу границу. Я расписал Св. Отцу все gesta diaboli per polonos, которые происходят теперь в Польше, где польское правительство давит православную Церковь, сажает в тюрьмы православных, отказавшихся подписать конкордат, закабаляющий православную Церковь польскому правительству. Наиболее характерные статьи конкордата я послал Св. Отцу".

"Quo vadis, Polonia?" Этот роковой вопрос многие, искренне любящие Польшу, не раз себе задавали в той насыщенной атмосфере, когда над ней быстро собирались, а потом угрожающе нависли темные тучи. Бич Божий был тогда занесен и над Польшей. Он ударил по ней на наших глазах. Недавняя действительность быстро стала достоянием истории. Ее вытеснили ужасы, пережитые несчастным населением Польши в годы её страшного лихолетия, последствия которого долго и трудно изгладить.

Страница истории перевернулась. Уроки ее, особенно в наше время, забываются, к сожалению, слишком скоро. Приходится поэтому иногда их обновлять, чтобы избегать повторения старых ошибок.

Биритуализм митрополита Роппа провалился, ибо в Риме он не получил полномочия уничтожить дело, основание которому положил св. Пий X и исполнителем которого был митрополит Шептицкий.

ГЛАВА III

"ЗДЕСЬ ТЕРПЕНИЕ И ВЕРА СВЯТЫХ"

Еще в 1917 г. о. Леонид подружился с о. Иосифом Белоголовым, профессором канонического права в Петербургской католической Духовной Академии. Ему было тогда 35 лет. Обращала на себя внимение его изысканная интеллигентность, большой ум, разносторонняя образованность; в своей специальности он был совершенным знатоком. Отлично владея русским языком, он изучил и правильно понял психологию русского народа.

О. Иосиф принадлежал к тем интеллигентным кругам Белоруссии, целью которых была борьба за духовное возрождение и обновление их народа. Чуждый узкого национального шовинизма, он видел возрождение Белоруссии в ее проникновении католической культурой, но не польской, а национально-белорусской, развивавшейся когда - то на почве св. Унии. Русское католическое дело, его задачи и характер проповеди восточного католичества были очень близки его чуткому славянскому сердцу. О. Иосиф понимал все это по-восточному и сам был готов, если бы это потребовалось, принять восточный обряд. Неудивительно, что на этой почве он близко сошелся с о. Леонидом.

Митрополит Эдуард Ропп вполне доверял о. Иосифу и назначил его деканом (благочинным) в Могилев, с правами своего делегата. Однако, смелость и решительность, с которой о. Иосиф принялся за проведение церковных мероприятий, и борьба, которую он повел бескомпромиссно за дорогие ему идеалы, повели к тому, что он нажил себе много врагов. Устранить о. Иосифа в те времена им было нетрудно. Достаточно было обвинить его в контр-революции. Большевицкие власти, действительно, быстро откликнулись на донос. О. Иосифа арестовали и посадили в тюрьму, где он просидел больше года под постоянной угрозой расстрела, перенес сыпной тиф и другие болезни. Просто чудом избежав смертной казни и выпущенный из тюрьмы в таком состоянии, что от него оставалась только жалкая тень - кости и кожа, он был вычужден после этого скитаться четыре месяца почти без крова и пищи. От всего пережитого, его нервы совершенно расстроились, он потерял память и стал неврастеником.

Однако, глубокая вера и железная воля помогли о. Иосифу воспрянуть духом и стать на ноги. Он вернулся в Могилев, сделался там снова деканом и быстро снискал себе уважение и любовь у своей паствы. Тем не менее его откровенно - белорусская политика продолжала вызывать к себе враждебное отношение, в особенности со стороны польского клира. В этом была главная причина неладов о. Иосифа с петроградской курией, видевшей в нем беспокойного и тщеславного человека.

О. Леонид хорошо знал своего друга. Обвинение его в тщеславии он считал сильно преувеличенным. О. Иосиф был по своей натуре своего рода "спортсменом", готовым всегда добиваться успеха во что бы то ни стало. Правда, при этом он был непрочь иной раз и немного похвастать. Слабыми сторонами его характера о. Леонид считал скорее резкость и раздражительность, несколько повышенное самолюбие и светскость с примесью тонкой, холодной иронии.

В начале мая 1922 г., О. Леонид встретился в Москве с о. Иосифом после долгой разлуки и в беседе с ним рассказал откровенно о своих затруднениях в проповеди и распространении русского католичества. О. Иосиф быстро вник в суть дела и написал письмо Папе Пию XI. В нем он ясно подчеркнул необходимость отстранить поляков от русского католического дела и передать его целиком в руки экзарха. Это письмо настолько характерно для о. Иосифа и так хорошо выражает понимание им восточного католичества, что мы приводим его здесь в переводе дословно (подлинник на французском языке):

Могилев, I9-V-I922. СВЯТЕЙШИЙ ОТЕЦ!

События последнего времени в России настолько подвинули вопрос воссоединения православных с католической Церковью, что я позволяю себе обратиться к Вашему Святейшеству с этим письмом, чтобы в мере моих сил посодействовать тому великому делу, над осуществлением которого работали лучшие представители Святейшего Престола.

Родившись в Петербурге, я вращался всегда в русской православной среде и изучал с большим интересом психологию и чувства этого родственного мне по крови народа. Может быть нет на свете другого народа, у которого религиозные чувства были в такой мере сплетены с его национальной жизнью и историческим прошлым, как у русского; для русского народа, его "православная вера" не что иное, как мистическое представление о национальной жизни и историческом прошлом.

Из этого можно вывести заключение, что для привлечения этого народа в лоно католической Церкви необходимы такие миссионеры, которые не только хорошо говорили бы по-русски, но и были способны делить с этим народом его жизнь, слившись вполне и безраздельно с его чувствами и надеждами, и которые не были бы ему ненавистны-, ни по национальным соображениям, как поляки, ни в силу укоренившегося предубеждения, как иезуиты. Задача эта не под силу иностранному миссионеру, в особенности поляку, вследствие чувства взаимного недоверия.

Помимо этого, атмосфера, в которой протекает жизнь Могилевской архиепархии, так отравлена отсутствием в ней точно определенных канонических актов, заменяемых произвольными действиями лиц, принадлежащих даже к наивысшей иерархии, что никакая миссионерская работа не может здесь развиваться методично, следуя твердо установленной и ясной идее. Так например, приходские книги для записей, даже заведенные после опубликования кодекса, совсем не согласованы с тем, что он предписывает. Назначения и переводы клириков делаются, не сообразуясь с предписанным в кодексе, а иногда и с явным нарушением его. Поляки произвольно вмешиваются в русские дела, не считаясь с проистекающими из этого вредными последствиями, и пытаются заниматься проповедью католичества в то время как их собственные приходы находятся в плачевном состоянии и в них отсутствует какая-либо приходская жизнь. Они или незнакомы со всеми энцикликами, постановлениями и традициями Святейшего Престола в отношении Востока вообще и России в часности, или же относятся к ним с пренебрежением.

Недавние попытки ввести биритуальную (двухобрядовую) иерархию ясно показывают, что авторы этого странного проекта даже не подумали ни об его пагубных последствиях для русской миссии, ни просто об его канонической несостоятельности.

Русская миссия может быть осуществлена только русскими католическими силами, хотя и малочисленными до настоящего времени, но происходящими из самого сердца России, плоть от плоти и кость от кости этого народа. Латинский клир может только оказывать помощь этим миссионерам, следуя их указаниям, но не предпринимая никогда ничего от себя motu proprio, (не действуя по собственному побуждению). Католическая Церковь, столь мощная благодаря единству своих действий, обладающая божественной благодатью, должна быть на высоте своего положения также и в этом вопросе. Вселенская, и в то же время применяющаяся к национальному характеру каждого народа, чтобы не быть ему чуждой, католическая Церковь должна показать себя дружественной и русскому сердцу, считаясь с тем, что для русского даже самый прекрасный поляк останется всегда поляком, т. е. человеком совершенно неприемлемым для русского религиозного сознания.

Вот почему, признавая свою ответственность перед св. Церковью, я осмеливаюсь открыто высказать Вашему Святейшеству то, что думаю о воссоединении православных с католической Церковью, считая, что не смею молчать в данный момент, когда от лойяльного и правильного осведомления Святейшего Престола зависит весь успех католического дела в России.

Единственной практической мерой, чтобы обезпечить успех русской миссии, было бы во-первых: подтвердить энциклику "Orientalium dignitas" и соответственные акты Конгрегации Пропаганды, т. е. обязанность всех православных, переходящих в католическое вероисповедание, сохранить восточный обряд, и не допускать перехода русских в латинский обряд, так, чтобы не существовало даже выражения "русский латинского обряда"; во-вторых - сосредоточить управление миссией в России исключительно в руках русского экзарха, утвержденного в его сане блаженнопочившим Папой Бенедиктом XV. Всякое иностранное вмешательство, особенно же польское, должно быть исключено, и без разрешения экзарха, sub poena excommunicationis latae sententiae, (т. е. под страхом отлучения церковным решением), никто да не смеет действовать иначе, хотя бы это и служило распространению католической веры в России. Только иностранные миссионеры, допущенные экзархом, как отвечающие этой цели, могут получить право участия в миссии, и только теми методами распространения веры, которые дозволены экзархом; только с его разрешения могут издаваться и употребляться в России книги и журналы. Очень важно, чтобы люди, методы и литература подлежали цензуре той единственной организации, которая может быть сведущей в этом деле.

Если Ваше святейшество благоволит признать мое осведомление достойным Вашего благослонного внимания и потребует более точных доказательств того, что я утверждаю, то я сочту себя счастливым удовлетворить этому требованию.

Позволяю себе обратить внимание Вашего Святейшества на спешность решения этого вопроса, так как:

1) Православные требуют и хотят услышать голос Святейшего Престола,

2) Польская пропаганда стала уже опасной и вредной, сея соблазн и утверждая недоверие к католичеству,

3) Открытие границы даст свободный доступ многочисленным польским и другим миссионерам, что совершенно погубит дело или приостановит его на многие годы.

***

Вскоре после московского свидания, о. Иосиф Белоголовый телеграфировал о. Леониду в Петроград, прося его непременно приехать в Могилев к и июню н. ст. Хотя железнодорожный билет и стоил тогда 15 миллионов рублей, о. Леонид немедленно собрался в дорогу и ii-ro утром был уже на месте. Там он узнал, что 13 июня в Могилеве устраивается грандиозное празднество в честь св. Антония Падуанского, чудотворный образ которого находится в местном католическом соборе. О. Леонида встретили в Могилеве очень торжественно, как "униатского владыку". Он отслужил две литургии в самом Могилеве и одну в местечке Софийск, в 25 км. от Могилева. Во время пребывания там о. Леониду пришлось много беседовать с представителями интеллигенции, и он сказал у них четыре проповеди.

Так как к 13-му июня в Могилев приходят из окрестных деревень кр'естные ходы, то вскоре в городе собралась толпа около двадцати тысяч человек с хоругвями и иконами и с пятью священниками. О. Иосиф сделал, кажется, все для того, чтобы пребывание о. Экзарха в Могилеве было обставлено как можно торжественнее. Повсюду подчеркивалось полное равенство восточного обряда с латинским. Как старший по сану и прелат Римской Церкви, Экзарх был центральной фигурой всех торжеств. Во время латинских богослужений он сидел на особом возвышении, благословлял фимиам, и латинские священники преклоняли перед ним колена, прося благословения, когда надо было выйти на проповедь. Удивление народа, увидевшего "православного попа", окруженного такими почестями, было немалым. Однако, когда все разъяснилось, удивление сменилось большой радостью:

- Вернулась уния!

Эта радостная весть переходила из уст в уста и пришлась по сердцу как православным, так и католикам. Православное духовенство тоже оценило по достоинству это событие и выступило с разными "слухами" об о. Леониде:

- Он контр-революционер! (Это было тогда самым действительным средством, чтобы натравить на нежелательное лицо "государственную" власть):

- Он польский иезуит, присланный сюда для уловления православных через унию!

Все тут было, как выразился о. Леонид, "чин чином". Однако ничто не могло ему помешать. Когда он служил вторую литургию 18 июня (в том году на этот день было перенесено празднование Тела Господня), то в церкви, переполненной до отказа, были почти одни православные. Это не укрылось, конечно, от православного епископа Варлаама, у которого в тот же день была в храме лишь небольшая группа старух и ребят. Возревновав о православии, епископ Варлаам предал анафеме всех посещавших "униатские богослужения". Однако цели он этим путем не достиг. Еще на первой литургии о. Леонида, 13 июня, присутствовали два православные протоиерея и один диакон. На обеих его литургиях прислуживал православный псаломщик в стихаре, который одолжили для этого случая