Диакон Василий ЧСВ

ЛЕОНИД ФЕДОРОВ

К оглавлению

Часть первая

ПЕРЕД ЗАРЕЙ

ГЛАВА VII

ПЕРВАЯ РУССКАЯ КАТОЛИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ ВОСТОЧНОГО ОБРЯДА В ПЕТЕРБУРГЕ

Митрополит Андрей решился на поездку в Россию, чтобы повидать в Петербурге свою малую паству и вступить в личные отношения с ряцом людей, с которыми он до этого только переписывался и не был знаком (в числе их были два православные архиерея и один старообрядческий). Конечно, он был хорошо осведомлен о недоверии к нему и даже враждебном отношении русского правительства. Поэтому поездка в Россию была сопряжена для митрополита Андрея с большим риском и являлась самопожертвованием с его стороны. Кроме того, ему приходилось быть очень осторожным, чтобы не поставить в неприятное положение преданных ему в России людей. Учитывая все это, митрополит решил ехать под чужим именем. Он достал себе паспорт у своего друга, адвоката Ледницкого, имевшего с ним внешнее сходство, и выдал себя за поверенного в делах митрополита Шептицкого; в отношении Ледницкого это была чистая правда. Как цель поездки были выставлены хлопоты о разрешении его доверителю, графу Шептицкому, купить лесное имение в Минской губернии, что тоже интересовало владыку Андрея. Выступить в качестве адвоката, если бы это понадобилось, ему, как доктору гражданского права, конечно, было бы не трудно. Однако, это обстоятельство нисколько не умаляло риска поездки, и нельзя было сказать заранее, как кончится задуманное предприятие.

Леонид Федоров это хорошо понимал. "Не перестаю думать и молить Бога о благополучном исходе Вашей самоотверженной поездки в Россию, - писал он митрополиту из Львова в его летнюю резиденцию (15-8-08), - непременно выкрасите себе волосы и бороду; помните, что благодаря своему росту и телосложению Вы выделяетесь из всех, и молва о Вас идет по всей Галиции, заметить Вас легко". В следующем письме (23-8-08), Федоров послал список книг по истории русской Церкви, которые нужно было купить в известном тогда книжном магазине Тузова, и сообщил, что он "с завтрашнего дня начинает читать канон Иисусу Христу за успех путешествия". В последнем письме (2-9-08), перед самым отъездом, он к этому добавил: "Молю Архангела Рафаила за Ваше опасное путешествие". Федоров знал достаточно тогдашнее положение вещей в Петербурге, чтобы правильно оценить угрожавшее владыке Андрею, который тем не менее все-таки тронулся в путь.

Владыка направился сначала в Москву, чтобы лично переговорить со старообрядческим епископом Иннокентием (Усовым) о переходе в Унию. Тот, однако, ответил, что хотя сам он и не усматривает никакой ереси в католичестве, но народ наверно за ним не пойдет, а отделяться от своих ему не хотелось бы. Из Москвы митрополит Андрей поехал в качестве туриста-богомольца в Новый Иерусалим (монастырь недалеко от Москвы). Здесь проживал теперь, заточенный пожизненно, бывший епископ Смоленский Петр. Его лишили кафедры за католические убеждения. В молодости он ходил молиться в католический храм, и это оказало на него большое влияние и явилось началом его положительного отношения к католической Церкви. Владыка Андрей хотел повидать епископа Петра и поговорить с ним. Он уведомил его о приезде запиской: "Я митрополит Шептицкий и предлагаю Вам свое посредничество, чтобы вступить в сношения с Римом". На беду, как раз в этот день, в монастыре был губернатор. Епископ Петр побоялся принять у себя митрополита Андрея, но не выдал его. Встретиться им пришлось позже, через девять лет, в 1917 г. Тогда епископ Петр не опасался уже свободно говорить с митрополитом Андреем.

Жил в Новом Иерусалиме еще другой епископ - находившийся здесь на покое (бывший викарный) епископ Трифон. Митрополит Андрей посетил его и заговорил с ним откровенно о воссоединении с католической Церковью. Основываясь на том, что ему говорили, он был склонен предложить епископу Трифону стать в России первым католическим епископом восточного обряда. Однако, из ответов его владыка сразу увидел, что сведения о близости епископа Трифона к Риму сильно преувеличены; он был еще очень далек от понимания католичества. Правда, после революции, епископ Трифон, вместе с епископом Петром, вошел в число учредителей общества поборников воссоединения Церквей.

Из Москвы митрополит Андрей отправился в Петербург и остановился в меблированных комнатах на углу Невского проспекта и Литейной улицы. Сначала все шло как-будто хорошо, но вскоре он обнаружил неприятную вещь: у него украли паспорт и деньги. Получилось непредвиденное осложнение. Нужно было немедленно обзавестись новым паспортом, но уже на другое имя. Между тем, митрополиту были высланы в Петербург деньги на имя Ледницкого. Для получения их Ледницкий выдал доверенность тому лицу, на чье имя митрополит получил второй паспорт. "Как они все это устроили, для меня непонятно", - сказал с улыбкой митрополит Андрей князю Волконскому о тех, кто помогал ему выйти из неприятного положения. Этим путевые приключения его не закончились. После Петербурга, митрополит Андрей прожил еще несколько дней в Витебской губернии у своего друга графа Красинского под видом торговца скота.

Есть основание думать, что пребывание митрополита Андрея в России было известно правительству. Н. С. Ушакова это категорически утверждает в письме к Федорову:

"Во Львове и во всей Галиции масса наших агентов тайной полиции. За митрополитом Андреем зорко следят; мне достоверно известно, что о его путешествии знали, где он был, сколько времени и пр".

Федоров вывел такое же заключение из разговора с Шиллингом в Риме. Он даже высказал предположение, что кто-нибудь из небольшого числа посвященных в секрет, проболтался и выдал его в русском посольстве. Поэтому не исключено, что паспорт и деньги украл у владыки не обыкновенный профессионал, а специально подосланный вор. Когда митрополит Андрей благополучно вернулся домой, все вздохнули свободно. Федоров приветствовал его словами:

"Слава Святейшему Сердцу Иисуса, сохранившему Вас здравым и невредимым ex dentibus leonum (в львиной пасти). Мы уже начали беспокоиться за Вас: в голову лезли всякие страхи и ужасы, но Ваше письмо заставило нас вздохнуть с облегчением" (8-ю-о8).

Вот как Л. Д. Федорова рассказала в письме к сыну (5-9-08) о неожиданном появлении митрополита Андрея у нее на квартире:

"Есть много земных радостей, хотя и вполне безгрешных, но всегда затрагивающих какой-либо земной интерес. Но есть радости, не содержащие в себе ничего земного. Такая радость, как легкое дуновение будто с крыльев пролетевшего Ангела, оставляет навсегда свой аромат в душе человека. Вот этой-то радостью я и хочу с Тобой поделиться, ведь Ты это так понимаешь.

Сегодня в четвертом часу к нам кто-то постучал. Нянька пошла отворять, я выглянула из своей комнаты: вижу входит господин очень могущественного вида. Подумала было, что кто-нибудь из наших; но нет, этого я не знаю, вероятно, снова приезжий. Он подает мне письмо, говоря: "От Леонида". Я гляжу на него и думаю: "как этот господин похож на карточку митрополита, и рост, и выражение лица, удивительно, какое может быть сходство". Взяв письмо, я положила на стол и обратилась к нему: "Вы, вероятно, из заграницы?" - "Я - из Львова". - "Ах, вот откуда...". И только хотела спросить о митрополите, приехал ли он туда, как он мне заметил: "Вы не прочитали записки Леонида". Я развернула записку и при первом Твоем лаконическом "Прошу не удивляться " меня точно кольнуло... Но что я прочитала дальше...

При всем моем умении анализировать свои впечатления, на этот раз я отказываюсь объяснить... Что-то дико-несообразное завертелось у меня в голове, и, вероятно, мысль о сходстве спасла меня от столбняка. И вдруг светлая радость - не осветила, нет, а ослепила и оглушила и привела в какое-то пассивное состояние. Мне ничего не хотелось говорить, а только смотреть на него и сознавать, что он действительно присутствует здесь у меня. Я даже забыла, как его следует называть. Он был для меня точно бесплотный дух, который вот-вот может исчезнуть. Знаешь, случается иногда, что ущипнешь себя, когда не веришь в действительность. Я этого, правда, не сделала, но, чтобы удостовериться, что не брежу, позвала няньку; она тоже убедилась, что это правда. Так поразила меня неожиданность!

Он говорил, и я его отлично понимала. Его речь производит такое же впечатление, как и его наружность, - силы и мягкости. С ним говоришь, хотя не о легких предметах, но на душе как-то необыкновенно легко. Этого уже нельзя отнести ни к уму, ни к характеру, а к дару благодати. Так наверно говорили Апостолы, и этим облегчали людям понимать и принимать истину. Удивительно, когда он даже смеется, то в его смехе чувствуется какая-то сердечная чистота, чего в других нет: смех, как бы он ни был невинен, всегда есть продукт сарказма; а у него иногда уста улыбаются, а глаза смотрят печально. Да, он всех жалеет и всех любит, и, смотря на него, думаешь: вот где Царство-то Божие... Чистейший аристократ и простой человек Божий.

Он называет Тебя своим другом; какая высокая награда за Твое безропотное терпение и, хотя недолгую, но исполненную тяжелых испытаний жизнь. У меня не нашлось слов его благодарить; я сказала ему, что один Бог может его отблагодарить. Сколько отрадного я услышала от него про Тебя.

Прощаясь со мной, он сказал: "Помолитесь обо мне". Я уже давно молюсь о нем и верую, как говорит мне Евангелие: "Что ни попросите у Отца Моего во Имя Мое, даст вам". Он не умрет до тех пор, пока не окончит своего святого дела. Мы все нашими молитвами огородим его от смерти телесной, а говорить так мы имеем право. Помнишь, что сказал ап. Павел: "Мы хвалимся, но не собой хвалимся, а Господом".

Рассматривая мои картины, он сказал, что и сам когда-то рисовал и очень любит живопись. И знаешь, в нем живет истинный художник; несмотря на верные замечания, он ищет в живописи не только общей видимой красоты; он ценит и ищет в ней душу живую. Вот почему ему понравилось мое произведение - Христос с чашей. Он сказал, долго смотря на него: "В этих глазах очень много любви". Он - по наружности гигант, крепкий и могучий, как дуб - обладает такой тонкостью чувств, что как-то невольно удивляешься и приходит на память стих Лермонтова: "Творец из легкого эфира их нити тонкие соткал".

В следующем письме (11-9-08),. Любовь Дмитриевна говорит сыну о своем воссоединении с католической Церковью, совершившемся в дни пребывания митрополита в Петербурге. Он сам присоединил ее к католичеству. Большего, конечно, ни она, ни ее сын желать не могли. Хотя внутренне Любовь Дмитриевна была уже давно подготовлена к этому шагу, но она все ждала "своего обряда" и вот теперь дождалась, получив его прямо из рук митрополита Андрея, К тому же он снял у нее с души большое сомнение. Кто-то уверил ее, что после присоединения ей нельзя будет ходить в православные храмы, так как там служат "схизматики". А отказаться от родных церквей было трудно; уж очень она любила восточное богослужение!

"Тебе известен мой взгляд и сердечное стремление к этому акту, -говорит она в том же письме, - и, конечно, тебя не удивит мое воссоединение. Но ты можешь спросить, почему же это так долго не совершалось? Конечно, были причины уважительные, но не они исключительно на меня влияли. Я ждала своего обряда, глубоко скорбела и думала, что не дождусь..., но втайне надеялась на милость Божию. Велика была моя радость, когда разрешилось это препятствие. Но, заглядывая в глубину моей души, я услышала-там тоску по церквам, в которые, как мне говорили раньше, я уже не имею права ходить. Я делала над собою опыты: один раз не ходила месяц, другой - два. Но это подействовало на меня так разрушительно; я, что называется, истаяла, меня спрашивали, не больна ли я. А что делалось-на душе!... Трудно даже объяснить. Потом я стала надеяться, что, может быть, мне разрешат. Когда я начала ходить в нашу крохотную церковь, она меня совершенно удовлетворяла, но много церковных служб в ней не могло совершаться, и опять начала грызть тоска. Это продолжалось долго, я не смела задавать вопроса по этому поводу и о. Алексею, боясь, что он сочтет меня за колеблющуюся. И вот, как благодатный дождь орошает засохшую ниву, приехал к нам дорогой гость митрополит. Видя его ангельскую доброту, я ободрилась и стала его просить разрешить мне посещать чужие храмы, высказав ему мою привязанность ко всем церковным службам. Я просила разрешения ходить только для молитвы, даже не принимать по большим праздникам миропомазание и не прикладываться к Евангелию и ко Кресту.

При последнем моем заявлении, он с удивлением посмотрел на меня. "Но почему же вы не можете принимать св. Миро, Евангелие и Крест, ведь это же Божие? Нет, вы можете ходить в храмы молиться, принимать миро, целовать Крест и Евангелие".

Ты не можешь представить себе, как я была обрадована. От церкви св. Владимира я не шла, а летела, я чувствовала полное удовлетворение; это было какое-то духовное торжество, будто земля и небо уже побратались и не находят в себе никакой разницы. Но неужели эта радость была только личного моего удовлетворения? Если подумаешь так, то ошибешься.

В этом, на первый взгляд неважном разрешении, сказалось великое слово мира и любви. Тут не было ни кастового, ни национального предубеждения. Человек, который дал это разрешение, не имел ни политического ни материального расчета. Он только руководился словами Евангелиста Иоанна: "Дети, любите друг друга". Он не говорил, как X: "Зачем я пойду в тот храм, где служат схизматики?" Он верил, "что из камней сих Бог может сделать детей Авраама". Во мне укрепилась вера, что соединение возможно, если католическое духовенство будет смотреть глазами митрополита. Вот я уже соединила эти две Церкви; не с враждой, но с дружелюбием перешагну я порог чуждой мне церкви, и в ней я буду молиться за нее. Если мне придется дожить до открытия нашего храма, то мне не будет надобности ходить в чужие храмы, да и теперь ведь не постоянно же я буду ходить в них, а только по какой-нибудь необходимости, так как службу просидеть дома я не могу.

О. Алексей смотрит так же, как и митрополит. Когда я его спросила, могу ли побеспокоить митрополита просьбой о разрешении, он сказал: "Думаю, что разрешит; да вот я сам вчера был у всенощной, я тут греха не вижу, ведь храм строится для Бога, а молитвы-то там читаются такие же, как и у нас".

Вот уже два дня подряд, 10-го и 11-го сентября, как в нашей крохотной церкви происходят великие духовные торжества, 10-го воссоединился старообрядческий священник, а 11-го - я.

Ты узнаешь от митрополита, каким путем пойдет этот священник, я описывать не стану, но скажу только о его личности. Этот молодой человек среднего роста, блондин. Вообще его лицо и выражение такое, какое у св. Архидьяконов на северных вратах. Он скромен и кроток, как человек, имеющий только небольшое церковное образование. Но ум у него простой и ясный, и если он попадет к хорошему наставнику, то выйдет из него сильный, надежный ревнитель Церкви. Советую Тебе обратить на него особое внимание. Но с ним надо быть осторожным относительно некоторых разоблачений, касающихся печальных фактов прошлого в католичестве. Надо щадить в нем детское сердце. Он благоговееет перед верующими людьми...

О воссоединении митрополит не говорил мне ни слова. Но в его присутствии я только и думала, как бы поскорее этот акт совершился, и не находила себе покоя; оно явилось для меня необходимой потребностью; вот, когда можно сказать, что сама душа открылась для восприятия Вселенской Церкви.

После Причащения прошло несколько часов, но я все еще нахожусь под радостным впечатлением совершившегося, совершенно успокоилась, точно освободилась от какого-то груза, и к чему-то прислушиваюсь. И все вокруг меня точно радуется; душа моя окрепла, а дух мой стал еще свободнее прежнего. Благодарю Создателя, даровавшего мне сердечный покой"

За несколько месяцев до приезда митрополита Андрея, о. Иоанн Дейбнер, по возвращении из Львова, выразил мысль об объединении русских католиков. Он предложил образовать кружок ревнителей восточного обряда, который, хоть раз в неделю, собирался бы для обсуждения текущих дел. О. Дейбнер нашел для этой цели и подходящее помещение. Отцы-ассумпционисты Буа и Борен, относившиеся с исключительным сочувствием к русским католикам восточного обряда, предоставили в их распоряжение комнату в своем учреждении "Добрый Пастырь" на Васильевском острове, в Донском переулке, при котором была домовая латинская церковь. У них имелось и восточное облачение и вся необходимая церковная утварь. Они приняли на себя заботу по устройству церковных служб, давали от себя просфоры, вино и т. п.

"Здесь, - пишет Федорова в своем дневнике, - мы чувствовали себя как дома, радушие их было полное; эти два патера были люди уравновешенные, серьезные, спокойные; у нас было к ним полное доверие. После обедни нас приглашали на чай и на завтрак, и вот тут-то мы знакомились друг с другом и трактовали о нашем деле".

"У нас богомольцы распределились так: в Полозову к обедне ходил больше простой народ, в Донской переулок - одна только интеллигенция. В Полозову - по воскресеньям, в Донскую - по пятницам; в обеих обеднях служил о. Алексей. В Полозовой мы после обедни тоже собирались пить чай у сестры Варвары; она нас принимала радушно. Как мы ни трактовали, как ни изыскивали средства к открытию нашей церкви, но наше дело не подвигалось"...

"Прошел слух, что польское духовенство хочет устроить часовню для русских католиков, где дополнительные службы и проповеди будут на русском языке. Об этом говорил нам ксендз Урбан и предлагал: "Мы откроем часовню для русских католиков, а как бы в качестве гостя у меня может жить о. Алексей и иногда говорить проповеди и служить восточные обедни на славянском языке". Мы жили тогда одной только мечтой о нашей церкви, нам понравился этот проект, хоть что-нибудь да начнется! Ушакова говорила: "Смотрите, пропадет наш о. Алексей; в этой часовне". Дейбнер также не доверял. Он подозревал о. Алексея в пристрастии к полякам".

Митрополит Андрей, знавший по словам Федоровой "наши неурядицы, надеялся внести мир и что-нибудь обосновать". У ассумпционистов в Донском переулке состоялось собрание русских католиков под его председательством. Он сам возбудил вопрос о церковке, которую предлагало польское духовенство. Владыка просил всех присутствовавших высказаться откровенно: желают ли они принять это предложение или нет. О. Ян Урбан присутствовал на собрании в качестве представителя польского духовенства.

"Много ему пришлось перенести разных уколов, в особенности со стороны Дейбнера, - записала Федорова в своем дневнике. Ему ставили строжайшие условия по разным пунктам и грозили, что если увидят хоть малейшее поползновение нас облатинивать, мы все уйдем из часовни. Хотя под конец все согласились принять эту часовню, но в воздухе царило недоверие. Митрополит был бесстрастным председателем, и осталось неизвестным, как он отнесся к этому вопросу: был ли он за часовню или против нее"?

"Этой же осенью мы получили извещение, что часовня для русских католиков откроется в церкви св. Екатерины, такого-то числа, в отделе, где крестят детей. Урбан написал мне письмо, чтобы я постаралась привести и еще кого-нибудь из русских. Я собрала троих; были еще там Дейбнер и Пари. Хотя помещение было невелико, но не было тесно. Мессу служил профессор из духовной католической академии. После мессы была проповедь на русском языке. Проповедь была прекрасная: в ней было много искренности; русских он называл своими дорогими братьями, так как они родились в духе и вере. Потом было нечто вроде молебна с акафистом. Все мы уходили с довольным видом, так как впечатление было приятное. На следующей неделе я опять получила письмо от Урбана, в котором он убедительно просил меня быть в воскресенье в часовне и, по возможности, привести побольше народа,, так как надо показать духовенству, что русские католики идут охотно в часовню. Когда мы пришли, месса еще не началась. Служил настоятель Будкевич. Потом была проповедь, в которой Будкевич административным тоном объяснил, какое великое значение заключает в себе месса; каждый обязан слушать ее непременно хотя бы в воскресный день, иначе он не может считаться католиком. Полезно слушать проповедь, но она не может заменить мессы, без проповеди может быть месса, но без мессы не может быть проповеди; итак русским католикам надо интересоваться не одной проповедью, а стараться изучать мессу Потом он объявил, что сегодня здесь последняя служба, так как помещение очень мало, а через три месяца они соберут пожертвования и устроют отдельную часовню для русских католиков. После проповеди Будкевич раздавал молитвенники всем тем, кто пожелал. С разочарованным недоумением публика выходила из часовни. Урбан был в отчаянии. Дейбнер побежал к нему и с тех пор он стал часто его посещать".

Во время пребывания митрополита Андрея в Петербурге, на Полозову пришел к обедне некто, видом и одеждой похожий на инока. Он оказался священником-старообрядцем Евстафием Акимовичем Сусалевым, состоявшим духовником при Морозовской мануфактуре в г. Богородске, Московской губернии; о нем и упомянула Л. Д. Федорова в письме к сыну. Через неделю он заявил о желании присоединиться к католической Церкви. О. Алексей воссоединил его ю сентября. Митрополит Андрей успел познакомиться с ним, и после его отъезда о. Евстафия послали к нему в Львов. Митрополит не мог взять на себя решение об его дальнейшей судьбе и представил дело о Белокриницкой иерархии Святейшему Отцу. Специальная комиссия, которой Папа передал на рассмотрение возбужденный вопрос, признала Белокриниц-кую иерархию действительной, так что о. Евстафий Сусалев был принят на основании этого в сущем сане. Через три месяца он вернулся в Петербург. Приезд его совпал с отсутствием о. Алексея, уехавшего хоронить сына; семейные дела задержали его дольше месяца в Нижегородской губернии. О. Евстафий не знал, что ему следовало теперь предпринять. О. Алексей предложил ему отправиться на его хутор, где он мог бы " священствовать ", а митрополит Андрей сказал ехать в Петербург и там оставаться.

О. Евстафий показал себя очень строгим в соблюдении обряда, и было ясно, что на латинизацию он не поддастся; казалось даже, что после воссоединения его строгость к обряду только усилилась.

"Тип это был чисто русский, - пишет о нем Федорова, - убежденный восточник, хотя и необразованный, но что у него раз засело в уме, того не выбьешь ничем. Показал он себя энергичным; человек молодой, он смело смотрел на жизнь; с такими людьми трудно бороться".

"Образование его было, вообще, какое дают старообрядцы: умей хорошо читать " четьи-минеи ", да и писать с грехом пополам, вот и все, и священник считается готовым совершать богослужение. Одно в нем несимпатично: он не желает учиться, но современем, может быть, сама жизнь встряхнет эту русскую лень. Много в этом виноват и о. Алексей; он успокаивает его, что и неуч может быть попом. Однако, нам нужен не "поп", а священник".

Л. Д. Федорова порекомендовала о. Евстафия Ушаковой, та прослушала его служение, он ей понравился, и она приняла его тоже под свое покровительство. О. Алексей, вернувшись, не возразил ничего против того, чтобы о. Евстафий остался вторым священником в Петербурге. Понемногу он освоился в новой среде. Не раз ему приходилось слышать сетования русских католиков, что дело с открытием церкви не подвигается вперед. Однажды, когда об этом заговорили в присутствии Н. С. Ушаковой, о. Евстафий вмешался в разговор:

- Вам не позволяют открыть церковь, а мне, как старообрядцу, не принадлежащему к синоду, позволят; мне надо будет только заявить. Ушакова удивилась:

- Да верно ли это?

- Верно, старообрядцам позволили теперь и строить и открывать запертые храмы; по вере я теперь хотя и католик, но по-граждански - старообрядец, и мне не могут запретить в моем отечестве иметь церковь. Я не был православным, и закон, запрещающий восточный обряд в России, меня не касается; я католик, но остался в своем обряде, какой у меня был.

Ушакова согласилась:

- Что же, надо попытать счастье, но где же нам найти помещение? Сестра Варвара нашла выход из затруднения:

- У нас есть мансарда, хотя небольшая и невысокая, а для церкви, говорят, годится; не угодно ли посмотреть?

Все отправились осматривать помещение и нашли его подходящим. Это была квартира, состоявшая из трех маленьких комнат: одна из них служила бы о. Алексею спальной и приемной; в двух других, если сломать перегородку, можно было устроить церковь. Ушакова справилась о цене; сестра Варвара спросила недорого - 23 рубля в месяц без дров. Сев за стол, Наталия Сергеевна попросила о. Евстафия начертить план алтаря и иконостаса. Тот изобразил иконостас по старообрядческому образцу, глухой до потолка, с невысокими царскими вратами, так, что во время службы видно голову священника у престола.

О. Алексей слушал молча и ни во что не вмешивался. На вопрос Ушаковой, одобряет ли он этот план, о. Алексей ответил:

- Что же делайте, как знаете.

Но все же его план был другим. Он посоветовал сделать походный иконостас, вроде ширм, чтобы можно было их снимать и ставить, когда угодно. Но Ушакова не согласилась, и был принят план о. Евстафия. Оставалось еще решить практический вопрос, как устроить все подешевле. О. Евстафий предложил сделать иконостас из деревянных рамок, обшитых шерстяной материей, а квартиру оклеить новыми обоями. Вместо обычного престола - поставить простой деревянный стол, какой можно купить на рынке за три рубля. У Л. Д. Федоровой нашлись и готовые "местные" образа (Спасителя и Божией Матери, справа и слева от царских врат), написанные на бумаге пастелью, как этюды для картин масляной краской. Оба были одинакового размера, поясные, в натуральную величину. Любовь Дмитриевна проработала над ними до глубокой ночи в Великий Четверг, подправила и украсила золотой обклей-кой, чтобы заменить рамы, на которые не хватало денег. Взглянув на образа, о. Алексей пришел в восторг:

- Да это художественные вещи... Это вроде Васнецовских образов...

Хоругви дали отцы-ассумпционисты. Все работали, не покладая рук, и оставались при твердом решении - устраивать церковь и совершать в ней церковные службы, не взирая ни на что, не заявляя полиции и не испрашивая разрешения.

Вспоминая впоследствии эти дни, Л. Д. Федорова занесла следующие строки на страницы своего дневника:

"В настоящее время мы с недоумением смотрим на этот отчаянный шаг: как мы на это решились? Но тогда подобные мысли не приходили в голову, все казалось так просто и естественно, так велико было желание иметь свою церковь, что об ней одной мы только и думали; вся наша осторожность, страх доносов, полиции, куда-то исчезли, одна мысль встретить приближающийся праздник Воскресения Христова в новой церкви жила в нас и давала нам бодрость и уверенность в ее осуществлении. Глубже всматриваясь в это явление, ясно сознаешь волю Божию. Он и повелевал нашим умом и давал нам бодрость духа, потому-то мы ничего и никого не боялись".

25 марта, в Великую Среду, на Полозову приехала Ушакова, дала 100 рублей на расходы и просила поторопиться с устройством церкви, чтобы закончить все к Светлому Воскресению. В мансарде было немало всякого хлама; надо было начинать с того, чтобы все это убрать. Работа, действительно, закипела. Когда Л. Д. Федорова пришла сюда в Великую Пятницу, прошла через чистую светлую переднюю в одно окно и из нее открыла дверь направо, то увидела перед собой настоящую церковь. Она вошла в нее и осмотрелась. На всем была печать бедности, но ни в чем не было недостатка. Иконостас был аккуратно обит желтоватой материей, над царскими вратами - бумажный образ Тайной Вечери, справа и слева - местные образа в ее бумажных обклейках... На покупку! рам не хватило денег! Хоругви были хорошие, настоящие... В алтаре| стоял престол, украшенный красивой пеленой, кем-то принесенной; жертвенник заменял комод, тоже покрытый пеленою; ризница помещалась в ящиках. На престоле стояли два подсвечника, лежали крест и Евангелие; паникадило заменяли небольшие лампочки на стене.

"Но нам вся эта обстановка казалась великолепной, - записала тогда Федорова свое впечатление. У нас будет настоящая заутреня Светлого Воскресения! Сколько счастья было в этих словах! Если милосердие Божие нас не покинет и русская католическая Церковь восточного обряда станет на твердую почву, то пусть знают наши будущие поколения, что этим они обязаны верным сынам Вселенской Церкви. Пусть они вспоминают молитвенно Папу Пия X и митрополита Андрея Шептицкого и тех, которые способствовали, и поддерживали идею возникновения Восточного обряда в России в трудные для него времена".

В Великую Субботу до ю часов вечера посреди церкви все еще стоял столик со свечами, за которым сидела Ушакова и торопливо дошивала воздух и покровцы. С ней работали сестра Варвара и еще некоторые католички. В ю часов, к приходу о. Алексея и о. Евстафия все было кончено и прибрано. Они освятили церковь и окропили св. водой. Плащаницы не было, ее заменял антиминс. Началась полунощница, а за нею заутреня. Пели о. Алексей, Любовь Дмитриевна и многие из публики. О службе не было специального извещения, но набралась полная церковь; многие принесли с собой пасхи. Крестный ход пришлось, конечно, ограничить передней.

Федорова записала в дневнике впечатление, произведенное, вероятно, не на нее одну этой Пасхальной службой:

"Свет множества свечей, аромат фимиама, пение радостных молитв верующими людьми, так щедро обогатили эту убогую маленькую церковь, что все великолепие храмов столицы казалось уже ненужным и лишним. Когда запели "Плотию уснув" и слова "Тридневен воскрес еси, Адама воздвиг от тли", я подумала: Господь и нас воздвиг от тли посредством вот этого молодого священника о. Евстафия, что теперь служит за диакона, и этой худенькой, небольшого роста женщины -Ушаковой. Это две силы: один более похож на инока, другая - олицетворение физической слабости".

После литургии пошли разговляться к сестре Варваре. Ушакова и Дейбнер оказались на диване рядом с о. Евстафием. Они стали совещаться вполголоса и, улыбаясь, вопросительно поглядывали на о. Евстафия, который повторял с серьезным видом:

- Да... да... непременно послать...

О. Дейбнер взял карандаш и бумагу и написал текст телеграммы на имя Государя Императора:

"В Светлый праздник Христова Воскресения русские старообрядцы, приемлющие общение со Святейшим Римским Апостольским Престолом, возносят молитвы о здравии Вашего Императорского Величества и Государя Наследника Цесаревича".

Инициатором телеграммы был о. Евстафий; о. Дейбнер составил лишь текст. Сам собой явился, конечно, вопрос, ответит ли Государь, а если ответит, то как. Ушакова посмеивалась:

- А как вместо ответа, возьмет да и прихлопнет нашу церковь! На это о. Евстафий отвечал уверенно и серьезно:

- Не прихлопнет!

Телеграмму за подписью о. Евстафия и Ушаковой, как "попечительницы общины" он сам сейчас же отнес на телеграф. Три недели длилось после этого томительное ожидание. Наконец пришел, переданный через Градоначальника, ответ от Министра Двора, барона В. Б. Фредерикса, в котором говорилось, что "Его Величество благодарит русских старообрядцев, находящихся в общении со Святейшим Престолом за молитвы"

С тех пор, когда в церковь на Полозовой заглядывала полиция -справиться о причине необычного скопления народа, и задавался вопрос:

- Кто разрешил? На каком основании? -

показывали всегда этот ответ Министра Двора. Полицейский чин читал телеграмму и в недоумении удалялся. Она была единственной юридической опорой, на которой держалась тогда в Петербурге первая русская католическая церковь восточного обряда.

Между тем росло и число подписей на прошении об открытии церкви. Ассумпционисты собрали 23 подписи и передали их о. Евстафию. В общей сложности, подписавших прошение было уже больше требуемого числа. Тем не менее устройства церковной общины не разрешили; сказали: "молитесь, сколько вам угодно, мы вам не запрещаем, но легализовать вашу общину мы все же не можем". Столыпин не разрешал никаких репрессивных мер против существовавшей фактически общины, так как старообрядческая церковь, после 1905 г. пользовалась в России правом законного существования; правительство не вмешивалось больше во внутренние дела разных толков и течений, существовавших в старообрядчестве. Предоставленные теперь сами себе, они могли жить и развиваться по собственному усмотрению.

Основываясь на этом, русские католики решили начать хлопоты об утверждении церкви восточного обряда. Прошение на имя Столыпина подал лично о. Евстафий. Столыпин отослал его прошение в департамент иностранных исповеданий. Чиновники из этого департамента заходили не раз наведаться, что делается в церкви на Полозовой. Так как никакого ответа на прошение не приходило, о. Евстафий, спустя некоторое время, пошел в депертамент справиться о положении дела. По его словам, "начальник Петров" принял его благосклонно. Он сказал о. Евстафию, что прошение действительно у него, но выдать его он не мог, так как на нем имелась собственноручная резолюция Столыпина: "Оставить эту церковь неприкосновенной до прибытия польского митрополита в Петербург" (в то время как раз ждали прибытия нового). О. Евстафию дали такое объяснение: "Так как в России не было до сих пор католиков восточного обряда, то не было для них и закона. Теперь их надо причислить к существующему общему католическому закону. Департамент снесется по этому вопросу с митрополитом и тогда выдаст разрешение церкви восточного обряда в Петербурге." О. Евстафию будто бы пообещали даже денег из сумм, предназначенных на католиков. Все, кому он об этом рассказывал, радовались, но Н. С. Ушакова говорила:

- Уж что-то очень хорошо и не верится. О. Евстафий передал свой разговор с Петровым в департаменте исповеданий следующим образом:

- Я сказал, чтобы меня представили ихнему главному начальнику; меня попросили обождать в гостиной. Немного погодя приходит главный начальник, очень вежливый. Сперва он хмуро спросил меня:

- Что? Вы затеваете открыть унию? Я отвечаю:

- Какая такая уния, вы разве не видите мою бороду, а вот и длинные волосы, какая же здесь может быть уния? Я, русский старообрядец, перешел в католичество, но своему обряду не изменил, не изменю ему, как и Государю, а вы говорите - уния! Мы хотим молиться по-нашему и на родном языке. Неужели же нам русским наши же русские власти этого не позволят? Мы политикой не занимаемся, и нас уловить нечем.

- Но вы служите при открытых царских дверях?

- Это так служит наш старший священник, которому Рим дал епископские права, а я служу при закрытых, как простой священник.

- Кто же к вам ходит в церковь?

- Да все, кому угодно, милости просим, и поляки и русские. Мы не читаем пропаганды и не гоним никого из церкви Божией.

- И много ходит поляков?

- Очень много, костелов у них мало, вот и ходят помолиться.

-- Вы и в Вильне были?

- Да, и даже служил там обедню.

- И они вам не препятствовали?

- Даже очень были мне рады... Вы говорите "уния"; какая же может быть уния у старообрядца? Я старообрядец; и еще есть священники, русские и старообрядцы, которые тоже хотят итти к нам, ведь их не остановить. Они же хотят не унии, а восточного обряда.

- А бороду и волосы вы так и оставите?

- Конечно, разве мертвому только сбреют. Сам Папа запретил бриться и стричься. Я, как был русским, так и иду в свой обряд, а вы говорите нам про какую-то унию.

- По каким книгам вы служите?

- По синодальным.

- А какое у вас Евангелие?

- Синодальное.

- Разве нет разницы у старообрядцев?

- Никакой; разница только в том, что мы не поминаем синод. На ектениях мы поминаем Папу и Государя, а в последней молитве на литургии молимся за Папу, Государя, царствующий дом и всех православных христиан.

- Скажите, пожалуйста, почему вы сделались католиком?

- Потому что стремился к католикам с пятнадцати лет.

- Но почему вам казалось там лучше?

- А потому, что я хорошо разобрал, что католическая Церковь - истинная Церковь Христова.

Потом ихний начальник опять стал выпытывать у меня:

- Ведь вам покровительствует митрополит Галицкий Шептицкий?

- Да, жаль, прежде это было, а теперь он отступился от нас.

- Так это правда?

- А чего мне вас обманывать-то?

С этого момента я заметил, что он стал говорить по другому. Тогда я поскорее спросил о помещении, так как зимой в теперешней церкви будет душно и неудобно:

- Было бы очень желательно снять помещение побольше или перенести церковь в другой дом.

На это господин Петров сказал:

- Я бы не советовал этого. Лучше, что вы помещаетесь наверху.

Внизу к вам будут соваться люди, для вас нежелательные, и станут напрасно вас беспокоить. Потерпите немного, Хоть несколько месяцев, а там уж устроитесь, как следует.

Господин Петров обещался мне побывать в церкви на Полозовой, но только на моей службе и на прощание сказал:

- Я еще позову вас к себе. Полиция тоже не оставляла о. Евстафия без внимания. Н. С. Ушакова написала об этом княжне Марии Волконской:

"О. Евстафия поминутно таскают в сыскное отделение, но он, как старовер, привилегирован; к тому же он не скрывал с самого начала ни католичества, ни священства; у него телеграмма от Государя - от него оступаются...".

Воодушевленный первым успехом, о. Евстафий решил посетить Петербургского митрополита Антония. Он направился к нему, чтобы узнать, не будет ли ему покровительствовать русская иерархия. По его словам, митрополит показал себя "человеком очень гуманным", принял его благосклонно и уверил, что русская иерархия препятствовать ему не будет. Тогда о. Евстафий попросил митрополита благословить "наше дело", но тот только улыбнулся и сказал:

- Дать вам благословение не позволяет мне совесть.

Свои на Полозовой разъяснили потом о. Евстафию, почему митрополит Антоний не мог преподать ему благословения. Он, повидимому, понял и протянул:

- Э-ге, значит благословение его было бы "нас против вас"?

Итак, на Полозовой было теперь два священника. Они чередовались: один служил раннюю обедню, другой - позднюю. О. Евстафий служил правильно по-восточному, о. Алексей делая свои неизменные отступления. В его обедне семисвечник снимался с престола, подризника он не носил, а надевал латинскую кружевную "альбу", что очень не шло к восточной фелони. Царские врата у него, как правильно заметил осведомленный г. Петров, не закрывались; на это у о. Алексея была тоже своя отговорка:

- Это всегда бывает при епископском богослужении, а он, как уполномоченный Рима над петербургскими католиками восточного обряда - даже больше епископа!

Церковной завесы совсем не было в церкви.

- Если, - говорил о. Алексей, - она разорвалась в Иерусалимском храме в час смерти Спасителя, то и у нас ее не должно быть.

Отсутствие завесы на царских вратах смущало всех прихожан и было предметом постоянных толков и пересуд. О. Евстафий не решался ее повесить, как подчиненный, обязанный послушанием старшему. Чтобы не вызывать спора из-за завесы, дождались отъезда о. Алексея и в его остутствие повесили ее на свое место. По возвращении, о. Алексей промолчал, вероятно, тоже, чтобы не затевать ссоры.

Свои права "больше епископских" о. Алексей понимал иной раз черезчур своеобразно. Вот небольшой пример. О. Евстафий сказал однажды Любовь Дмитриевне:

- Мне была дана бумага от митрополита Андрея, в которой говорится, чтобы я строго соблюдал все священнические обязанности, а также и восточный обряд. Митрополит велел бумагу держать при себе, а о. Алексей взял ее у меня и не отдает.

Любовь Дмитриевна отправилась к о. Алексею и стала просить, чтобы он возвратил эту бумагу по принадлежности. Он обещал ей, что отдаст. На другой день она осведомилась у о. Евстафия, получил ли он бумагу обратно.

- Да, получил, но только он отрезал печать и подпись и оставил у себя.

Таков был о. Алексей. Новый выпад против него русских церковных властей, относящийся к этому времени, дал ему лишнее основание выступить в свою защиту и, конечно, оповестить обо всем мирополита Андрея. Невольно представляешь себе владыку, с его доброй, мягкой улыбкой, за чтением строк о. Алексея, стилю которых, пожалуй, позавидовал бы и сам Горбунов. Он начинает сообщением о том, что Нижегородская Духовная Консистория прислала в канцелярию Петербургского Градоначальника отношение от 2 ноября с. г. за № 15327 следующего содержания:

"Нижегородская Духовная Консистория имеет честь просить канцелярию С. Петербургского Градоначальника сделать распоряжение об объявлении бывшему священнику Нижегородской Епархии Алексею Зерчанинову, проживающему в Петербурге по Полозовой ул. № 12, что решением Нижегородского Епархиального начальства от 6-31 октября с. г. постановлено: "Лишенного священного сана Алексея Зерчанинова, обнаруживавшего неповиновение епархиальному начальству и самовольно отлучившегося в С.Петербург из села Борисова, назначенного ему местом постоянного жительства, согласно указу Св. Синода от 26 мая с. г. за № 7453, исключить из духовного звания и уведомить, что Зерчанинов в недельный срок должен выразить довольство свое или недовольство означенным решением и, если выразит недовольство, то в месячный срок должен представить апелляционный отзыв, в противном же случае решение это будет приведено в исполнение". (Следуют подписи).

О. Алексей усмотрел в этом "духовно-консисторский маневр": "взять его из Петербурга через возобновление дела о лишении священного сана и исключения из духовного звания, потому что лишенньш сана и исключенным из духовного звания закон запрещает жить в столицах семь лет по объявлении кары". Поэтому "на последнюю консисторскую выходку" о. Алексей ответил так:

"На Ваше отношение от 2 мая с. г. за № 15327 сим имею честь объяснить следующее:

1) При своем формальном переходе в католическую (или по церковно-славянской терминологии - кафолическую) Церковь в 1896 г. я был принят в сане священника, т. е. духовного лица; значит и деселе состою в этой Церкви духовным лицом или священником, которого теперь никто не может лишить сана, кроме католического епископа. А т. к. господствующая в России Церковь признает католических священников духовенством же, то я совершенно не понимаю, что значит увольнение меня из духовного звания консисторией, потерявшей надо мною духовную власть со времени моего перехода в католическую Церковь?

2) По подозрению в этом переходе госпоствующая в России церковная власть з июля 1898 г. отправила меня в Суздальскую крепость, где я пробыл до 21 февраля 1901 г.; после чего, я, как упорный католик, передан был в ведение гражданской власти, которая вследствие объявления Высочайшего манифеста о веротерпимости, по моей просьбе выдала Мне I февраля 1907 г. бессрочный паспорт для свободного проживания во всех городах Российской Империи. Спрашивается, о каком неповиновении епархиальному начальству и о какой моей самовольной отлучке говорит консистория в предъявленном мне отношении? - Посему:

3) ни довольства ни недовольства на предъявленное мне консисторское решение предъявить не могу: я просто не понимаю его".

В препроводительном письме к митрополиту Андрею, о. Алексей не упустил, конечно, случая снова коснуться своей излюбленной темы:

"При таких обстоятельствах, посудите сами, будет ли у меня симпатия к византизму или синодализму? Теперь я живу исключительно латинопольскими милостями и, конечно, не могу питать антипатии к латинополякам по капризу гордого молодого французского монаха и Ушаковой, подсунувшей мне своими интригами в командиры этого интригана, вторгшегося в наше дело через ее хитрую проделку. Но все подобные обостоятельства прибавляют мне лишь еще более энергии, и я до последней крайности буду бороться за русско-униатский обряд, обильно политый мученической кровью русских исповедников XVI и XIX веков..Я не стал бы бороться за это дело, если бы не чувствовал под собою твердой почвы... Нужно по Апостолу быть всем для всех, чтобы спасать по возможности больше народа, а не дрожать над каждым изветшалым византийским или синодальным лоскутком (семисвечник, подризник и церковная завеса?). Мы не антикварии, а живые дети Живого Отца Небесного...".

"Гордым молодым французским монахом", "вторгшимся интриганом", на которого жалуется о. Алексей в заключительной части своего послания (написанного, по сравнению с некоторыми другими письмами этого времени, в довольно мягких тонах), был ассумпционист о. Буа. Чтобы правильно понять запутавшийся здесь и, к сожалению, очень характерный для о. Алексея клубок личных недоразумений, нужно сказать сначала несколько слов об о. Дейбнере, каким он стал под влиянием о. Яна Урбана. Посещение им последнего после разочаровавшего русских католиков выступления о. Будкевича и закрытия только что открытой для них польской часовни, оказалось при неустойчивости о. Дейбнера роковым. Оно положило начало его сношениям с о. Урбаном, под влиянием которого он совершенно изменился в отношении восточного обряда. Это перешло у него сейчас же на личную почву. К о. Евстафию, восточнику, он относился с нескрываемым недоверием; в этом, по существу, как увидим дальше, он был совершенно прав. Хуже было то, что к недоверию была примешана личная неприязнь, повидимому, на почве зависти к успехам о. Евстафия и под влиянием польского духовенства, настроенного против него, что тоже было не без основания. Вследствие этого о. Дейбнер начал сближаться с о. Алексеем и из прежнего противника его обратился теперь в друга и даже секретаря. И это было бы тоже неплохо, так как о. Дейбнер хорошо говорил и писал и, помогая о. Алексею, мог в его "своеобразии" многое сглаживать. Однако, беда была в том, что перемена личных отношений, как говорит Л. Д. Федорова,

"...совершенно переродила и ум и душу Ивана Александровича; из прежнего ярого восточника он сделался ярым западником... Прежде Урбан был для него врагом, теперь никто не смеет сказать чего - либо не в пользу последнего: из себя выйдет от гнева. Страстное желание провести в восточный обряд и латинскую обрядность не дает ему покоя, и нельзя не заключить, что он и Урбан мыслят одно, а если так, то идут против нас. Приняв на себя роль непрошенного защитника о. Алексея, он только ронял его в глазах нашего общества. По его совету и, вероятно, под влиянием о. Урбана, о. Алексей стал мешать вечерние богослужения с латинскими; начнет вечерней и всенощной, а кончит рожан-цем. Так что и не понять, по какому обряду идет служба. Это очень волновало Ушакову; она прямо высказывала свое неодобрение и этим восстановила против себя тех, кому они нравились".

"Ассумпционисты были латинского обряда, но принимали горячее участие в восточном и, чем только могли, содействовали его распространению. Между ними и польским духовенством была вечная (лучше сказать "хроническая") вражда. О чем они спорили и чего не могли поделить, нам было неизвестно. Знаменателем этой вражды был Дейбнер. Когда он был восточником, то дружил с французами, когда стал западником, то прекратил с ними всякое общение. Эти корректные, образованные люди сделали для нас много полезного. Они снабжали нас церковными принадлежностями, выхлопотали субсидию из Рима. В дела наши не вмешивались, но по богослужению, если оно уклонялось от восточного, иногда делали замечания. Это не могло нравиться тем, кто хромал на латинскую ногу, и наше общество разделилось: за французов и против них. Как ни старалась каждая сторона скрыть свои убеждения, но это не удавалось. И вот, начали появляться разные легенды, будто они хотят над нами властвовать, быть нашими начальниками. Другие отрицали, ничего не видя в них, кроме миссионерской деятельности и участия, которое они проявляли к восточному обряду".

У отцов-ассумпционистов, действительно, не было никакого желания вмешиваться во внутренние дела русской католической группы. Но они прекрасно понимали, что дальше самое дело не может так продолжаться. О. Алексей нуждался в руководителе, который, в роли тактичного "ассистента", был бы посредником между ним и Римом. Кроме того, они видели, что, церковная община и, в частности, оба священника нуждались в какой-нибудь, хотя бы скромной, но постоянной денежной помощи. Решение этих двух вопросов они в конце концов приняли на себя. Составили смету расходов по церкви (плата за помещение, масло для лампады, свечи, просфоры и вино), вознаграждение певчим и псаломщику и, наконец, жалованье двум священникам. С этой сметой о. Буа поехал в Рим хлопотать. У него были там связи и своей прежней деятельностью на Востоке он успел уже зарекомендовать себя с лучшей стороны. Результатом предпринятых шагов, было то, что осенью 1909 г. о. Буа вернулся из Рима с особыми правами. Его назначили "советником" при о. Алексее, вменив последнему в обязанность - вести дело, согласуясь с советами о. Буа. Субсидию для русской церкви тоже утвердили, но с тем, что присылаемые деньги будут находиться в распоряжении о. Буа и выдаваться им по собственному усмотрению. Ему же было поручено наблюдение за церковью.

Одновременно с ассумпционистами, польский епископ Цепляк послал в Рим предложение, выражавшее его желание принять русских католиков под свое покровительство. Однажды он даже посетил церковь на Полозовой. Ему устроили там подобающую епископу встречу - с крестом, свечей и кадилом; о. Алексей пропел "Достойно". Конечно, это посещение могло не иметь прямого отношения ни к хлопотам ассум-пционистов ни к предпринятому им самим шагу, а быть простым выражением сочувствия и личного расположения к русским католикам и большой доброты, которую он проявлял им неоднократно. Тем не менее, остается фактом, что, на сделанное предложение епископ Цепляк получил отрицательный ответ, и инициатива поляков на этот раз не имела успеха.

О. Алексей оказался в положении, которого он, вероятно, менее всего ожидал. Находиться в зависимости от о. Буа ему не могло никак улыбаться. Он сразу же восстал против своего "советника":

- Что же, мы пьяницы, что за нами будут следить?

Решение Рима усилило нерасположение о. Алексея к о. Буа. Мысль, что он будет теперь властвовать над ними, не давала покоя и о. Дейб-неру, тогда как Ушакова радовалась, что помощь из Рима обеспечит существование церкви. Трудно сказать, почему именно о. Алексей так не любил о. Буа и избегал сотрудничества с ним. Намерение, которое он ему приписывал - сделаться епископом и подчинить себе русских, нельзя, конечно, считать серьезным основанием прежде всего потому, что его у о. Буа не было. О. Алексей восставал и против Ушаковой, обвиняя ее в том, что она хочет отдать русских католиков во власть французам:

- И что же тогда будет с нами? Уж лучше пусть поляки над нами владычествуют, все-таки славяне!

О. Алексей и о. Дейбнер решили действовать против французов втайне. Они написали пространное прошение и просили митрополита Андрея переслать его в Рим от себя. Суть его сводилась к просьбе о разрешении поставить в русской церкви орган, ввести галицийский обряд и запретить кому бы то ни было вмешиваться в их распоряжения-они просили утвердить их самостоятельность в этом смысле. О. Евстафий сначала не хотел подписаться под прошением, но потом согласился при условии, что сам отвезет его в Львов. После некоторого колебания о. Алексей с Дейбнером приняли его предложение; по крайней мере так рассказала жена о. Евстафия Федоровой об участии в этом деле ее мужа. От русских католиков скрыли причину внезапного отъезда о. Евстафия. Всем, не исключая Федоровой, говорилось, что он поехал к тестю устраивать будущее сына, и все этому верили.

Вскоре после отъезда о. Евстафия заболела его жена. Л. Д. Федорова стала ее навещать, а та показала ей открытку, полученную от мужа с итальянской маркой и штемпелем "РИМ". Секрет отцов Алексея и Дейбнера открылся. Но никто не мог объяснить, как и почему о. Евстафий оказался в Риме. Его жена сама этому искренно удивлялась. Решили было, что его послали туда из Львова. Однако пребыванию о. Евстафия в Риме там поразились еще больше, чем в Петербурге.

Из рассказов о. Евстафия по возращении в Петербург можно вывести следующее заключение. Из Львова он отправился в Краков к знакомому ксендзу. Тот спросил его, был ли он уже в Риме. Получив отрицательный ответ, добрый ксендз дал ему денег на дорогу и научил, как нанять по-итальянски извозчика и сказать адрес Веригина (русского католического священника в Риме). Повидимому, для начала, отцу Евстафию этого было достаточно. У Веригина он почувствовал себя "как дома", и при его посредстве попал вскоре к Бенини, а потом к Св. Отцу, познакомился с рядом кардиналов и представителей духовенства и с некоторыми представителями русской колонии в Риме. Папа подарил о. Евстафию нагрудный крест и дал благословение. На вопрос, с какой собственно целью он отправился в Рим, о. Евстафий скромно ответил, что хотел показать себя, чтобы его знали там лично, а не только по фамилии. Правда, позже выяснилось, что у него была и более конкретная цель - выпросить себе прибавку. Это ему тоже удалось. Приняв во внимание его семейное положение, о. Евстафию дали бумагу, что о. Буа будет ему выплачивать не 40, a 50 рублей в месяц. Про судьбу прошения, доверенного русскими отцами, он умолчал. Так как впоследствии оно было обнаружено кн. П. М. Волконским в архиве митрополита Андрея, то можно с большой достоверностью предполагать, что владыка оставил его без всяких последствий.

В общем, поездка в Рим, по словам Федоровэй, оставила заметный след на о. Евстафии. Вот, что она записала по этому поводу у себя в дневнике:

"О. Евстафии, ... как русский мужичек, ... возгордился. Из Рима к нам приехал не прежний смиренный о. Евстафии, а индюк с распущенным хвостом... Но увы, образования не привез и по-прежнему говорит "не могим". Крест-Распятие, подаренное Папой, носит везде, где могут видеть люди".

Эта поездка в Рим произвела, кажется, самое сильное впечатление на Н. С. Ушакову, которое она определила словом "отчаяние". Этому можно поверить, если принять во внимание, что из Кракова о. Евстафии ей написал, что едет в Рим " поправить там то, что напортил о. Буа ", а перед отъездом и он и о. Алексей уверяли ее, что поездка эта - к тестю, который желает усыновить его сына.

"Обезумели они, - написала она сейчас же княжне Марии Волконской, - посылать в этот центр ума, дипломатии, знания и терпения, человека с запасом ума, знания и речи, годных только, чтобы отбояриться от полицейского участка на Петербургской стороне. Петр (т. е. Столыпин) поставил условием, чтобы не путать Галицию в наши дела, а этот сумасшедший поехал в Львов, кишащий русской тайной полицией".

Через месяц, по возвращении о. Евстафия, она снова ей написала:

"Допотопное создание, которое у Вас, вернулось. Говорит оно загадками и неохотно, но с дуру утверждает, что не будь он, то субсидию задержали бы еще на шесть месяцев. Это его единственный положительный ответ. Остальное все в таком роде:

- Да вы, собственно, зачем ездили?

- Не могу сказать.

- Но вы что-нибудь устроили?

- Может быть да, а может быть нет.

По словам патера Буа, о. Алексей в июне писал в Рим, прося польской юрисдикции, а в сентябре я ездила с его ведома к Столыпину заявить, что мы не желаем быть под латинопольской юрисдикцией, и с тем же ездил в мае Буа в Рим. Как Вам это нравится? Как они последовательны, правдивы и умны и как радостна совместная работа". (24-10-09)

Враждебное отношение о. Алексея к о. Буа еще больше усилилось, когда он узнал, что субсидия будет присылаться из Рима не лично ему, а отцу Буа для выдачи русским священникам. В довершение всего он узнал, что о. Евстафий будет получать 50 руб., а он - только 40:

- Как, старшему священнику, да еще уполномоченному, дают меньше, чем о. Евстафию?

О. Алексей категорически заявил отцу Буа, что денег у него он брать не будет, хотя бы пришлось и умереть с голоду. Напрасно его убеждали, что субсидия всего лишь помощь, а не жалованье по рангу, что о. Евстафий семейный. О. Алексей ничего не хотел слушать и твердо стоял на своем; присылаемой субсидии не брал, говоря, что ему помогают "поляки из св. Екатерины".

Прошло три месяца. Однажды на собрании зашла речь о том, кому следует ходить за субсидией к о. Буа, так как получать ее должен был старший священник. О. Евстафий попросил слова и сказал, что у него есть бумага из Рима, в которой говорится, чтобы о. Буа выдавал ему, как семейному, 50 руб. в месяц.

- Так что же вы молчали до сих пор! - воскликнул о. Алексей. Если это приказание из Рима, то я, конечно, покоряюсь и буду брать 40 руб.

В конце концов дело уладили взаимными уступками. Сговорились на том, что не о. Алексей будет ездить за деньгами к о. Буа, а о. Буа сам привозить деньги и сдавать их о. Алексею. О. Евстафий согласился делить субсидию пополам, так что каждому приходилось по 45 руб. О. Алексей примирился с о. Буа, и ссора окончилась.

Раз как-то, в июне 1909 г., уже около полуночи, к Л. Д. Федоровой прибежали две ученицы сестры Варвары:

- Ради Бога, идите к нам ночевать, у нас завтра будут крестить еврейку по греко-католическому обряду. О. Алексей уехал на свою сторону, остался о. Евстафий, он и будет крестить. Сестра Варвара не знает, что надо приготовить, а о. Евстафий пришел уже в десять часов вечера. Мы не успели притти к вам раньше, так как только сейчас об этом узнали.

Утром Любовь Дмитриевна спросила сестру Варвару:

- Есть у вас ведро или лохань?

- Нет.

Начались поиски, и к восьми часам принесли кадку из под огурцов. Укутали ее простыней, постлали ковер, поставили ширмы и, приготовив все нужное для крещения, стали ждать. Пришли двое: крестный отец, адвокат, лютеранин, уже пожилой, и еврейка, молодая, красивая и интеллигентная.

Федорова спросила:

- А где же крестная мать? О. Евстафий ответил:

- Да вот, к обедне приедет Ушакова, так я думаю, она будет матерью.

Однако Ушакова наотрез отказалась. А без матери крестить невозможно. Что делать?

Федорова согласилась быть крестной. Спросила будущего кума:

- Крест привезли?

- Кому?

- Да крестнице.

- Нет, я этого не знал.

У Любовь Дмитриевны крест был на медальоне с образком. Обратились к присутствующим. Ни у кого не оказалось, а, может быть, просто дать не хотели. Ушакова сняла с себя золотой крест и дала. Началось оглашение, потом исповедь, а за нею - крещение. Символ веры пришлось читать крестной матери, а еврейка повторяла за нею, так как не выучила почти ничего. О. Евстафий сказал ей в назидание:

- Если ты принимаешь святое Крещение ради земных интересов, то знай, что этим ты уже обрекла себя на вечную гибель, лучше бы тебе было остаться в твоей прежней вере.

Лицо еврейки выражало при этом подлинный страх. Чего именно она боялась, сказать было трудно. Крестный отец, лютеранин, как оказалось впоследствии, человек совершенно неверующий, заявил, что он уже раньше перешел в католичество и за обедней причастился вместе с новокрещеной еврейкой. Народу было много, все были воодушевлены, веря, что "заблудшая душа действительно обрела здесь спасение". После обедни, участники церковного торжества отправились к сестре Варваре пить чай. Тут же привели в порядок бумаги о крещении. Все были весело и радостно настроены, как вдруг появился о. Ян Урбан. Присутствующие принялись ему восторженно рассказывать, " какое Господь сподобил совершить важное дело ". Недовольный вид о. Урбана без слов говорил, что он не разделяет этих чувств и к крет щению относится иначе. Однако, поправить сделанное о. Евстафием было нельзя: о. Урбан опоздал! Ему пришлось ограничиться строгой нотацией, которую он тут же прочитал о. Евстафию, указав, что нельзя крестить так поспешно, на подготовку полагается по крайней мере шесть месяцев. О. Евстафий выслушал поучение и подчинился, но внутренне остался при своем мнении. Он ссылался на пример Апостолов: те не подготовляли шесть месяцев, а пользовались минутой благодати, когда у человека являлось желание креститься.

- Если, говорил он потом, - человек крестится ради земного корыстного расчета, то приготовление его не только в течение шести месяцев, но и целого года не произведет в нем ничего, и он останется при своем убеждении.

Все, происходившее у русских католиков в Петербурге доходило до митрополита Андрея и, конечно, не могло радовать его архипастырское сердце. Не написал ли он сам Н. С. Ушаковой:

"С большой грустью я наблюдаю издалека за тем, что происходит у Вас; однако, несмотря на все, продолжаю надеяться, что окончится это время раздоров, смуты, подлинного хаоса, и что восторжествует идея воссоединения Церквей".. (19-12-09)

Словно чувствуя его мысли, Л. Д. Федорова (в конце декабря 1909 г.) выразила владыке свое личное отношение к тому, что нам не может казаться здесь особенно грустным, но что, по ее мнению, в тогдашних условиях, должно было быть неизбежно таким:

"Когда всматриваешься в домостроительство Бежие, то при всей вере в Его Премудрость, все-таки поражаешься бесконечным Разумом Божиим. Вот о. Алексей приехал к нам и с первых шагов сошел на ложный путь. Стал подражать полякам, игнорируя восточный обряд.

Ксендзы, видя в нем своего приверженца, не могли считать его опасным и даже в некоторых случаях покровительствовали ему; но при всем искажении, наша литургия носила название восточной и потихоньку делалась известной, а это уже успех. Но если бы о. Алексей, как ревностный восточник, с самого начала своей деятельности, повел бы себя круто с ксендзами, не имея в России никакой опоры и покровительства и сам находясь в подозрении, озлобленные ксендзы не простили бы ему этого; началась бы вражда, и о. Алексей должен был бы бросить свою миссию. Таким образом, то, что мы считали худшим, оказалось лучшим.

Потом приехал к нам неизвестный старообрядец; над ним смеялись и не обращали на него внимания; в полной изолированности от ксендзов, он молча стал делать свое дело ... и в результате - открылась домовая церковь восточного обряда. До такой системы не мог бы дойти человеческий ум. Вам, как избраннику Божию, было указано на этих двух людей".

Месяц спустя, она же написала митрополиту Андрею:

"Я с удивлением констатирую, что католицизму у нас сочувствуют все более и более. Видно, на то есть воля Божия, и не удержать людям этой невидимой силы. Несмотря на наши неурядицы и неудачи, в моей душе живет светлая надежда на будущее нашей Церкви".

"Н. С. Ушакова говорит и пишет, что надо терпеливо ждать, и только этим можно достичь желаемого".

ГЛАВА VIII

ДВЕ ПЕРВЫЕ ПОЕЗДКИ ЛЕОНИДА ФЕДОРОВА В РОССИЮ

По окончании Фрейбургского университета, Федоров пробыл около двух месяцев в Риме и оттуда поехал в Львов к митрополиту Андрею. Там, возле кафедрального собора, была устроенная им БУРСА, общежитие для певческих учеников, названная теперь .СТУДИОН. Митрополит думал о своих студитских иноках, которые под его руководством начали уже восстанавливать в Скниливе монашескую жизнь по восточным традициям. Но наряду с этим митрополит Андрей имел в виду и другое. Он создал в Студионе довольно большую библиотеку, в которой были собраны русские и иностранные религиозные книги о Востоке и Восточной Церкви. Здесь же он устроил и домовую церковь, построенную и украшенную согласно традициям. При одном взгляде на иконостас Федоров пришел в восторг и написал митролиту Андрею:

"Образа поразительны; это идеальные образчики византийского искусства, далеко оставляющие за собой старообрядческую живопись".

Много личных переживаний связалось у Федорова с этим детищем Владыки Андрея. Он написал ему:

"При освящении церкви нашего Института, я, читая слова "На рамо Христа..." и т. д. (при облачении омофора), молился Господу, чтобы Он помог Вам поднять на свои плечи всех русских овец, блуждающих без Верховного Римского Пастыря".

Два года спустя, он признался владыке Андрею:

"Институт я даже вижу во сне... Заниматься научными и популярными трудами в пользу Унии - вот, что захватывает меня всецело... Меня не оставляет надежда, что нам удастся устроить из Института такое гнездо, из которого орлята-студиты будут вылетать во все стороны".

Но тогда это были только зачатки Студитского Научного Института, префектом которого и преподавателем митрополит Андрей назначил Федорова. В Институте было несколько русских студентов, в числе их ГЛЕБ ВЕРХОВСКИЙ, будущий католический священник и сотрудник Федорова-Экзарха. Молодому префекту пришлось приняться за дело очень энергично, так как порядки у студитов в Институте успели уже установиться довольно своеобразные. "Но с моим приездом, - пишет Федоров, - все это моментально изменилось". Он описывает подробно, что застал и что предпринял, делая "очень энергичные представления" и вступая "в крупные разговоры", даже "пригрозил пожаловаться" митрополиту.

"Ваше Высокопреосвященство видите из этого необходимость строгой, до мельчайших подробностей регламентировки нашей коллегии, с полным и абсолютным запрещением нашему настоятелю так или иначе изменять раз установленные правила и мешаться в жизнь студентов, иначе у нас никогда не останется жить человек интеллигентный".

О. Леонид искренне привязался к этому учреждению митрополита Андрея, сулившему, как ему казалось, так много хорошего в будущем. Вот, что пишет Л. Д. Федорова митрополиту Андрею об его отношении к Институту и учащихся - к нему:

"С каким удовольствием он рассказывает о Вашем Институте: проговорил о нем до трех часов ночи. Как скоро он успел полюбить там всех, даже какого-то повара-буяна, не говоря уже о Ваших приближенных; они его друзья. Большие впечатление на меня произвело письмо, которое прислали ему его учащиеся; это совсем не наши петербургские люди, я даже не подозревала, что такие существуют на свете. Сколько глубокой, чистой искренности! Из родной семьи не всегда получишь такое письмо; неудивительно, что он их любит. Это уже настоящее Царство Божие".

Из этого "царства", в период 1910-1914 г., Федоров совершал по поручению митрополита Андрея ежегодно поездки в Россию. Митрополит посылал его туда поддерживать связь с людьми, причастными к зарождавшемуся русскому католичеству, и информировать о происходившем в России, в особенности в той области, которая была для него наиболее интересной в связи с апостольской работой. Кроме того владыка давал Федорову и отдельные поручения. О каждой поездке он писал Митрополиту подробный отчет. Историк русских предреволюционных лет найдет в них немало ценных замечаний. Но они интересны и для биографа о. Леонида, так в них отражалось в живой форме все, что ему приходилось видеть и слышать в России; и кроме того, отчеты обрисовывают и самого Федорова во всех его впечатлениях и высказанных мыслях. Эти поездки имели несомненно большое значение и для него лично, так как знакомили со средой и условиями, в которых должна была вскоре начаться его миссия.

В дальнейшем, мы приводим из отчетов Федорова только выдержки, касающиеся главных действующих лиц и наиболее характерные для общественной среды того времени. На второстепенном и менее значительном мы не задерживаемся, чтобы не загромождать нашу повесть ненужными подробностями и мелкими происшествиями, в общем, всегда неизбежными в русских начинаниях такого рода.

Первое пребывание Леонида Федорова в России продолжалось ровно месяц - с I по зо января 1910 г.; почти три недели он прожил в Петербурге, шесть дней пробыл в Москве и один - в Богородске. Остальное время прошло в дороге, считая остановку на один день в Вильне. Здесь он посетил редакцию журнала "Наша Нива" и познакомился с деятелями национально-религиозного возрождения Белоруссии - Власовым и братьями Луцкевичами. Своей энергией и беззаветной преданностью делу Унии, все трое произвели на него самое благоприятное впечатление. При отсутствии хороших помощников, им приходилось работать буквально не покладая рук, целыми днями и притом с большой осторожностью, так как малейшая оплошность вызывала тотчас репрессии со стороны правительства и противодействие поляков. Редакционное помещение (одна большая комната) обращалась по вечерам в школу и читальню. Рабочие и служащие приходили сюда после трудового дня учиться и читать. Постепенно дело Унии приобретало себе новых сторонников даже среди латинского духовенства, не забывшего еще своего белорусского происхождения.

Первый день пребывания Федорова в Петербурге был посвящен переговорам с местными белоруссами-католиками в связи с делом о покупке лесов митрополитом Андреем, как предприятием, могущим обеспечить материальное и моральное положение униатов. Чтобы осуществить это, нужно было добиться отмены закона, сшрещавшего иностранцам покупку земельных угодий в России. Однако, поверенный митрополита Андрея надеялся на успех благодаря благожелательному отношению министра Столыпина.

На другой день Федоров отправился вместе с о. Дейбнером на Полозовую улицу.

"Там, - пишет он, мы застали вместе о. Алексея и о. Евстафия. Мой приход поверг их в неописанное изумление. После короткого приветствия, о. Алексей оставил меня с Евстафием и Дейбнером, а сам быстро прошел в церковь и начал там поспешно убирать монстранцию и другие атрибуты латинского обряда. Когда я вошел в церковь, то там не было другого света, кроме лампадки перед св. Дарами; завеса у царских врат была отдернута. Когда я заметил об этом о. Алексею, то он ответил: "А сегодня были полотеры, так вот и отдернули завесу", и сам сейчас же задернул ее. Я с трудом удержался от смеха...

Престол в самом деле очень мал, так что когда семисвечник стоит на престоле, то антиминс свешивается вниз. Поэтому семисвечник ставится на престол только во время вне-литургийных служб, когда антиминс не раскрывается. У дверей ризницы висят две котты, в которые одеваются прислужники. Котты сделаны родителями этих прислужников (оба белоруссы), и о. Алексей уверяет, что народу это нравится и он привык к этому. Конечно, нравится это только полякам и некоторым тайным униатам из белоруссов, а прежде всего самому о. Алексею. Для проскомидии особого престола нет; совершается она на комоде, в котором хранится церковная утварь и облачения. Все облачения чисто русского синодального покроя, за исключением одной униатской галицкой фелони. Вместо диаконского ораря употребляется почему-то латинская стола, носимая через плечо, как орарь. Вид довольно комичный.

На проповедь о. Алексей выходит иногда в белом священническом стихаре с эпитрахилью на шее. После (читанной) обедни он преклоняет колена и читает "Angelus" по-русски. При чтении символа веры преклоняет голову на "Господа Иисуса Христа" и на "воплотившегося от Духа Свята". Царские врата никогда не закрываются. На "Яко свят еси Боже наш" распростирает руки ладонями к народу, как латинский священник. Вообще служит вполне по галицкому обряду со всеми собственными добавками латинского характера. Проповеди его состоят из чтения Евангелия на русском языке и объяснений к нему. Эти комментарии сухи, вялы и безжизненны, без всякой логической связи, с нелепыми потугами на оригинальность и популярность. Пение ведется иногда при помощи наемных певчих, иногда же собственными прихожанами. Конечно, стройности мало, зато много воодушевления. Все молитвы за всенощной читает обыкновенно о. Алексей, оставляя о. Евстафию только кафизмы и еще кое-что из молитв.

Читает он очень скверно и крайне быстро, как самый обыкновенный православный дьячек. Когда я упрекнул его за такое небрежное отношение к богослужению, он старался оправдаться тем, что язык его "сколотился", и потому без книги он не может наблюдать за смыслом слов, да к тому же еще и устает. Читать Евстафию он не дает, как кажется, для того, чтобы показать, что все в церкви делает он и только он, так что без него церковь не могла бы существовать. Сусалев читает и служит превосходно, и о. Алексей, очевидно, боится позволять ему слишком выдвигаться, тем более, что некоторые открыто хвалят о. Евстафия. Какого-нибудь раз заведенного порядка для всенощной у о. Алексея нет: один раз служит полную (от 6 до 10 часов), как это было в навечерие Крещения, а другой раз - ускоренную, по синодальному обычаю (от 6 до 8 часов). Ясного распорядка в распределении тропарей, кондаков и ирмосов тоже нет: иногда певцы поют одно, а он затягивает другое. Постоянно извиняется тем, что обряд слишком расплывчатый и что в нем нет ничего определенного. Пристрастие ко всему латинскому доходит до смешного, так например, латинское кропило ему кажется более "католическим", чем греческое. Только в Крещение он пользовался нашим кропилом, очевидно, для того, чтобы снискать мое расположение.

Вопрос об органе буквально не дает спать о. Алексею. Хотя теперь его нет, но он намеревается ввести его снова.

- Когда я играл на органе, - говорит он, - церковь была полна народу, а теперь никого нет, я же при пустышке служить не желаю, я снова заведу себе орган.

- Но ведь церковь битком набита народом?

- Да это ведь не прихожане, а случайные люди.

- Однако, большая часть - латиняне, значит и им орган вовсе уже не так нужен, если они приходят в нашу церковь?

На это он, конечно, ничего не ответил. Большинство посетителей за литургией - латиняне. Это - или поляки, которым слишком далеко ходить до своей церкви, или же белоруссы, сочувствующие унии. Наоборот, за всенощной, можно видеть несколько человек православных, заходящих сюда, иногда, просто из любопытства. Таким образом они сами пропагандируют нашу церковь, разнося повсюду известия, что появилась какая-то "новая вера", в которой все, как у православных, но вместо синода поминают Римского Папу...

О. Шумпа пришлось видеть два раза. Он был очень обрадован моему приезду и сейчас же начал жаловаться на ассумпционистов. Он раздражен главным образом против Буа, а Борена называет хорошим человеком. Однако, от дел нашей церкви он совсем в стороне, не хочет больше интересоваться ими.

В общем Шумп производит впечатление доброго старика, но очень горячего. Относится с большим уважением и любовью к митрополиту Андрею. Уважает также Урбана и находит, что "он, хотя и иезуит, однако обладает широким умственным горизонтом". При всем том он для нас мало полезен, так как не имеет абсолютно никакого понятия о Восточно-Католической Церкви. К полякам относится с крайним недружелюбием. О Дейбнере не говорит ни худого, ни хорошего, а только смеется. Сестру Варвару называет сумасшедшей и бесполезной, существом, из которого не выйдет никакого толку.

О. Урбан принял меня, как и раньше, с распростертыми объятиями. Сейчас же заговорил о Сусалеве и об ассумпционистах. Против них, как и против Сусалева, Урбан настроен настолько враждебно, что даже пускает в ход крепкие слова (вроде: "обманщик", "шпион", "доносчик " и т. д.).

- Я не могу работать заодно с людьми, которые ставят себе целью травить одну национальность на другую, - говорил он об ассумпционистах, - потому что это противно христианской любви. Русские и поляки должны жить в мире и сообща работать над соединением Церквей. Они же (т. е. ассумпционисты) заботятся только о своих интересах, чтобы захватить здешнюю миссию в свои руки.

- Ну, а что, каков Сусалев?

- Мне кажется, что этот человек примкнул к нам просто из-за корыстных расчетов и в конце концов предаст нас. Это уж слишком ясно. Перед католиками он назыаает себя католиком, а перед старообрядцами отрекается от католичества. Об этом уже писано в журнале.

- В каком?

- Не помню. Однако, скоро этому будет положен конец: на него уже послана жалоба в Рим, и он будет отлучен от Церкви. Он уже грозил мне донести на меня в полицию.

- А какая там была история с крещением еврейки?

- Самая скверная. Эта еврейка - артистка, она не имела права проживать в столицах, и один адвокат, лютеранин, человек ни во что не верующий, взллся за это дело. Для этого он предложил еврейке креститься. Та, как такая же атеистка, разумеется, согласилась. Адвокат стал искать православного попа, который согласился бы окрестить ее как можно скорее, но ни один не хотел сделать этого. Случайно он встретился в вагоне трамвая с Сусалевым, поговорил с ним, соблазнил его деньгами и уговорил крестить еврейку. Евстафий сделал это без малейшего приготовления. Разумеется ни тот ни другой не посещают больше церкви на Полозовой и не имеют с тех пор никаких сношений с самим Евстафием. Кроме того, этот адвокат причащался, будучи протестантом и неверующим, так что было нанесено тяжкое оскорбление св. Тайнам.

- В каких отношениях находится Сусалев с ассумпционистами?

- Он исполняет для них роль шпиона. Сначала я считал его за простого человека, но потом убедился, что он обманщик, так как все мои слова передавал ассумпционистам. Когда я открыл его подлость, то он клятвенно обещался мне не ходить более к ассумпционистам, но в тот же день снова пошел и пересказал им все, о чем я говорил с ним. С тех пор он не осмеливается ко мне больше являться, так как отлично понимает, что я выброшу его за дверь. Я даже хотел его учить, предполагая пройти с ним уроков в двадцать всю мораль в самом кратком виде, потому что иначе он неспособен исповедовать даже простых людей.

Затем разговор зашел о возможности для латинян, посещающих нашу церковь, причащаться под двумя видами. Позволяя таковым причащаться у нас, мы способствуем и облегчаем им исполнение христианского долга и вместе с тем даем наглядную картину универсальности католической Церкви. Когда я изложил эти соображения Урбану, то получил ответ, что все это было бы хорошо, но к сожалению запрещено церковными законами. Тогда я указал ему на "Orientalium dignitas", где разрешается латинянину, живущему в городе, не имеющем латинской церкви, причащаться по восточному обряду и обратно. Хотя в данном случае мы находимся в одном городе, однако, благодаря его величине, расстояние от некоторых улиц Петербургской стороны до Невского проспекта достигает шести верст и создает в сущности то неудобство, какое и имелось в виду в папской булле.

- Нет, нет, - быстро возразил Урбан, - этого нельзя допускать! (Однако, всем известно, что раньше, когда он имел надежду захватить нашу церковь в свои руки, это допускалось).

Во время моего второго посещения у нас зашла речь о нашей миссии.

- Я думаю, - сказал Урбан, - что восточный обряд только тогда будет стоять крепко и развиваться, когда латинский обряд поступится чем-нибудь в его пользу.

Я вытаращил глаза от удивления: выходило так, что к латинскому обряду должны быть примешаны восточные формы! Но мое недоумение скоро рассеялось.

- Как же это вы хотите сделать, и что, собственно говоря, подразумеваете под этим? - спросил я.

- А вот что. Русские переходят в латинский обряд, или, по крайней мере, выражают желание видеть латинские обычаи в своем обряде, но так как они ни за что не согласятся оставаться при формах чистого греческого обряда, то необходимо ввести в восточное богослужение некоторые латинские девоции и обычаи, например, розариум, культ Сердца Иисусова, благословение св. Дарами.

- И это вы называете "уступкой латинского обряда в пользу восточного?" - воскликнул я.

- Конечно, - был ответ, - латинская церковь даст вам своих верных. Кроме того можно будет устроить вас всех в тесно сплоченное общество и ввести в состав латинской церкви как ее интегральную часть. Для наблюдения над чистотой обряда и священниками вам можно будет дать какого-нибудь латинского епископа, например Жарковецкого, хорошо знающего русских, их нравы и обычаи.

От такого проекта меня покоробило.

- Но, дорогой отец, ведь это снова выходит, что мы будем находиться под польской опекой. Какое же доверие будет иметь к нам русское общество?

- Это пустяки. Все уладится. Нужно понять, что между поляками есть много чистосердечно расположенных к русским и к восточному обряду. Они готовы помогать вам и требуют, чтобы вы согласились на их участие в деле пропаганды.

- Все это хорошо, но если они расположены к нам так прекрасно, лак вы говорите, то почему же тогда требуют от нас таких уступок за свою помощь? Почему не хотят помогать нам без всяких условий?

- Как же это?

- Очень просто: вы можете помогать нам материально, учить наших священников, писать книги апологетического содержания и т. д. Вот та почва, на которой вы можете нам помочь! В остальном же предоставьте нас самим себе.

- Ну нет, на это нельзя согласиться. Тогда между нами не будет истинного единения.

- Значит истинное единение должно выражаться в главенстве поляков над нашей общиной?

- Ах нет, не в главенстве, а только в активном участии.

- А разве народ, видя активное участие поляков и их открытое выступление не почувствует к ним недоверия?

- Это зависит от того, как будет поставлено дело. Если народу не будет внушаться ненависти к полякам и к латинянам, то все пойдет хорошо.

- А староверы?

- Ну, их можно предоставить самим себе.

Как я ни пытался доказать, что введение латинских отличий возбудит подозрение в народе и правительстве, он стоял на своем. Видя, что это не помогает, я зашел с другого боку.

- Ведь вы знаете, батюшка, как правительство боится митрополита Андрея и галицкой унии; а если оно теперь увидит, что мы примешиваем к нашему обряду именно галицкие отличия, то разве не явится у него само собой подозрение, что мы находимся в связи с митрополитом и галицкой унией с ее украинофилами?

- Но скажите ради Бога, - воскликнул он, - чего же латинского в культе Св. Сердца Иисусова или выставления св. Даров? Ведь это же логически вытекает из самого восточного богослужения!

- Хорошо бы, дорогой отец, - ответил я, - если бы правительство смотрело на это вашими глазами, но ведь вы знаете, что оно так не рассуждает и никогда рассуждать не будет!

Это его немного смутило.

- К тому же, - добавил я, - стремление подчинить русских польской иерархии напрасно, и все старания Цепляка не приведут ни к чему: Рим не согласится на это. Ассумшшонисты слишком крепко завладели своей позицией и склонили на свою сторону весь секретариат Ватикана. Они прямо заявляют: "Nous rions de toutes ces demarches des Polonais a Rome" ("Мы смеемся над всеми этими хлопотами поляков в Риме"). Бенини открыто заявил мне, что никогда не позволит полякам иметь русскую церковь под своей юрисдикцией.

Лицо Урбана омрачилось...

- Ну посмотрим, - проговорил он сквозь зубы, - смеется тот, кто смеется последним. Как ни сильны ассумпционисты, но и наши епископы могут сделать кое-что!

- Что же они могут сделать?

- Даже выпереть ассумпционистов из Петербурга, если это потребуется. Епископы, видя такое отчуждение восточных от латинской католической церкви, могут запретить своим верным общаться с ними и ходить в их церкви. Епископы должны следить за своими верными и оберегать их от вредных влияний и потому не могут допустить, чтобы они исповедовались у восточных священников, людей необразованных и сомнительной нравственности, стоящих к тому же вне всякого влияния епархиального начальства. (Очевидно, это уже намеченный путь, которым поляки пойдут в случае укрепления нашей миссии).

Я старался доказать Урбану, что такая обрядовая мешанина не приведет ни к чему. Настоящий восточный в ней не нуждается, а тот русский, который стремится к латинским обычаям, ею не удовлетворится, а будет попрежнему ходить в костел.

- Но что же делать? - воскликнул он. Я не могу сидеть сложа руки и спокойно смотреть, как несчастный народ уходит в различные секты!

- Кто же вам мешает работать?

- Но ведь эти люди приходят ко мне и просятся в латинский обряд!

- Ну и принимайте их: пусть будут латинянами. Те же, которые захотят стать восточными, пойдут к нам!

На это он ничего не ответил, а только пожал плечами.

У Ассумпционистов я был несколько раз. Сначала говорил только с Бореном (т. к. Буа был в отсутствии), а потом с обоими вместе. Приняли меня очень радушно, в особенности Борен. Из разговоров с этим последним я увидел, что главным их противником является Урбан: он считает его поляком самой чистой воды. Буа же высказывает взгляд совершенно другого сорта. Он считает, что Урбан - это передовой иезуит, старающийся захватить русскую миссию в свои руки. Конечно, они недовольны отцами Алексеем и Евстафием. Лучше всего характеризует о. Алексея Борен: "c'est un artiste qui reve dans sa chambre" ("это артист, мечтающий в своей комнате"). Мне кажется, что лучшего определения дать невозможно. Хотя Борен и старается защищать Буа от всех нападок, однако, он делает это не искренне, а только как подчиненный защищает своего начальника, так сказать, по обязанности. Очевидно он сам сознает, что поведение Буа не вполне корректно. Их раздражение против поляков не поддается описанию: они утратили всякую меру и теперь только занимаются собиранием всевозможных фактов против поляков и польского клира и, кажется, собрали их достаточное число. Епископ Цепляк в освещении Буа представляется в довольно неприглядном виде.

Буа решительно отвергает все обвинения, возводимые на него о. Алексеем из-за неправильного распределения пособий, присылаемых Римом. Рим дает не пенсию, а милостыню, распределение котор зависит вполне от них, ассумпционистов. Если они дают Сусалеву рублей, а о. Алексею только 40, то потому, что Сусалев - человек мейный; о. Алексей, хотя и семейный, однако же живет один, жена него отреклась, а сыновья уже взрослые и сами могут себе зарабатыват на пропитание.

Речь у нас зашла вообще о тех слухах, по которым ассумпционисты представляются как люди, стремящиеся втихомолку захватить все свои руки и сделаться здесь в Петербурге и даже во всей России руководителями русской греко-католической миссии. Я постарался показать, насколько начальство ассумпционистов в русской миссии было бы вредно для русского дела.

- Мы всегда были того мнения, что русская миссия должна быть независима, - восклицали оба наперерыв, - мы ничем не давали повода так думать о нас....

Мой приезд и связанное с ним движение заставили их понять, что теперь нельзя еще думать о каких-либо шагах к приобретению влияния в русской миссии. Соглашаясь с ними вполне относительно обрядовых пунктов, я высказал им горькие истины о печальных плодах, которые принесла политика ассумпционистов на Востоке и может принести и здесь, если русские узнают, что делом уний заправляют " иностранцы ". В ответ на это Буа сумел только уверить меня, что миссия ассумпционистов назначена помогать о. Алексею и быть посредницей в его сношениях с Римом.

- Если же, - добавил он, - мы требуем отчета в деньгах, посылаемых Римом, то исполняем этим нашу обязанность, потому что Рим будет требовать с нас отчета. Теперь же мы просто не знаем, что делать? О. Алексей ничего не предпринимает, чтобы организовать общину и своими латинизаторскими тенденциями отталкивает от себя тех русских, которые ищут чистого греко-славянского обряда. Если нас спросят из Рима, что сделано на эти субсидии, то мы не знаем, что и ответить, и может случиться, что Рим прекратит их выдачу.

По их словам, уже несколько русских изъявляло им готовность перейти в католичество с тем условием, чтобы обряд оставался неповрежденным. Они давно просили о. Алексея составить список членов общины, однако тот об этом и не думает; список же, составленный им для легализации общины, не выдерживает критики, так как представляет из себя серию польских и немецких имен, то есть католиков латинского обряда. (Конечно, такая русская община могла вызвать только смех у русских чиновников).

Положение у ассумпционистов самое незавидное. В Риме ожидают От них многого, а они не могут сделать самого необходимого благодаря противодействию поляков и о. Алексея. Последнего они считают только препятствием для миссии (что совершенно верно) и думают, как бы только избавиться от него. На Дейбнера не обращают никакого внимания, но признают, что он опасен болтливостью и непостоянством характера. Они даже предпочитают, чтобы миссия была уничтожена на время и открыта уже потом со способными людьми.

- Мы самые верные друзья митрополита, восклицали они оба, когда у нас зашла речь об отношениях русский общины к Его Высокопреосвященству .

Насколько искренни подобные восклицания? Мне кажется, что ассумпционисты чувствуют необходимость установить известный modus vivendi (определить взаимные отношения) с митрополитом Андреем. (Все это довольно понятно. О. Алексей уже стар, Дейбнер - никуда не годен. Евстафий слишком необразован. Поневоле перед ассумпцио-нистами-встает вопрос: откуда мы достанем священников? Они чувствуют, что почва под их ногами колеблется, и желают пока держаться митрополита, тем более что им известны горячие симпатии к нему русских католиков. В обрядовом отношении они, конечно, вполне симпатизируют Владыке, но боятся вместе с тем его влияния на дела русской миссии, ибо тогда миссия ассумпционистов будет играть второстепенную роль).

Собственно, деятельность ассумпционистов не особенно широка. Она захватывает только научные сферы и аристократию. Они говорили мне (в особенности Борен), что знакомы с немалым числом студентов Духовной Академии, которые приходят к ним и спокойно рассуждают о соединении Церквей, о необходимости единоличной церковной власти и т. п. Бывают также у них и некоторые священники; так, например, Аксенов - их постоянный гость и глубоко им симпатизирует. Кроме того они знают несколько русских интеллигентов, готовых уже перейти в католичество, но которых останавливают латинские замашки о. Алексея.

Их отношения ко мне довольно неопределенны. Борен хотел бы искренно видеть меня в Петербурге, но Буа и не заикался об этом. Быть может он вел себя так потому, что знал лучше Борена неисполнимость такого проекта. Что они возлагали на меня большие надежды и желали сделать меня своим affilie (примкнувшим к ним), это теперь уже не подлежит сомнению. Но все-таки приятно отметить, что Борен представляет из себя редкий тип человека благоразумного, доброго, и благочестивого. Они сохраняют наилучшие отношения с Ушаковой, она, пожалуй, с полным правом называет их "единственными разумными людьми", хотя не скрывает опасений и боится их тенденций. Некоторые обстоятельства заставили их войти в более тесные сношения друг с другом.

В 1910 г. произошло, наконец, в Петербурге событие, которого давно ждали католики, не только латиняне, но и восточные: они дождалис обещанного правительством митрополита, 1б мая о. Викентия Ключинского торжественно посвятили в епископы в церкви св. Екатерины. На о. Алексея и о. Евстафия, при представлении ему, он произвел благоприятное впечатление, обошелся с ними приветливо. Он разрешил им произвести 22 мая сбор во всех католических храмах Петербурга в пользу русской католической церкви. Нужно было таким путем достать денег, чтобы быть утвержденными и получить разрешение на постройку церкви восточного обряда. У о. Евстафия вышел на этой почве инциндент в церкви св. Екатерины с настоятелем о. Будкевичем. И в других церквах сбор прошел не совсем гладко. Некоторые поляки не без основания смотрели косо на русских, собиравших у них на свой храм, но многие, несмотря на это, жертвовали и притом довольно щедро. Создавалось, конечно, для русских католиков не только странное, но и тягостное положение. Чтобы добиться у русского правительства, в своем же отечестве, права на постройку собственного храма, они были вынуждены обеспечить себе хотя бы половину нужного капитала церковным сбором у поляков! Запись, сделанная Федоровой в своем дневнике, говорит о том, как переживала это русская душа:

"Теперь мы сидим с клочком бумаги, которая дает нам право просить на построение храма, и только в одном Петербурге и только в католических церквах, словно мы какие-то приехавшие в Россию иностранцы, желающие устроить себе здесь свою церковь. А так как у нас тут есть единоверцы-католики, то говорят - просите у них, а в другие города России, хоть и к своим единоверцам, не смейте обращаться! Одним словом, нас заставляют забыть, что мы русские! Несчастная нация! Что ты делаешь? Не сама ли ты разрываешь узы родства и гонишь от себя своих только за то, что они хотят прекратить пагубную вражду, существующую между христианами. Мудрые правители! Наша идея неуязвима; она терпелива, а потому и могуча. Вас уничтожит время, а нас оно не может уничтожить, потому что мы ВЕЧНЫ".

В ночь на у июля, во втором часу ночи, к о. Алексею пришел полицейский с предписанием произвести обыск.

"Все перерыли у меня, - рассказывает о. Алексей, - и даже у отсутствующего о. Евстафия. Отобрали бумаги и письма, хотели даже захватить святые мощи, но я сказал, что они не имеют права этого брать, и они их оставили. Когда околоточный читал приказ об обыске, то он, прочитав, перегнул лист, и я увидел там еще слова: "Если... то... арестовать...", т. е., если найдут, что ищут, то арестовать. Но у меня ничего такого нет, правда, были три бумаги и одно письмо, которые могли бы навести на подозрение, но они их подержали в руках и оставили. Взяли наши спорные письма с Ушаковой; конечно, хотя дело личное, но все же неприятно".

Через неделю о. Алексей успокоился и на этот счет. Оказалось, что у него остались нетронутыми все письма, написанные Н. С. Ушаковой, в которых он уличается ею "как латинец и подражатель поляков" (так, по крайней, мере, резюмировал их содержание о. Алексей). Пропали только черновики его статей: "Против атеистов" и "Защита католической Церкви". Это обстоятельство его даже рассмешило:

"Они будут переписывать последнее, и это пройдет через несколько рук, и, таким образом, сами будут пропагандировать".

11 августа, на собрании русских католиков был снова поднят вопрос об открытии церковной общины, так как год тому назад Столыпин сказал Ушаковой, что они получат разрешение на приход, когда будет назначен митрополит. Тут же решили итти к нему всем вместе - просить похлопотать. Однако, от митрополита пришел ответ, что он примет одну Н. С. Ушакову. Во время аудиенции, она подчеркнула, что русские католики хотели притти к нему "в полном составе", чтобы приветствовать его, как "своего старшего". В ответ на это, митрополит Ключинский заметил, что "русским он не митрополит". Ушакова позволила себе возразить:

- Мы, правда, другого обряда, но как верные католики, мы вас признаем, так как вы - митрополит всех католиков в России.

- Это хорошо, - сказал митрополит, - что вы меня признаете, но не имея ни от Рима ни от правительства никаких указаний и полномочий, я не могу ничего для вас сделать.

На выраженное Н. С. Ушаковой желание русских иметь в Петербурге свой отдельный приход, митрополит ответил вопросом, брошенным как-бы вскользь:

- Нужно ли это?

Со своей стороны он посоветовал вместо этого открыть школу. В принципе, Ушакова не имела ничего против школы, но обратила внимание митрополита, что для этого нужны средства.

- Ну, не большие...

- Как, а квартира, учителя, школьная мебель? А где и как вербовать учительский персонал и детей? И потом, как посмотрит правительство на русскую католическую школу? Кому ее подчинить?

- Да, конечно, это может быть... Привлеките Сипягина из Саратова, постарайтесь навербовать даровые силы. Все это должны делать вы сами...

Дальнейший разговор протекал в том же духе. В конце аудиенции, Н. С. Ушакова, высказав предположение, что митрополиту, вероятно, успели уже сообщить о ее якобы ненависти к полякам, нашла полезным воспользоваться случаем, чтобы высказаться об этом совсем откровенно:

-- Это ложь. В области политической я их жалею, часто им сочувствую и понимаю прекрасно всю тяжесть их положения, но в церковном отношении я относилась, отношусь и буду относиться враждебно к их национализму.

На это митрополит Ключинский заметил:

- Да ведь и вы русские страдаете тем же: кто не православный, тот по-вашему не русский. Ушакова ответила:

- Схизматическая церковь неизбежно делается национальной, так как церковные понятия суживаются, а для Вселенской Церкви - это грех.

- Да, да, конечно, но лучше бы никому этим не страдать, - сказал митрополит Ключинский и этим закончил беседу.

Вернувшись домой, Наталия Сергеевна написала директору департамента иностранных исповеданий Харузину, что митрополит, по его словам, не имея полномочий от правительства, не может способствовать открытию русского католического прихода. Вследствие этого она попросила его указать способ, каким можно было бы добиться, во исполнение обещанного ей Столыпиным, разрешения прихода русским католикам. Три дня спустя Ушакова сама заехала к нему за ответом и узнала, что Харузин, по содержанию ее письма, имел разговор с митрополитом Ключинским:

- Не могу от вас скрыть, - сказал он, - что митрополит недоброжелателен к вашим русским католикам. Он говорит, что ваши священники лишены сана, что Рим смотрит неодобрительно на этот приход. Я ответил ему, что нас это не касается. Если он согласен, мы не будем делать никаких препятствий. Поэтому ваша группа должна подать прошение, а мы зарегистрируем приход.

Наталия Сергеевна вспомнила, как о. Алексей говорил ей, что сначала нужно выхлопотать разрешение на приход и только потом можно будет говорить о работе. Она поспешила сообщить ему радостное, как ей казалось, известие и была очень удивлена, что он принял его довольно холодно и ограничился неопределенным обещанием сходить к митрополиту.

- Да не ходить надо к митрополиту, - сказала Наталия Сергеевна, -а написать прошение, собрать нас всех, и мы подпишем его.

Не получив от него никакого ответа, она написала о. Буа и при его помощи добилась того, что о. Алексей, в конце концов, написал прошение; 30-8-10 оно было послано.

"По всему видно, - написала Н. С. Ушакова княжне Марии Волконской, - митрополит не желает русского католического прихода. Я не знаю, лжет ли он, когда говорит, что Рим не дал ему указаний. Я видела бумагу, написанную занимающему должность, пока митрополит не был назначен, я читала, что "on le prie d'accorder sa protection" ("его просят оказать поддержку"). Может быть эту бумагу его поляки ему не показали, но я решила, что через три недели, если он не утвердит нас, я опять к нему поеду и скажу, что знаю о существовании бумаги. Ну, если это не подействует, доберусь до Пия, но приход будет. Ведь я не умру, пока этого не сделаю".

Тут, как говорит русская пословица, "нашла коса на камень". Тем не менее, Ушаковой пришлось, вероятно, не раз вспомнить свои же слова: "надо терпеливо ждать, и только этим можно достичь желаемого". С прошением начались мытарства, всю тяжесть которых и передать трудно. Целая сеть проволочек, безмолвного отпора, мелких интриг и разных подкопов, почти год тормозила дело на каждом шагу. Душой противодействия оказался никто другой, как сам же о. Алексей. В ноябре 1911 г. он был однажды поставлен в тупик, и это заставило его показать свое истинное лицо больше обычного. Он прямо заявил, что не хочет итти против поляков, так как в России господствующая церковь - латино-польская. Приблизиьтелно в то же время, митрополит Ключинский сказал в разговоре с о. Дейбнером:

- Берите пример с о. Алексея; ему вошло католичество в плоть и кровь. Это удивительно, как он переработался в католическом духе. Он понимает его, он наш.

А Н. С. Ушакова написала о нем же владыке Андрею:

"Мне кажется, что вся беда проистекает от того, что бедный о. Алексей стал марионеткой в руках поляков, которые возбуждают его то против ассумпционистов, то против меня; и так как они его поддерживают материально, то это становится каким-то заколдованным кругом".

***

1 февраля 1911 г. Леонид Федоров приехал опять в Петербург, волей неволей тоже "инкогнито", т. е. с чужим паспортом. Пребывание его в России было на этот раз короче, чем в первый приезд. Все время, от 1 до 24 февраля, кроме пяти дней, (проведенных в общем благополучно, хотя и с неожиданным осложнением в Москве), он прожил в Петербурге. Отчет его о второй поездке охватывает ряд текущих дел и недоразумений, которые он старался уладить, вызывавших недовольство петербургской общиной в Риме, главным образом по вине о. Алексея, к чему присоединилось и предосудительное поведение о. Николая Толстого в Москве, за которое он также, как глава русских католиков, являлся ответственным. Во всех этих делах Федорову нужно было разобраться и, переговорив с рядом лиц, обстоятельно оповестить митрополита Андрея.

"Существенных перемен в нашей церкви, - пишет он во втором отчете, - не произошло никаких. Каждое воскресенье происходят торжественные обедни, на которые собираются русские и поляки. Всех католиков греко-восточного обряда, постоянно пребывающих в -Петербурге, считается теперь 27, вместе со священниками (Сусалева и его семью исключаю ввиду скорого переезда в Москву). Церковь уже не может вместить всех молящихся, так как не только белоруссы, но и поляки посещают ее весьма охотно. Сбор на церковь, как во время службы, так и вне ее, происходит регулярно. Набранными суммами теперь пользуются для содержания священников (после прекращения римских субсидий).

Самый дом уже составляет чужую собственность. Сестра Варвара продала его и купила новый деревянный, на Крестовском острове (на самой окраине города). В ее способность устроить что-либо полезное для миссии я окончательно разуверился. Это - женщина больная, сумасбродная, с характером крайне неуживчивым и непокладистым. Жить у нее никто не будет, потому что она никого не умеет привязать к себе. Хозяйство вести она тоже не умеет. С одной стороны я даже доволен, что ее на Полозовой больше не будет, потому что она часто вмешивалась не в свое дело и ссорилась поочередно со всеми. Переносить церковь на Крестовский остров нельзя: это слишком далеко от центра города. Новый домохозяин пока еще позволяет жить о. Алексею и держать церковь в его доме. Кажется, что это человек добрый и нет оснований опасаться с ним какого-нибудь конфликта.

О. Алексей остается таким же, как и раньше: упрямым и инертным, воздыхающим о латинских новшествах. Только последние горькие пилюли - отнятие субсидий и выговор из Рима - заставили его немного опомниться. Рожанцы прекращены и, если ведутся, то в частной форме. Он начал закрывать в известные моменты во время литургии царские врата и перестал делать латинские жесты, в виде складывания ладоней и размахивания руками. Сначала он никак не хотел поверить, что одной из главных причин лишения его субсидий была латинизация обряда, но потом, услышав все это от меня, понял, что Рим более не шутит. Теперь он уже сам стал просить дать ему в руки евхологион, по которому он мог бы поправить синодальный служебник. К счастью Ушакова привезла из Рима от Веригина евхологиое Пропаганды и Киевский служебник с его отметками. Целых пять часов отсидели мы с о. Алексеем и наконец выработали из синодального издания - католическое. О. Алексей обещал в точности сохранить предписанную форму. Однако, до последнего момента, он пускался в чисто детские хитрости и уловки, чтобы хоть немного латинизировать церковную обстановку. Так, немедленно же по отъезде Ушаковой в Рим, завеса на царских вратах упала. На мой вопрос, отчего нет завесы, о. Алексей с большим замешательством стал выдумывать какую-то историю, что шнурок перетерся, а прут, которым поддерживалась завеса, взяла Сестра Варвара и т. п.

- Почему же вы до сих пор не повесили?

- Да что ж вешать, если нас еще, может быть, с квартиры выгонят?

- Когда это будет - еще неизвестно, а пока не нужно соблазнять народа.

Я призвал Трофима, дал ему немного денег и велел, чтобы на другой же день завеса была бы на месте. Увидя, по тону моего голоса, что я шутить не намерен, Трофим немедленно купил шнурок и завеса была водворена на место. Этот случай наглядно показывает, что о. Алексей до самой смерти останется неисправимым латинофилом.

Обвинения, предъявленные на него Бенини и самим Св. Отцом, как: а) латинизация, б) подчинение юрисдикции латинского митрополита и в) молчание относительно недостойного поведения о. Толстого, о. Алексей, конечно, считает несправедливыми. Тогда я попросил его дать мне формальный ответ на эти обвинения, что он и сделал".

Федоров сообщил митрополиту Андрею его ответ полностью, заметив при этом, что:

"во всей эгой словесной тираде справедливым можно признать только первый пункт, все же остальное - одни увертки и давно известные своеобразности о. Алексея ".

В качестве примера достаточно привести из его ответа только несколько строк:

"Наше дело свыше поставлено так странно, что не разберет и сам квартальный. Сделали меня каким-то начальником, а повиноваться этому начальнику никто свыше не внушил... А тут вмешались еще и бабы, и вышел сущий кавардак... Вместо того, чтобы поддержать меня, тем, кому сие ведать надлежит, все они, как сумасшедшие, напали на меня, чуть не с намерением, чтобы разорвать меня на куски. Даже Рим восстановили против меня... Наша аристократия, привыкшая своими попами подтирать полы в своих гостинных, с своими привычками лезет и в католичество. Но то время, когда русские попы приготовляли св. Дары для больных бояр в сенях и только с этими Дарами осмеливались ходить в боярскую ложницу - уже давно прошло. Я ни у кого не домогался своего настоящего супериорства и не буду плакать, если его отнимут у меня. Но я, пока стою на своем посту, не поступлюсь своими убеждениями ни на шаг, ибо эти убеждения добыты потом и кровью и тюремным заключением, и, кто знает, быть может в нем закончу свое поприще".

"Увертки" о. Алексея имеют действительно лишь весьма отдаленное отношение к ясно поставленным о. Леонидом вопросам и сути дела мало касаются.

"Только одним качеством обладает он в совершенстве, - продолжает Федоров' об о. Алексее, - терпением. Никакие пертурбации не в состоянии возмутить его духа и привести в отчаяние. Проповедует теперь немного лучше, хотя к проповедям все-таки не готовится. Высказывает полную преданность Вашему Высокопреосвященству:

- Скажите Владыке Андрею, - говорил он мне, - что хотя я и не поминаю гласно его имени на ектениях, однако же в душе молюсь только за него.

Прихожане относятся к нему с полным уважением, хотя некоторые и удивляются его "странностям". Реальную пользу церкви на Полозовой, да и вообще делу, приносит Трофим Семяцкий, энергичный, неунывающий ни при какой беде, довольный самым малым, он золотой человек в нашей общине. В нем о. Алексей приобрел постоянного хорошего дьячка ".

Я видел о. ЕВСТАФИЯ раза три на Полозовой улице и посетил его на квартире, где пробыл более трех часов. Из разговора с ним я вынес то впечатление, что о. Евстафий принадлежит к числу людей замечательно твердых, непреклонно и упрямо идущих к своей цели. В этом случае природная сметливость и знание людей восполняют у него недостатки образования. Сделать из него образованного человека кажется невозможно: он ленив учиться; на уроках спит и зевает; его внимание не выдерживает более получаса. Зато в умении вести себя он сделал большой шаг вперед. Старообрядцы, видимо, начинают относиться к нему с уважением. Голубин принимает его весьма почтительно и называл его "батюшкой", что старообрядцы делают весьма редко по отношению к лицам, не принадлежащим к их церкви, а Мельников, вне себя от удивления, говорил мне:

- Да скажите, что вы сделали с о. Евстафием? Ведь это совсем другой человек.

"Хмельное питье" им, кажется, совсем оставлено... Только один грех не дает ему покоя: корыстолюбие. С течением времени, когда он все-таки будет более понимать свое назначение, эта страсть не будет его уже более так мучить. Чтобы обеспечить нашу миссию от его жадности, надо его самого обеспечить, дав ему квартиру и приличное жалованье.

Я заметил, что о. Евстафия что-то тяготило, и ой не раз порывался спросить меня о чем-то. Наконец, путаясь и мешаясь, он спросил:

- А что, Леонид Иванович, как в Риме обо мне судят?

- Очень плохо, о. Евстафий, - ответил я, - вам вовсе не нужно было туда показываться. Сознайтесь теперь, ведь вас туда ехать подговорил Моль?

- Да, он самый.

- Как вы не подумали о том: зачем ему нужна была ваша поездка?

- Да, ведь, он мне денег дал.

Вот - ultima ratio omnium rerum (т. е. последний, решительный довод во всех делах) для о. Евстафия, и это самое опасное в нем. Семьянин он хороший и умеет воспитывать своих детей: его сын, мальчик лет двенадцати, учится отлично в католической гимназии св. Екатерины, прекрасно знает церковное пение и участвует каждое воскресенье в богослужении на Полозовой улице.

У Митрополита Ключинского я был два раза. Говорили о разных делах. К о. Алексею Ключинский питает большое расположение и искренно сожалеет, что в Риме с ним обошлись так сурово, лишив его субсидии.

- Ни он не подчинился моей юрисдикции, - говорил митрополит, -ни я не требовал от него этого шага, так как такая юрисдикция была бы для меня лишней тягостью. Все было сделано для того, чтобы спасти русскую миссию, так как если бы правительство узнало, что о. Алексей - самостоятельный начальник миссии, то его уже давно не было бы в России. Должен же я был выдать ему паспорт католического священника, ибо иначе русское правительство считало бы его "расстригой" и не позволило бы ему жить в столице.

Митрополит уверял меня, что он принимает это с большой неохотой, как излишнюю тяготу, взваленную на его плечи. Вообще, личность Ключинского остается до сих пор весьма загадочной для живущих в России католиков, как для самих поляков, так и для других представителей католической Церкви. Когда я спросил Борена:

- Что представляет из себя митрополит? тот, смеясь ответил:

- C'est la question qui trouble tout le monde (это вопрос, смущающий всех).

Быть может он хочет до всего доходить без посторонней помощи, сам? Боится выдать себя лишним словом и ведет себя крайне осторожно? Иногда он кажется очень хитрым человеком, который только прикидывается простачком, чтобы лучше выведать дело. С другой стороны - он похож на крайне недалекого человека, заядлого бюрократа. Некоторые говорят, что правительство именно потому и утвердило его избрание, что видело в нем золотую середину, послушное орудие своей воли. Кто знает? В разговоре со мной он выражался очень почтительно о правительстве и не называл Государя иначе, как: "Государь Император" или "Его Величество Государь"... Чтобы испытать его еще больше, я вставил в разговор такую фразу: "принимая во внимание бездонную глупость нашего правительства"... Бедный митрополит буквально подскочил в своем кресле и поднес руку ко рту, как бы желая защитить себя от удара.

Наталия Сергеевна Ушакова вернулась в Россию из Рима почти одновременно с моим посещением Петербурга. Она была у Бенини, Мерри дель Валь и у Папы. О Бенини она говорит, как об очень умном человеке, великолепно осведомленном обо всем происходящем в России. Только об его воспитании она выражается довольно резко... На все просьбы Ушаковой о продлении стипендии, он отвечал решительным и резким отказом:

- У нас в Китае есть такие миссионеры, которые чуть не умирают с голоду и однако работают как апостолы, а вы хотите, чтобы мы поддерживали каких-то безобразных людей, которые ничего не делают кроме интриг и не хотят слушаться наших приказаний.

Мерри дель Валь обошелся с ней гораздо лучше, "по благовоспитанному", но в вежливо-дипломатической и холодной форме дал понять, что в Риме крайне недовольны русской католической миссией.

На аудиенции у Папы Ушакова стала оправдывать поведение о. Алексея и других, обращая внимание на их недостаточную осведомленность в вопросах католической веры и нравственности, на особенность их положения и т. п. Папа выслушал ее благосклонно, но потом сказал, внушительно постукивая пальцем по столу:

- На первый раз я прощаю, но пусть они не повторяют больше подобных вещей.

Все обвинения концентрировались на двух главных пунктах: латинизирование обряда и подчинение юрисдикции латинского митрополита.

Собираясь теперь говорить о Дейбнере, я заранее извиняюсь перед Вами, Владыко, за мой резкий тон и раздражительность, которую я испытываю, когда говорю об этом человеке. Я понимаю, что Вашему Высокопреосвященству неприятно выслушивать горькие истины о Вашем первом русском ставленнике, который, к тому же разделяет все Ваши воззрения на католическое благочестие. Но я не могу умолчать о вредном его образе действий для нас и его болезненном характере, не дозволяющем ему рассуждать о вещах толково и спокойно. Я охотно признаю, что Дейбнер добрый, благочестивый и честный человек, но вместе с тем вспоминаю латинскую поговорку: sanctus es - ora pro no-bis, prudens - guberna nos (если ты свят - молись за нас, если благоразумен - руководи нами); а так как prudentia - mater virtutum (благоразумие - мать добродетелей), то отсутствие ее у священника, стремящегося к самой горячей деятельности во славу Божию и на благо св. Церкви, является большим недостатком, чем отсутствие святости. Я ценю и уважаю Дейбнера, как личность, как священника вообще, и каждый день поминаю его на св. литургии, вьшимая за него и его семью частицу, но вижу в нем злейшего врага нашей миссии. Всех удивляет та стойкость, с которой он вынес свалившееся на него несчастье. Это правда; здесь виден перст Божий и Его святая благодать, не оставившая смиренно-верующего человека без своей помощи, но и все это ничего не говорит в его пользу, как миссионера греко-католического обряда в России. Predica calda - testa fredda (проповедуй горячо - холодной головой) - вот чего должен держаться всякий наш священник в России. Нужно спокойно взвешивать за и против во всех предполагаемых возможностях, нужно научить людей и потихоньку осведомлять их о нашей идее, нужно быть чуждым всякой мистики, так как последняя неприложима к начинающим, а есть венец совершенных. Нужно, наконец, и это самое главное, забыть самого себя даже в проявлениях своего благочестия, как это делают отцы бенедиктинцы в греческой коллегии, не навязывающие никому столь дорогих им практик латинского благочестия. Но у о. Иоанна нет даже намека ни на одно из этих качеств. Теперь даже Ушакова говорит, что он изменился к лучшему. Отчасти это правда. Он стал держать себя спокойнее, более сдерживаться в обществе, не столь легко поддаваясь своему горячему темпераменту, стал более строгим в своих взглядах и перестал менять их как перчатки. Но на этом все и оканчивается. Старая закваска - бестолковость, легкомыслие, духовный эгоизм, сентиментальность и нетерпение - осталась прежней. Дейбнер origine имеет уже два (врожденных) недостатка: а) он наполовину немец, б) воспитан в атмосфере петербургского полурусского общества и напитан петербургским салонным благочестием. Ему поэтому чужда восточная мистика и восточное благочестие. Ему нравятся петербургские церкви с их итальянской натуралистической живописью, короткая петербургская служба с ее роскошью и внешними эфектами, горластые дьяконы и т. д. Все это было бы еще полбеды, но беда в том, что он, как русский иностранного происхождения не знает ни русской культуры, ни связанных с нею византийских традиций. Он принадлежит к числу тех типов, которых у нас называют "европейцами" (западниками). Такие люди ругают у нас все русское бытовое, византийскую культуру и Восток вообще и часто доходят до полной денационализации. Дейбнер, националист в душе, после принятия католицизма постепенно теряет это качество. Как это происходит? Он видит, что западная форма католицизма вполне удовлетворяет его религиозным вкусам (до этого он дошел постепенно), видит, что представителями этой религиозности в России являются поляки, знакомится с ними, посещает латинские церкви, в которых орган, деланные цветы, выставление св. Даров, мальчики - прислужники в белоснежных комжах ("как будто ангелы!" - восклицают обыкновенно наши петербургские дамы), священники бритые и прилизанные в сутанах ("а не наши косматые попы в дурацких рясах!" - idem) и т. п. - приводят его в телячий восторг. Но старое нерасположение к полякам еще владеет его душой. Начинается конфликт: или сделаться поляком - католиком или остаться православным русским. На счастье Господь приводит его в Галицию, где конфликт счастливо разрешен. С этих пор галицкая уния делается милой его сердцу. Все практично, коротко, удобно. Так же, как и в латинской Церкви - шкаплеры, розарии, Сердце Иисусово, Крестная дорога, "мша шептана" (т. е. "тихая месса"), священники в сутанах, грубые латинские молитвы новейшего образца, в которых нет и следов восточной мистики и т. п. Возгорается пламенное желание обратить "схизматиков" в лоно св. Церкви и притом как можно скорее. Это сделать очень легко: стоит только посвятить Россию Сердцу Иисусову, молиться Ему и повсюду распространять Его культ!... Оказалось, однако, что практика не соответствует теории. Русские не бросились, как стадо баранов, в открытую дверь Церкви. Пришлось приступить к терпеливой миссионерской подготовительной работе. Пылкая душа нашего "иерея-дилетанта" к такой работе органически неспособна.

Сегодня - восточник, завтра - западник; сегодня - друг французов, завтра - их враг; сегодня превозносит о. Алексея, завтра - оплевывает его и т. д. без конца. Некоторые умиляются тем, что он сейчас же просит прощения у того, кого он обидел, и не помнит зла. Это - правда, но что бы Вы сказали о таком слуге, который ежечасно ломал бы мебель, а потом со слезами просил бы прощения? Наверное Вы бы сказали ему: "Милый друг, у тебя очень доброе сердце, но этого еще слишком мало, чтобы быть хорошим слугой; поэтому - получи расчет и иди с Богом"!

Москва.

1 - Старообрядцы.

Мне пришлось много говорить с Николаем. Матвеевичем Востряковым. Это человек еще молодой (лет 25), не глупый; его живо интересуют вопросы религии и культуры. Он принадлежит к молодому старообрядческому поколению, которое уже не относится с слепым доверием к заветам старины, а критикует их. Когда он спрашивает о различных разницах, то как-то конфузится, очевидно сознавая мелочность подобного рода вопросов. Его внимание занимает более культурно-религиозный прогресс Запада, вопросы просвещения темной массы народов, согласование науки и веры, одухотворение внешних обрядовых форм религии, проповедь и т. п. Он не увлекается внешней святостью и стойкостью старообрядчества:

- Не обманывайтесь, - сказал он мне, - ведь у нас много лицемерия. Ведь вот, религия-то кажется нам такой простой вещью: сходил в церковь, помолился, да и делу конец. А как поговоришь, например, с вами, то и ясно, что религия-то вещь не такая простая.

Сознание зависимости старообрядчества от "кулаков" и сильных мира сего, а также приниженность духовенства перед мирскими властями тяготит его. С сердечной болью рассказывал он мне, как однажды, во время архиерейской литургии, архиепископ Иоанн, в полном облачении, поднявшись со святительского трона, поклонился вошедшему губернатору.

В его магазине пришлось мне вступить в краткую беседу с одним полуинтеллигентным старообрядцем. Речь шла о двоеперстии. Известие о том, что Папа благословляет двоеперстно произвело настоящий фурор. С неменьшим удивлением слушал он рассказ о студитских монастырях. Прощаясь со мной, выразил сожаление, что наше знакомство было столь кратковременным.

Нетерпимость современных старообрядцев к господствующей русской церкви объясняется не столько ненавистью к "новым обрядам", сколько грубостью и нетерпимостью, с которой приверженцы православия обращаются со старообрядцами. С людьми, почитающими их традиции, они обходятся совсем иначе. Привыкнув слушать только брань, порицания и грубые окрики, они с удовольствием слушают человека, говорящего с уважением об их обряде, обычаях, приветствующего свободу их церкви и желающего им и впредь широкого и свободного развития.

У Мельникова я просидел почти четыре часа. Принял он меня вежливо, ласково, беседовал в высшей степени снисходительно и с удовольствием отвечал на мои вопросы.

В беседе с православными, Мельников пользуется довольно остроумными приемами. Так, он выбирает какую-нибудь антикатолическую тему, но, громя католиков, обвиняет в тех же "ересях" и грехах православную церковь. Получается поражающая картина: православные оказываются виноваты во всех грехах католичества. Католики признают "непогрешимость" Папы, а православные "непогрешимость" своих иерархов и синода; католическая церковь ввела инквизицию в Испании, а православная гнала и мучила старообрядцев и т. д.

- Под покровом католиков, - сказал я, - вы бьете православных.

Мельников засмеялся...

Он сознает недостаток образования среди старообрядцев, в особенности богословского.

- Догматика у нас не разработана. Многое еще не определено.

Я побуждал его заняться изучением иностранных языков, в особенности же греческого и латинского, как необходимых для изучения и чтения святых Отцев.

- Иначе, - говорил я, - вам придется все время итти в хвосте у господствующей церкви и питаться теми крошками учености, которые она кидает вам со своего стола.

- Что же делать, - отвечал он, - у меня нет времени, приходится слишком много работать над газетным материалом.

- Попробуйте изучить хоть латинский язых.

- Тогда, пожалуй, латинянином сделаешься, - сказал Мельников, -и на его лице мелькнула хитрая усмешка.

Со старообрядцами нужно обращаться с большой осторожностью. Свое теперешнее положение они ставят выше всего и смертельно боятся попасть в немилость у правительства. Поэтому во всех распускаемых про них слухах они подозревают скрытые махинации своих врагов, желающих повредить им во мнении правительства. Слухи же о их склонности к католицизму являются для них самыми опасными, так как правительство, основываясь на этих слухах, будет иметь повод подозревать их в политической неблагонадежности. Чтобы зарекомендовать себя горячими патоиотами, они примыкают к консервативному лагерю (хотя и не сочувствуют ему) и стараются показать себя заядлыми приверженцами самодержавия.

- Разве вы не боитесь, - сказал я Мельникову, - что ваш журнал могут прихлопнуть за резкий полемический тон?

- Чего же нам бояться, ведь мы революционных идей не распространяем. Старообрядцы всегда верны отечеству и престолу, - и на его умном лице снова мелькнула саркастическая улыбка...

2 - Дом Абрикосовых.

Про эту семью можно сказать словами ап. Павла: "Приветствую домашнюю их церковь". Редко где можно встретить молодых людей в цвете сил, столь преданных делу Церкви и столь религиозных. Они распространяют католичество всеми зависящими от них средствами: знакомством, влиянием, материальной помощью и т. п. Жена Абрикосова, Анна Ивановна, с утра до вечера занимается с детьми русских католиков, ездит к знакомым и принимает их у себя с единственной целью обращения в католичество. То же делает и ее муж Владимир Владимирович. Он сообщил мне даже по секрету о своем желании сделаться священником и просил указать нужные учебники. Он хорошо говорит по-французски, знает немецкий, итальянский, латинский и немного греческий язык. Благочестие обоих и строгая жизнь с соблюдением всех церковных предписаний, делают их редкими людьми в наше время.

В их религиозной деятельности им помогает Наталия Сергеевна Розанова, живущая теперь со своими детьми в Москве. Она тоже очень благочестивая женщина, отдающая всю свою жизнь католической миссии.

В доме Абрикосовых Верцинский собрал самых ревностных русских католиков (преимущественно женщин) и образовал из них марианскую конгрегацию, которая хранится в строжайшем секрете.

В Москве я пробыл пять дней и все это время проживал у Индриха. Уже в Петербурге, за два дня до отъезда, можно было читать в газетах о посылке чиновника в Богородск и Москву для расследования дела о "иезуитской пропаганде", но я никоим образом не предполагал, что и Индрих будет затянут в эту историю. Оказывается, что Сторожев, по личной злобе на Индриха за разоблачение этим последним его некрасивых сплетен и проделок, указал на него, как на сообщника Верцинского. К счастью, во время самого обыска, я находился у Абрикосовых. Самый же обыск длился по крайней мере часа четыре и происходил при участии полицейских, дворников и сыщиков. В первый момент я, конечно, подумал, что дело идет о моей грешной особе. В этом сначала были уверены и Абрикосовы, тем более, что Мария Карловна, старшая дочь Индриха, телефонировала, что мой чемодан, стоявший на самом видном месте в кабинете Индриха, остался нетронутым. Это было так невероятно, что мы сочли это ловушкой, устроенной с целью заманить меня на квартиру Индриха и арестовать там. Наконец, после общего консилиума и долгих колебаний, я решил итти к Индриху. Все согласились, что нельзя было подводить семейного человека, гостеприимно принявшего меня под свой кров. Но прибыв туда, я увидел, что дело идет о другом, что Индрих замешан в расследование о "иезуитской пропаганде". Конечно, обыск рисковал раскрыть мое инкогнито: если бы сыщики обыскали мой чемодан, то нашли бы там панагию, купленную для Вашего Высокопреосвященства, письмо митрополита Ключинского к Мерри дель Валю и письмо Верцинского к Ледоховскому Только помощью Божией я могу объяснить себе тот странный факт что полицейские, переискав во всех комнатах и перевернув все вверх ногами, не тронули моих вещей. Жена Индриха говорила мне, что один из сыщиков три раза обращал внимание на чемодан, но каждый раз остальные находили ненужным производить его освидетельствование. Я уже хотел было выехать на другой день, но, опасаясь, чтобы мой выезд не был похож на бегство, отложил его еще на два дня, для чего должен был одолжить ю рублей у Абрикосовых. Все-таки полиция отнеслась ко мне с подозрением, потому что один шпик (очень наивный) ехал со мной до самой границы.

Вскоре после возвращения Леонида Федорова из России, митрополит Андрей отправил его для рукоположения в Константинополь. Сам он посвятил Федорова только в чтеца и иподиакона. Учитывая отношение к себе русского правительства, митрополит Андрей решил воздержаться от рукоположения Федорова в священники. Ему казалось, что для его будущего апостольского служения в России лучше избежать могущих быть на этой почве осложнений с правительством и не создавать затруднений. Предосторожность эта, однако, не имела большего действия, чем попытки