Диакон Василий ЧСВ

ЛЕОНИД ФЕДОРОВ

К оглавлению

Часть первая

ПЕРЕД ЗАРЕЙ

ГЛАВА I

ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННЕЙШИЙ АНДРЕЙ,
МИТРОПОЛИТ ГАЛИЦКИЙ И АРХИЕПИСКОП ЛЬВОВСКИЙ

История графов Шептицких, начало которой связано с небольшой деревней Шептице в окрестностях Перемышля, восходит к XII веку.

Митрополит Андрей был наделен не узко-национальным сердцем вождя, а широко-вселенским сердцем пастыря. Такой национальной религиозности он был не только чужд, но и казался враждебным ей; подняться до него представители ее не умели и главным образом по этой причине не могли и не хотели ни понять, ни признать его духа. Все конфликты с ним, как в дореволюционной России, так и в послевоенной Польше происходили именно по этой причине.

В числе предков митрополита Андрея были известные в свое время иерархи восточного типа: Варлаам, епископ Львовский (1710-1715); Афанасий, епископ Перемышльский (1762-1779); другой Афанасий (1715-1746), начавший в 1744 г. постройку кафедрального собора св. Георгия Победоносца в Львове по плану итальянского архитектора Бартоломея Растрелли; закончил ее Лев (1778-1779), назначенный после его смерти на Львовскую кафедру; последние два, Афанасий и Лев, имели даже титул митрополита Киевского. Тем не менее, следуя течению, которое началось в XVII веке и усилилось в XVIII, весь род графов Шептицких перешел в латинский обряд и в нем стал постепенно польским в силу укоренившегося принципа, по которому религия или, во всяком случае, обрядовая ее сторона, смешивалась с национальностью, как бы подменяя ее. Трудно оспаривать, например, а ополяченность" гр. Иеронима Шептицкого, епископа Плоцкого (1759-1773). Это тоже важно установить для правильного подхода к призванию и духовному величию митрополита Андрея. Его брат Станислав, был генералом польской армии. Как всякий рожденный в польской семье, по своему церковному воспитанию, он был римо-католик. Мать владыки Андрея, гр. София, урожденная Фредро, была полька.

Призвание митрополита Андрея к служению единству Вселенской Церкви, пусть даже и неосознанное еще до конца в юные годы, но явно руководившее им и заставлявшее считаться с существующим положением вещей, с разделением, соотношением сил, с возможными практическими путями воссоединения, побудило его стать " восточником " и, для начала, направить свои усилия туда, где уже теплился очаг церковного единения. Вполне естественно, что народ, которому он в силу своего пастырского служения должен был уделять больше всего забот, занимал в его пастырском сердце первое место. Митрополит Андрей стал no-преимуществу духовным отцом галичан, хотя это не влияло нисколько на любовь, которую он питал и к великоруссам, нуждавшимся в ней, может быть, еще больше. Впрочем, это не мешало ему, в его отношениях к тем и другим, проводить строгую границу и считаться с существовавшими различиями. Отсюда и любовь митрополита Андрея ко всему русскому, к России, которая в те времена, - во всяком случае та официальная Россия, с которой ему приходилось иметь дело и считаться, - сама по себе и своим отношением к нему, таких чувств, естественным путем, вызывать и питать никак не могла. Между тем, обращение России в духе Христовой любви и включение ее во вселенскость христианства, в единую католическую Церковь, было конечной целью его апостольских и пастырских стремлений.

* * *

Митрополит Андрей родился 26 июля 1865 г. в Прилбичи, украинском местечке, недалеко от Равы Русской, в 10 км. от Яворова (Перемыш-льской епархии), где у его отца, графа Яна Шептицкого, было имение, являвшееся центром земельных владений графов Шептицких. В доме была латинская часовня; тем не менее, согласно семейной традиции, граф был попечителем местной приходской церкви византийского обряда. Третьего сына его нарекли в святом крещении Романом. Граф Ян был человек строгих правил, набожный, образованный и очень энергичный. Он с любовью собирал старинные вещи, имевшие отношение к роду Шептицких, и хранил у себя довольно богатый семейный архив. От него Владыка Андрей унаследовал свою любовь к книгам и к коллекционерству.

Детские годы Романа прошли в родительском доме, в красивой, лесистой и холмистой местности Прилбичей. Христианская семейная традиция - общая молитва, общее Причастие всех членов семьи, прекрасный домашний учитель и, в особенности, материнское влияние - помогли Роману легко найти свое призвание в жизни. Девяти лет он доверил матери свое желание стать священником.

Мать его, графиня София, была женщина высокой духовной культуры, очень набожная и редких нравственных качеств. Она владела свободно французским и немецким языком и обладала незаурядным литературным и художественным талантом, унаследованным от отца, Александра Фредро, известного польского драматического писателя (1793~ 1876). Очень добрая от природы, спокойного и уравновешенного характера, она выражала всегда и во всем преданность воле Божией. С детских лет " Подражание Христу " Фомы Кемпийского было ее настольной книгой. Особое место в духовной жизни графини Софии занимало почитание Божией Матери. Стремление к монашеской жизни, так рано пробудившееся в Романе, было несомненно навеяно тем живым примером, который у него, в лице матери, был перед глазами; в нем сильно сказались унаследованные от нее черты характера.

Когда Роману шел пятый год, мать начала его учить Закону Божию. При живом нраве Романа и его наклонности к забавам и шуткам, занятия шли не всегда гладко, но схватывал он преподаваемое легко. Пяти лет Роман уже говорил, а к шести годам - стал писать по-французски. Графиня умела сочетать любовь к детям со строгостью. Воспитание их было всецело в ее руках; по сравнению с ней, влияние наставников было незначительным. Она сама читала с ними избранные произведения и учила их рисованию. Уже в детстве характер Романа выявлял храбрость и мужественность, которые отражались на его играх и развлечениях. В то же время он обращал на себя внимание своей любовью к слабым и бедным. Он был всегда благодарен за оказанное ему внимание. В отношении всех он проявлял неизменно доброжелательность .

В 1789 г. родители отправились в Львов навестить Александра Фредро и взяли с собою двух старших сыновей к их деду по матери. Графиня София находила тогда, что Роману еще рано итти к Первому Причастию; ей хотелось подождать, пока он не разовьется больше духовно. Однако, сам он выражал свое желание так настойчиво, что его пришлось отвести на исповедь к о. Самуилу Пясецкому, монаху-бернардинцу, духовнику графини Софии. После этого, (17.5.1876), Роман принял Первое Причастие. Мать, вообще, хорошо знала и понимала своих сыновей, зорко следила за ними, но Роман особенно привлекал ее внимание. Наблюдая за ним, она пришла к убеждению, что он находится под особым покровительством Царицы Небесной. Из-за своей чистоты и святости, он казался ей ангелоподобным существом, удостоенным свыше совсем особенной любви к Богу. Она замечала, например, с каким усердием Роман читает Богородичный розарий по четкам; это казалось ей несомненным действием благодати, так как никто из окружавших не мог привить ему таких высоко набожных чувств. Во всем этом материнское сердце усматривало печать несомненного призвания. Графиня была убеждена, что Роман будет принадлежать одному Богу. Как Он призовет ее сына, она, конечно, не знала, но готова была со своей стороны всячески содействовать этому.

В раннем детстве Роман много болел, но оставался неизменно живым и жизнерадостным мальчиком. Здоровья он был скорее нежного, но развивался, и духовно и физически, вполне хорошо. С 1875 г. Роман проходил гимназический курс дома и каждый год сдавал переходные экзамены в гимназии Франца Иосифа в Львове. Учился он очень прилежно и в 1879 г. успешно закончил курс первых четырех классов. После этого, его, вместе с братьями Георгием и Александром, отдали в гимназию св. Анны в Кракове. Жили они у преподавателя этой гимназии и находились под наблюдением француза-воспитателя, 3-го ноября 1879 г. местный епископ преподал Роману таинство Миропомазания в своей домовой церкви. За время пребывания в гимназии Роман был неизменно первым учеником. В эти годы в нем особенно развились его отличительные черты характера: сила убеждений и безразличное отношение к суждению других, если их мнения противоречили его убеждениям. В то же время, при своих выдающихся способностях, Роман был органически чужд гордости и тщеславия. Недостатки его вытекали главным образом из несколько буйного характера и проистекали от слишком большой живости. Он легко воспламенялся, возмущался и бывал несдержан в суждениях.

18 февраля 1880 г. вся семья погрузилась в большое горе, хотя и пережила его в полном подчинении воле Божией: умер старший сын Георгий, так много обещавший своей одаренностью. После его смерти, надежды родителей перенеслись на Романа, и он занял с этого времени первое место в семье.

11 июня 1883 г. он получил аттестат зрелости. По окончании гимназии, желание стать священником связалось у него со стремлением к монашеской жизни. В этом сказывалось отчасти и некоторое влияние иезуитов, бывавших в родительском доме. Роман заговорил о своем желании с отцом. Граф Ян, человек основательный и решавший все вопросы серьезно, не удовлетворился одним признанием сына и, прежде чем дать согласие, нашел нузхным его испытать. Он поставил Роману условием - сначала кончить юридический факультет и получить ученую степень доктора. Роман подчинился, убежденный, что выдержит испытание. Родители предполагали, конечно, что он имел в виду стать, как это подобает поляку, священником латинского обряда. Мысль об этом особенно радовала графиню. Когда же Роман объяснил матери, что хочет быть священником восточного обряда, признание сына причинило ей большое горе. Ей, как матери, трудно было примириться с мыслью, что ее сын будет другого обряда, чем она. Для нее не имело тогда значения то великое, что привлекало Романа и лежало в основе его решения - проблемы церковного единства, обращение Востока, Восточная Церковь... Все сводилось у нее к личному чувству в отношении к сыну. Восточного обряда она не знала. Как польке, ей было лишь известно то пренебрежение, с каким в обществе относились к этому духовенству; ему ставили в вину недостаток образования, невысокую нравственность и даже сребролюбие. К тому же она слышала, что это духовенство вербовалось из низших социальных слоев и относилось враждебно к латинянам и полякам.

Тем не менее, любовь к сыну заставила графиню примириться с его решением. Она стала думать над тем, как примет это решение граф. Перед ней вставал неизменно один и тот же мучительный вопрос, как и когда сказать об этом ему. Начала она с того, что однажды, как бы вскользь, заметила мужу:

- По всему, что я вижу, мне кажется, что Роман хочет стать непременно священником...

Граф ей ответил:

- Ну что же, если у него действительно есть призвание, то в этом ему нельзя отказать...

В принципе отец не имел ничего против, но он думал только о сане польского священника. На этот раз графиня не пошла дальше и дала Роману совет - выжидать подходящего момента.

В начале августа она заболела. Ее посетил духовник, о. Генрих Яцковский, провинциал иезуитов. Графиня сказала ему, что о намерении Романа рано еще говорить с графом. Однако, несмотря на это, на другой день, при втором его посещении, она сама спросила его в присутствии мужа:

- Скажите, отец мой, что вы думаете о призвании Романа поступить в орден Васильян?

О. Яцковский не смутился и ответил спокойно:

- Я думаю, что это призвание настоящее и что год отбывания воинской повинности, предстоящий теперь Роману, будет достаточным, чтобы его испытать.

При этих словах, граф Ян мог только воскликнуть:

- Никогда я не допущу этого!

Для отца, успевшего уже примириться с уходом Романа в монастырь, намерение его итти к Васильянам явилось теперь полной неожиданностью и создало положение, возможности которого он до этого не учитывал. Вступление Романа в орден Васильян было бы равносильным его разрыву с поляками, с их влиянием в Восточной Галиции, с тем положением, какое занимали в ней графы Шептицкие, несмотря на то, что он всегда чувствовал себя русином. Допустить это - значило для графа утратить сына совсем. По крайней мере, так ему казалось тогда. В его воображении быстро обрисовался целый заговор, задуманный для того, чтобы отнять у него сына. Он усмотрел в этом прежде всего интриги иезуитов, игравших на фанатизме матери, решившей ради них пожертвовать сыном. В его глазах главным виновником был, конечно, о. Яцковский, занятый теперь реформой Васильян. Граф прекрасно знал, что в прошлом году Папа удовлетворил просьбу провинциала Васильян, о. Климента Сарницкого, реформировать этот орден и что эту задачу поручили его другу, иезуиту о. Генриху Яцковскому. Он был убежден, что о. Яцковский хочет использовать для своего дела и имя графов Шептицких, и способности и набожность его сына. А это опять-таки значило, что призвание последнего было не от Бога, а от людей. А если так, то он знал, что ему теперь следует далеть...

Первым движением графа было заставить о. Яцковского повлиять на Романа в обратном смысле. Однако тот ответил, что может только дальше его наблюдать и испытывать; предпринять же что-нибудь сверх этого - он не считал себя в праве. Вскоре он уведомил графа о своем намерении отдалиться от его семьи. Жертвой всех обвинений стала тогда и без того больная графиня; упрекам и семейным сценам не было конца. В начале сентября врачи посоветовали графине Софии отправиться в Венецию и Меран. Граф проводил жену до Венеции, где она осталась с сыновьями Романом и Львом. Роман использовал свое пребывание в Венеции, чтобы изучить памятники итальянского искусства. Матери он пообещал, что не уйдет в монастырь, пока отец не даст разрешения. Граф же надеялся, что военная служба, может быть, повлияет на сына в желательном смысле. Однако, надеждам его не было суждено оправдаться. Роман и дальше стремился к поставленной цели.

* * *

1 октября 1883 г. гр. Роман Шептицкий начал отбывать воинскую повинность в Кракове. Вскоре он заболел. 8 января следующего года его отправили из казармы домой. У него оказалась сильная скарлатина, усложнившаяся воспалением суставов и сопровождавшаяся заражением крови. Состояние его было настолько серьезно, что он находился буквально между жизнью и смертью. Однако, в начале февраля опасность все же прошла, и началось выздоровление. Вместе с жизнью к нему вернулось с новой силой желание осуществить свое намерение. Однажды Роман сказал матери:

- Не могу больше... Мне не остается ничего другого, как бежать из дому!

Врачи нашли, что Роману нельзя продолжать военную службу, так как понадобилось бы несколько лет, чтобы избавиться от последствий скарлатины. После долгих хлопот, графу удалось добиться освобождения сына от военной службы. Таким образом, на очередь стал опять тот же вопрос о монашеском призвании Романа.

Во второй половине мая семья вернулась в Прилбичи из Кракова. Ради Романа решено было провести это лето в Кринице. Выехали туда 9 июня. Там Роман написал отцу длинное письмо, в котором подтверждал свое намерение вступить в орден Васильян, объяснял причины решения и уверял отца, что без его согласия он сам ничего не предпримет. Роман выражал готовность подвергнуться на год-два'испытанию и просил отца верить ему, что он останется верным сыном и в содружестве с иезуитами не станет ему чужим.

На это письмо граф ничего не ответил. Не раз он принимался писать, но каждый раз рвал написанное, не отправив сыну письма. По приезде в Криницу он сказал жене, что хочет обо всем переговорить с ним лично. Разговор состоялся в соседнем лесу. Отец и сын договорились до определенного заключения. Граф не запрещал больше сыну следовать призванию, как тот его понимал, но для своего спокойствия и для его блага настаивал на том же испытании - получить законченное юридическое образование и не сторониться общества. Это значило для Романа, что решение рокового вопроса откладывалось на целых четыре года...

* * *

Осенью 1884 г., Роман и Александр отправились вместе в Германию и поступили в Бреславле на юридический факультет. Там они оказались в совсем новой среде, относившейся довольно безразлично к религиозным вопросам. Роман сразу же показал себя в среде товарищей ревностным католиком, и в принципах и на практике. В университете было много польской молодежи из Восточной Пруссии, да и немцев-католиков было тоже немало. Последние, по немецкому обычаю, были объединены в ассоциации. Под влиянием Романа образовалась другая такая же группа из поляков. В комнате братьев Шептицких происходили собрания, на которых студенты вели дискуссии по разным вопросам. При этом хозяева не забывали и угощать приходивших товарищей. В своих частых письмах домой Роман не переставал просить родителей присылать ему побольше съестного. Соблюдая во всем непоколебимую верность призванию, Роман, внешне, ничем не отличался от сверстников. Он не чуждался товарищей, всячески поддерживал с ними дружеские отношения, стараясь, сколько мог, оказывать хорошее влияние; он даже посещал вечеринки, которые те устраивали.

Вернувшись домой на летние каникулы в 1885 г., Роман был так переутомлен и находился в столь угнетенном состоянии, что родители обратились к врачу, чтобы выяснить, не могла ли большая печаль быть причиной физической слабости. Врач, не колеблясь, ответил утвердительно. Тут же было решено, что Роман не вернется больше в Бреславль, а продолжит занятия в Кракове. Его вид так повлиял на отца, что у того исчезло теперь всякое сомнение в подлинности призвания Романа; а это, в свою очередь, вызвало в нем перемену в отношении к сыну. Поняв теперь, что Роман действительно принадлежит Богу, он усматривал свой родительский долг прежде всего в том, чтобы всячески его укреплять, обогащать для будущего и в научных занятиях и в общественных связях, которые могли бы ему пригодиться со временем.

Все эти заботы и волнения отозвались тяжело на состоянии здоровья графини Софии. В результате, у нее сделался на нервной почве паралич ног. Врачи послали ее снова на юг. Она поехала с братом и сыном Львом в Аббацию. Роман и Казимир остались в Кракове, но на Рождественские каникулы (1885) они тоже поехали к матери. Приехал в Аббацию и Станислав, бывший тогда на первом курсе военного училища в Вене. Вскоре он заболел воспалением суставов, продержавшим его в постели два месяца, в течение которых Роман с большой любовью ухаживал за ним. Аббацию он покинул 19 января 1886 г.

К этому времени относится данное ему отцом разрешение поступить под руководство о. Яцковского. Тут было положено начало настоящему искусу: Роман стал делать все по его указаниям и без его разрешения не предпринимал ничего. С согласия духовника, он принял и предложение отца отправиться весной 1886 г. в Рим. Это была его первая поездка в Вечный Город. Он поселился в польском колледже. Снабженный рекомендательными письмами, Роман посетил ряд выдающихся лиц, побывал на лекциях известных тогда богословов, осмотрел римские храмы и музеи. 9 апреля он присутствовал на литургии, которую служил папа Лев XIII, был представлен ему и получил благословение. На аудиенции он сказал Папе, что стремление к монашеской жизни привело его к решению поступить в орден Васильян. Папа ответил: - Ты избрал себе лучшую часть, которая не отнимется у тебя.

В устах " христианско-социального " папы, как называют Льва XIII, сделавшего немало для сближения христианского Востока с Римом, эти слова были многозначительны, и Роман убедился в этом впоследствии.

Осенью в Кракове Роман продолжал среди университетской молодежи тот же апостолат, который он начал так успешно в Бреславле. Каждую среду у него собирались лучшие из его товарищей; приходили к нему и пожилые люди послушать дискуссии, какие вела молодежь. Сам Роман принимал в них живое участие и подготовлял интересные темы. К его словам на собраниях стали серьезно прислушиваться. Чтобы дать домашний уют сыновьям, жившим и принимавших гостей у чужих, графиня в начале зимы 1886-7 г. переехала в Краков. Благодаря этому могла восстановиться нормальная семейная жизнь графов Шептицких.

Летом 1887 г. Роман закончил занятия в университете, а осенью нужно было сдать первый экзамен. Ему не хотелось уезжать из Кракова, где условия для занятий казались более благоприятными, так как в Прилбичи в это время было всегда большое общество. Граф предложил Роману провести несколько дней в Кирове, где у иезуитов был большой колледж, а потом поехать и в Добромиль к Васильянам, чтобы ознакомиться там с их уставом и образом жизни. У первых Роман пробыл до II августа, а в Добромиле остался до конца месяца, после чего отправился домой в Прилбичи.

Граф Ян действительно примирился с решением сына. Чтобы дать Роману возможность лучше узнать мир перед тем как покинуть его, он предложил ему во второй половине октября совершить поездку в Россию. Роман согласился очень охотно. Он часто думал уже о России. Мечтою его было работать для воссоединения христианского Востока с католической Церковью. Роману было ясно, что как Христос спас нас любовью, так и нам надлежит любовью и только любовью продолжать Его дело. Роман любил русских, знал, что они в большинстве верующие. Он начал свое путешествие с Подольской губернии, где у графов Шептицких было немало знакомых. Оттуда он направился в Первопрестольный Киев, мать городов русских. Русская древность, которая открылась ему здесь на берегу величественного Днепра, монастыри и церкви, которые он с интересом осматривал, произвели на него неизгладимое впечатление. В Киеве он познакомился и завязал сношения с местными деятелями и представителями интеллигенции, стоявшей ближе всего к тем кругам в Галиции, среди которых должна была вскоре начаться его апостольская работа. Но привлекали его внимание также и православные, чисто русские церковные круги.

После Киева, 10 ноября 1887 г., молодой граф Шептицкий приехал в Москву. Тут ему удалось познакомиться с Владимиром Соловьевым. Встреча их состоялась вскоре после того, как Соловьев сделал свой решительный шаг в направлении Рима. Последние годы он работал над "Великим спором и христианской политикой", который печатался тогда отдельными статьями. Соловьев только недавно вернулся из Хорватии, где он виделся в Дьякове с известным епископом Штросмайером, имел с ним ряд собеседований, и в письме, обращенном к нему (См. прил. 2), формулировал основные положения, без принятия которых соединение Церквей представлялось ему невозможным. Соловьев указывал на необходимость делать различие:

1) между верою - в ее целом - восточной Церкви, которая остается православной и католической, и частными мнениями православных богословов, которые могут быть ошибочными, антикатолическими и еретическими, и

2) между властью Папы, как Преемника св. Петра, и его административной функцией, как Западного Патриарха; это различение очень важно, чтобы обеспечить восточной Церкви необходимую ей автономию.

Соловьев настаивал на сохранении и неприкосновенности не только восточного обряда, необходимость которого для восточной Церкви казалась ему совершенно очевидной, но и на той автономии, какой Восток уже обладал до разделения Церквей.

Таким образом, гр. Роман Шептицкий посетил Владимира Соловьева и познакомился с ним в тот период его творчества, когда мог услышать от него много важного и созвучного с собственными стремлениями и призванием. Беседа их, естественно, носила задушевний характер. Роман поведал Соловьеву и о своем желании уйти в монастырь. Разговор затянулся; они просидели весь вечер за самоваром. Соловьев отдал молодому графу визит, посетив его в гостинице "Париж", где тот остановился. Личные отношения, которым они положили начало, гр. Шептицкий поддерживал и тогда, когда его апостольская работа по воссоединению с Римом приняла уже более или менее определенную форму.

Через Вильну и Варшаву Роман вернулся в конце ноября в Краков, и декабря он сдал здесь последний экзамен. После России, следующее путешествие его было опять в Рим. Роман продолжал здесь вести тот же образ жизни, что и во время своего первого пребывания: осматривал достопримечательности и знакомился с выдающимися лицами. 8 февраля его представили Льву XIII на общей аудиенции. Папа благословил его намерение стать священником. После этого Роман совершил поездку в Монте Кассино. 4 марта в Рим прибыла графиня с младшим сыном Львом. Роман устроил их жить в квартире, которую снял перед этим. Он сопровождал мать при выходах в город; сердце говорило ему об уже близкой разлуке с родными. Графине посоветовали испросить личную аудиенцию у Льва XIII. После некоторого колебания, она согласилась. В тот же вечер ей прислали билет на прием, назначенный на следующий день.

Папа принял ее с сыновьями очень благосклонно. Он снова оказал особенное внимание Роману, которого расспросил об его намерениях, призвании, возрасте, реформированном ордене Васильян, о новициате, открытом теперь в Добромиле; Папа вспомнил и о. Яцковского, с которым говорил обо всех этих делах во время его долгого пребывания в Риме. На прощание Папа благословил Романа с особым оттенком и оказал ему большое внимание. Прием этот произвел на него сильное впечатление. Однако, Папа тоже не забыл Романа и доказал это спустя и лет.

Через четыре дня после аудиенции, в Рим приехал граф Ян с сыном Александром. Однажды, после вечера, проведенного в римском обществе, у него завязалась особо задушевная беседа с Романом, затянувшаяся до глубокой ночи. На другой день, граф признался жене:

- Впервые я заглянул так глубоко в душу Романа. Только теперь я понял вполне его призвание. Никогда не смогу выразить свою благодарность Богу за вчерашний разговор. Даже если бы я мог дать моему сыну весь мир, то и этого ему было бы мало; ему нужно другое...

27 апреля семья Шептицких была уже в Кракове. Через три недели Роман стал доктором права. Путь в монастырь был ему широко открыт; ни с чьей стороны не было больше никаких возражений. Роман привел перед отъездом в порядок свои книги, бумаги, заметки; распределил все, что ему хотелось оставить на память о себе родным или близким.

29 апреля родители проводили его до самого монастыря в Добро-миле, где должен был начаться его монашеский путь. Бодро, исполненный упования, Роман перешагнул здесь на глазах у родителей через порог новой жизни. Они пробыли с ним еще около часа. Это было прощание. Потом родители уехали. Когда проезжали под колокольней, граф велел остановиться у часовни. Он вошел в нее, повергся на землю и долго молился, благодаря Бога за то, что Он принял Романа на службу к Себе, за то, что Роман таков, каким он его видел теперь. Себя самого граф признал здесь недостойным Романа. Он ясно понял, что его сын должен принадлежать одному Богу. Это сознание дало ему теперь радость.

* * *

Итак, Роман стал кандидатом в реформированном ордене Васильян. Настоятели признали, что для него время этого вступительного испытания (постулата) может быть сокращено с шести месяцев на один, так что уже в августе 1888 г. он начал послушнический искус (новициат) и закончил его в сентябре 1889 г. Свои первые монашеские обеты на три года Роман принес 13 сентября в Добромиле. При этом ему дали монашеское имя Андрея ПЕРВОЗВАННОГО, того Апостола, который, согласно преданию, побывал на берегу Днепра. В октябре 1889 г. его поместили в иезуитском доме в Кракове, чтобы он мог учиться в университете. В то время духовное образование длилось четыре года и начиналось сразу богословием; одновременно проходился и сокращенный курс философии.

3 августа 1891 г., по возвращении в Добромиль, у брата Андрея сделалось кровохаркание, повторившееся и на другой день. Это было последствием сильного кашля, от простуды, после купания в реке. Настоятели отправили его для лечения в родительский дом. Сначала диагноз врача был скорее благоприятный, и первые три недели в состоянии брата Андрея не было никаких перемен, но потом поднялась температура, продержавшаяся несколько дней. Врач нашел, что у больного задеты легкие; опасности еще не было, но малейшая неосторожность могла ухудшить его состояние. К тому же на брата Андрея влияла еще и тоска, которую он. испытывал по монашеской жизни, боязнь вызвать у собратьев соблазн вследствие длительного пребывания в родительском доме; кроме того, ему было -мучительно сознавать, что болезнь неизлечима и его призвание становится в силу этого невозможным.

В начале сентября, бр. Андрей смог подняться с постели и выйти в сад, но там у него сделался внезапно сильный озноб, не прекращавшийся после этого в течение трех дней. Жар поднялся до 4°°- Граф Ян вызвал к сыну трех врачей из Львова и Кракова. Осмотрев больного, они нашли тиф и сказали, что если организм осилит болезнь, то тиф спасет его от туберкулеза. Все же положение бр. Андрея было настолько серьезным, что родные ждали скорее смерти, чем полного выздоровления. Тем не менее, 4 октября, врачи сказали, что всякая опасность миновала, и посоветовали отправить больного на зиму в Закопане, надеясь, что там он совершенно поправится. Действительно, после этой зимы в высоких Татрах, легкие оказались в полном порядке, и 17 мая 1892 г. бр. Андрей вернулся опять к себе в Добромиль.

Принимая во внимание все, что бр. Андрей пережил, настоятели решили допустить его немедленно к рукоположению, с тем, что он закончит уже после этого свое богословское образование, и августа бр. Андрей принес свои пожизненные обеты в Краснопильском монастыре, а 3 сентября, в Перемышле, его рукоположили в священники, и сентября он отслужил в Прилбичи свою первую литургию. В доме гр. Шептицких собралось к этому дню около шестидесяти человек близких семье, в том числе немало иезуитов и васильян. Для литургии был сооружен огромный белый шатер возле деревенской церкви, у кладбища предков семьи. Все было поистине праздничным в этот торжественный день; родители позаботились и о богатом облачении для молодого иеромонаха. В память этого события, в тот же вечер, на месте шатра, водрузили крест.

Дальнейшие годы (1892-1894) о. Андрея были посвящены богословскому образованию, которое он продолжал в Кракове. В течение следующих лет о. Андрей получил ряд последовательных назначений в своем ордене. Одновременно с этим он продолжал и научные занятия. Об исключительных способностях его свидетельствуют три ученые степени: доктора права, богословия и философии; он был "трижды" доктором. У васильян, он исполнял сначала должность наставника послушников в Кристинопиле. В 1895 г. о. Андрей стал субприором (помощником настоятеля) монастыря в Добромиле, библиотекарем и преподавателем греческого языка, а в следующем году ректором. В 1896 г. он был уже в Львове игуменом монастыря св. Онуфрия. В 1897 г. он начал издавать ежемесячный религиозный журнал "Миссионер", предназначенный для распространения его идей в популярной форме среди местной читающей публики. В 1898 г. о. Андрея назначили профессором нравственного и догматического богословия в Кристинопиле, где он пробыл только год, т. к. уже в 1898 г. состоялось его назначение на епископскую кафедру в Станиславове, созданную в 1885 г. Папа Лев XIII не забыл впечатление, какое произвел на него в свое время молодой гр. Роман Шептицкий и теперь остановил свой выбор на нем. Он стал на этой кафедре третьим епископом, после того как его предшественник, владыка Юлиан Куиловский, был назначен митрополитом Львовским и Галицким. 17 сентября состоялась хиротония, а 20 сентября епископ Андрей вступил в управление вверенной ему епархией, насчитывавшей к тому времени 336 приходов и 79 благочиний. Новому епископу было тогда 34 года. Первое его послание, озаглавленное "Христианская работа", обрисовало целую программу будущей пастырской деятельности и социальной работы. За вторым посланием "Христианская родина" последовало вскоре третье - "О вере". Оно было обращено к населению Буковины, где было много православных. В этом послании, епископ Андрей развил в общедоступной форме учение о примате св. Петра, о божественном установлений католической Церкви, хранительницы истинного Православия, и о практической жизни на основе ее.

4 мая 1900 г. скончался престарелый митрополит Куиловский. В том же году, епископ Андрей был в Риме с группой паломников Станиславовской епархии. 29 октября, на аудиенции, Папа сообщил ему о своем желании видеть в его лице заместителя умершего митрополита. Назначение владыки Андрея на новую кафедру состоялось 19 декабря. Несмотря на кратковременность своего пребывания в Станиславове, длившегося немного более года, он оставил по себе двойной след, прежде всего, конечно, духовный: проповедуя, он буквально изъездил всю епархию. Однако, не менее значителен был и материальный вклад владыки Андрея. Он положил основание духовной семинарии в Станиславове, получил землю и деньги на постройку, которая была закончена в 1907 г. В епископском доме он успел устроить библиотеку, собрал около 4000 книг и обеспечил ее капиталом для содержания и пополнения. Позаботился он и об отделке кафедрального собора в восточном стиле. Пред отъездом из Станиславова, владыка Андрей обратился к своей пастве с посланием о любви и в тот же день прибыл в Львов, где был торжественно встречен и принят. Здесь первое послание нового митрополита было о Церкви, которую он рассматривал и как вещественное строение, разъясняя символическое значение ее отдельных частей, и как духовное и иерархическое целое. В Львове митрополит Андрей быстро снискал общую любовь, которая не ограничилась его католической паствой. Митрополита высоко ценили и почитали и местные православные и даже мало церковные люди. Вскоре его имя, как ревностного борца за церковное единство, приобрело известность во всем христианском мире.

Архиепископ Львовский был одновременно и митрополитом Галицким, так что ему были подведомственны все три галицкие епархии -Львовская, Перемышльская и Станиславовская. Галицкая епархия образовалась вследствие распадения Киевской митрополии, последовавшего за третьим разделом Польши; административный центр ее числился только номинально в Галиче, бывшем в средние века местопребыванием митрополита, независимого от Киева и подчиненного непосредственно Константинополю. Когда польский король Казимир Великий завоевал Червонную Русь (Восточную Галицию) в 1340 г., то он пожелал, чтобы за переменой политической власти последовала и церковная автономия. Титул митрополита Галицкого был восстановлен лишь в 1807 г. Папой Пием VII, признавшим митрополита Галицкого, в отношении Австро-Венгрии, наследником прерогатив, пожалованных Климентом VII Киевскому митрополиту - выбирать и назначать себе суфраганов; сам же митрополит Галицкий должен был быть обязательно утвержден Римом. В то же время митрополит Галицкий был не только архиепископом Львовским, но и епископом КАМЕНЕЦ-ПОДОЛЬСКИМ. Этот город находился на территории Российской Империи и оставался центром епархии, существовавшей теперь только на бумаге.

Ко времени назначения митрополита Андрея на Львовскую кафедру, его епархия, насчитывавшая 752 прихода и 30 благочинии и имевшая без малого 1000 священников, была самой большой из всех епархий восточного обряда, находившихся в единении с Римским Престолом. Однако народ был здесь очень ослаблен в своем культурном развитии почти поголовным переходом дворянства в латинский обряд и, как следствие этого, - полонизацией его. Поэтому одной из первых забот митрополита было улучшение условий обучения в Духовной Семинарии, служившей для подготовки кадра русинских священников. В 1901 г. она была им совершенно реорганизована. Кроме того, он стал посылать своих кандидатов учиться в Вену и Инсбрук. Положение митрополита Андрея на Львовской кафедре было далеко не легким; ему приходилось работать в атмосфере непрекращавшейся борьбы, интриг и вражды. Однако, на деле, это только усиливало его авторитет и создавало ему то исключительное положение, какое он завоевал себе на этом фоне обаянием своей личности. Из соприкасавшихся с ним не было никого, кто не испытал бы на себе этого обаяния, независимо от своей веры, общественного положения и национальности.

Митрополит Андрей посвящал и здесь два-три месяца в году объезду епархии; он посещал последовательно все приходы, и приезд его сопровождался говением прихожан и проповедью иерарха. Тут тоже он обращался время от времени к своей пастве с посланиями. При всей простоте и общедоступности содержания, они всегда были проникнуты глубиной пастырской мысли и силой апостольского авторитета. Он не оставлял своим попечением и эмигрировавших русинов в Северной и Южной Америке, число которых росло с каждым годом, а также и галичан, выезжавших на заработки в Германию и во Францию. В 1911 г. он выпустил особое послание к "Канадским русинам", а в 1912 г. написал "Памятку для русских рабочих в Германии, Франции, Соединенных Штатах, Канаде, Бразилии и Аргентине". Как ни велико было его стадо в те годы, все же это были лишь жалкие остатки того, что некогда представляла из себя, до раздела Польши, Киевская митрополия с ее восемью епископскими кафедрами и многомиллионным населением. Естественно, что с течением времени мысли митрополита стали все больше и больше обращаться из родного ему Львова на Восток, по ту сторону границы, в те края, которые он по желанию отца посетил перед самым началом своего служения Церкви.

В связи с этим, митрополит Андрей, как монах, не мог не уделить особого внимания вопросу о монашестве в Галиции. В свое время, стремясь к монашеской жизни, он вступил в орден Васильян и даже принял некоторое участие в его реформировании. Поэтому он прекрасно знал, что "монашества", в восточном понятии, у васильян было немного. Их орден принял совершенно современный характер, став по-преимуществу священническим, на подобие иезуитов. Доступ в него был закрыт людям, не знавшим какого-нибудь ремесла и не имевшим достаточного образования. Земледельцев они не принимали, а если и принимали в отдельных случаях по каким-либо соображениям, то им приходилось заниматься в монастыре другим делом, так как для полевых работ васильяне пользовались крестьянами или держали вольнонаемных рабочих. В их монастырях, или учились или занимались ремеслом; земледельцы же не находили себе применения. Такое положение не могло казаться митрополиту нормальным, так как в Галиции большая часть населения была занята хлебопашеством и была пригодна только для земледельческих работ. Поэтому митрополит Андрей пришел к мысли восстановить аскетические традиции и начала созерцательной жизни в соединении с физической работой, как это обрисовал в своих творениях св. Федор Студит (789-826). Если искать для сравнения примеров на Западе, то ближе всего к его идеалу подходит там орден трапистов. Ему казалось, что живой христианский дух населения восточной Галиции благопрятствовал этому начинанию. Русскому человеку, вообще, свойствен аскетический дух. По выражению Федорова, он его всасывает с молоком матери. Среди простых крестьян всегда находились в России люди, которых тянуло к иноческому житью и которые хотели "спасаться". Именно из таких людей и составлялись образцовые монастыри в России и на Востоке. Собственно говоря, русский народ шел в монастырь без всякой ясно выраженной идеи, он шел туда просто потому, что в миру, как говорили, "без греха не прожить".

Случай помог убедиться в правильности этого суждения, когда оно только начало зарождаться. В 1898-9 г., у васильян, на хуторе Кристинопильского монастыря, собралось несколько молодых крестьян, которые хотели жить совместно, руководясь началами монашеской жизни. В бытность свою в Кристинопиле, будущий митрополит Андрей познакомился с ними и помог им своими указаниями. Позже, уже как епископ, объезжая в 1901 г. свою епархию, он встретился с другой такой же группой крестьян в Олеске, недалеко от Красно и Злочива. Их было 5~б человек; при них не было священника, и они обращались за своими духовными нуждами к настоятелю ближайшего прихода и ходили к нему в церковь. Владыка Андрей, прибывши в Злочив, поговорил с ними, и они рассказали ему о своих нуждах и желаниях. В обоих случаях, в зародыше было уже налицо как раз то, что хотел создать митрополит и что подтверждало вполне его мысли. Он поддержал этих людей и задумался над тем, как притти галичанам на помощь в соблюдении евангельских советов. В следующем году он перевел своих пионеров в Вулку, недалеко от Львова, и дал им краткий устав, заключавший в себе два основных пункта монашеской жизни: молитву и работу. Так эти крестьяне и начали подвизаться, молясь и занимаясь обработкой окрестных полей. В 1903 г. митрополит собрал их в деревне Скнилов, в нескольких километрах от Львова, у первой железнодорожной станции, дал им земли и приступил к постройке монастыря. Для начала это были всего лишь простые деревянные домики, в которых и зародился новый монашеский чин Студитов. Строго говоря, называть студитских монахов чином или орденом даже неправильно. Студитство было призвано стать на Западе монашеством, как таковым, в отличие от существовавших орденов, конгрегации и прочего в латинском церковном мире. Мыслью митрополита было создание монашеских обителей. Целью монахов, обитавших в них, должно было быть подражание Христу: ничего специального им не нужно было искать. Весь их день должен был быть заполнен молитвой и работой; порядок дня отвечал бы, конечно, потребностям места и времени и соответствовал бы характеру занятий монахов. Поэтому каждый монастырь мог иметь свой особый типик (устав), применительно к условиям жизни данной общины, но при непременном условии содержать в себе самое существенное и общее для всех монахов в связи с их обетами.

20 октября 1905 г. митрополит-Андрей дал своей новой монастырской общине такой типик, составленный по образцу студитского устава св. Федора, а 30 октября следующего года его утвердили все галицийские епископы восточного обряда. Типик устанавливал общую молитву согласно церковному уставу Восточной церкви. Участие в ней он делал обязательным для всех монахов, поскольку этому не препятствовали работы, возложенные на них в этот день. Все в монастыре вели одинаковую жизнь. Работа, какую нес монах, являлась для него не целью жизни, как в миру (профессия), а средством к совершенствованию. В общем, образ жизни иеромонаха мало чем отличался от жизни простого монаха, так как все принимали участие и в молитве и в работе. Последняя могла быть самой разнообразной, начиная с физического труда и до научных занятий включительно. В то же время, если благо Церкви требовало этого, монах должен был выходить на время из монастыря и итти работать в миру среди людей. Такой образ монашеской жизни сохранился только у православных; восстановить его на Западе, по мысли митрополита Андрея, должны были студиты.

Постепенно, в деревне Скниливо, у них выросла Лавра св. Антония Печерского, киевского святого, одного из основоположников монашеской жизни в Древней Руси. Все в образе жизни студитов было здесь как у восточных монахов, и в то же время все оживлялось католическим духом. Церковные службы совершались полностью, без всяких наслоений латинского происхождения, распространившихся за последнее время в Галиции. Священников было очень мало. Только в 1908 г. митрополит Андрей решил рукоположить одного из студитов в священники после того, как тот прошел краткую подготовку. Особенное внимание обращалось на богослужение. Митрополит тщательно устранил у Студитов обрядовую мешанину, привившуюся в Галиции, как отголосок той латинизаторской тенденции, которая в свое время толкала галицких дворян и интеллигенцию в латинский обряд и, при посредстве его, ополячивала церковный быт. Митрополит отбрасывал все, чего не было ни в греческом, ни в чисто славянском богослужении. Хотя эти наслоения, засорявшие и искажавшие восточный обряд, и нравились многим в Галиции, но они являлись серьезным препятствием к воссоединению православных с католической церковью восточного обряда. К сожалению, искажения обряда, бывшие для православного мира предметом соблазна, на чем особенно играло русское правительство, не ограничивались одними русинами, но распространялись и вне их этнографических границ в строгом смысле. Как известно, против этого решительно восстал Папа Лев XIII.

Митрополиту Андрею было ясно, что противодействие такой латинизации должно быть сколь решительным, столь и осторожным. Устраняя эти наслоения в своем студитском монастыре, он восстанавливал одновременно и утраченные древние обычаи. Так например, он ввел опять ношение бороды, оставленное только в XVIII веке. Сам отпустив бороду, митрополит Андрей показал этим пример братии. Однако, всеми этими мерами, которые должны были оживить былые традиции св. Федора Студита, митрополит Андрей имел в виду образовать не только очаг или даже рассадник святости и аскетической жизни. Мысли его шли дальше: он думал основать здесь научный центр. Современем, возле Скниливской Лавры должна была возникнуть духовная академия, во главе которой стояли бы избранные монахи, имевшие для этого врожденное дарование и более пригодные для такого рода деятельности, будучи подготовленными к ней соответственным образованием. Если сравнивать таких ученых студитов, в их общей массе, с западными монахами, то они походили бы скорее на бенедиктинцев, чем на траппистов. В основе этой мысли лежало убеждение митрополита Андрея, что Восточная Церковь окажется способной совершить великое дело воссоединения с Римом только тогда, когда она будет располагать духовенством, стоящим по своим научным знаниям и подготовке на одной высоте с западными народами, и когда она будет в состоянии обходиться собственными силами, без помощи западного духовенства. В те годы, эта помощь была еще необходима. Митрополит считал народы восточной Европы наиболее одаренными в этом смысле. Поэтому они и должны были стать на этот путь первыми. Начав возглавлять значительную часть Церкви восточного обряда, и по численности ее и по силе влияния, какое она могла бы иметь, митрополит Андрей, в своей пастырской деятельности, никогда не упускал из виду этой задачи.

Находясь во Львове, он уделял много времени заботам о студитах и даже сам их исповедовал. Однако, перегруженный делами огромной епархии, митрополит Андрей не мог постоянно руководить лично Скниливским монастырем. Везде, начиная со студитов, ему нужны были новые люди. Где было их взять? Митрополит Андрей начал с собственной семьи. Младший брат его, гр. Казимир, оставшийся холостым, стал к этому времени видным адвокатом и членом парламента. Ему митрополит мог бы доверить руководство студитами, если бы и он захотел посвятить себя Богу. Гр. Казимир ответил согласием на призыв брата принять на себя эту задачу. 43~х лет он оставил мир, поступил к бенедиктинцам в Бейрон и отбыл у них послушнический искус. Оттуда он перешел через год в Инсбрукский университет и прошел там философию и богословие. В 1915 г- епископ Дионисий рукоположил его в священники у себя в Крижевцах. Гр. Казимир принял монашеское имя Климента. Тотчас же он взялся за руководство общиной, насчитывавшей уже до полусотни монахов. Как игумен, о. Климент пользовался у студитов большим авторитетом. Они ему обязаны в значительной мере строгостью своей монашеской жизни, действительно приближавшейся к ордену траппистов. После прибытия в монастырь о. Климента, митрополит Андрей сохранил за собой звание архимандрита.

В ожидании будущего, в которое он так верил, митрополит Андрей стал делать первые шаги. Свою "бурсу", учреждение, созданное им в Львове, недалеко от собора, на улице Петра Скарги, для подготовки псаломщиков сельских церквей, он предназначил стать местом будущего Научного Института, и отдал ее в распоряжение студитов, чтобы здесь могли получать образование наиболее одаренные монахи. До сих пор Студиты, предназначенные к священническому сану, проходили курс в Духовной Семинарии. В соответствии с этим бурсу переустроили. Митрополит, создавая Институт, имел в виду и будущую апостольскую деятельность в России, когда придет для нее Богом определенное время. Была устроена домовая церковь в старом русском стиле. Митрополит позаботился, конечно, снабдить этот центр библиотекой, в которой были собраны все русские произведения, касавшиеся религиозных вопросов на Востоке. Перед самой войной начали развиваться и другие начинания митрополита Андрея, преследовавшие ту же цель.

ГЛАВА II

ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО И ЮНОСТЬ О. ЛЕОНИДА

Графу Роману Шептицкому шел уже пятнадцатый год, и он был учеником пятого класса Краковской гимназии св. Анны, когда Леонид Федоров, будущий Русский Католический Экзарх увидел впервые свет в городе Санкт-Петербурге. Это было в воскресенье 4 ноября 1879 г. в 6 часов утра. Можно предполагать, что его родители снимали тогда квартиру в Казанской части, одного из наиболее старых и заселенных районов северной столицы. В ней жили no-преимуществу купцы и чиновники среднего и ниже среднего круга. Дед Леонида, Федор Захарович, был крепостным. Отец его, Иван Федорович, был поваром и принадлежал к петербургской поварской артели. Он держал в этой части города ресторан "Малоярославец", памятный старым петербуржцам и характерный именно для Казанской части.

В этой же части города, на Казанской улице, на углу Демидова переулка, находилась 2-я петербургская гимназия, в которой учился Леонид Федоров. Это - то и говорит в пользу предположения, что его семья жила тоже в Казанской части, так как в старом Петербурге мальчиков помещали чаще всего в ту гимназию, которая была ближе других к их дому. Поэтому можно сказать, что будущий Российский Экзарх с раннего детства дышал тем же самым воздухом, который так поражает иностранных читателей в произведениях Достоевского. Действительно, Казанская часть Петербурга, занимает в русской литературе особое место. Достоевский, хотя и уроженец Москвы, но проведший в Петербурге главные годы своей жизни и самый петербургски из всех русских писателей, знал северную столицу насквозь и умел подбирать подходящие улицы для своих литературных произведений. Кроме "Бесов" и "Братьев Карамазовых", где дело происходит в провинции, и "Игрока", где события развиваются заграницей, местом действия остальных романов является Петербург. В частности, в Петербурге живут и действуют герои "Преступления и наказания", "Идиота" и "Подростка". Главные события происходят на улицах, расположенных в Казанской части, неподалеку от 2-й гимназии: в Столярном переулке Раскольников убил ростовщицу; на Гороховой, в собственном доме купца Рогожина, князь Мышкин и Рогожин провели ночь у трупа зарезанной Рогожиным Настасьи Филипповны; на одной из Подьяческих (их было три) Версилов философствовал в своей незаконной семье о воображаемом блаженстве неверующего человечества.

В голодные годы, захватившие Россию после октябрьской революции, о. Леонид вспоминал пирожки в родительском доме и шутя говорил, что самые трудные приступы искушения, которым он подвергался в то время, проистекали от пристрастия к вкусным вещам, так как в детстве его сильно баловали разными лакомствами, в особенности отец. Однако, контакт с отцовским рестораном был для Леонида недолгого века. Отец его, обладавший хорошим достатком, разорился и вскоре умер, не пережив потери своего состояния. Таким образом, Леонид рано лишился отца и остался на попечении матери; он был у нее единственным ребенком. Когда именно умер отец, нельзя установить на основании имеющихся материалов; во всяком случае, ко времени первой исповеди Леонида, Иван Федорович был еще жив.

Мать его, Любовь Дмитриевна, была греческого происхождения и при своей русской душе "греческую кровь" всегда чувствовала в себе и забыть не могла. "Хотя мы и не принадлежим к земному царству писала она (1905) митрополиту Андрею о своих христианских чувствах, - но "отечество (т. е. Россия) приросло к сердцу", а "моя греческая кровь вопиет". Она была художницей, писала очень недурно и, вместе с врожденным чутьем, передала сыну и тот византийский дух, который в нем так удивительно сочетался с чисто русским складом души. О. Иоанн Дейбнер, в написанном им некрологе Л. Д. Федоровой, засвидетельствовал, что "все, кто знали эту незаурядную христианку, не могли не отметить в ней черты той крепкой и сильной женщины, о которой говорит Библия. Здоровый, чисто-русский ум, честность и прямота сердца, ревностное благочестие и вера отличали цельную натуру этой недюжинной женщины". В его словах нет преувеличения. Дневник, который она вела годами, и глубоко содержательная и обширная переписка с сыном и митрополитом Андреем ярко отражают упомянутые духовные черты матери о. Леонида. Сыну своему она дала много по существу и в то же время не очень много по содержанию. Уж слишком ясно ей была видна рука Божия, ведшая сына, и кроме того она доверяла ему, зная, что он сам, с помощью благодати Господней, во всем разберется лучше ее. Однако, это отнюдь не умаляло твердости и решительности характера Любови Дмитриевны в воспитании сына, с которыми так прекрасно сочетались ее мягкость и деликатность. Она крепко держала в руках бразды правления в доме, и к сыну относилась, в общем, довольно строго. Он отзывался о ней всегда с сыновним почтением, говоря, что всем лучшим, что в нем есть, он обязан именно ей. "Верен был мой материнский инстинкт, - вспоминала Любовь Дмитриевна в 1905 г., - недаром я своего сына посылала в лавочку и знакомила со всеми житейскими нуждами. Сердце говорило: это ему пригодится. - Только плаванию и верховой езде не обучила, глубоко скорблю", добавляла она в шутку.

Как художница, Любовь Дмитриевна стремилась облагородить его натуру, привить ему эстетический вкус, пробудить любовь к прекрасному. Она сама приготовила сына к первой исповеди. "Со страхом и трепетом" Леонид пошел исповедаться к священнику Богдановскому, как это значится в сделанной рукой Любови Дмитриевны приписке к "Дневнику" Лениного дедушки - Федора Захаровича. Эта исповедь была первым контактом будущего католического Экзарха с русским синодальным духовенством. Он ее не забыл и даже после всего пережитого вспоминал о ней в своих рассказах на Соловках. Что спросил его тогда духовник? Решительно ничего. Что сказал в назидание? Велел передать отцу - приготовить в такой-то день к обеду два любимых кушания. Первое отпущение грехов подействовало на юного раба Божьего Леонида удручающе. Однако, не будем делать из этого тех обобщений, которых сам он не сделал, и приписывать этому событию большее значение, чем оно имело в действительности, тем более, что в гимназии его законоучителем был известный тогда в Петербурге священник К. Смирнов.

Учиться грамоте Леонид начал шести лет. Восьми лет его отдали в школу к некоему Аккерману, а во 2-ю Петербургскую гимназию, в 1-ый класс, во второе отделение, он поступил одиннадцати лет, в 1892 г. (когда инок Андрей Шептицкий был рукоположен в священники). Смерть отца внесла полную перемену в материальное положение семьи. Правда, кое-что он оставил; по словам о. Леонида, отец его был "человек предусмотрительный" и скопил 15.000 рублей, которые мать получила после его смерти. Повидимому деньги были в процентных бумагах государственной ренты, о чем имеется упоминание в переписке Л. Д. Федоровой с сыном. Это давало ей с капитала около 50 рублей в месяц; жить на это, даже бедно, в Петербурге было нельзя, и ей пришлось самой зарабатывать, чтобы обеспечить известный прожиточный минимум и дать сыну образование. По всему видно, что жизнь их была очень скромной, приходилось экономить и сильно расчитывать, но о. Леонид однажды сказал о себе, что ему "никогда не пришлось испытывать горя нищеты". Навык к такой жизни остался у него с детства, и, неприхотливость стала его отличительным свойством. В ранней молодости у него даже развилась жадность к деньгам. Сам он впоследствии затруднялся объяснить ее происхождение: "не было ли это глухим протестом против расточительности моих товарищей? Трудно сказать что-либо положительное". Может быть в этом было немного и врожденной наклонности: ведь отец его все-таки был дельцом-коммерсантом и сразило его разорение. Во всяком случае, Леонид сознавал свою "жадность к деньгам", боролся с нею, считая пороком, и с годами это зло исчезло в нем совершенно, так что ему трудно было даже представить себе, как он мог "отдаваться такой постыдной страсти".

Когда Леонид поступил в гимназию, во главе русской школы стоял уже десяток лет Министр Народного Просвещения гр. И. Д. Делянов, армянин, старый друг обер-прокурора Константина Петровича Победоносцева, тогдашнего всесильного теоретика и доктринера русского абсолютизма. По его мысли, гр. Делянов должен был проводить эту теорию в области народного просвещения. Система школьного "классицизма" оправдывалась тогда соображениями не столько педагогического, сколько, до некоторой степени, полицейского свойства. Гимназисты прекрасно это понимали и знали, что начальство держит их на латинских и греческих склонениях и спряжениях, чтобы отвлекать молодые умы от того, о чем им не полагалось думать, а главное, чтобы отбить у них охоту интересоваться политикой. Латинский язык преподавался во всех классах гимназии, начиная с первого, а в третьем к нему присоединялся греческий. Однако Федоров вряд ли когда-нибудь пожалел о школьном классицизме своего времени. Благодаря ему он имел возможность изучить в гимназии очень основательно древние языки, столь необходимые для дальнейших научных занятий. К тому же, в его школьные годы, официальная доктрина абсолютизма, с обязательной "народностью по Иловайскому" и "православием по Филарету", значительно ослабела в способе ее насаждения в юных умах по сравнению с еще недавним прошлым, какой она была во времена предшественника Делянова, гр. Д. А. Толстого. Теперь уже мало интересовались тем, проникались ли кончавшие гимназию этим влиянием. Для начальствующих было важно знать, что в бытность в гимназии находившиеся на их попечении молодые люди ни в чем предосудительном замечены не были. Обостренное в прежние годы соотношение между семьей и обществом с одной стороны, (которые добивались, чтобы дети воспитывались на началах гуманистического идеализма), и школьного начальства - с другой стороны, для которого гимназия служила орудием внедрения в детские души победоносцевской доктрины, сменилось теперь своего рода перемирием. Все как-будто оставалось по-старому: запретное в интеллигентском радикализме 8о-х годов не перестало и дальше быть запретным (оно, конечно, не было ни национальным ни православным), но доктрину Победоносцева, хотя и продолжали преподавать, но перестали внушать.

Между тем, как это ни может показаться странным на первый взгляд, для подростков, такое послабление оказалось пагубным. О. Димитрий Кузьмин-Караваев, учившийся тоже во 2-й Петербургской гимназии, но несколькими годами моложе Федорова, отмечая сказанное выше, обращает внимание на своеобразное последствие этого явления. Между семьей-обществом и школьным правительством образовалась как-бы некая пустота или, так сказать, "ничья полоса", которая в значительной мере обуславливала ту моральную атмосферу, в которой росли гимназисты в школьные годы Федорова. Такая школа понималась в семье как неизбежная необходимость, которой надо поневоле подчиняться, тогда как влияние семьи в школе не всегда поощрялось начальством. Обсуждать в школе, например, прочитанные дома "толстые" журналы и другие современные издания - не полагалось; беседовать же с товарищем о том, что готовишь к уроку, было скучно. Нетрудно догадаться, что делалось предметом разговоров подростков от 12 до 1б лет при условии, что победоносцевский идеализм им оставался чужд, а радикальный, которым они невольно заражались вне школы, был в стенах гимназии запрещен. Сам Федоров, как увидим сейчас, был в своем суждении еще более категорическим: "Наши гимназии, - говорит он, - можно без преувеличения назвать клоаками порока". Политический климат петербургской гимназической молодежи того времени определялся поэтому двумя факторами, проистекавшими с одной стороны из сознания, что с начальством, как и со всем тем, что тогда существовало, можно и даже должно было не соглашаться, а с другой стороны - из убеждения, что бороться со всем этим каким бы то ни было образом и бесполезно и безнадежно.

На этом довольно сумрачном фоне, с которым гармонировал даже внешний вид 2-й гимназии, типичного казенного здания постройки Александровских времен, выкрашенного в однообразный шоколадно-коричневый цвет, протекала внутренняя жизнь Леонида-гимназиста. Тем не менее школьная "ничья полоса", со всеми искушениями, какие она таила в себе, не только не повредила ему, но, напротив, оказалась весьма благоприятной, чтобы по ней проложить свой путь и пробиться к цели, намеченной Богом. Леонид отлично учился, все ему давалось легко; в этом смысле он взял от гимназии, в особенности от ее "классицизма", все, что она могла дать. О. Кузьмин-Караваев вспоминает, что Федоров был тогда гибкий и стройный, ходил с характерно откинутой назад головой, и младшие его даже побаивались. Товарищи звали его почему-то "Евой". Об этом он сам напомнил о. Димитрию в послереволюционные годы.

Еще до поступления в гимназию, в девятилетнем возрасте, греческий классический мир овладел Леонидом: в нем сильно сказалась материнская кровь! Уже тогда он читал мифологию и историю и втянулся в древний мир, начав изучать его до мельчайших подробностей. Постепенно он сжился, внутренне сроднился с этим миром прекрасного. Древняя Греция стала "вечным сном" его юности, "недосягаемым, но дорогим сердцу идеалом", отказаться от которого у него не хватило бы сил. Любовь к прекрасному, которую он в себе сознательно развивал, не раз спасала его в гимназические годы от нравственных падений, не дав опуститься, изменить идеалу. Но вместе с тем она вызывала в нем и определенное отвращение к окружавшей действительности, стоявшей, при всем "классицизме" школьного дела, в таком резком противоречии с его идеалом прекрасного. "Там в далеком прошлом" для него было "искусство, красота, жизнь, полная грации, благородных стремлений еще юного ума, а здесь - пошленькая, фабрично-мещанская обстановка, погоня за наживой, тупость, грубость, низменные инстинкты, золотой телец и т. д.". Все это, неизбежно касаясь юной души, отталкивало ее от себя, вызывая отвращение к этой окружающей обстановке, вследствие ее контраста с увлекавшим его прекрасным миром. Ему "оставалось только скорбно вздыхать о невозвратно потерянном рае...". В этом смысле гимназическая среда и вся школьная атмосфера не могла ему дать ничего положительного. Ни в ком и ни в чем он не находил созвучия. У него был один единственный друг, оставшийся ему верным и по окончании гимназического курса, но и тот оказался слишком слабым, чтобы продвигаться по духовному пути юного Леонида, и кончил тем, что пошел по избитой дороге. "Так как наши гимназии, - свидетельствует о. Леонид, - можно без преувеличения назвать клоаками порока, то молодые люди, выступающие на защиту сверхъестественных идеалов, слишком редки и клеймятся общим презрением большинства." - "Правда, - говорит он еще, - меня все любили за мой покладистый характер, но не могли простить моего идеализма. Поэтому я был чужим в кружках моих товарищей, да и сам крайне неохотно посещал их. Пьянство, распутство, грубость, были всегда неразлучны с каждой вечеринкой, с каждым собранием. И хотя я был тогда так же груб, циничен и пошл в словах и обращении, как и мои друзья, но никогда не позволял себе реализовать мои слова и помышления".

До четырнадцати лет Леонидом владело стремление, которое в нем может больше всего удивить; но в то же время оно как-то вытекало из его идеализма и отражалось в рыцарских чувствах и решительности характера, искавших себе внешнего выражения в какой-нибудь форме. Леонид вздумал сделаться "солдатом", но, конечно, "идеальным" солдатом, солдатом-рыцарем, "настоящим солдатом, преданным до самозабвения своему призванию". Но и тут действительность его тоже отталкивала. Он восставал против нее, ибо ненавидел "офицеров кутил, картежников, беспутников: они грязнили святое дело своими мерзкими лапами". Как характерно и здесь для юного Леонида это слово "святое"! Конечно, это детское стремление, нелепо само по себе и еще далеко от неосознанного тогда настоящего призвания, от того, к чему он был предназначен, однако и тут уже искание святости выступает на первый план, тогда как в той среде, в которую он должен был бы неизбежно войти, (ибо другой на этом пути в действительности не было), он сейчас же видит отталкивающее его противоречие. Однако это не смущает юного Леонида. Он опять отрывается от реальной среды, уходит в мир, до некоторой степени тоже идеальный. Он с наслаждением зачитывается ... записками Мольтке! Немецкий полководец начинает питать его мысли. Под его влиянием он задает себе ряд вопросов : "Разве не нужно иногда очищать мир от негодных отбросов человечества? Разве война не встряхивает нашу обыденную будничную жизнь, не вызывает в нас благородных порывов?" Где-то, в подсознании, уже зарождаются первые, слабые аккорды той трагической симфонии, которая стала современем его жизненным уделом. На все эти вопросы сама действительность дала ему в свое время наглядный ответ, создав такое положение, какое ничей ум не мог тогда предвидеть. Но теперь, в связи с этими мыслями, в душе Леонида наростает ненависть к людям. Фантазия рисует ему "иногда страшные картины: уничтожение всей современной цивилизации и восстановление первобытной чистоты". Аккорд святости опять прорывается. И здесь Леонид хочет видеть прежде всего путь к освящению, обожествлению, хотя бы в аспекте "первобытной чистоты", которая сгладит страшное противоречие между идеальным в мечтах и низменным в окружающей действительности.

Леонид начинает отдавать себе отчет в том, что обладает необычайно впечатлительным характером. К окружающим людям и событиям, лежащим в поле его духовного зрения, он относится со все более обостренным вниманием. Он сам замечает, что его взор заглядывает и даже проникает в такие уголки человеческой совести, какие недоступны другим, "даже взрослым". Он видит потрясающие картины зла в том мире, который изображал Достоевский; ведь с раннего детства он дышит одним воздухом с ним. Две гениальности, столь разные и по призванию и по делам, какие они совершили, зарождаются и развиваются в той же атмосфере, но по разному реагируют на нее.

Четырнадцати лет Леонид в первый раз прочитал Библию. Некоторые книги, в особенности Иова, Екклезиаста, Премудрости Соломона, произвели на него неотразимое впечатление. Он уже совсем созрел для этого чтения, и оно положило конец его детским мечтам о военной карьере. Правда, образы, с которыми он уже свыкся, оставили его не сразу. Преодолеть в себе прежнее влечение ему удалось лишь постепенно. Он сам признался, что все "касающееся милитаризма" протолжало его интересовать. Спустя много лет он как-то сказал: "даже теперь не могу еще равнодушно смотреть на проходящих солдат"! Однако, при всем этом, неясные стремления к религии, "затерявшиеся раньше в нахлынувших кровожадных инстинктах", вспыхнули в его сознании и указали на настоящую дорогу. Вместе с тем, "блеск мира, его приманки" - словно какое-то "беганье белки в колесе" - выступают перед ним в подлинном свете и он видит в них одну только "суету сует". Дышать петербургским воздухом ему становится уже легче, но нападает невыразимая тоска, доходящая временами до какого-то "тупого отчаяния". "Зачем, - спрашивает он себя, - куда-то стремиться, преследовать какую-то цель, напрягать силы и нервы, когда мое существование не оставит никакого следа на земле, ничего не исправит, не даст мне никакого удовлетворения после смерти?" К таким мрачным взглядам Леонид был немного расположен с самого детства. Они только всколыхнулись теперь сильнее, ибо, при его необычайной чувствительности, картины глубокого горя и тленности мира, "так гениально изображенные в Библии", подействовали на него с исключительной силой. Он сам отметил словом "гениально" свое первое впечатление, действие этих великих страниц на свою четырнадцатилетнюю душу. Да, Леонид тонко воспринимал великое, гениальное, он его чувствовал. Обмануть его посредственностью, пошлостью, глупостью, - невозможно. Великое - нельзя ничем подменить. Он предохранен от разлагания в петербургском моральном болоте, он ему уже не опасен. Мать, художница, питавшая в нем стремление к идеальному, прекрасному, помогает ему теперь своей глубоко христианской душой быть "не от мира сего". Леонид признает, что она поддерживала его в эти годы "как могла", но тут же замечает, что "все-таки этого было мало". Нужно было ему самому сделать большое усилие, чтобы пойти дальше. Благодать ждала его, приоткрывала путь, которым он призван был следовать. Но надо было еще немало потрудиться, ничто не давалось ему без борьбы, без усилий. Они очищали его, в них он креп. Недаром Федоров любил повторять слова Водсворта: "Битва - дочь Бога", но, конечно, не в интерпретации Мольтке.

И снова зазвучали в его ушах слова Екклезиаста: "Кто умножает познания, умножает скорбь". Федоров умножал свои познания очень быстро, и поэтому чувствовал так ясно преумножение скорби. Но для него она была даром благодати. Она толкнула его, и он сделал правильный шаг, правда, пока только смутно, в виде решения, принятого в принципе. Леонид решил стать монахом или, вернее, как он сам говорит, стать "на путь монашества". Монахом в полном значении слова он никогда не был, да и быть им не мог. Его призвание не укладывалось в строго размеренные монастырские рамки. Но монашеским путем он шел всегда, ибо только на нем мог осуществить свое призвание. Правда, его никогда не оставляла готовность стать в каком-нибудь монастыре строгим монахом, коль скоро для него окажется невозможным следовать тому, к чему он считал себя призванным. Однако, стремление, пробудившееся в четырнадцать лет под непосредственным впечатлением первого чтения Библии, не было еще стремлением уйти от греховного мира, а просто от скучного и пошлого; это было желание "закрыть глаза на калейдоскоп жизни и открывать их только для созерцания вечности". Конечно, для ученика пятого класса второй петербургской гимназии и это значило уже много; и в этом была великая благодать.

Когда интерес к богословским вопросам окреп в Леониде, подошло время философского развития. Он читал наперерыв Канта, Гегеля, Фихте, Якоби, Моллешота и других. Мать его была того мнения, что он должен читать все и сам во всем разбираться без посторонней помощи. У нее, видимо, была полная уверенность, что ее сын сам пробьется, сам выберется на прямой путь к жизненной цели. "Не было поэтому, - повествует об этих годах о. Леонид, - книги настолько атеистической и грязной, которую я не мог бы прочитать: ничто мне не запрещалось. Я всласть зачитывался французскими романистами от Золя - до Мопасана и Дюма. Не минула меня и итальянская эпоха возрождения со своей разлагающей литературой (Бокаччио, Ариосто и др.), и период немецкого Zerstreuung-a был мне также известен; одним словом, моя голова стала похожа на помойную яму, куда сливаются отбросы".

Позже, Леонид увидел и понял причину многих своих затруднений: в России ему была неизвестна гармония жизни и веры. Научить ей не мог его в те годы никто, а сам он обрел ее много позже. Поэтому он мог тогда отдаваться одновременно чтению Поль-де-Кока и задумываться над Якоби и восхищаться творениями Иоанна Златоуста. Это был умственный хаос, в который он погрузился на время. К нестройности человеческих взглядов и мыслей присоединилась еще буря человеческих страстей и испорченность заговорившей природы. В период от 16 до 20 лет, по его собственному признанию, чувственность бушевала в нем "как ураган". Не скорбь в нем умножалась теперь от познания, а ненависть к миру, страх перед жизнью. Энергия слабела... Отсюда - новый толчок, стремление, с некоторым надрывом, "уйти куда-нибудь подальше, остаться наедине с самим собою!" Теперь, в этом хаосе, Леонид ищет себя...

В ту лет, когда Шопенгауер и Гартман были уже позади, ему попадают в руки буддийские книги. Самосознание Леонида пришло в такое состояние, что при чтении индийского философа ему казалось, будто он читает собственные мысли: "К чему эта бесцельная жизнь? К чему вся деятельность, благородные порывы, сремления к цели? Не лучше ли вечный покой небытия?" - "Лучше стоять, нежели ходить; лучше сидеть, нежели стоять; лучше лежать, нежели сидеть; лучше спать, чем бодрствовать; лучше всего-смерть"!

Несомненно, подобное настроение семиклассника поддерживалось еще, как он сам говорит, "чисто философской усталостью юноши, всю жизнь проводящего среди громадного города, обращающего ночь в день и день в ночь". Этот духовный климат "петербургского болота", на фоне которого он развивался умственно и рос духовно, специфический "воздух" Достоевского, которым он дышал, нельзя никак упускать из виду, следя за последовательными переменами во внутренней жизни Леонида. Чисто физическая слабость тоже давала себя знать. Ему казалось, что он страшно устал и должен отдаться "долгому отдыху, похожему на непробудный сон". При этом всего тяжелее для него была его же отзывчивость к чужому горю. Малейшее несчастие с человеком, даже совершенно незнакомым, угнетало его "до отчаяния"; но не менее тяжело ему было.и "яркое выражение радости и общественного веселия". Впоследствии у него сохранилось полностью заложенное в его природе это сострадание к горю ближнего, тогда как праздничная толпа производила на него всегда самое удручающее впечатление. И он продолжал себя спрашивать: "Зачем веселиться, когда смерть стоит за плечами, и притом такая смерть, которая не даст успокоения, а приведет к еще большему горю?" В своем заключении Леонид, конечно, тогда ошибался. Свою крестную ношу он, может быть, и предвосхищал в подсознании, но крестная смерть, к которой привел его жизненный путь, была блаженной и в ней он несомненно обрел вечный покой. Но все же тогда, под гнетом таких мыслей, у него был момент, когда образ живого Бога почти затуманился и превратился в какую-то абстракцию высших идеалов. К счастью, идеализм не позволил ему перейти сознательно в разряд атеистов и материалистов. Божественное Откровение защищало в нем все те же столь дорогие ему идеи правды, добра и красоты, с которыми он совсем сжился; на работали они и в другом направлении, все больше отдаляя от общества и делая нелюдимым.

Леонид находил, что и первая любовь его - а таковая была и в его жизни - "носила характер чего-то, так сказать, ожесточенного". Он полюбил одну девушку, простую и добрую, но некрасивую и своенравную, именно за то, что другие смеялись над ней и называли ее "дикой дурой". "Вам дуракам, - думал он, - нравится только смазливая рожица и болтливый язык, потому что ваши мозги неспособны думать о чем-либо ином; хорошо, я покажу вам, кого и как нужно любить". Позже, повествуя об этом, он сам себе улыбался, но тогда думал именно так. Ему даже казалось, что по этому случаю у него впервые промелькнула фарисейская мысль: "я не такой, как другие", однако без прибавления: "благодарю Тебя, Господи", ибо все это Леонид считал еще делом личной воли и независимости своего характера. "Стоит ли вращаться с такими людьми, тратить свои драгоценные духовные дарования в борьбе с собаками?" - продолжал он раздумывать. "Лучше возрастить этот плод путем уединения и созерцания, достигнуть того квиэтизма, который не знает ни любви ни ненависти". - "Зло - потеря любимого", говорит Будда; отсюда для него следовал вывод: "пусть же человек ничего не любит".

Однако, сказать это, и даже написать, было легче, чем сделать. Голова Леонида могла в те годы размышлять о таких ужасных постулатах, но его от природы доброе и нежное сердце не давало ему никакой силы провести их в жизнь. Ему самому было ясно, что он обладает ценным даром любить и привязываться к дорогим существам. И потом у него была мать, и как бы ни были своеобразны их отношения, она никогда не переставала делать для него то, что могла; и Леонид, как умел, отвечал ей на это. Вот что она впоследствии написала о нем владыке Андрею: "Если по наружному впечатлению он кажется сух, а иногда может быть груб, то по этому не заключайте, что он таков и в душе. Меня он глубоко любит, но разве это видно? С малых лет он такой; бывало я захвораю, он скучает, бледнеет, но никогда не приласкается; такая уже натура"!

Заглядывая в свой внутренний мир, оглядываясь на свое отношение к окружающим и думая о будущем, Леонид пришел к сознанию, что его духовному миру были совершенно чужды два порока - гордость и самолюбие; по совести, при самом строгом отношении к себе, он не мог тут ни в чем себя обвинить, прежде всего потому, что с самого начала его сознательной жизни оба эти порока были ему особенно противны. "Я не выносил и не выношу, - говорит он, - гордых,людей. Гордость ведет за собой грубость и нахальство, с которыми неразлучна обида слабого сильным, следовательно, вопиющая несправедливость. Гордость порождает эгоизм, ведущий к отвратительной эксплоатации всех и всего в свою пользу. Человек делает себя идолом, перед которым склоняются другие. Он пользуется их несчастиями для своего счастья, делается отвратительным, окаменелым злодеем, достойным проклятия в этой и будущей жизни. Да и чем может гордиться бедный человек? Умом? Но он ему ежеминутно изменяет, может навлечь на него горе, так же, как и счастье. Да и вечно ли это торжество? Со временем все будет забыто и стерто, все канет в пучину бесконечности. Богатством? Славой? Но разве можно все это взять с собою в гроб? Какое счастье в том, чтобы умирать, зная, что мое имя будет жить в истории, если сам-то я, мертвый, не буду чувствовать этого? А чего стоит временное достижение всего того, чем может гордиться человек? Сколько времени, сил, труда, здоровья? А часто, в результате, пустая погоня за призраком славы награждается хилой старостью, болезнями, ввергает в несчастья, заставляет совершать преступления. И все это ради каких-то жалких восьмидесяти, самое большее ста лет, этой нудной тоскливой жизни! Не глупость ли быть гордым? Не жалкая ли это немощь человеческого ума и, еще более, жалкой воли, которая не в состоянии бороться с этим жалким призраком? В верующем человеке - гордость греховна, в неверующем - смешна. Первый, гордясь, забывает, что он не имеет ничего своего, кроме греха, которым он не может гордиться; другой, не признавая ни Бога ни души, восхищается обожанием таких же двуногих зверей, как он сам, от которых, как и от него, не останется впоследствии даже следа! Отсюда мне чужды всякие стремления к наградам, почестям, блестящей карьере. " Посмотри на колесницу Мары, - говорит Будда, - в нее впряглись глупцы, а мудрый не прикоснется к ней "?

***

Итак, отречься от мира! Кажется, что это решение уже созрело так как иначе нельзя осуществить заветную мысль - стать монахом. Но как это сделать? Леониду пришло было в голову последовать за каким-то дьяконом-болгарином, чистым браманистом (!), и уехать в Индию. Однако и эту "мечту" пришлось скоро оставить. "Попытаюсь, - думал Леонид ко времени окончания гимназии, - найти подходящий монастырь, а если нет, то жить в миру, руководясь правилами стоиков". Он объясняет это намерение тем, что "хотел покрыть свою душу такой броней, сквозь которую не могло бы проникнуть никакое чувство".

Однако, Господь судил об этом иначе. В то самое время, когда Его юный избранник стал было совсем терять веру, благодать Божия внезапно осенила его и произвела такой переворот, что он оказался окончательным и решил судьбу всей дальнейшей жизни. Сам Господь напомнил ему о Себе. Перед Леонидом встал живой образ Христа-Спасителя мира, пролившего Свою драгоценную кровь ради грешных людей, предавших Его. Этот образ запечатлелся в нем тогда очень ярко, и с тех пор не покидал его уже никогда. Леонид стал сознательным верующим и, как следствие этого, апологетом христианства. Отсюда был уже один шаг до того, чтобы посвятить всего себя Церкви. Целостная натура Леонида, чуждая двойственности, приняла решение стать священником. Он начал усердно читать и изучать творения св. Отцов, соборов и историю Церкви. Его уму не понадобилось много времени и труда, чтобы притти к убеждению в истинности католичества. Таким образом, истина открылась Леониду из этих источников без внутренней борьбы, так же просто и ясно, как и Владимиру Соловьеву, с той только разницей, что у Федорова это произошло в юном возрасте и он в своей духовной жизни не имел такого руководителя, каким был для Владимира Соловьева его отец, историк Сергей Михаилович Соловьев.

Наконец пришло и давно жданное время окончания гимназии. Леонид Федоров блестяще сдал экзамены, получил аттестат зрелости и золотую медаль. Труднее было решить вопрос, как быть дальше. А решить его надо было немедленно. Присоединиться к католической Церкви он еще боялся. Ему хотелось сначала окончить духовную академию и пробыть два-три года священником, чтобы написать магистерскую диссертацию. Но тут перед ним встало серьезное препятствие: в русской церкви, чтобы быть рукоположенным, надо сначала жениться, тогда как мысль о браке была ему совершенно чужда. Единственным выходом из положения являлось монашество. В данном случае факт пострижения в монахи являлся почти формальностью, так как "ученое" монашество в России освобождалось тогда от послушнического искуса (того, что на Западе называется "новициатом") и от внешних строгостей жизни (подвижничества). "В один месяц студент третьего курса Академии постригается в монахи, делается через неделю дьяконом, а потом живет как вольная птица без всякого контроля". Тем не менее, при всей серьезности стремлений Леонида, надо сказать, что тогда такое монашество его привлекало, не только тем, что освобождало от брака, но и тем, что давало ему полную свободу. Эта последняя, в его понимании, должна была охватить совокупность трех дорогих ему элементов духовной жизни: уединения, отсутствия связывающих обязанностей по отношению к людям и возможности вести духовную жизнь по своему усмотрению. Конечно, он сознавал при этом, что жизнь такого "ученого монаха" - не более как "жалкая карикатура истинного монашества". Творения восточных аскетов убеждали его со всей очевидностью, что настоящее монашество далеко от буддизма, что оно не только в самоуглублении в духе Григория Паламы, а также в усовершенствовании себя путем долгой и мучительной борьбы, в подражании Христу и в соединении с Ним.

Вот мысли, с которыми Леонид Федоров стоял у порога Петербургской Духовной Академии:

"Монах, - этот vir perfectionis, переходящий сс из силы в силу ", должен иметь мягкое и отзывчивое сердце, полное сознания собственного ничтожества и величия Творца. Он должен смотреть на себя, как на инструмент воли Божией и прислушиваться к голосу Господа и Спасителя. Квиэтизм чужд ему, ибо его цель - реализовать слова Христовы: будите убо вы совершении, яко совершен Отец ваш Небесный"!

"Все это было мне ясно, но слабая воля подсказывала совсем иное. Сделай только первый шаг, думал я, остальное придет само по себе. Ты сумел выдержать и вытерпеть столько искушений: неужели тебе будет трудно привести в гармонию и твой стоицизм и смиренное отречение монаха"?

Тут "слабая воля" подсказывала Леониду не "первый", а неверный шаг. Но сделать его будущему-Российскому Экзарху Господь не позволил. Он внушил ему тот решительный шаг, который нужно было сделать, чтобы выйти на прямой путь, предназначенный Провидением. Вторая Петербургская гимназия которая не помешала ему стать целостным человеком, вполне уравновешенным, закаленным борьбой, - теперь была уже позади, и, что самое главное, не произвела никакой внутренней "трещины" , столь характерной для героев Достоевского из той же петербургской среды. Короткое пребывание в Духовной Академии только помогло Леониду Федорову уяснить себе до конца, что от него требовалось, и в связи с этим, со свойственной ему решительностью, принять бесповоротное решение.

ГЛАВА III

"ВСЕ ПУТИ ВЕДУТ В РИМ "

Леонид Федоров поступил в Петербургскую Духовную Академию в I901 г. Незадолго перед этим, в том же году, владыка Андрей занял кафедру митрополита Львовского и Галицкого.

Федоров сразу же выдвинулся в академии и стал в ней одним из лучших учеников. Он продолжал усердно изучать историю Церкви и творения св. Отцов. Он читал их в подлиннике, и это не только утвердило его еще больше в истине католичества, но и показало наглядно, что не все в толкованиях академии соответствует учению св. Отцов Церкви. Пытливый ум Федорова, занятый непрерывно работой и всегда доводивший спорные вопросы до полной ясности, был поставлен здесь перед серьезной задачей. Он часто обращался за разъяснениями к профессорам и даже в классе задавал им вопросы, которые товарищи его называли "каверзными". Отделаться от Федорова общими словами было нелегко; случалось, что он своими доводами ставил профессора в затруднительное положение ("припирал к стенке", как говорили о нем). В таких случаях, спор обрывался обыкновенно словами: "ну довольно, садитесь, садитесь, католик"...

По счастливому стечению обстоятельств, в том же 1901 г., в Петербург прибыл прекрасный священник-миссионер, о. Иоанн Эдуардович Сциславский, бывший каноник Житомирской епархии, которого архиепископ Могилевский Аполлинарий Внуковский взял с собой в Петербург и назначил настоятелем главной католической Церкви св. Екатерины на Невском проспекте. Как и все польские священники, О. Иоанн был, конечно, тоже глубоким патриотом, но это не мешало ему тогда, как мало кому из его соотечественников, в тяжелое для них время, быть сначала католиком, а потом уже поляком. В этом была несомненно его апостольская сила и тайна успеха в среде русских; во всяком случае, так было вначале петербургской деятельности о. Иоанна. Обладая врожденным даром миссионера, он сумел раскрыть русским любящее сердце католического пастыря, быстро снискал их доверие и таким путем привлек к себе немало душ. Этому много способствовало и то обстоятельство, что в первые годы своего пребывания в Петербурге, он всегда указывал русским на их право, при воссоединении со Вселенской Церковью, сохранять в полной неприкосновенности сокровища восточного обряда. Самая мысль о возможности использовать воссоединение для "латинизации" русских была ему в то время, повидимому, совершенно чужда.

Еще в бытность в Немирове о. Иоанн привлекал к себе сердца учащейся молодежи. В Петербурге он стал вскоре известен среди студентов (православной) Духовной Академии. В определенные дни они собирались у него в кабинете, уставленном со всех сторон до верху полками с книгами чуть ли не на всех европейских языках. Пили чай, беседовали. София Алексеевна Лихарева, тоже имевшая доступ на эти собрания, свидетельствует, что темы собеседований были самые разнообразные, но всегда жизненные и интересные.

В числе других студентов, посещал о. Иоанна и Леонид Федоров. Знакомство их вскоре перешло в личную дружбу. В лице о. Иоанна Федоров нашел человека, в котором он в то время нуждался больше всего. О. Иоанн помбг ему разобраться в создавшемся положении, сделать правильный вывод и предпринять тот шаг, к которому Федоров был уже подготовлен. Благодаря его помощи, он стал на новый жизненный путь и смело и без оглядки пошел к поставленной цели. В течение нескольких лет о. Иоанн поддерживал его потом даже материально .

"Наконец я решил сделать бесповоротный шаг и уехать заграницу с целью сделаться католиком, - пишет Федоров о себе в уже цитированном письме-исповеди. Господу и на этот раз было угодно спасти Своего негодного раба и вытащить его раз навсегда из грязного болота". В этих словах он сам подводит итог последним годам своей жизни и дает им оценку. Чтобы правильно понять, почему Федоров сначала боялся открыто перейти в католичество, надо принять во внимание два обстоятельства, делавшие этот шаг "бесповоротным":

1) Федорову, при его выдающихся способностях, по окончании Духовной Академии, была бы несомненно обеспечена блестящая духовная карьера в России. От нее нужно было теперь отказаться. Делаясь католиком, ему приходилось отречься от всего, на что он, как и всякий русский, по своим заслугам, мог иметь право на родине. Как католик, он должен был стать на путь совершенно бескорыстного и жертвенного служения Богу, Церкви и родному народу, приняв на себя все политические последствия, проистекавшие из сделанного им шага, а они были нелегкими.

2) До обнародования закона о веротерпимости в 1905 г. "отпадение от православной веры", как говорится в этом законе, "подлежало преследованию" и "влекло за собою невыгодные в отношении личных и гражданских прав последствия" (конфискация имущества, ссылка или высылка заграницу; потеря права воспитывать своих детей; телесные наказания в последнее время больше не применялись). Таким образом, присоединение к Риму до 1905 г. значило для Федорова разрыв со всем, к чему он принадлежал как русский; последнее было для него еще больнее, чем отказ от будущей духовной карьеры в своем государстве. Лишаясь родины, Федоров ставил себя впоследствии, как священник восточного обряда, в нелегальное положение.

В этом вопросе надо было, действительно, много раз примерить, прежде чем один раз - и навсегда! - отрезать. Тем не менее, "грязное болото" было бессильно засосать Федорова; напротив, как только у него явилась необходимая опорная точка в лице о. Иоанна Сциславского, это болото только побудило его действовать, и притом очень решительно. В единстве Церкви Федоров ясно увидел первое условие оздоровления и спасения России от нависшей над нею опасности. Поэтому, служение делу воссоединения стало как бы само собой единственной целью его жизни. Ради него он не задумывался пожертвовать всеми возможными благами и, став на путь жертвенности, не боялся никакого мученичества и был, действительно, готов пролить свою кровь. Об этом Федоров говорил неоднократно и в 1923 г. заявил во всеуслышание в своей защитительной речи на большевицком "суде".

Решив оставить Духовную Академию на втором курсе и ехать заграницу, Федоров подал инспектору прошение об отпуске в Италию для поправления здоровья. Инспектор, епископ Феофан (тогда - Ямбургский), "человек редкой и святой жизни", -по словам Федорова, ставившего его очень высоко, сказал, когда тот явился к нему:

- Знаю, куда едешь, знаю, зачем. Ну, Бог с тобой!

С этим напутствием Федоров покинул Россию и в сопровождении о. Иоанна Сциславского направился в Рим.

Любовь Дмитриевна Федорова осталась в Петербурге одна с бывшей "Лениной няней", служившей у нее теперь прислугой и разделявшей ее одиночество. "Величие ее души, - по свидетельству о. Иоанна Дейбнера, - особенно проявлялось у нее в тех жертвах, какие Господу было угодно потребовать от нее и которые она несла с неизменной духовной силой и сердечной ясностью. У нее был единственный сын, единственное сокровище на земле, и того она отдала Богу. Он уехал заграницу на целые годы, она осталась одинокой. Это была ее первая жертва". О ней она позже (в 1909 г.) сама написала митрополиту Андрею: "С первого же дня я вручила Леонида воле Божией. Я воспитала его для Бога и для Него рассталась с ним".

* * *

"Все пути ведут в Рим", но для русского сердца, чувствовавшего призвание к служению святому делу единения Церквей, дорога из России в Рим лежала тогда через Львов, где было местопребывание митрополита Андрея Шептицкого; так высказался в одном из своих докладов кн. П. М. Волконский.

Леонид Федоров, расставшись с Петербургом, тоже начал свой путь с того, что отправился в Львов и пробыл там восемь дней у владыки Андрея, который буквально пленил его исключительной сердечностью и простотой обращения. Оказанный прием произвел на него особенно сильное впечатление по сравнению с официальной сухостью петербургских епископов, которую Федорову самому пришлось наблюдать. Через два с лишним года он написал владыке Андрею:

"Вспоминая дни, проведенные мною в покоях Вашего Высокопреосвященства в Львове в 1902 году, я всегда испытываю глубокое чувство благодарности к Вам, Владыко, за то сердечное и теплое внимание, которое Вы уделяли мне с первого же дня моего приезда".

На Федорова произвел в те дни сильное впечатление один эпизод, который помог ему сразу оценить величие личности митрополита Андрея и правильно подойти к ней. Однажды митрополит вернулся из сейма усталым и разбитым; разговор за обедом не клеился. О. Сциславский объяснил Федорову, что митрополит получил в этот день много неприятностей и болел душой. Федоров успел уже так его полюбить, что и сам начал страдать. Вечером, возвращаясь из сада, он зашел вместе с о. Сциславским в домовую церковь и задержался перед святыми Дарами. Тут, в темноте, при свете лампады, он увидел митрополита безмолвно распростертого на полу. Федоров понял, что он отдает в этот момент свои скорби Богу, приносит себя в жертву и набирается сил. Смотря на эту мощную фигуру, лежавшую так неподвижно, Федоров как-то инстинктивно воспринял, что митрополит Андрей - человек страдания, что оно - его удел. И в то же время ему стало ясно, что это страдание не сможет никогда поработить митрополита Андрея, что оно бессильно загасить в нем хотя бы искру того "Фаворского света", который он созерцал в его душе. На другой день, смотря на митрополита, Федоров невольно вспомнил мифического Антея, получавшего новые силы от всякого соприкосновения с землей-матерью, и ему открылась тайна обаяния митрополита, притягивавшего к нему сердца окружающих. В его глазах он увидел "Царство Небесное" и почувствовал, что митрополит, при всей- его мягкости и доброте, как бы родился духовным вождем, наделен его свойствами от природы.

Повидимому, с первого же взгляда, митрополит Андрей тоже правильно оценил исключительные качества Федорова. Он сразу принял его под свое покровительство, стал ему духовным отцом, руководителем научных занятий, а впоследствии и непосредственным иерархическим начальником. В своем отношении к Федорову, митрополиту Андрею было так легко и приятно выражать любовь к русскому народу и христианскому Востоку. Федоров не мог не чувствовать этого, и в нем отвечало митрополиту русское сердце:

"Верю твердо, - писал он в 1909 г., - что настанет время, когда тысячи обращенных с благоговением на устах будут произносить ваше имя".

Немного позже, когда их отношения стали особенно близкими, он признался ему:

"Видно сам Господь вел меня к Вам, указывая на Вас, как на светильник, в свете которого я сам направляюсь к "незаходимому свету" и спасу мою душу".

В том же 1909 г. Л. Д. Федорова написала митрополиту Андрею о своем Леониде:

"У меня хранится его письмо из Львова, где он описывает первую встречу с Вами; по его восторженному тону я думала, что он останется у Вас; но во втором письме он говорит, как грустно ему расставаться с Вами. Я недоумевала, зачем же он не остался? Прошли три года; тогда-то я поняла, что не по своей, а по Вашей воле он засел в Риме. Ему было назначено все увидеть, все испытать, все оценить".

Материнское сердце, "воспитавшее Леонида для Бога", следило с большой чуткостью за влиянием на него митрополита Андрея. Мать могла только радоваться, что ее сын оказался на его духовном попечении.

"В течение семи лет (т. е. со времени его отъезда из Петербурга), -пишет она, - я зорко следила за ним, и видела, как рука Божия вела его по жизненному пути".

"Благодарю Вас за честь, которую Вы мне оказываете Вашим доверием дать добрый совет Леониду. Но рискованно поправлять работу хорошего мастера, а Леонид - Ваше духовное творчество, так что мой резец может его только испортить. В нравственном отношении он безупречен; те зачатки, которые показались у него в 14 лет, теперь, под Вашим влиянием, развились в большие размеры и прочно окрепли. Я с удивлением смотрю на этого нового человека".

Мы сильно забежали вперед, но это лишь для того, чтобы отметить исключительное значение встречи этих людей, раскрывшееся им самим только впоследствии по тем плодам, которые произошли из нее. Невольно хочется усмотреть здесь большее, нежели событие, касавшееся только судьбы и призвания двух избранных душ. Не является ли эта встреча в некоторой мере и символом, неисповедимых путей Божиих? Не олицетворяет ли исполненное отеческой любви великое ЗАПАДНОЕ сердце митрополита Андрея ПЕРВОЗВАННОГО, раскрывшееся в лице Леонида Федорова христианскому ВОСТОКУ, России, - подлинный Римский Запад, ожидающий, зовущий, принимающий, воссоединяющий в единстве веры, под одним Пастырем, Христовым Наместником? А сердце Леонида Федорова, трепещущее от радости, что выбралось из "грязного болота", не знаменует ли оно и не предвосхищает ли пробуждение русского Востока от многовекового сна недоразумений и заблуждений, воздвигавшихся столетиями не во славу Божию, - стремление к Единству христиан во Вселенской Церкви? Во всяком случае, в дальнейшем повествовании о Российском Экзархе, нельзя не признать лежащей на них обоих печати креста, которой Господь обычно удостоверяет подлинность земной миссии своих избранных.

Из Львова Федоров отправился в Рим. Здесь, 31 июля 1902 г., в храме del Gesu он воссоединился со Вселенской Церковью. Сразу же она сделалась для него, как он сам говорит, "не только источником познаваемой истины, но и новой силоамской купелью", из которой он вышел совершенно обновленным. Вскоре после этого события, о. Иоанн Сциславский удостоился аудиенции у Папы Льва XIII и представил ему Леонида Федорова. Папа направил его в основанную им в 6о км. от Рима семинарию "Leonianum" в Ананьи. К этому времени прибыл в Рим и митрополит Андрей и выхлопотал Федорову папскую стипендию. 20 октября, под именем Leonidas Pierre, он поступил в семинарию, в которой протекли в усиленной работе первые четыре года его подготовки к священническому служению. "Годы учения, в особенности в Ананьи, были для меня почти новым откровением, - пишет Федоров в своем письме-исповеди. Строгая регулярная жизнь, ясная, светлая умственная работа, жизнерадостные окружающие меня товарищи, не испорченные современной атеистической культурой, даже самый народ, живой, умный, пропитанный насквозь истинно-христианской цивилизацией, все это подняло меня на ноги и вдохнуло новую энергию".

Начало учения в совершенно новых и непривычных условиях было для Федорова, конечно, делом нелегким, главным образом из-за недостаточного знания языков; итальянского - Федоров не знал совершенно. Не было у него и навыка изъясняться по-латински. Однако, его усидчивость и настойчивость превозмогли постепенно все трудности. Чтобы получить представление о добросовестности Федорова, достаточно просмотреть его студенческие тетради, в которых сотни страниц исписаны на пяти языках ровным, красивым, четким, мелким почерком. Федоров исполнял очень усердно и в точности все предписания, касавщиеся порядка жизни и работы в семинарии. Епископ Ахти, его бывший товарищ и приятель, рассказывает в числе прочего маленький эпизод, характеризующий исполнительность Федорова, но вызвавший, наверное, не одну улыбку у его товарищей в семинарии. По правилам, после обеда, полагался "riposo al tavolino" - "отдых за столом". Новичок Федоров, еще мало знакомый с итальянским языком, понял это предписание по - своему и стал в точности его исполнять. Однажды, во время "отдыха ЗА столом", к нему в комнату вошел префект и застал его лежащим НА столе, с которого он предварительно убрал свои многочисленные книги.

Федоров быстро оценил своих новых наставников-иезуитов и искренне к ним привязался. В 1922 г. он написал тогдашнему Генералу ордена Иезуитов о. Владимиру Ледоховскому, хотя и поляку, но дружественно расположенному к русскому католичеству восточного обряда: "Возвожу очи мои к Вам, досточтимый Отец, как представителю того святого ордена, благодаря которому я получил мое церковное воспитание и которому я обязан за все, что есть хорошего в моей душе". Эти слова несомненно искренни и выражают то, что думал Федоров спустя много лет, когда мог взглянуть более критически на учебные годы в Ананьи. Однако, сказанное нисколько не умаляло в Федорове, в те годы сознания своего личного призвания и связанной с этим самостоятельности характера. В семинарии Федоров послушно и жадно вбирал в себя все, что ему преподавалось, но усваивал он это и перерабатывал в себе, имея всегда в виду свое особое призвание. Он брал, воздавая должное тому, что давали, и тем, кто давал, но при всем этом оставался духовно независимым, не поддавался неизбежным влияниям, которые .могли бы отклонить его в сторону, указать на другой, по-человечески, может-быть, более заманчивый путь, на другую, тоже интересную и полезную область работы. Единственным руководителем его и наставником, строго говоря, был и оставался только митрополит Андрей. Вообще, чтобы правильно судить о Федорове, надо понять до конца его идеи, призвание, миссию. Нельзя брать у него из этого целого что-нибудь одно, оставляя без внимания другое и даже отбрасывая то, что почему-либо не нравится. В то же время нельзя винить Федорова иной раз за слишком строгую прямоту и определенность суждений, как человека, которому компромис был органически чужд. Надо правильно учитывать и его пламенность и ревность в служении делу, к которому он считал себя призванным и в котором его поддерживал своим авторитетом митрополит Андрей.

* * *

Может быть, на первых порах, рассказанный случай с "отдыхом на столе" не был единственным в своем роде; ведь надо учитывать всю ту перемену, какую пережил Федоров за короткое время. Правда, внутренне, он уже достаточно созрел для нее и был к ней хорошо подготовлен. К тому же, ясная цель впереди, которой он все подчинял, побуждала его, шаг за шагом, мужественно преодолевать все затруднения. Однако, это нисколько не сглаживало разницы, между окружающей средой и обстановкой и Петербургом, второй гимназией и Духовной Академией, с его бывшим законоучителем о. Смирновым, инспектором владыкой Феофаном и даже с о. Сциславским в его рабочем кабинете на Невском проспекте. Ничто, происходившее в душе Федорова, не могло ослабить степень новизны и необычность для него новых условий жизни и занятий. В иную, не столь сильную и закаленную душу, могла закрасться сама собой нотка тоски, пусть по "грязному", но все же привычному "болоту". В своем письме-исповеди Федоров сам дает заглянуть в тайники своей души и показывает, как его внутренний мир реагировал на происшедшую перемену:

"Здесь я горячо полюбил не только вообще народ, но и в частности наш русский народ. Национальный патриотизм был мне всегда чужд, да и теперь я, говоря по совести, совершенно не понимаю, как можно согласовать с ним христианство. Но сделать что-нибудь для бедного, смиренного русского народа-аскета, или поднять хоть немного дорогих моему сердцу эллинов, стало необходимой потребностью. Свобода итальянской культуры, ее естественность и простота, в соединении с тончайшим эстетическим чутьем, заставили меня почти позабыть страх перед обществом и жизнью. Я сделался порядочным болтуном и искал каждого случая для проповеди и апологетики христианских идей. Византийская снисходительность и терпимость ко злу уступили во мне место римскому "pereat mundus-fiat justitia". С этой точки зрения я взглянул и на обрядовые несогласия в Церкви и несправедливое отношение римских латиноманов к восточным народам. Остюда желание борьбы и деятельности, желание во что бы то ни стало пробить дорогу, хотя бы даже ценой собственной головы".

Эти строки дают ключ к пониманию Федорова в его отношении к "Восточному обряду". Не тоска по прошлому говорит в нем теперь, а разлитая вокруг "истинно христианская цивилизация", которая помогла ему стать на ноги и дала вдохнуть новую, еще неведомую энергию. Отсюда первое движение Федорова - работать для родного народа-аскета; а это значит, что Федорову нет места в латинстве, как и латинству в его миссии. Таким образом, не связавшаяся с национальностью обрядовая форма влечет к себе его сердце, а его - Федорова - миссия, русская миссия, несовместимая с латинизацией. Личный, легкий успех, если поддаться "латиноманам", не может его соблазнить; стать на этот путь было бы для него равносильным измене.

В августе 1903 года Федоров был в Риме, стоял на площади св. Петра при оглашении имени новоизбранного Папы св. Пия X; он присутствовал и при его коронации. Торжественные латинские церемонии произвели на него глубокое впечатление, но не поколебали нисколько утвердившейся привязанности к восточному обряду. Давление, которое в этом смысле оказывали свыше, хотя и ставило его, как он признался в этом митрополиту Андрею (27-7-1905), в "неопределенное положение", но не могло отвратить его от восточного обряда. Напротив, при характере Федорова, несправедливое отношение "латинян" к "восточникам" только побуждало его работать, бороться, пробивать себе путь. Да, он учился в латинском мире, назидался в нем и обогащался, рос духовно, времени не терял, но все это делал с целью стать хорошим восточником, чтобы привести восточных христиан к воссоединению, в котором они были бы равноправны латинянам в единстве католической веры. Латинизация его лично не могла соблазнять уже потому, что она подрывала в корне идею, за которую он, совместно с митрополитом Андреем, готов был отдать свою жизнь.

Таким образом, в Ананьи у Федорова была ясная цель - учиться; особенно хорошо он старался изучить "контроверзу", чтобы, во всеоружии знания, быть в состоянии преодолевать вековые заблуждения и ошибки. Повидимому, схоластика потребовала от него больше трудау, чем все остальное. Он начал, как обычно, с философии, а после нее, с 1905 г., три года изучал богословие. Фабри был его любимым профессором. Федоров делал для него даже переводы с русского языка на итальянский: переводил ему русских классиков, богословов. Сам он при этом успел перечитать немало русских произведений, главным образом по религиозной философии. Можно предположить, что его знакомство с творчеством Владимира Соловьева относится тоже к этому времени.

Федоров не отдалялся в Ананьи и от о. Иоанна Сциславского; он всегда отзывался о нем с глубоким уважением и благодарностью за помощь, оказанную в подготовке к принятию католичества. Тот его тоже не оставлял, продолжал поддерживать материально и присылал по его просьбе русские книги из Петербурга. Однажды, - надо думать, что это было вскоре после погребения Папы Льва XIII, на котором о. Иоанн присутствовал в Риме, - он даже приехал в Ананью навестить Федорова. О. Иоанн хорошо знал и любил итальянский язык; он пожелал послушать профессора Фабри, который, ради гостя, вместо обычной лекции, сделал доклад об отношении католической Церкви к отделенным от нее восточным христианам. Когда Фабри кончил, о. Иоанн зааплодировал; слушатели его поддержали, устроив шумную овацию любимому профессору Федорова.

Постепенно, Федорову удалось добиться официального признания себя " восточником ", практикующим лишь временно латинский обряд. О своих намерениях он говорил в семинарии открыто, излагая свои планы и мечты о будущем. Он не скрывал при этом, что русский народ знает о религии, вообще, очень мало. Однако Федоров верил, что русские пойдут за выдающимся человеком; чтобы достичь этой цели, необходимо дать народу ясное и объективное представление об учении Церкви, раскрыть главные пункты истории расделения, показать подлинный дух католической Церкви. Федоров много говорил в семинарии о восточном богослужении. Епископ Атти был тогда его соседом по комнате. Ему приходилось не раз слушать упражнения Федорова в церковном пении. Атти признался, что ему, как итальянцу, слышались в нем какие-то погребальные напевы, но Федоров, сожалея о непонимании, какое встречал в среде товарищей, превозносил свое пение и даже сожалел, что не наделен голосом "восточного диакона".

Мечтая о работе в России, особенно среди духовенства и интеллигенции, он считал, что надо начинать с них, а за ними пойдет и народ. При этом он ясно сознавал., какие трудности и опасности сопряжены с этой работой. Он указывал товарищам, что на родине его ожидают Сибирь и тюрьмы. Он не раз говорил им, что "обращение России станет возможным только тогда, когда она пройдет через красное море крови своих мучеников и через многие сугубые страдания своих апостолов". Призвание, заставлявшее Федорова неутомимо работать, готовиться к своей миссии, предуказывало ему уже тогда период преследования и кровопролития; он предвидел, что от народа потребуется большое число мучеников. К предстоящим ему испытаниям, Федоров, по свидетельству товарищей, сознательно готовился подвигами и духовной жизнью, "чрезвычайными умерщвлениями плоти".

Тут существенно меняются и его прежние мысли о монашестве. Оно перестает быть для него "самоцелью", а делается, по его словам, "средством для достижения цели в святой борьбе за попранные права и для миссии на Востоке".

"Внутренний голос говорил мне, - повествует Федоров, - что первая цель монашества - это внутреннее совершенство, без которого другая цель, как бы она ни была свята, не может быть достаточным основанием для вступления в ряды отрекшихся от мира, а миссия, даже самая святая, хотя не от мира сего, однако же в мире, с которым монах, при своем вступлении в монастырь должен порвать совершенно, ибо даже направление к святой цели зависит не от него, а от его руководителей".

Таким образом, Федорову становится ясно, что тот выдающийся ученый миссионер, за которым пошел бы "народ-аскет", должен быть непременно человеком святой жизни. Чтобы трогать сердца людей, мало умения их убеждать, доказывать им очевидные истины; надо носить эти истины в сердце, раскрывать их в любви; нужно действовать силою личного авторитета, который был бы заключен в святости самого проповедника-миссионера. Идея миссии сливается теперь у Федорова с идеалом личного совершенства. Так, постепенно, мысль о монашестве, зародившаяся в четырнадцатилетнем уме, развивается в нем рука об руку с духовным ростом и переходит в стремление использовать силу иночества для дела миссии.

Кажется, что первым видимым успехом Федорова-миссионера и литератора-проповедника было большое письмо, написанное матери в октябре 1905 г. Она сейчас же отнесла его о. Иоанну Сциславскому. "И вот, - пишет она сыну, - когда я зашла к нему через несколько дней после того как у него были студенты (из Духовной Академии), - пришла я к нему во время обеда - он усадил меня за стол. Этот неугомомонный старик стал рассказывать с величайшим восторгом, как восхищались студенты, когда читали Твое письмо. Они говорят: это так современно и хорошо, что надо было бы напечатать". Может быть, здесь для Леонида Федорова прозвучал впервые отклик русских душ, задетых за живое живым словом...

Во все годы учения заграницей, Федоров, через посредство матери, оставался в духовном соприкосновении с Россией, главным образом с Петербургом. В своих письмах, Л. Д. Федорова подробнейшим образом оповещала его обо всех событиях первой революции, захватившей Россию в 1905 г. и бушевавшей особенно сильно в Петербурге. Она описывала происходившее на городских улицах, сообщала о заседаниях Государственной Думы, которую ради сына посещала регулярно, посылала газеты, вырезки, статьи, касавшиеся текущих происшествий.

"У меня, - пишет она сыну, - осталась привычка от прежнего осведомлять Тебя обо всем. И я так сильно озабочена, боюсь пропустить что-либо. Может быть, и почти наверно, Тебя-то это и не интересует, но Ты должен знать все; хотя мы и не принадлежим земному царству, но тут задет и смысл духовный, и участь христианской Церкви".

Любовь Дмитриевна радуется за сына, что он в мирном краю, вдали от смуты и волнений, захвативших все слои столичного населения. Особенное впечатление произвел на нее бунт Кронштадского гарнизона, когда "солдаты и матросы разоряли все, что принадлежит казне, хулиганы и босяки грабили все и всех, пьяные стали сжигать дома". "Я не удивляюсь, пишет она, - зверствам нашего народа. Помнишь, ты сказал: если в России будет революция, то французская окажется игрушкой. Твои слова оправдались".

В те дни, многих, даже совершенно непричастных к правительству и не имевших никакого отношения к вершителям судеб Российского государства, которым революция угрожала непосредственно, охватила тревога за собственную судьбу перед разбушевавшейся темной стихией. У Любовь Дмитриевны, в связи с пребыванием сына заграницей, тоже возник было вопрос, что делать, но она его быстро решила раз навсегда:

" Я ни за что не уеду из России, и буду испытывать все то, что будет испытывать мой народ. "Ни один волос не упадет с вашей головы, если на то нет воли Отца Небесного". Недаром я ношу на своем кресте изречение: "да будет воля Твоя". Я твердо, бесповоротно решила, да будет все так, как захочет Отец мой Небесный. Если мне суждено мучение, то оно будет .мне дано для очищения грехов; если прольется моя кровь, то она останется на земле вместе с грехами. Я верю, неповинно пролитая кровь очищает дух. И Ты должен будешь радоваться о такой моей смерти. Люди из Царства Божьего не должны смущаться телесной смертью близких; хотя кровь погрустит, но нет таких печалей, которые бы не проходили, потому что земная печаль не может долго тяготить свободный дух; она ему чужда по существу, память сохранится до конца земной жизни. И если эта память чиста, то свободный дух найдет в ней как бы свое второе "Я" и сольется с ней воедино. Мы, кажется, так знаем друг друга, что и после меня ты будешь слышать меня и думать за меня. Как я счастлива, что могу умереть с такой мыслью; в себе я вижу Тебя, и в себе я знаю Тебя (конечно, исключая Твоей чистоты)".

Разлука с сыном давала матери возможность самой видеть в их отношениях то, что при повседневном общении, даже самых близких людей, все-таки заслоняют разные житейские попечения. Ей было несомненно легче выражать свои чувства в письменной форме, чем высказывать на словах. Многое из написанного ею за эти годы разлуки, очень ценно теперь, ибо позволяет заглянуть в материнское сердце, увидеть тончайшие его излучения и уловить самое нежное, а потому и сокровенное в их отношениях. Достаточно взять оттуда несколько отрывков, чтобы войти в мир отношений, связывавших духовно сына и мать, и понять, что матери удавалось в разлуке с сыном оставаться неразлучной с ним и продолжать его охранять.

4-9-1905.

"Поздравляю с днем Твоего рождения и Тебя и себя. Величит душа моя Господа и возрадовался дух мой, что в рожденном плотью снова родился человек духа. С этим-то вторым рождением я и поздравляю Тебя и молю, чтобы до конца моих дней в земной жизни всегда могла поздравлять Тебя- с этим новым рождением ".

25-12-1905.

"Сегодня у нас Рождество Христово. Сегодняшнюю ночь я видела Тебя во сне, будто Ты восходишь на какую-то белую мраморную высоту. Она была так высока, что упиралась прямо в чистое, дивное, голубое небо. Я будто была в гостях у Тебя; сижу у окна и ужасаюсь, куда Ты идешь! А Ты говоришь .мне: "Не бойтесь, я не упаду, дорога прекрасна!" Проснувшись, я молилась, чтобы Господь благословил Твой путь; я твердо уверена, что ты идешь по белому пути, и не свернешь с него, и не остановишься. Эта мысль держит нить моей жизни и дает ей цель и смысл; меня не могут поразить земные несчастья, они для меня слишком бессильны. На все эти страхи и ожидания бедствий, какие нам теперь пророчат, я смотрю как бы одним глазом; не беда, если из полной чаши прольется несколько капель, чаша от этого не опустеет".

"Если прекратится вражда, христианство окрепнет, и разум старшего брата возьмет верх и от младшего он возьмет все хорошее и оценит его по достоинству. Нужно непременно, чтобы он оценил, это принесет ему мир, откроет путь к сердцу".

22-5-1906.

"Сегодня день Сошествия Св. Духа, для нас с Тобой - святой и благодатный день. В этот день я как-то вся меняюсь, какой-то внутренний свет меня озаряет, я как бы чувствую новое рождение и ясно сознаю, что я уже не та, что была прежде - робкая, страждущая, боящаяся земной человеческой жизни. В этот день мои глаза поминутно смачиваются слезами; но какие это благодатные и радостные слезы! Все житейское, и мелкое и крупное, от меня отходит, и я чувствую, что дух мой не на земле. Как счастлив человек, который знает, что он не умрет никогда духом".

ГЛАВА IV

НАЧАЛО АКТИВНОЙ РАБОТЫ

Усердные занятия Федорова в Папской Семинарии в Ананьи увенчались полным успехом. В 1905 г. он сдал экзамен на лауреата философии, а через два года получил ученую степень баккалавра богословия. Весной

1907 г. он перешел в коллегию de Propaganda Fide на третий курс богословия. В конце мая этого же года Федоров встретил неожиданную поддержку своим мыслям о будущем католичества восточного обряда в России. Два французских ассумпциониста, о. Эрар из Москвы и о. Борэн пз Петербурга, вызвали его в Рим. С первым из них он имел уже случай познакомиться два года тому назад, второго же знал только по письмам матери и о. Сциславского. Из беседы с ними Федоров вынес теперь впечатление, что они, как и вообще все ассумпционисты, хорошо разбираются в русских делах и знают, какими средствами там лучше всего пользоваться для подготовления воссоединения. Если эти ассумпционисты все еще оставались в латинском обряде, то, по их словам, только для того, чтобы лучше укрепить свое положение в России и не возбуждать подозрения поляков. 24 мая, оба они, вместе с генералом их ордена, имели аудиенцию у Папы св. Пня X, который выразил свое удовлетворение их образом действий и открыто заявил, что единственный путь работы для присоединения России - это через священников русского восточного обряда. Эти знаменательные слова очень обнадежили Федорова, показав, что в Ватикане начали понимать важность восточного обряда для этой работы среди русских.

Федоров не замедлил уведомить об этом разговоре митрополита Андрея и со своей стороны попросил его принять меры против перехода русских в латинский обряд без разрешения на то Папы в каждом отдельном случае. Он находил, что если такие разрешения будут даваться легко, без уважительной причины, то тогда "снова повторится история Брестской Унии. Зло надо задушить, пока оно не развилось".

"Теперь, - пишет дальше Федоров, - оба миссионера направляются во Францию и через несколько недель возвращаются в Россию. Кажется, поляки поняли ту опасность, которая будет грозить им, если все русские католики будут собираться около Вас. Из слов ассумпционистов можно заключить, что поляки стараются внушить русским, что они де должны основать свою великорусскую церковь своими силами, и что Ваше влияние отразится на обряде и его чистоте. Я, конечно, поспешил рассеять эти страхи и просил их познакомиться с Вами. Узнав, что Вы принимаете такое горячее участие в судьбе русской церкви, они были очень удивлены; видно было, что они раньше были о Вас совсем противоположного мнения" (27-5-07)

В середине июня Федоров познакомился с приехавшим в Рим о. Алексеем Зерчаниновым. Цель его приезда заключалась главным образом в том, чтобы исходатайствовать у Папы разрешение для русских католиков оставаться в своем обряде. О. Алексей удостоился аудиенции у св. Отца, во время которой Папа св. Пий X высказал вполне ясно, что Ecclesia sine magna difficultate nunquam permittet переходить из восточного обряда в латинский (т. е. что этот переход будет сопряжен с большими затруднениями). На прощание Папа подарил о. Алексею две медали со своим изображением и преподал ему благословение. О. Алексей остался в восторге от приема. Его глубоко тронула и поразила доброта и даже добродушие, с каким его принял Наместник Христа, до того это было непохоже на знакомое ему отношение русских архиереев к православному клиру.

Во время пребывания о. Алексея в Риме, Федоров постарался тоже выяснить как можно лучше положение русских католиков. Так как в книге о. Алексея "Царство Божие в мире" было много ошибок, то он воспользовался случаем указать ему на сделанные промахи. При этом он ожидал, что о. Алексей станет защищать свои мнения. Однако вышло наоборот: он сам признал, что допустил в своем произведении немало ошибок и неточностей, и сказал, что будет рад, если ему на них укажут. В общем, собеседование с о. Алексеем показало Федорову, что в отношении к восточному обряду они сходятся в существенном. "Именно эта-то книга в связи с польскими возражениями и создала ему репутацию латинника", - пишет Федоров по этому поводу митрополиту Андрею (21-6-07). Все толки о наклонности о. Алексея к латинству Федоров считал тогда чистой выдумкой, хотя и не скрывал, что его все же смутило отношение о. Алексея к вопросу о чистоте и единообразии восточного обряда. В разговоре с ним о. Алексей стал высказывать суждение о том, что в Петербурге должен быть почему-то старо-униатский обряд, в Москве же - чисто восточный, а у старообрядцев еще какой-то Древний. Из этого можно было вывести заключение, что если сделать о. Алексея главой русских католиков, то он станет "кроить обряд по-своему" и являлось опасение, не выступит ли он при этом в роли никем непрошенного реформатора. Сам же о. Алексей как-будто удивлялся слухам о нем:

.- Откуда это взяли, что я хочу перейти в латинский обряд?

Отрицательную сторону о. Алексея Федоров уже тогда видел в некоторой излишней самобытности его характера и, конечно, в недостатке систематического научного образования. В этом он был несомненно прав.

К тому же времени относятся два события, связанные с восточным обрядом. Для Федорова они представляли собою как бы новый шаг вперед к осуществлению заветных желаний, принимавших в его сознании все более ясный и определенный характер, - привести русский Восток к Риму не как бывало раньше, путем компромисных соглашений (в которых Восток третировался как низшее и второстепенное, а латинство - как призванное придать ему постепенно более европейский облик и поднять на высшую культурную ступень!), а воссоединением на началах полного равноправия восточного обряда с латинским в единстве веры.

Первым событием был Велеградский съезд на земле святых Кирилла и Мефодия, созванный летом 1907 г. под покровительством св. Игнатия. Федоров принял в нем участие под именем Теодора Леонини.

Свой отъезд из Рима он постарался обставить и дипломатически " и в строгом " инкогнито ". Кроме двух-трех друзей, посвященных в его тайну, всем остальным говорилось, что он едет на каникулы в Галицию. Перед отъездом Федоров зашел в Посольство, поблагодарил за паспорт и справился о формальностях. Чтобы отклонить, насколько возможно, подозрения русского посла при Ватикане С. Д. Сазонова (будущего Министра Иностранных Дел), он нашел полезным высказать ему в самых неопределенных выражениях свои мысли и предположения о будущем. Выходило так, что если Федоров и заедет в Львов, то только чтобы попросить митрополита Шептицкого, который так хорошо относится к русским, помочь ему как-нибудь устроиться. Может быть там найдется и для него какое-нибудь место, напри пер, учителя русского языка и истории, которое позволило бы ему продолжить занятия по истории и археологии в одном из славянских или немецких университетов. Федоров подчеркнул в письме к митрополиту Андрею, что тут не было ни слова неправды, так как это были только мысли и предположения о будущем, высказанные к тому же без всякого обязательства придерживаться их. Другой вопрос, конечно, что думал про себя Сазонов, тоже дипломат, слушая и наблюдая молодого и пылкого Федорова! Впрочем, он вскоре ему приоткрыл свои мысли.

Федоров прибыл "инкогнито" в Велеград 20 июля. Его выбрали в исполнительный комитет десяти, сразу поставив этим Теодора Леонини в ряд таких известных деятелей того времени как Пальмиери, Жюжи, Гривец, Урбан, Стоян, Шпальдак, Ниаради, Салавиль, Гратье, Ширауб, Франко (албанец) и др. Леонини-Федоров мог здесь действительно радоваться: участники съезда показали полное понимание важности вопроса о восточном обряде, которому был посвящен специальный доклад. В нем говорилось главным образом о принципе сохранения чистоты обряда и ограждения его от латинских форм, нередко искажающих его символику. Было отмечено, что новые проявления католической набожности, появившиеся за последнее время в латинской Церкви (например, культ Сердца Иисусова), могут применяться с успехом и большой духовной пользой и в восточном обряде, однако под непременным условием быть выраженными в формах именно этого обряда, а не в латинских. Как на яркий пример, указывали на культ св. Евхаристии: в то время как мельхиты и албанцы, введя благословение св. Дарами обособленно от литургии, выразили его в чисто восточной форме, русины, под влиянием польского клира, переняли это благословение в чисто латинском виде. Было указано, что и здесь одним из препятствий является незнакомство западных христиан с восточным обрядом, а это нередко приводит к довольно печальным последствиям. По мнению Пальмиери, подобные заблуждения и ошибки происходят оттого, что народу не дается ясного представления о разнице между догматом и обрядом, и что с давних пор укоренились странные воззрения на обряды: латинский обряд считается почему-то аристократическим, а восточный - плебейским. Поэтому на восточного священника латиняне смотрят как на представителя какой-то низшей расы. Пальмиери подчеркнул что такое положение идет вразрез с учением католической Церкви. Участники конгресса особенно настаивали на проповеди единения и взаимного сближения в духе любви и мира, рекомендуя священникам, сочувствующим этим идеям, совершать хотя бы раз в месяц литургию с молитвами об уничтожении церковного расделения. Помимо этого, все высказались единодушно за необходимость иметь центр для будущей работы католичества в России; и таковой они усматривали в начинаниях митрополита Андрея Шептицкого.

Участие Федорова в работах конгресса имело большое значение и для него самого, так как он познакомился с рядом выдающихся лиц и мог продумать и переработать с ними ряд вопросов, имевших прямое отношение к его будущему служению. Кроме того, он начал здесь более деятельно помогать митрополиту Андрею в его трудах, связанных с Россией.

Вторым радостным событием в том же году были для него юбилейные торжества в Риме в память св. Иоанна Златоуста (+ 14 сентября 407 г.) по случаю 1500-летия со дня его смерти. Но по ряду обстоятельств празднество было отложено и состоялось 12 февраля 1908 г. Торжественную литургию в Sala Beatificationis, над входом в собор св. Петра, в присутствии Папы св. Пия X, совершил Антиохийский (мелхитский) Патриарх Кирилл VIII, в сослужении шести восточных епископов, в том числе и митрополита Андрея, и двадцати архимандритов и священников. Федоров принимал участие в этом богослужении в качестве иподиакона.

Перед самым отъездом в Велеград, когда материальное положение Федорова было особенно незавидным