Александр Нежный

ПЛАЧ ПО ВЕНИАМИНУ

Оп.: Александр Нежный. Плач по Вениамину. — “Русская мысль”, Париж. Специальное приложение к № 4086 от 13 — 19 июля и к № 4087 от 20 — 26 июля 1995 года.

Нежный А. Плач по Вениамину. В журнале “Звезда”, 1996. № 1. С. 42-82; № 5. 76-134 с.

Основанная на недоступных и потому неизвестных ранее материалах из архива КГБ и Центрального партийного архива, а также на материалах других архивов Российской Федерации, документальная повесть "Плач по Вениамину" представляет собой как бы приложение к роману о трагедии Церкви, над которым я сейчас работаю. Пишет "Плач" Сергей Павлович Боголюбов - главный герой романа, лицо во всех отношениях вымышленное.

А.Н.

ПЛАЧ ПО ВЕНИАМИНУ.

От издателя.

В бумагах Сергея Павловича Боголюбова я обнаружил несколько толстых, в черных коленкоровых переплётах тетрадей с довольно подробными выписками из следственных дел его деда, священника Петра Иоанновича Боголюбова, Патриарха Тихона, митрополита Петроградского Вениамина (Казанского),митрополитов Кирилла (Смирнова), Петра (Полянского),епископов Максима (Жижиленко), Андрея (Ухтомского) и других.

Дело митрополита Вениамина представлено в этих тетрадях ,может быть, с наибольшей полнотой. Сергей Павлович отмечает, что ему удалось познакомиться со всеми 27 томами и мученик-митрополит поразил его первохристианским мужеством, непоколебимой верой в Спасителя и глубочайшей любовью к Нему.

"Именно любовь ко Христу и стремление неотступно следовать за Ним, - пишет далее он, - в конечном счете возвели тихого Вениамина на страшную высоту Креста. Всякие игры в Церковь, которыми, как политическим преферансом, увлечено множество людей, были отвратительны его цельной натуре. Истина Евангелия немеркнущим светом сияла ему всю жизнь: от бедного его отрочества до неизвестной доселе могилы, принявшей его пробитое пулями тело".

Записки Сергея Павловича имеют безусловную документальную ценность. Несмотря на изрядное количество публикаций последнего времени, посвященных советскому периоду истории Русской православной церкви, о многом они сообщают впервые. Мне, кроме того, чрезвычайно дорого отразившееся в "Плаче" состояние души Сергея Павловича, смятенной, негодующей иногда даже до ненависти и замирающей от ужаса перед открывшейся бездной. Именно поэтому я решил включить сию малую повесть о митрополите Вениамине и его соузниках и сомучениках в большую повесть о нашей общей скорби.

P.S. К тексту Сергея Павловича я почти не прикасался.

Правда, поначалу я хотел было убрать сопутствующие каждому разделу дополнительные обозначения буквами еврейского алфавита. Но затем подумал, что, скорее всего, именно в эту пору проходя испытание опаляющими свидетельствами русской трагедии, Сергей Павлович духовно укреплял себя псалмами царя Давида, откуда и позаимствовал подобное оглавление.

Алеф. Подвал.

Первый раз мне велено было войти в подъезд со стороны площади.

Опаздывая к назначенному времени, я бежал из метро мимо памятника, глядевшего на меня сверху вниз. Мышью я проскочил и оказался у него за спиной, возле высоченных, в две створки, и, должно быть, тяжелых дверей с блестящей латунной ручкой на них.

Совсем немного было следов у подъезда на выпавшем ночью снегу. Гнетущее чувство вдруг овладело мной. Мне казалось, что редкие прохожие смотрят на меня с неприязнью и осуждением - хотя, скорее всего, это был всего лишь мой взгляд, обращенный в данном случае на меня самого, не без усилия открывающего и в самом деле тяжелую дверь и переступающего порог дома, сковавшего страхом всю страну. Лет около десяти назад (за точность не ручаюсь) с другом Макарцевым в приличном подпитии поздним вечером брели здесь и остановились возле котлована головокружительной глубины. (Не исключено, впрочем, что головы наши кружились по другой причине).Голубые с кровавым обводом звёзды мерцали на дне его - там, несмотря на близкую полночь, трудились сварщики. Мне помнится, мы довольно долго стояли возле ограждения, тупо глядя вниз.

Позже мы выяснили сходство наших ощущений у края этой рукотворной бездны.

Ужас, отвращение, жалость к самим себе, уязвленная гордость, тоска от сознания собственного бессилия - всё было тут и всё было выражено коротким шипением Макарцева: "С-с-уки..."

Иссохшей грудью одряхлевшее государство вскармливает любимое дитя: тайную полицию. Образ России.

В подъезде ждал меня молодой человек с пропуском наготове.

Прапорщик с одутловатым лицом внимательно сверил фотографию в моём паспорте с оригиналом, придирчиво пройдясь по мне бледно-голубыми глазами.

Затем мы двинулись - молодой человек впереди, я за ним -длинным коридором, в конце которого спустились в подвал.

Здесь размещался архив. Мне отвели комнатку с маленьким окном под потолком. Как источник света оно было вполне бесполезно. Верхний его край едва достигал уровня мостовой. Кроме того, оно было забрано частой решеткой.

Я работал за одним из двух убогих канцелярских столов, покрытых пришпиленной кнопками синей бумагой. Лампа под зеленым стеклянным абажуром несколько скрашивала подчеркнуто казенный облик подвала.

Я провёл здесь почти два месяца - до тех пор, пока моего благодетеля не вышвырнули из Кремля его более удачливые соперники. (Впрочем, и они не долго оставались в фаворе у своего мнительного хозяина).

В продолжение этого времени всё повторялось с будничной простотой. Явившись в назначенный накануне час (как правило к десяти), я получал пропуск из рук приставленного ко мне молодого человека и вслед за ним шел в подвал. По пути я обменивался с моим провожатым двумя-тремя ничего не значащими фразами: о слякотной московской зиме, например, или о хоккее, утратившем свою былую привлекательность, либо же о Валентине Пикуле, которого архивный молодой человек оказался горячим поклонником.

Со своей стороны я осторожно, но настойчиво советовал любимого мной Юрия Давыдова и однажды принёс его "Глухую пору листопада". "В память о наших штудиях", - сказал я, искусно (как мне представлялось) подчеркнув общность руководящих нами интересов.

Сознательно лгал. Льстил. Подмазывался. Он был приставлен правду стеречь, а я в подвал явился её похитить.

Учтивым кивком и крепким рукопожатием меня поблагодарив, он принял скромный дар.

И в дальнейшем, добиваясь его благосклонности, я время от времени вручал ему кое-какие приношения, всякий раз опасаясь переступить черту, за которой маячило оскорбление должностного лица хрестоматийным борзым щенком. Но неизменно он меня благодарил.

Осмелев, я притащил в портфеле бутылку водки и заранее приготовленные мной бутерброды с копченой колбасой, осетриной и красной икрой. (Добытый мне другом Макарцевым заказ по случаю, если не ошибаюсь, праздника очередной Конституции). "День рождения", - необдуманно солгал я и тут же похолодел, сообразив, что во всякое утро он может спокойно заглянуть в мой паспорт.

Срочно отрабатывая назад, я заявил, что это всего лишь повод, к тому же довольно условный. Просто, знаете ли, после трудового дня. Но, разумеется, лишь в том случае, если в ваших суровых стенах...

Во рту у меня было гадко от моих пошлых речей.

Коротким движением руки он меня остановил. "В наших стенах иногда выпивают с друзьями и единомышленниками". Он говорил четко, не спуская с меня спокойных серых глаз. "Стало быть, у нас нет причин, чтобы..." - воскликнул я, берясь за бутылку.

Уголки его красивых губ дрогнули, обозначив улыбку. Он кивнул.

Он выглядел моложе своего возраста. Ему, оказывается, недавно исполнилось тридцать шесть, я же полагал, что он не дотянул ещё и до тридцати.

Отсутствие вредных привычек, спорт, ранняя по нынешним меркам (с двадцати двух лет) семейная жизнь. Один ребенок. Дочь. Одиннадцать лет. Любимое дитя. Его взгляд повлажнел.

Моих занятий он не одобрял. Моё присутствие в подвале неоспоримо свидетельствовало о растерянности и недопустимом либерализме нынешней власти и посягало на корпоративные устои этого дома, заложенные в свою пору человеком, который немигающим каменным оком с прежней бдительностью высматривал скрытых и явных врагов в густой толпе обуржуазившихся москвичей. Кроме того, он был уверен, что его архив - это собрание бессрочных тайн, в которые могут быть посвящены лишь избранные. Мой человеческий, родственный интерес к судьбе деда он отвергал. "У вас есть справка о его реабилитации?" - строго спросил он. "Разумеется. Иначе бы меня не допустили к делу". "Бросьте. Если бы не ваш кремлёвский покровитель, в лучшем случае вы получили бы десяток страниц, не более. Но у меня приказ моего руководства - оказывать вам всемерное содействие. Конечно, моё содействие, даже всемерное, может иметь свои границы". Он тонко улыбнулся. Я пожал плечами, безмолвно признавая за ним право распоряжаться вверенными ему тайнами, состоящими из лжи, крови и слез. "Но вы человек разумный..." Я едва сдержался, чтобы не кивнуть, подтверждая его проницательную догадку. "Так вот: в справке всё сказано. Когда судили вашего деда, когда приговорили, когда расстреляли. Вам в принципе больше ничего не нужно. А вы копаетесь, читаете другие дела. Что вы ищите?" Меня подмывало в ответ ему отрубить: "Правду". Однако, взглянув ему в глаза, я задумчиво произнёс: "Что я ищу? Честно говоря, я и сам затрудняюсь... Всякие подробности, наверное... Мелочи. Детали. Вот, например, я прочел в деле митрополита Кирилла, что дед сидел с ним вместе в Таганской тюрьме..."

Слава Богу, он, кажется, потерял интерес к моим занятиям.

На исходе третьей недели он принес первый том "Дела по обвинению Казанского и др." "А всего сколько?" - спросил я. "Тут написано, - ткнул он пальцем в обложку. - Двадцать семь. "Все нужны?" "Все!" - сказал я с горячностью, перехлестнувшей мною самим установленную для подвала меру.

"Все так все".

Он был в тот день чрезвычайно озабочен и даже хмур.

Насколько я мог понять, у них поползли слухи о грядущей вот-вот переаттестации, вслед за которой должны последовать увольнения.

Вышел, против обыкновения хлопнув дверью.

Пять обложек, верхняя из тонкого светло-коричневого картона. Надписи на ней:

"Совершенно секретно. НКГБ СССР. Управление НКГБ по Ленобласти".

Штамп: "Учтено в 1962 г."

Вторая обложка: "Объединенное Государственное политическое управление". Две прописных буквы: "СС".

Третья: "Петрогубревтрибунал. Дело N...

Четвертая: "Следственная часть Петроградского отдела Революционного военного трибунала Балтийского флота".

Пятая: "Дело Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией".

Пять обложек. Одна внутри другой. Кровавая капуста советского века с кочерыжкой в образе бездыханного тела с дыркой в голове.

Господи, Боже мой, отчего я не знаю стенографии?! Читаю быстро, пишу медленно. А ну как они передумают? И выставят меня за порог? И прапорщик с одутловатым лицом никогда более меня не впустит? И правда будет тихо умирать здесь, за железной решеткой?

Скорей, скорей, Бога ради, скорей!

"Выписка из рабочей сводки N 54

Церковь Скорой послушницы, уг. 2-ой Рождественской и Мытнинской ул. 5 марта священником церкви Семеновым было произнесено слово, в котором он говорил, что те лица, которые создают политику против духовенства и храмов, достойны кары Божией. В частном разговоре священник Семенов высказал мысль, что большевики переживают последнее издыхание и что скоро все заживут по старому".

"Семенов Виктор Петрович, 56 лет. Из дворян".

"Арестован в ночь с 28 на 29 марта 1922 г. Содержался на Шпалерной, в Доме Предварительного Заключения".

"Доклад N...

1. Местность, название и адрес:

Благовещенский собор.

2.Количественный и качественный состав собравшихся:

80 человек, из них 12 интеллигентных, одна сестра милосердия, 1 священник, 4 детей до 13-летнего возраста, 4 кулака, 3 военных, 1 моряк, остальные обыватели и один буржуй, адрес - Красная ул., д.23, кв. 5, Перехлесткин.

3.Перечислить выступающих, записать по возможности их фамилии, наружные (внешние) признаки, начиная сверху вниз, т.е. рост, голову, лицо и т.д. Указать ораторские способности выступающих и их влияние на массу. Выяснив, постоянный или местный или приезжий оратор, в последнем случае указать, откуда прибыл:

Отец Николай Комаринский, настоятель собора, постоянно здесь, рост средний, рыжеватый, довольно солидный с длинной бородой, хороший оратор, на массу действует своими восклицаниями и усердными молитвами.

4.Краткое содержание речей, обязательно подчеркивать дословно места, касающиеся современной жизни, в частности, Советской власти и коммунистической партии, национальный шовинизм и еврейский вопрос:

Речь о покаянии, где прежде всего взял клятву с молящихся в верности, что среди них нет предателей. Речь шла о том, что мы должны очиститься и быть как вода чистыми, прозрачными и такой должна быть вся наша жизнь. Громко восклицает, но что мы сделали с нашей жизнью, настроили фабрик и заводов и этим омерзили и загрязнили весь наш виноградник, мы все здесь собравшиеся оборванные и голодные, чем были вызваны слезы женщин.

5. Узнать результаты речей на массу и чем последние выражаются (возбуждение, выкрики, критика и т.д.):

В результате просит никому не говорить о ночной беседе, о таинстве причащения, что только будут знать Христос и те, кто был на молитве. Дали слово молчать, расцеловались со священником и ушли в 4 часа ночи.

9 декабря с.г.

Подпись (псевдоним): Новиков"

"Осведомитель N3.

Настроение толпы проследить не удалось, т.к. я неожиданно был встречен в церкви одним из рабочих завода, на котором работаю. Пришлось из церкви уйти, не дождавшись выхода всех присутствующих, т.к. рабочий довольно громко спросил меня, почему я в православном храме, чем обратил на меня внимание присутствующих, добавив еще, что коммунистам быть в церкви не полагается.

Призывов к выступлению против Власти не было. Но чувствуется как со стороны духовенства, так и верующих глубокое озлобление".

Тот же осведомитель:

" Много лет старостой Преображенского собора состоит Сергей Дементьевич Пискарев. Пожилой человек, из кулаков, мужик, выдвинувшийся в купцы. Принадлежал к черносотенной партии Союза русского народа и в былое время участвовал в еврейском погроме активно. Ненавистник евреев, противник большевизма, пользуется, естественно, глубоким уважением прихожан и духовенства. В минуты смуты и колебания власти может быть опасен. Первое на что обрушится его затаенная ненависть, будет, конечно, еврейство, и тогда он может быть свиреп и страшен, как зверь".

Визитная карточка:

"Содержатель

лошадей и экипажей

Сергей Дементьевич Пискарев.

Надеждинская 37, кв. 10".

Рука устала подбирать мусор истории.

Но каждой соринкой я богатею.

Они все - и полуграмотные красные пинкертоны, которых власть пустила по следу священников: вынюхивать подслушивать, помогать ей потуже затягивать узелок на их шеях; сами священники, либо державшиеся с непоколебимой твердостью, либо падавшие ниц при первом же испытании узами (как пал о. Николай Комаринский, обещавший ГПУ, что "по освобождении будет работать рука об руку с Советской властью"); и содержатель лошадей и экипажей, кулак и ненавистник евреев - все они были бы навечно погребены здесь, если бы я к ним в подвал не спустился. Трудами моими, быть может, воспользуется когда-нибудь настоящий писатель вроде Юрия Давыдова, и ему - я верю - вынесенные мною из подземелья на свет Божий осколочки будут дороже серебра и злата. Без них - какой роман? какая жизнь?

И, наконец, главное - ради чего я стремился успеть как можно больше.

Он мне сказал однажды в ответ на мой вопрос, все ли хранящиеся в их архиве материалы всегда будут в целости и сохранности: "Иногда, - едва заметно усмехнулся он, - из трубы валит дым". "Жгут?!" - ахнул я. Он молча и снисходительно на меня посмотрел.

Арестованный священник Соколов Александр Алексеевич пишет следователю Кирову, что он болен, что у двух его дочерей-сирот нет матери и что они обучаются агрономии, не имея при этом права на гос. снабжение.

"Я должен был экстренно их обеспечить, чтобы спасти от голода хотя бы хлебом, обращенным в сухари.

Ужели Вы не посодействуете мне в этом, чтобы успеть поддержать голодных детей?!"

Бет. Крест.

Заседание Петроградского революционного трибунала.27 июня 1922 года, вторник. Семнадцатый день процесса.

Показания свидетеля Боярского Александра Ивановича.

"Лично я - священник-народник, пошел в священники, чтобы служить народу... Отказался от профессуры, которая могла быть для меня в Духовной академии. Понимаю священство в смысле широком - священник должен служить народу не только таинствами и молитвой, но и помогать всеми способами; я - священник-общественник, и этим определяется мое отношение к вопросу о помощи голодающим.

Митрополит говорил, что нужно жертвовать, раз средства исчерпаны... Он говорил, что фактически средства исчерпаны, раз берут на голодающих, мы власти не имеем права не верить, если власть говорит, что эти средства идут на голодающих...

Когда бывали отдельные выпады политического характера, митрополит всегда пресекал.

Я в Петрограде с 1908 года и с тех пор знаю Вениамина. Когда я был еще 8-летним мальчишкой, он был иеромонахом. Несомненно, что митрополит был и оставался до самых последних дней и являлся любимцем, так сказать, простонародных масс, главным образом, рабочих кварталов. Когда я был студентом, он ездил на фабрики, на заводы за Невской заставой, где я работал, так как я все время работу свою церковную веду среди рабочих. Он устраивал крестные ходы, к нам в Колпино ходил. Его простой народ любит.

Митрополит был несомненно аполитичен. И та фраза, где он говорит, что он "вел корабль церковный вне политики все время", эта фраза соответствует действительности.

Мы хотели взять под защиту Евангелия такие вещи как борьбу с капиталом, как социальное равенство. Митрополит примирительно к нам относился, примирил нас с духовенством и покровительствовал нам и Введенскому.

Он очень мягкого характера".

Быстрое чтение и спешащее вслед за глазами перо к концу дня превращали меня в переписывающий механизм. Душа немела от горя. Ноша бесконечного сострадания ей была не по силам - равно как и постоянный сухой жар мучительной ненависти. Но по ночам душа оживала и щемящие сны посылала мне. Так однажды приснился мне один из восьмидесяти пяти обвиняемых - карлик Димитриев, чьи ноги, когда он сидел на скамье , не доставали пола.

Неполноценность тела помогла ему избежать наказания.

"...ввиду резкого физического недоразвития, отражающегося на его душевном состоянии".

Между тем, как удалось мне выяснить впоследствии, во время поездки в Ленинград, в малое тело Димитриева вместилась великая вера. Представьте: он даже горевал, что власть сочла его несоразмерным какой бы то ни было каре. Его сокровенным желанием была мученическая смерть во славу Господа вместе с Вениамином, неподалеку от которого, скрестив свесившиеся детские ножки и сложив на груди ручки, он сидел все двадцать шесть дней суда.

Он разбудил меня, тронув за плечо своей крошечной лапкой.

Он стоял у постели, и его голова с большим, расширяющимся кверху лбом, была почти вровень с моей, еще покоящейся на подушке. Я приподнялся, оперевшись на локоть, и теперь мы смотрели друг другу прямо в глаза.

У него были припухшие веки и длинные ресницы.

Я слышал его голос, несколько напоминающий птичий щебет, но не мог понять ни слова, - будто бы он и в самом деле заговорил со мной на языке синиц и щеглов. Я прервал карлика с досадой: "Не понимаю". Он всплеснул ручками, и его старое, желтое лицо жалко сморщилось.

"Не плачь", - сказал ему я.

Он еще раз попытался мне объяснить нечто, судя по всему, чрезвычайно важное - по крайней мере, с его, карлика, точки зрения - но я, словно какому-нибудь китайцу, бессмысленно ему внимал. Тогда он поманил меня за собой. Я встал и, не одеваясь, пошел вслед за ним. Оглянувшись, я увидел следы моих босых ног на свежем снегу и мимолетно удивился тому, что не испытываю холода. Димитриев мелко и быстро семенил впереди и уже несколько раз торопил меня нетерпеливыми взмахами руки.

Куда он меня вёл? Зачем я был ему нужен? Ничего мне толком не объяснив... Раздражение вдруг охватило меня, и я решил вернуться, не сомневаясь, что найду дорогу по следам, оставленным мною на снегу. Однако вместо фотографически-отчетливых отпечатков моих ступней с характерным дефектом на правой в виде довольно крупной полиартритной шишки возле большого пальца, я увидел не истоптанный ни моими, ни карлика ногами ровный белый покров. С гневом обратившись к Димитриеву, я потребовал немедленно вернуть на снег мои следы.

Одновременно с этим я мучительно пытался припомнить некогда случившуюся со мной историю, в которой точно так же присутствовала тема возвращения по следам.

Я забыл, чем это всё тогда кончилось.

Осталось, однако, ощущение угрозы, исходящей от человека в красной вязаной шапочке с топором в руке.

Мы вступили в лес, карлик бежал передо мной, быстро и мелко перебирая ножками. Тщетными были все мои попытки его догнать.

Чрезвычайно унылой показалась мне окружающая нас местность. Редкие чахлые сосенки, насыпь, с которой ветер сметал снег, обнажая желтые проплешины глины, узкая колея по-видимому заброшенной железной дороги, свисающие с покосившегося столба оборванные провода - всё вызывало во мне глубочайшую тоску. Карлик Димитриев, догадывался я, умышленно привел меня сюда. Он хотел, чтобы я осознал тщету моих надежд на грядущее восстановление всей полноты правды.

Чтобы отчаяние задушило меня.

Совсем не ко времени выплыла на серое небо луна, и в ее ровном мертвом свете я увидел Димитриева - упавшего ничком на пожелтевший снег. Крупными буквами с ним рядом он сам или кто-то другой вывел одно слово: ВЕНИАМИН. Меня осенило. Истинные намерения бедного карлика мне стали понятны, и я испытал и стыд, и жалость, и сострадание к нему. Вовсе не ради того, чтобы погубить меня безысходным отчаянием, вел он меня сюда! И место это, хотя и уныло, и пусто вовсе не является заповедником Смерти. Здесь погребен Вениамин; здесь истинная его могила, и сюда должен быть перенесен крест с Никольского кладбища, под которым лежит сейчас только память о нем.

...После чего высокий священник в черном подряснике и черной бархатной скуфейке поднял карлика и, как ребенка, взял его на руки.

"Александр Иванович! - отчаянно закричал я. - Отец Александр! Я забыл..."

Не могу передать, как прекрасно было его лицо. Высокий ум, чистое сердце и отвагу выражало оно, и всё это чудесно дополнялось, соединялось и освещалось незатухающим пламенем веры. Он дорог мне был необыкновенно - и он уходил с карликом Димитриевым на руках. "Отец Александр!" - ему и карлику вслед еще раз закричал я. Он улыбнулся мне трогательной и горькой своей улыбкой и движением головы указал на выведенные на снегу крупные буквы, складывающиеся в имя расстрелянного и зарытого здесь без креста митрополита: ВЕНИАМИН.

(Позднее я узнал, что он был арестован двенадцать лет спустя после гибели Вениамина и умер в заключении).

Скорее всего, он хотел, чтобы я запомнил это место и, возвратившись, оповестил народ о том, где именно покоится прах митрополита-мученика.

На следующий день, сидя в подвале и с лихорадочной поспешностью переписывая в тетрадь стенограмму заседаний ревтрибунала, я обдумал и решил, что мой сон есть некий сообщенный мне Господом знак, свидетельствующий не только о важности и своевременности предпринятого мною дела, но и о сочувствующе-пристальном внимании, с каким наблюдают за моими трудами жители небесной России. Живущие в обителях Вечной Истины, они, должно быть, с грустью видят, как искажается здесь дорогая им правда их земных судеб. С некоторых пор они знают, что Святая Русь поистине существует - только не у нас на земле, а у них, на Небе. Она вся вместе с ними ушла туда и к нам вернется тоже вместе с ними: когда мы или те, кто нам наследует, станем другими. А записки мои, быть может, внесут посильную свою лепту в чаемое и великое Преображение. Не сразу переменяется человек - я по себе знаю. И далеко не всякая душа легко покидает от рождения пленившего ее ветхого Адама. Но свет и слово правды, но чистый образ наших мучеников и святость принесенной им жертвы - разве не помогут они духовному обновлению, разве не пробудят дремлющую душу дивным звуком зовущего к молитве благовеста, разве не заронят в честное и взыскующее сердце неотступное стремление к переменам?

Так будет; я в это верю и усердно тружусь.

"т. Уншлихту.

11.06. 1922 г.

Просьба поручить срочно т. Самсонову и Тучкову в имеющемся в Г.П.У. деле о сношениях церковников с Советской властью материал относительно Вениамина прислать нарочным. Дело вел следователь Шпицберг, который осведомлен в этом деле. Красиков".

К тому времени, когда тома этого следственного дела попали мне в руки, я уже знал, например, что в 1922 г. Красиков, несомненно более близкий к партийной верхушке и к самому Ленину (в ссылке играл Ильичу на скрипке!), мог начальственно распорядиться чекистом Тучковым; что Тучков, мужичок себе на уме, мало-помалу прибрал церковный приказ в свои руки, Красикова при этом оттерев твердым плечом, а Емельяну Ярославскому оставив роль шестеренки (впрочем, довольно зловещей),связывающей два истребляющих Церковь механизма: ЦеКа и ГеПеУ; и что именно тогда, в двадцать втором, Москва (Ленин, Троцкий) продумала план всеобъемлющего церковного разгрома, основанный на беспощадном терроре, с одной стороны, и разложении Церкви с помощью своего рода пятой колонны из священнослужителей, с другой.

Топором и ядом.

Красный Питер (Зиновьев), в этот план своевременно не посвященный, поначалу чуть шатнулся и хотел было из рук Вениамина принять собранную по храмам для голодающих Поволжья церковную жертву - но Москва резко одернула утративших революционное чутье товарищей и указала им действительную цель.

Красиков, прокурор по протоколу, верховный палач по сути, прибыв в Питер, обнаружил удручающую пустоту в обвинительных закромах и на второй день судилища отправил депешу на Лубянку. Он хотел получить камень, который утащил бы митрополита на дно. Даже утыканной гвоздями дубине рабоче-крестьянской законности нужен был хотя бы ничтожный повод, крошечная зацепка, пустяшный предлог для того, чтобы нанести свой смертельный удар. Нужно было заткнуть рот Архиепископу Кентерберийскому, Римскому первосвященнику и прочим европейским болтунам, которых заботила судьба русских попов. Нужно было всему миру показать тайную работу Вениамина против Советской власти.

Драницын (один из четырех обвинителей, бывший статский советник, перешедший на службу к большевикам): "В 1919 году от июля до августа было заседание священников по поводу прекращения нападения антоновских банд на Советскую Россию. Вам это не было даже известно".

Вениамин: "Было известно, и они участвовали с моего благословения".

Драницын: "Почему вы не отлучили ни одного белогвардейского священника после нашествия бандита Юденича на Петроград?"

Вениамин: "Мое заявление было сделано не так, а о том, что священники, которые уходили вместе с белыми из своих приходов, я их увольнял от места".

Вениамин: "Что касается отношения моего к Карловацкому собранию, то я уже заявил, этим я не интересуюсь. Я всегда был аполитичен, был против участия духовенства в деле гражданском, потому что я был ставленником, отчасти преемником митрополита Антония, который был против участия в Государственной Думе духовных лиц. Это было его заявление на одном из последних заседаний перед смертью, в Синоде".

Он был монах по призванию, монах по любви к Богу, монах по чистоте - и они тщетно искали признаки политики во всей его церковной жизни.

"Формулярный список

о службе

инспектора Холмской Духовной семинарии, иеромонаха Вениамина (Казанского).

Составлен 27 октября 1898 г.

Имеет набедренник. Жалованья получает при казенной квартире - 1500 руб. и за преподавание Священного Писания в 1 классе - 180 руб.

Учился в Санкт-Петербургской Духовной академии и во время учебы пострижен 14 октября 1895 г. двадцати двух лет от роду.

Преподавал в Рижской Духовной семинарии. С 14 августа 1898 г. - инспектор Холмской семинарии".

"Формулярный список

ректора Санкт-Петербургской Духовной семинарии, архимандрита Вениамина (Казанского).

Составлен 2 апреля 1907 г.

Сын священника Олонецкой епархии.

Имеет орден Св.Анны 2 степени. В 1900 г. награжден наперсным крестом.

С 1899 г. - инспектор Санкт-Петербургской Духовной семинарии.

С 1902 г. - архимандрит, ректор Самарской Духовной семинарии.

С 12 октября 1905 г. - ректор Санкт-Петербургской Духовной семинарии".

"Послужной список

Преосвященного Вениамина, епископа Гдовского, четвертого викария Санкт-Петербургской епархии.

Составлен 1 декабря 1910 г.

Награжден орденом Св. Владимира 4-ой степени.

Наречен во епископа Гдовского 30 декабря 1909 г."

О Вениамине - инспекторе Холмской семинарии (по воспоминаниям одного архиерея): " Это был молоденький, скромный кроткий, улыбающийся монах, а дело повел крепкой рукой и достигал добрых результатов. ...Хороший он был человек".

Возвращаюсь к кресту.

На его родине, в Олонецких краях, при въезде и выезде из деревень благочестивый народ ставил так называемые придорожные кресты - в большинстве своем деревянные, хотя встречались и каменные.

На деревянном кресте непременно вырезали Распятие, иногда изображая на нем пропятого Спасителя со склоненной к правому плечу головой; или слова молитвы Господней, или нечто из летописи, повествующей, например, о битве с литвинами.

Иные из них были весьма древнего происхождения.

Сейчас их, по-моему, не осталось ни одного - все разрушены, снесены топором, уничтожены огнем. Зачем?! Мне кажется, если найдется человек, сумеющий внятно ответить на этотвопрос, то тем самым он одновременно объяснит всем нам загадку русской судьбы. Насчет невозможности понять нас умом и необходимости исключительной веры в Россию как непременном условии постижения ее сокровенных тайн я слышал и с этим решительно не могу согласиться. Горделивое подчеркивание неких невыразимых особенностей национального характера есть всего лишь стремление оправдать себя и свои гадости и не нести за них никакой религиозной и исторической ответственности. В конце концов, Россия - не Бог, чтобы ей поклоняться. Лично меня под несомненным впечатлением здесь прочитанного в последнее время не оставляет мысль о преобладании темного начала в нашей общей русской душе. Оно чрезвычайно деятельно, целенаправленно, мощно, иногда бывает тупым, иногда - весьма расчетливым, но почти всегда излучает непоколебимую уверенность в своей правоте и силе. В противоположность ему начало светлое как бы с первым вздохом своим добровольно обрекает себя кресту. Светлое в России не живет. Оно спешит проститься с отчей землей и уйти к Христу.

Вот и Вениамин, насколько я мог уяснить из описаний его недолгой жизни (он был убит сорока девяти лет от роду), уже в юном возрасте стал как бы тяготиться необходимостью и обычаями здешней жизни и мечтать о Кресте.

Я так живо, с такой любовью и скорбью представляю себе невысокого мальчика-семинариста, задумчиво стоящего возле Креста на одной из олонецких дорог...

Вообще, это совершенно особенное, полное глубочайшего смысла сочетание: дорога как символ жизни и Крест как цель и безусловное оправдание ее. Жизнь завершается страданием до смерти Христа ради. Мальчик у Креста готов перетерпеть все - вплоть до своей Голгофы. Отсюда - его раннее монашество; его любовь к труждающимся и обремененным (летом семнадцатого именно они ответной своей любовью возвели его на кафедру митрополита Петроградского, еще на шаг приблизив Вениамина к уже проступающему перед ним Кресту); его тихое мужество.

Смерть однажды уже была рядом с ним.

В семнадцатом году, в Москве, в дни, когда работал Поместный Собор Русской православной церкви и когда большевики из орудий обстреливали Кремль, митрополит оказался в Чудовом монастыре.

4 ноября 1917 года он рассказывал Поместному Собору:

"Ужасные дни пришлось пережить в Кремле, но Господь судил сохранить святыни. Уцелел и я с монастырской братией. Монашествующие все видят в этом милость Божию по заступлению Пресвятой Богоматери, Святого Архистратига Михаила и Святителей Алексия и Ермогена. Им все время мы приносили усердные молитвы. Только в Чудовом монастыре, среди всех храмов Кремля, совершалось непрерывное моление, которое в среду и четверг совершалось перед мощами Св. Алексия, перенесенными в подземелье, в церковь Святителя Ермогена. ...Надо пережить, что мы пережили, чтобы почувствовать, что происходило в Кремле. Когда сыпались снаряды, мы молились, чтобы Господь примирил убивающих друг друга. Когда сражавшиеся падали трупами, мы молились "об убиенных во дни и в нощи". Когда после литургии и всенощного бдения мы собирались на молебен, за которым читалось Евангелие со словами: "мир вам", то эти слова производили на нас особенно сильное впечатление. Все исповедывались и причащались, как те, которые служили с приготовлением, так и те, которые были без этого приготовления. И Господь сохранил всех нас.

...Теперь не время для речей. Ведь пережиты ужасы. Мы не знаем истинного положения дел, его исторической стороны: кто больше виноват, а кто меньше, нам не ведомо. Не надо нам вспоминать бывшее, искать виновников происшедших событий. Вспомним лучше сказанные нашим русским Златоустом архиепископом Херсонским Иннокентием слова в Великий Пяток: "Теперь не время слов и речей, а время - молиться и плакать". Прошу поэтому прекратить все речи о минувших событиях: это делу не поможет. Лучше простим всем все и будем молиться, чтобы Господь укрепил силы духовные насельников Чудовой обители, чтобы милость Божия всегда была с ними и чтобы благодать Божия от сей обители разлилась по всей стране и внесла успокоение в мятущиеся сердца".

Теперь его обвиняли в том, что он не хотел помочь умирающим от голода людям.

Красиков: "Вы считаете, что изъятие сосудов и церковных принадлежностей в силу Декрета есть святотатство, есть преступление с церковной точки зрения, и люди, которые это делали, есть святотатцы?"

Вениамин: "Моя позиция не совсем такая. Меня просили, чтобы верующие приняли участие в изъятии церковных ценностей. С этим я обратиться не могу, потому что для верующих такой поступок является оскорблением святыни".

Красиков: "Вы надеялись на то, что будет изменен Декрет и отменит действие Декрета в сторону, вам желательную?"

Вениамин: "Не изменить. Мы со своей стороны задумали совершить добровольное пожертвование. Цель была бы достигнута одна и та же, и она не считалась бы при этом за принудительное изъятие, а за пожертвование. Это было бы как при Амвросии Медиоланском... Тогда был расцвет христианства. Если бы теперь восстановилась христианская жизнь, мы должны были бы следовать этому примеру".

Красиков: "Вы считаете, что уровень понятий 20-го столетия тот же, что и в 4-ом веке?"

Вениамин: "Христианство всегда было, христианство вечно. Что было при Христе и что было при Апостолах - то и осталось для верующих и в настоящее время".

Красиков: "Так что вы и руководствуетесь пониманием 4-го века?"

Вениамин: "Я руководствуюсь евангельским пониманием и заявляю об этом как Епископ Православной церкви".

Красиков: "Как Епископ Православной церкви вы говорите: все можно отдать для голодающих, когда они нуждаются?"

Вениамин: "Я прошу разрешить нам отдать голодающим и принять в этом деле участие, потому что по-христиански мы должны и впредь отдавать и творить эту милостыню".

Красиков: "В чем вы понимаете христианство?"

Вениамин: "В деятельности. В жизни".

Помню, что на вопросе Красикова: "В чем вы понимаете христианство?" перо мое запнулось. В подвале страшного дома на Лубянке ветер вечности коснулся моего разгоряченного лба.

Плотный римлянин с бритым лицом спрашивал у Христа: "Ты Царь Иудейский? Что Ты сделал?"

В его словах не было ненависти.

"Иисус отвечал: ты говоришь, что Я Царь. Я на то и родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать о истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего".

Но высшие ценности бытия давно уже потеряли всякое значение для римского правителя, поставленного императором Тиверием во главе беспокойной Иудеи. Нравственно истощенный властью, он, не колеблясь, прибегал к насилию, чтобы поддержать нужный ему и Риму порядок. Так, например, он отдал приказ своим воинам избивать палками иудеев, возмущенных произведенным им опустошением их священной казны (между прочим, для устройства водопровода). "Многие избиваемые, - свидетельствует историк, - погибли от ударов, многих растоптали в бегстве свои же. Толпа, устрашенная судьбой погибших, замолчала". Человеческая жизнь, таким образом, не имела никакой цены в глазах Понтия Пилата. Но вместе с тем вопреки его равнодушию к страданиям и смерти других людей, какая-то ему самому, должно быть, неведомая и странная сила заставляла игемона противиться казни Иисуса. Само собой, он не мог поверить, что приведенный к нему в рабском виде человек - Царь Иудейский и уж тем более - Сын Бога. Однако и вещий сон жены, и его собственное трезвое юридическое понимание невиновности Иисуса, и непонятное ему и оттого еще более тревожное ощущение его, Понтия Пилата, грядущей неразрывной связи с этим увенчанным терновым венцом и одетым в багряницу Человеком - всё лишало правителя привычной жестокой решимости.

"Что есть истина?" - устало сказал он Иисусу.

"В чем вы понимаете христианство?" - вонзался в Вениамина Красиков.

Ненависть Каиафы сотрясала его долговязое тело. Он чувствовал в своем сердце яростную силу уничтожения и не испытывал к Вениамину ни малейшего сострадания. Убить его: как носителя враждебной идеи, как пособника мировой контрреволюции, как злейшего противника рабоче-крестьянской власти. Убить его. Плевать на то, что он говорит. Плевать, что обвинение стоит на пустоте. Плевать, что взвоют за рубежом. Вера против веры, советское Отечество против небесных кущ, красная Россия против белого Христа. Убить его.

Из речи Красикова на вечернем заседании Петроградского губернского революционного трибунала 29 июня 1922 года:

"Контрреволюционным действием признается всякое действие, направленное на свержение завоеваний пролетарской революции, власти рабоче-крестьянских советов и существующего на основании конституции рабоче-крестьянского правительства, а также действия о направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает власти пролетариата и стремится к ее свержению путем интервенции, шпионажа, блокады или инспирирования прессы и т.п. Обвинение считает, что деяния, совершенные главнейшим здесь подсудимым , подходят всецело под эту статью".

Убить Вениамина.

"Стоит обратить внимание, - пишет древний историк, - что тот самый Пилат, живший во времена Спасителя, впал, по преданию, при императоре Гае в такие беды, что вынужден был покончить с собой и собственной рукой наказать себя: Божий суд, по-видимому, не замедлил настигнуть его".

С тех самых пор, каждый год, в Великую Пятницу, он появляется на одной из вершин горы Пилат в Швейцарии и долго моет руки, тщетно стремясь очистить себя от соучастия в пре-ступлении Богоубийства.

Красиков же умер своей смертью, и в России никто пока не слышал о том, что однажды, в ночь с 12 на 13 августа рыдающая тень его была замечена в окрестностях Санкт-Петербурга, в местах предполагаемого расстрела Вениамина.

Председатель: "Обвиняемый Казанский, может быть, вы себя чувствуете утомленным и не можете давать показания?" Вениамин: "Может быть, они скоро кончатся".

Гимел. Хронограф.

Заседание трибунала 13 июня 1922 г.

Вениамин (отвечая на вопросы обвинения и защиты):

"По канонам разрешается пожертвование церковных ценностей для голодающих, но я не знаю, чтобы в канонах разрешалось изъятие церковных ценностей для государства. Вместилища святых мощей в пользу государства жертвовать нельзя.

Против отдачи церковных ценностей на голодающих у меня возражений не было. Мои возражения сосредотачивались на форме отдачи. С канонической точки зрения я считал возможным их отдать. Приказать пастве отдать церковное имущество я не мог, но призывать ее к пожертвованию, по своей совести и своему епископскому сану - я мог. Я могу призвать к активности в области пожертвования, но в области изъятия - к пассивному повиновению. Между мною и Патриархом Тихоном в этом мнении расхождений и разноречий не было.

По моим убеждениям активное участие в принудительном изъятии церковных ценностей - по церковным правилам - недопустимо. По церковным правилам есть только одно - добровольное пожертвование. Я находил, что духовенство не совершает никакого церковного преступления, относясь пассивно к изъятию. Декрет гражданской власти говорит об изъятии церковных ценностей. Изъятие совершается без участия тех, у кого изымают.

Меня просили призвать верующих к принятию активного участия в изъятии церковных ценностей, но с этим я обратиться к ним не мог, т.к. такой поступок явился бы оскорблением святыни. Если бы нам пришлось просто исполнять декрет, мы провели бы его полностью и не рассуждали, но нас призвали для переговоров с властью".

Голод - родной брат Смуте, а она - его любимая сестра.

В первую Смуту, точнее же - на пороге ее, два лета подряд падал снег, лютые заморозки погубили урожай. Кто-то наживался, продавая хлеб втридорога, а кто-то варил человечину.

В Хронографе читаем: "...грех ради наших глад бысть велик по всей земле Рустей. А настал глад тот с августа месяца и настал с сентября 7110 лета, и многое безчислено множество от того гладу измороша людей. Ядуще же тогда многи псину и мертвечину и ину скаредину, ея же и писати нелеть".

Три века прошло, вторая Смута настала. В отворенные ею двери вполз на русскую землю голод и принялся без счета пожирать людей.

"Величайшее бедствие поразило Россию. Пажити и нивы целых областей ее, бывших ранее житницей страны и уделявших избытки другим народам, сожжены солнцем. Жилища обезлюдели, и селения превратились в кладбища непогребенных мертвецов. Кто еще в силах, бежит из этого царства ужаса и смерти без оглядки, повсюду покидая родные очаги и землю. Ужасы неисчислимы.

...К тебе, Православная Русь, первое слово мое:

Во имя и ради Христа зовет тебя устами моими Святая Церковь на подвиг братской самоотверженной любви. Спеши на помощь бедствующим с руками, исполненными даров милосердия, с сердцем, полным любви и желания спасти гибнущего брата.

...К тебе, человек, к вам, народы вселенной, простираю я голос свой:

Помогите! Помогите стране, помогавшей всегда другим!

Помогите стране, кормившей многих и ныне умирающей от голода. Не до слуха вашего только, но до глубины сердца вашего пусть донесет голос мой болезненный стон обреченных на голодную смерть миллионов людей и возложит его и на вашу совесть, на совесть всего человечества.

...К Тебе, Господи, воссылает истерзанная земля наша вопль свой: "пощади и прости". К Тебе, Всеблагий, простирает согрешивший народ Твой руки свои и мольбу: "прости и поми-луй".

Это Патриарх Тихон, 1921 год, лето.

Ему оставалось жизни четыре страшных года.

Отчего сознание греха и неразрывно с ним связанное покаянное чувство посещения Господня было так мучительно- глубоко в наших отцах и столь поверхностно и ничтожно у нас? В семнадцатом веке умный дьяк Иван Тимофеев говорил о Смуте как о наказании Божьем за всего мира безумное молчание перед ложью. У нас в Москве, в Даниловом монастыре, монахи тайно приторговывают бесплатно полученной ими из Италии говяжьей тушонкой.

Горе нам.

Они свирепый голод в конце концов накличут на Россию. Он уже по пятам крадется за новой нашей Смутой.

Призри на меня и помилуй меня; ибо я одинок и угнетен.

Призри на страдание мое и на изнеможение мое, и прости все грехи мои.

Моя постоянная тревога есть не что иное (сказал кто-то) как осведомленность бытия о возможности небытия. Но я тревожусь религиозно: я хотел бы твердо знать (понимая, что здесь это невозможно без тщетно пока ожидаемого мною откровения или хотя бы знака), что там придет и для меня очередь некой очной ставки , во время которой...

За неимением в языке другого слова написал "время", хотя там времени уже не будет.

...во время которой я сумею объяснить...

Нет.

И от сладостных слез не успею ответить, к милосердным коленам припав.

Я составил нечто вроде Хронографа о событиях 1921-1922 гг., завершившихся расстрелом митрополита Вениамина, архимандрита Сергия (Шеина), профессоров-правоведов Ивана Ковшарова и Юрия Новицкого.

Итак.

Полгода спустя после воззвания Патриарха Михаил Иванович Калинин, кровожадностью не отличавшийся, вкупе с жизнелюбивым Авелем Енукидзе решили (постановление Президиума ВЦИК от 9.12. 1921 г.), что Церковь имеет право собирать жертву для голодающих. Более того: Центрпомгол обязан был даже считаться с тем, какую форму для своей милостыни предпочли бы избрать жертвователи.

Предостерегаю тех, кто захотел бы увидеть в этом постановлении некое свидетельство о наличии в высшей советской власти терпимого по отношению к Церкви направления.

Личные качества Калинина и Енукидзе здесь совершенно не при чем. Подозреваю, что это всего лишь минутная растерянность верховных вождей, их внезапное замешательство в виду новых потрясений, кратковременное ослабление присущей им абсолютной безжалостности.

Или игра. Шахматы, до которых Ильич, по свидетельству Алексея Максимовича, был большой охотник.

Так или иначе, но в посланном Небом бедствии они обнаружили подходящий предлог для сокрушительного удара по Церкви.

В феврале двадцать второго года Калинин под диктовку старших parteigenosse выпустил декрет об изъятии церковных ценностей на нужды голодающих.

Объявление войны.

Патриарх сразу же ответил посланием, в котором, напоминая о наметившемся было сотрудничестве с властью, впоследствии в резкой форме ею отвергнутом, говорил о возможности "пожертвования церковных предметов, не освященных и не имеющих богослужебного употребления". "Но Мы, - заявил он, - не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, священных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается Ею как святотатство - миряне отлучением от Нее, священнослужители - извержением из сана (Апостольское правило 73, Двухкрат. Вселенск. Собор. Правило 10)".

Раздобыв Книгу Правил, я прочел:

"Сосуд златый, или сребряный освященный, или завесу, никто уже не присвоит на свое употребление. Беззаконно бо есть. Аще же кто в сем усмотрен будет: да накажется отлуче-нием".

Это правило Св. Апостол.

Разъясняя его, Двукратный Собор, бывший в Константинополе в 861 году, определил: "...те, кои святую чашу, или дискос, или лжицу, или досточтимое облачение трапезы, или глаголемый воздух, или какой бы то ни было из находящихся в олтаре священных и святых сосудов или одежд, восхитят для собственной корысти, или обратят в употребление не священное, да подвергнутся совершенному извержению из своего чина. Ибо едино из сих есть осквернение святыни, а другое святотатство".

Нам не так-то уж просто определить, что именно означало во времена мужей апостольских выражение "свое употребление".

Следует ли толковать его как похищение из алтаря священной чаши с намерением в дальнейшем пить из нее вино? Или продать на каком-нибудь тогдашнем черном рынке ? А, может быть, своими руками отдать все-таки представителю власти? "Для собственной корысти", пожалуй, понятнее - равно как и "употребление не священное".

Однако нигде нет запрета жертвовать - в том числе и священные предметы - во времена народных бедствий.

Напротив: есть примеры совершенно иного свойства.

Из них, может быть, самый яркий связан с именем благороднейшего и честнейшего человека, святого по жизни и церковному прославлению, Амвросия Медиоланского, епископа Милана, о котором упомянул, стоя перед своими судьями, говоря же точнее - палачами, Вениамин.

В 378 году он велел отдать золотые и серебряные чаши из городских храмов варварами - чтобы выкупить уведенных ими в плен людей. Отвечая своим противникам, обвинявшим его в расточительстве церковного имущества, он писал впоследствии с сильным и горьким чувством: "Кто столь злобен и низок, чтобы не радоваться, что человек спасен от смерти, что женщина спасена от надругательства варваров? Господь Христос послал апостолов без золота и без золота дал расцвести стольким церквям. Если у Церкви есть золото, то оно не для того, чтобы его хранить, но чтобы дать его тому, кто в нем нуждается. Если бы я его не отдал, Господь мог бы сказать мне: "Как ты допустил, чтобы столько бедных умерло с голоду? Как ты позволил, чтобы столько узников было убито? Лучше сохранить живые чаши душ, чем чаши из металла".

Его слова: "Церковь не теряет ничего, когда обретает любовь".

В самом деле, стал бы колебаться Господь наш и Спаситель и размышлять, прежде чем выбрать: священная чаша - или человеческая жизнь? В конце концов, будет новая чаша, пусть не серебряная и не золотая, ибо тот же преподобный Амвросий сказал: "Таинства не нуждаются в золоте".

Другой жизни не будет.

Послание Патриарха Тихона разделило Церковь. Я не говорю в данном случае о деятелях обновленческого движения. Они кто совершенно искренне, кто с подлым намерением записаться в собинные друзья к власти - утверждали, что отдать нужно и можно всё без всякого исключения. Разномыслие, однако, обнаружилось и среди последовательных и твердых сторонников Патриарха. Стойкий защитник прав Церкви и верующего народа, член Собора 1917-18 гг., юрист и знаток церковных канонов и правил Николай Дмитриевич Кузнецов (Красиков его ненавидел и хотел посадить) в апреле и мае 1922 г. и 1 марта 1923 г. так отвечал сначала следователю Московского ревтрибунала, затем самому трибуналу и, наконец, особоуполномоченному по важнейшим делам секретного отдела ГПУ Якову Агранову (цитирую по следственному делу Патриарха Тихона): "На вопросы о моем мнении относительно изъятия церковных ценностей на нужды голодающих должен сказать, что постановление об этом ВЦИК есть прямое последствие Декрета 23 января восемнадцатого года об отделении Церкви от государства с лишением Церкви прав юридического лица. Все церковное имущество было объявлено тогда собственностью государства и передано лишь в бессрочное пользование группам верующих. Мое заявление в Совет Народных Комиссаров об исключении из этого некоторых предметов богослужебного культа осталось без удовлетворения. ...С точки зрения юридической о правильности постановления ВЦИК об изъятии спорить уже нечего. Духовенству, не принадлежащему к группе верующих, принявших имущество на хранение, и вовсе не следовало бы вмешиваться в это дело. Постановление ВЦИК мотивирует изъятие ценностей употреблением их на неотложные нужды голодающих, то есть имеется в виду цель, которая не может не заслужить одобрения и с церковной точки зрения. Кроме того, изъятие не распространяется на предметы, необходимые для совершения богослужения....Помощь бедным и забота о всякого рода нуждающихся должна составлять одну из задач церковной жизни".

Он изложил далее взгляды Папы Григория Великого, говорившего, что было бы грехом и преступлением ценить утварь церковную выше пленных, и Иоанна Златоуста, учившего, что Богу нужны не золотые сосуды, а золотые души. Что пользы, восклицал Иоанн Златоуст, если трапеза Христа полна золотых сосудов, а сам Христос томится голодом! Николай Дмитриевич ссылался и на пример Древней Руси. "Наши предки, - объяснял он, - имели обыкновение церковное богатство называть нищим богатством. Русская государственная власть иногда употребляла их на общественные нужды. В известном каноническом сборнике, пользовавшемся в России большим авторитетом, в Кормчей, находится замечание относительно золотых и серебряных сосудов, что они могут быть продаваемы для выкупа пленных - с оговоркой, что их нужно обращать в слитки. После отлучения Льва Толстого жена его написала письмо председательствующему тогда в Синоде петроградскому митрополиту Антонию, в котором, между прочим, указывала на большое количество драгоценностей в церквях. Отвечая на это, митрополит высказал, что, действительно, драгоценности в церквях хранятся, но лишь пока какое-либо народное бедствие не заставит обратить их на нужды государства. Таким образом, употребление церковных вещей на спасение от смерти миллионов голодных людей не противоречит церковному сознанию, как оно выразилось в канонах и в образе действий многих великих представителей христианства. ...На вопрос, можно ли применять к делу об изъятии ценностей 73 правило апостолов и 10-е Двукратного Собора, должен сказать, что, по-моему, нельзя".

Таково было просвещенное мнение Николая Дмитриевича Кузнецова.

Могут сказать, что он-де страха ради иудейска столь доказательно и подробно опровергал Патриарха.

Отвечаю.

По всем имеющимся у меня материалам Кузнецов предстает человеком, исповедующем, так сказать, одно из важнейших и благороднейших правил чести: не только не скрывать, но и всемерно отстаивать собственные убеждения. В первые годы Советской власти он составил множество всякого рода докладных на самые верха о бессмысленно-жестоком попрании сокровенных чувств и помыслов православного народа, о преследовании священнослужителей и глумлении над Церковью. Он совершенно сознательно шел на смертельный риск ради Христа и России.

Отмечу, кроме того, следующее.

Убийство Николая Второго и его семьи потрясло участников Поместного Собора Русской православной церкви. Головы пылали. С громовой речью выступил князь Евгений Трубецкой: "Мы должны сказать всю правду, хотя бы за это и грозит расстрел!"

Собор рукоплескал.

Вслед за ним взял слово Николай Дмитриевич Кузнецов и к негодованию присутствующих сказал буквально следующее: "Князь Трубецкой как будто стремится свести весь ужас происходящего к факту расстрела Николая Второго. Между тем, это лишь один из эпизодов современной русской действительности. Пусть Собор осудит вообще всякое убийство - от кого бы оно ни исходило. Нам же почему-то предлагают осудить только расстрел Николая Второго. Должен сказать, что народ в большинстве равнодушен к смерти Николая Романова, имя которого вообще не пользовалось уважением, а за последние годы все более и более порицалось. Если пройдёт предложение о специальном заявлении Собора, то это лишь увеличит количество расстрелянных пастырей на местах, что едва ли не падет на нашу совесть. В настоящее время самый важный вопрос в России - это поднять церковное сознание в народе, о чем мало заботились прежде. С поднятием церковного сознания народ, естественно, будет способнее различать добро и зло".

Суровая трезвость Николая Дмитриевича сама по себе достойна уважения - равно как и его и поныне сохранившее свою справедливость замечание о первостепенной важности духовного просвещения народа. Нет исторического будущего у нации, которая, не выучившись отличать доброе от злого, вручает свою судьбу лжецам и негодяям.

Замечательно мужество Кузнецова: ведь, по существу, он был один - против всех или, по крайней мере, подавляющего большинства.

Между тем, в своем отношении к посланию Патриарха Тихона он оказался не одинок.

Близкий к Патриарху человек, протопресвитер Успенского собора и член Высшего церковного управления Николай Александрович Любимов на допросе в ГПУ говорил: "Считаю, что изъятие церковных ценностей в пользу голодающих не является святотатством и не противоречит каноническим правилам, а наоборот является делом милосердия. Наименование Патриархом действий советской власти по изъятию ценностей святотатством является неправильным. Неправильны также ссылки в послании Патриарха на 73 апостольское правило и на 10 правило Двукратного собора".

Любимов подчеркнул, что все это он высказывал за год до вызова на Лубянку - в январе 1922-го, на заседании Высшего церковного управления.

Точно так же отнеслись к посланию Патриарха и многие другие священнослужители: профессор- протоиерей Илья Громогласов, митрополиты Киевский Михаил (Ермаков) и Новгородский Арсений (Стадницкий), епископы Саратовский Досифей (Протопопов) и Смоленский Филипп (Ставицкий)... Петроградские священники в своем большинстве придерживались мнения, что ради спасения голодающих отдать можно было бы всё.

Каноническая (не говорю о юридической) уязвимость послания давала в руки обвинения сильнейшие козыри. 8 мая 1922 года в Политехническом музее Московский ревтрибунал терзал Патриарха Тихона, вызванного свидетелем в процесс московских священнослужителей.

"Обвинитель: Скажите, мнение многих священников было такое, что ваша ссылка на каноны совершенно ложная. Я поэтому просил бы вас ответить мне на следующий вопрос: во-первых, что вы считаете святотатством и что обозначает этот термин? Содержит ли он в себе оценку преступления?

Патриарх Тихон: Эти слова я взял из канонов.

Обвинитель: Отвечайте без всяких уверток. Вы Патриарх, вы можете ответить?

Патриарх Тихон: Забрать священные вещи.

Обвинитель: А слово "тать" что значит по-русски?

Патриарх Тихон: Тать - это вор.

Обвинитель: Значит, святотать - это вор по святым вещам?

Патриарх Тихон: Да.

Обвинитель: Такими вы нас и считаете?

Патриарх Тихон: Кого?

Обвинитель: Представителей советской власти.

Патриарх Тихон: Нет, простите...

Перерыв, во время которого оцепленная часть шумевшей публики удаляется из зала.

Обвинитель: Я вам задал вопрос. Сознательно ли в своем воззвании вы употребили выражение, которое должно быть отнесено к советской власти, - выражение, по смыслу которого ясно, что вы представителей советской власти называете ворами?

Патриарх Тихон: Я привожу только канон.

Обвинитель: Но смысл этого канона знаете?

Патриарх Тихон: Конечно.

Обвинитель: Этот смысл, что тать - значит вор, вам известен?

Патриарх Тихон: Конечно.

Обвинитель: Значит, это сделано сознательно.

Патриарх Тихон: Я вам отвечал.

Обвинитель: Я не слышал, сознательно ли вы в своем воззвании употребили это выражение или это случайность, или недоразумение?

Патриарх Тихон: Я привожу канон, это советской власти не касается.

Обвинитель: Как не касается, кого не касается?

Патриарх Тихон: Кто это делал бы.

......................................................

Обвинитель: Я прошу вас ответить на вопрос: зная, кто изымает ценности, сознательно или по ошибке вы употребили это выражение?

Патриарх Тихон: Конечно, не по ошибке".

И далее в том же духе.

Проще простого сделать вид, что вся полнота Церкви была заодно с Патриархом и что Святейший своим посланием не поставил себя, клир и мирян под расчетливо-беспощадный удар власти. Однако историческая недобросовестность не может быть оправдана даже любовью к Святителю Тихону, которую - прошу поверить - с благоговением храню в моем сердце и я.

Нельзя не задать минувшему несколько мучительных вопросов. Например: разве не знал Святейший, что его послание может поднять народ на защиту изымаемых из храмов святынь? Разве не понимал он, что на любую попытку сопротивления власть тотчас ответит самым страшным насилием? Разве в 1922 году он не представлял, какого духа была исполнена противостоящая Церкви сила?

Знал. Понимал. Представлял.

Тогда почему же?!

У меня нет сомнений, что он попал в приготовленную ему большевиками западню.

Им надо было не просто разгромить Церковь - но и выставить Ее перед российским и зарубежным миром в образе жадной старухи, отталкивающей простертые к ней руки умирающих от голода детей. Им требовалась некая нравственная (простите) санкция на кровь, которую они собирались пролить. Им нужно было подтолкнуть верующих к неповиновению власти, чтобы ответить гонениями, размахом и жестокостью превосходящими диоклетиановские. Отсюда эта продуманная последовательность ходов: своего рода гамбит, где большевики на короткое время жертвуют своей первородной ненавистью к Церкви, а затем начинают громить Ее с удесятеренной яростью.

Все рассчитано.

Что для них совесть?! Боль за Россию? Любовь к ее святыням? Человеческая жизнь? Владимир Ильич читывал Маккиавели и запомнил, что государственное насилие должно быть беспощадно.

Удар молнии, испепеляющей глупые поповские головы.

Поэтому: сначала жест доброй воли, недолгое затишье на фронте идеологической войны, приглашение к сотрудничеству ради спасения людей от голодной смерти - и тем более ошеломляющий и внезапный разворот к изъятию , очевидно рассчитанный на гневный ответ Патриарха. Мне даже кажется, что кто-нибудь в агитпропе или, может быть, даже сам Троцкий, имевший обыкновение поглощать книги в бешеных количествах, предварительно справился с апостольскими и соборными правилами, чтобы убедиться в канонической недостаточности любого протеста против государства, хозяйской рукой обирающего алтари и сдирающего с особо чтимых икон их драгоценные ризы. Кто ж молвит слово поперек объявленного властью намерения употребить церковное добро на дела милосердия?

А кто это слово скажет - тот сам на себе выжжет клеймо врага народа.

Передалась мне тоска, павшая в те дни на сердце Патриарха. На горле у себя он ощущал петлю, при каждом его движении перехватывавшую ему дыхание. Тщетно пытался он ослабить ее. Ничего не зная о тайных замыслах высшей власти, обостренным нравственным чувством он тем не менее безошибочно угадывал, что не о спасении голодающих сговариваются 1они в своем Политбюро, ибо человеческая жизнь и смерть не имели для них никакого значения. Грабеж Церкви был их заветной целью - грабеж и разрушение Ее. Священные чаши, вместилища преосуществленных Даров и хранилища наших упований на жизнь вечную; Крест святой, ограждение, скорбь и ликование наше; копие - образ того копья, которым сотник Лонгин прободал Распятого; дискос - ложе тела Господня; с умилением и любовью украшенные окладами иконы - всё обречено было сгинуть в алчной утробе новых хозяев России.

Но прямо сказать о том, что именно он прозревал в изъятии , Патриарх не мог. Он не мог открыто назвать грабеж - грабежом. В то же самое время ему невозможно было бесстрастно наблюдать за разорением храмов - и он указал на каноны.

"С точки зрения Церкви подобный акт является актом святотатства..."

Западня за ним тотчас захлопнулась.

Что было неведомо Святейшему и до самого последнего времени - всем нам:

Письмо Ленина Молотову (для членов Политбюро) - с просьбой " ни в каком случае копий не снимать .". (На его языке: архисекретно). 19 марта 1922 года.

"Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обезпечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы".

О погибающих голодной смертью, о тысячах неприбранных трупов, о случаях людоедства - всего лишь как о благоприятнейших обстоятельствах для изъятия церковных ценностей "с самой бешеной и беспощадной энергией".

"Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и в несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало".

Воображение вождя разгорелось: миллиарды!

Цена им - кровь.

"Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии нам удастся по этому поводу разстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту пуб-лику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать".

22 марта 1922 г. Заседание Политбюро. Пункт 12 повестки дня: "О деятельности духовенства в связи с изъятием ценностей из церквей.

(т. Уншлихт).

а) Принять предложение т. Троцкого с поправкой т. Молотова."

"Приложение к протоколу Политбюро N 115 п.12 от 22.03.1922 г.

1. Арест Синода и Патриарха признать необходимым, но ней сейчас, а примерно через 10-15 дней.

2. Данные о Шуе опубликовать, виновных Шуйских попов и мирян - Трибуналу в недельный срок (коноводов - расстрелять).

3. В течение этой же недели поставить процесс попов за расхищение церковных ценностей (фактов таких не мало).

4. С момента опубликования о Шуе, печати взять бешеный тон, дав сводку мятежных поповских попыток в Смоленске, Питере и пр.

5. После этого арестовать Синод.

6. Приступить к изъятию по всей стране, совершенно не занимаясь церквами, не имеющими сколько-нибудь значительных ценностей".

30 марта 1922 г. Записка Л. Троцкого в Политбюро. В частности (пункт 8): "Кампания по поводу голода для этого (окончательный разгром Церкви - Авт.) крайне выгодна, ибо заостряет все вопросы на судьбе церковных сокровищ. Мы должны, во-первых, заставить сменовеховских попов (так он называет обновленцев - Авт.) целиком и открыто связать свою судьбу с вопросом об изъятии ценностей; во-вторых, заставить довести их эту кампанию внутри церкви до полного организационного разрыва с черносотенной иерархией, до собственного нового собора и новых выборов иерархии".

Практические выводы Льва Давидовича, предложенные к исполнению местным партийным вождям:

"2.Расколоть духовенство.

3. Изъять ценности как следует быть. Если было допущено попустительство, исправить.

4. Расправиться с черносотенными попами".

Из речи обвинителя Смирнова на процессе в Петрограде:

"В то время, когда миллионы умирают от голода, когда матери пожирают детей своих, а вот эти "невинные" люди, зная, что совершает российский пролетариат в этой героической борьбе с голодом, в это время они там, в алтарях, где угодно говорят разные погромные речи, таят преступную мысль, преступную авантюру, преступную организацию пытаются осу-ществить. Вот за что вам нельзя простить. Я хотел бы, чтобы в этом зале, ко всему этому прибавились сотни тысяч голодных, опухших от голода матерей, которые пожирали детей своих, тогда я посмотрел бы, какой вынесли бы они им приговор.

Я основываюсь исключительно на революционном пролетарском самосознании, я основываюсь исключительно на законе пролетарской диктатуры".

Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас...Ужас меня охватывал в моем подвале. Верно ли, что это были подлинно люди? Жестокость? Да, конечно... Но я даже не только и не столько о ней, хотя они сплошь и рядом прибегали к убийствам с каким-то мстительны наслаждением; более всего потрясает совершенно особенное ее сочетание с изощреннейшей ложью. Право, их вдохновителем был сам дьявол. В противном случае попросту невозможно объяснить безошибочную работу абсолютно ледяного ума, просчитавшего комбинацию, в итоге которой косившая Россию голодная смерть оказалась палачом для священнослужителей и главным оправданием разгрома Церкви.

Продолжаю Хронограф.

Пока Москва плела паутину для Патриарха, Вениамин получил приглашение явиться в Смольный, в питерский Помгол. Это было 5 марта 1922 года, на первой неделе Великого Поста.

Десятью днями раньше после литургии в Троицком соборе Александро-Невской лавры он произнес проповедь.

"Я высказал, что для верующих совершается печальное явление: закрывают домовые церкви. И что надо молиться, чтобы этого печального явления не было. А то, что написано в обви-нительном акте, о том, что я призывал верующих к противодействию, не было. Мне нужно было захватить народное настроение, чтобы голодающим была оказана помощь от сердца".

О вызове в Смольный стало известно во время литургии в Исаакиевском соборе, которую служил митрополит. У него было уже подготовлено обращение в Петроградскую губернскую комиссию помощи голодающим. После причастия, в огромном алтаре собора, Вениамин прочел сослужившим ему священникам это обращение и просил молитвенно поддержать его.

Вопрос защитника митрополита Вениамина, Якова Самуиловича Гуровича одному из обвиняемых, священнику Михаилу Чельцову:

"С какой целью он с вами говорил?"

Чельцов (вспоминая разговор 5 марта в алтаре Исаакия):

"На богослужении 5-го марта митрополит просил нас помолиться, чтобы Господь поддержал его в деле соглашения с Советской властью и чтобы по этому поводу не было разномыслия среди духовенства".

Вот текст, составленный Вениамином:

"В виду неоднократных обращений и запросов лично ко мне, и выступлений в печати по вопросу об отношении Церкви к помощи голодающим братьям нашим, я, в предупреждение всяких неправильных мнений и ничем не обоснованных обвинений, направленных против духовенства и верующего народа в связи с делом помощи голодающим, считаю необходимым заявить следующее.

Вся Православная Российская Церковь, по призыву и благословению своего Отца, Святейшего Патриарха, еще в августе месяце прошлого 1921 г. со всем усердием и готовностью отозвалась на дело помощи голодающим. Начатая в то же время и в Петроградских церквах, по моему указанию, работа духовенства и мирян на помощь голодающим была прервана однако, в самом же начале, распоряжением Советской Власти.

В настоящее время Правительством вновь предоставляется Церкви право начать работу на помощь голодающим. Не медля ни одного дня, я, как только получилась возможность работы на помощь голодающих, возстановил деятельность Церковного Комитета помощи им и обратился ко всей своей пастве с усиленным призывом и мольбой об оказании помощи голодающим деньгами, вещами и продовольствием. Святейший же Патриарх, кроме того, благословил духовенству и Приходским Советам, с согласия общин верующих, принести в жертву голодающим и драгоценные церковные вещи, не имеющие богослужебного употребления.

Однако недавно опубликованный в Московских Известиях декрет (от 23 февраля) об изъятии на помощь голодающим церковных ценностей, повидимому, свидетельствует о том, что приносимые Церковью жертвы на голодающих признаются недостаточными.

Останавливаясь вниманием на таковом предположении я, как Архипастырь, почитаю священным долгом заявить, что Церковь православная, следуя заветам Христа Спасителя и примеру великих Святителей, в годину бедствий, для спасения от смерти погибающих, всегда являла образ высокой христианской любви, жертвуя все свое церковное достояние, вплоть до священных сосудов.

Но отдавая на спасение голодающих самые священные для себя по их духовному, а не материальному значению сокровища, Церковь должна иметь уверенность:

1) что все другие средства и способы помощи голодающим исчерпаны.

2) что пожертвованные святыни будут употреблены исключительно на помощь голодающим, и

3) что на пожертвование их будет дано благословение Высшей Церковной Власти.

Только при этих главнейших условиях, выполненных в форме, не оставляющей никакого сомнения для верующего народа в достаточности необходимых гарантий, и может быть мною призван Православный народ к жертвам Церковными Святынями, а самые сокровища, согласно святоотеческим указаниям и примерам древних архипастырей, будут обращены, при моем непосредственном участии, в слитки. Только в виде последних они и мо-гут быть переданы в качестве жертвы, а не в форме сосудов, прикасаться к которым, по церковным правилам, не имеет права ни одна неосвященная рука.

Когда народ жертвовал на голодающих деньги и продовольствие, он мог и не спрашивать, и не спрашивал, куда и как пойдут пожертвованные им деньги. Когда же он жертвует священные предметы, он не имеет права не знать - куда пойдут его церковные сокровища, так как каноны Церкви допускают, и то в исключительных случаях, отдавать их только на вспоможение голодным и выкуп пленных.

Призывая в настоящее время, по благословению Святейшего Патриарха, к пожертвованию Церквами на голодающих только ценных предметов, не имеющих богослужебного характера, мы в то же время решительно отвергаем принудительное отобрание церковных ценностей как акт кощунственно-святотатственный, за участие в котором, по канонам, мирянин подлежит отлучению от церкви, а священнослужитель - извержению из сана".

В неимоверной спешке переписывая воззвание Вениамина...

Спешил же оттого, что приставленный ко мне сотрудник утром объявил о сокращении (пока только на сегодня) отведенных для меня в архиве часов.

У меня руки затряслись в тот же миг. Вениамин не прочитан, на очереди - следственное дело Патриарха, а ведь я им список подал еще на шестнадцать дел! Митрополита Петра (По-лянского) судьбу мне во что бы то ни стало надо проследить, ибо скорее всего именно в его деле я смогу найти след одного важнейшего для Церкви документа, поиск которого стал поистине смыслом моей жизни. "Каким же теперь я временем располагаю? - глядя в пол, спросил я. - И что значит: пока лишь на сегодня? И кто это решил?" "Сколько вопросов! - с усмешкой произнес он. - Мы вас избаловали".

Я стерпел. Молчи, приказал себе я. Улыбнись.

И я улыбнулся.

"Жаль, знаете ли... Я уже привык. Вошел в ритм. С десяти до полшестого. Грызу потихонечку". "Вас пока никто не гонит, - сказал он, и я вздрогнул от этого сулящего мне скорое изгнание "пока". - Грызите, если есть желание. А сегодня у нас просто небольшое мероприятие. Провожаем товарища". "Куда?" - не подумав, спросил я.

Господи, какой болван! Этого товарища они, может быть, отправляют за кордон, на шпионскую работу... Мой вопрос в таком случае не только глуп, но и подозрителен.

"То есть, я хотел сказать, что проводы могут быть разные. На пенсию, например. Или даже в последний путь. Я надеюсь, ничего плохого?" "Ничего хорошего у нас сейчас вообще быть не может, - отчеканил он. - Все эти съезды, все эти игры в демократию... Вся эта болтовня! Академик Сахаров. Андрей Дмитриевич, вы наша совесть, вы герой нашего времени, ах, ах! А его надо было не в Горький, а в какую-нибудь Тьму-таракань возле Полярного круга... Куда Макар телят не гонял. И этот... Меченый... - скривил губы приставленный ко мне опекун и вожатый. - Он доиграется. Ему, простите, и рыбку съесть, и на хер сесть хочется, а так не бывает!"

Сказав все это, он с силой опустил на стол, за которым я работал, очередной том следственного дела митрополита Вениамина. Вместе с облачком пыли из тома вылетело несколько страниц. (Состояние архивов было здесь отвратительное). Безмолвно нагнувшись, я подобрал их с пола и, пока вкладывал в необходимом порядке, по привычке пробежал глазами фиолетовые машинописные строчки:

" Деятельность первой церковной комиссии помощи голодающим после трех недель была прекращена. В результате было собрано от 8 до 10 миллионов рублей, сданных в финотдел через митрополита. Правление приходов ходатайствовало об оставлении комиссии, но в таковом было отказано".

Это был допрос Юрия Петровича Новицкого, профессора, юриста, председателя правления Совета объединенных приходов Петрограда, расстрелянного вместе с Вениамином.

"А вы, скорее всего, другого мнения?"

Ну, скажу я ему, что другого, - а он в ответ пойдет по начальству, которое, само собой, с ним заодно, и они, как дважды два, найдут причину, чтобы меня из этого подвала навсегда удалить. Не к добру мне его откровенность... "У меня мнение такое, - в конце концов ответил ему я, - что в булочных должен быть хлеб, а в газетах не должно быть вранья. Есть также у меня мнение, что не следует убивать людей за их веру в Бога".

Он хмыкнул. "Докладываю вам как юрист: абсолютная законность - мечта идиота. Ее не было нигде и никогда. Тем более - в России. Если хотите знать, для нас лучшее право - сила. Не бесцельная, разумеется, и не тупая, а разумная даже в своей жестокости сила ради порядка и общественного спокойствия. - Выражением насмешливого превосходства светились серые красивые глаза моего опекуна. - Впрочем, я не удовлетворил вашей природной любознательности. Наш товарищ, которого мы сегодня провожаем, получил повышение в звании и уезжает в Киев. Скажем так: на более ответственную работу".

Он удалился, еще раз меня предупредив, что после обеда я должен буду подвал покинуть.

В неимоверной спешке переписывая воззвание Вениамина (словно за мной гнались с целью отобрать непрочно вшитые в дело листы непривычно-большого формата - что, в сущности, было совсем недалеко от истины), я время от времени как бы освобождался от текста и в буквальном смысле приходил в себя, обнаруживая при этом в собственной голове ужаснейшую мешанину.

Так, например, не без мгновенного изумления я поймал себя на попытке объяснить его сегодняшнюю со мной необыкновенную откровенность.

Советский человек (это я, Господи) всей своей жалкой судьбой ежедневно постукивает по стеклу политического барометра.

И хотя бы раз сбылось трепетное его ожидание, и он увидел обещание ясного солнца и чистого неба!

Вообразите же себе приплывший ко мне неведомо откуда ответ: муха близких общественных потрясений укусила моего поводыря в одном из коридоров этого страшного дома. Воспрянув в предвкушении желанных перемен, он изложил мне свое credo.

Сей молодой человек семьдесят лет спустя после казни Вениамина унаследовал образ мыслей его палачей.

Мы с ним два русских человека, но я скорблю, что нам выпало общее Отечество. В конце концов ему придется отправить меня вслед за Вениамином.

На жительство в небесную Россию.

Вопрос, однако, еще и в том, кто из нас более дорог матери-Родине? Скольких замечательных своих сыновей, как свинья - поросят, сожрала она в нынешнем веке! И скольких гадов покрыла своей материнской любовью.

Бог попустил ей обезуметь за ее самочинное объявление себя святой.

Восстань, Судия земли, воздай возмездие гордым.

Молю Тебя, милосердный мой Боже, смилуйся над несчастным Отечеством моим, милой моей Россией, и не вмени ей более в грех и вину былые заблуждения.

Ибо принесено Тебе великое множество жертв чистых - в их же сонме и дед мой, Петр Иоаннович Боголюбов, и агнец-Вениамин.

О них плача, имею дерзновение молить Тебя, Всеблагий, переложить гнев Твой на милость и по воле Твоей иную участь определить отныне лишь только выходящим из тьмы моим соотечественникам, людям Твоим. Боже мой, как Ты по святом Вознесении своем сошел во ад и разорвал оковы смерти - так и мне благоволил Ты воскреснуть и по воскресении моем дал горькое счастье спуститься в этот подвал, где день за днем корплю я над летописью о разорении Церкви, оскудении земли и перерождении народа. Вместе с тем, извлекая отсюда, как бы из тени смертной, действительные события и достоверные истории о добровольном мученичестве до смерти за Имя Твое, я пишу не только с отчаянием (а оно есть, есть! - о чем жалея, винна себе Тебе Богу моему представляю, и имею волю каятися ), но все-таки и с надеждой, что подвиг страстотерпцев нашего века есть залог грядущего неложного соединения России с ее Небесным Женихом.

Далет. Хронограф. (Продолжение).

6-го марта митрополит отправился в Смольный, где намеревался познакомить представителей власти со своим воззванием об участии Церкви в помощи голодающим. Его вызвался сопровождать Иван Михайлович Ковшаров, бывший присяжный поверенный, юрисконсульт Александро-Невской лавры и член правления объединенного Совета приходов, в котором он вместе с бывшим действительным статским советником и секретарем правления Н.А. Елачичем и профессором М.Ф. Огневым, в недавнем прошлом - сенатором Временного правительства, занимался разработкой приходского устава, отвечающего новому положению Церкви, теперь отделенной от государства.

"Я живу недалеко от Смольного и предложил митрополиту, который ни разу в Смольном не был. проводить его. В комнате N 95, куда был приглашен митрополит, были Комаров (секретарь исполкома -Авт.), Канатчиков (Семен Иванович Канатчиков, 43 года, ректор так называемого Зиновьевского университета, председатель Помгола - Авт.) и еще трое. Митрополит огласил свое заявление в Помгол. Комаров принял точку зрения митрополита, который говорил, что Церковь стоит на точке зрения превращения церковных ценностей в хлеб, но руками верующих и начиная с предметов, не имеющих религиозного значения, затем риз, после чего можно было приступить к священным сосудам и предметам, находящимся на престоле, при условии превращения их в слитки. На следующий день митрополит служил и обратился к народу с проповедью, указывая в ней о полученном в Смольном разрешении и призывая народ жертвовать".

Профессиональный юрист, человек осмотрительный и знающий цену слова, Ковшаров стремился к возможно более точному изложению всего происходившего утром 6-го марта, в Смольном, в комнате N 95. Предположим, однако, что он ослеп и оглох и донельзя враждебную встречу представителей советской власти с митрополитом лишь по странному недоразумению счел спокойной и вполне деловой беседой, выяснившей принципиальное совпадение взглядов сторон на помощь, которую Церковь могла бы оказать голодающим.

В Смольном вместе с митрополитом и Ковшаровым был третий: священник Заборовский, три месяца спустя тоже привлеченный в процесс, но свидетелем. Он своевременно объявил о своем присоединении к "Живой Церкви", а в трибунале на вопрос Красикова о деятельности Патриарха Тихона ответил в нужном обвинению смысле: "Безусловно была связана с политикой". (Красиков, получив сей козырь, тотчас его и выложил: "Поскольку в церкви существует политика, то деятельность Патриарха Тихона за весь период с момента отделения церкви от государства была связана с контрреволюционной деятельностью". Не правда ли: дивный образчик революционной логики и советского стиля). Сопровождал же Заборовский митрополита скорее всего в качестве члена церковной комиссии по оказанию помощи голодающим, летом 1921 года созданной Вениамином, но недолгое время спустя упраздненной властью и восстановленной лишь в начале 1922-го.

По свойственному многим (не всем!) "живоцерковникам" безграничному сервилизму, да еще под страхом загреметь на скамью подсудимых (одного свидетеля у всех на глазах трибунал мигом скрутил в обвиняемого) Заборовский вполне мог бы рассказать свою историю о посещении Смольного: в духе Красикова, Смирнова и прочей компании. Однако греха на душу не взял.

"Я услышал такую фразу: у нас имеется декрет, и этот декрет мы должны привести в исполнение, но мы не хотим, чтобы это происходило как-нибудь насильственно. Мы хотим, чтобы это произошло как можно спокойнее, благороднее, и церковь приглашаем сюда для того, чтобы здесь об этом договориться. Тогда владыка митрополит говорит: как же сопоставить ваши слова с действиями? Он назвал церковь, маленькую домовую церковь, в которой происходило изъятие без всякого распоряжения: пришли люди, начали брать церковные ценности. Между прочим, был такой факт: взяли Евангелие, которое действи-тельной ценности не представляет, сорвали с него украшения серебряные, на которых имеется 5-6 золотников, вещь испортили, сделали непригодной, и никакой пользы не получилось. Вдобавок это имело характер неприглядности. На это товарищ Комаров отвечает: подобные действия нами осуждаются.

Митрополит говорит: Церковь не может отказываться от помощи в силу просто той самой христианской любви, которую она проповедует и исповедует. Об отказе не может быть и ре-чи. Но форма может быть разной, и для нас, православных, было бы в высшей степени ценным, если бы Церкви была предоставлена возможность участвовать в этом деле в качестве самостоятельной единицы. Вы могли нам указать определенную губернию, например, Самарскую, где бы мы помогали. Или же мы могли бы покупать хлеб и отправлять туда, где требуется помощь.

Митрополит спросил у товарища Комарова: если вы закупите где-нибудь хлеб, а мы захотим заплатить по этим счетам?

Комаров говорит: можно, к этому препятствий нет. Комаров сказал также: деформирование церковных предметов гарантируем при самом ближайшем участии в контроле из представителей духовенства. Далее возбуждался вопрос о том, нельзя ли эти ценности не отправлять в Москву. На это Комаров отвечает, что сами мы этого сказать не можем, но возбудить ходатайство перед Москвой можем.

Комаров отметил, что в некоторых церквях священники ведут агитацию против изъятия ценностей. Митрополит говорит:

"Назовите мне фамилии этих священников, и я их призову к порядку. Я этого никогда не поощрял и поощрять не буду". Митрополит еще сказал: "Мы хотим, чтобы это носило характер жертвы. Допустим, у женщины, которая все продала, осталась одна икона - родительское благословение. Это ее последнее достояние, и она принуждена его продать, потому что у нее ничего больше нет. Она перед ней в последний раз помолится, в последний раз облобызает и сделает свое дело. Так сделаем и мы. Мы все верующие соберемся, пойдем в Казанский собор, помолимся все вместе, потом я сам, своими руками сниму ризу Божьей Матери и отдам. Но пусть это носит характер жертвы". Я в этот день вместе с о. Александром Введенским должен был выступать в зале филармонии. Узнав об этом, Комаров разрешил мне прочитать письмо митрополита и рассказать о достигнутых соглашениях.

Могу сказать, что митрополит был страшно рад, что все хорошо, мирно. Он просил меня передать протоиерею Введенскому, что все хорошо, и разговор привел к благоприятным результатам.

Я забыл сказать, что когда поднялся вопрос о столовой, Комаров сказал, если вы откроете столовую, то половину денег мы дадим. Митрополит спросил: "Вы разрешаете открыть столовую?" "Можно, можно". Уходя оттуда, митрополит сказал: "В ближайшее время, на этой неделе мы открываем на Рождественской улице питательный пункт".

Митрополит также сказал, что готов принять все меры к тому, чтобы получить благословение Патриарха Тихона на пожертвование святынь".

Таким образом, 6-го марта все трое: Заборовский, Ковшаров и митрополит Вениамин покинули Смольный в приподнятом расположении духа. (Впоследствии Вениамин сказал об этом так: "Мое впечатление было очень хорошее, и это мое настроение сообщилось всем присутствующим. Если кто и высказывался, то в разрез никто не шел"). В самом деле: все главные вопросы, казалось, были решены, в том числе важнейший из них - власть не будет отбирать церковные ценности, а с благодарной признательностью примет их как жертву сострадающего православного народа. Именно этого прежде всего добивался Вениамин, именно это не переставал внушать и верующим, и клиру, и властям, именно об этом писал и говорил... "Если действительно изъятие ценностей должно было произойти на голодающих, я должен был призвать верующих к тому, чтобы они отнеслись спокойно, чтобы они показали вещи, какие у них есть. Если вопрос шел о пожертвовании на голодающих, тогда принимают в участие в том сами верующие, буду принимать участие сам я и это будет освящено священным действием".

Чистая душа, он уже нарисовал в своем воображении, как это все должно быть по христианскому долгу и совести. Не было бы в церквях чаши, которую не благословил бы он отдать для спасения погибающих от голодной смерти людей; не было бы украшающей особо чтимые иконы драгоценной ризы, которую он не умолил бы снять, дабы обратить ее в хлеб и напитать им алчущих; не было бы у петроградских священников наперсного креста из серебра или золота, который, по слову Вениамина, не стал бы частью этой поистине священной жертвы.

Теперь, когда отношения со Смольным, слава Богу, прояснились и, по-видимому, уладились, митрополита в первую очередь должны были заботить настроения духовенства и, главное, народа. Он лучше всякого ГПУ знал, что в своем большинстве его паства не любит новую власть и не верит ей. Чутким слухом пастыря он слышал ропот толпы, искаженное церковное сознание которой неразрывно соединяло Христа - и сверкающий многоценными камнями оклад Его иконы; Таинство Евхаристии - и золото выносимой из алтаря чаши; молитву - и великолепное облачение священнослужителей. Проникновенным взором он видел окаменение сердец и, сострадая людям, измученным и озлобленным тяготами и жестокостью повседневной жизни, в сокровенных своих молитвах просил у Господа милости ко всем.

В марте 1922-го он ощутил на своих плечах тяжесть Креста.

Послушаем о. Александра Боярского.

"Митрополит говорит, что нужно жертвовать, раз средства исчерпаны. Фактически, говорит он, средства были исчерпаны, раз берут на голодающих. Мы власти не имеем права не верить, значит, если власть говорит, что эти средства идут на голодающих, мы должны верить, что эти средства пойдут на голодающих.

Я стал собирать пожертвования в своем приходе. Пришлось вынести борьбу с народом. Митрополит сказал: я сам сниму ризу с иконы, если нужно будет. Наша народная масса подняла страшную травлю, и из среды простого народа, и из среды интеллигенции раздавались возгласы, что митрополит продал себя большевикам, изолировался от Патриарха, идет против Патриарха... Я слышал такую фразу, что пусть наденет красную шапку.

Те, которые не хотели отдавать, они возобладали в массе церковной. Не надо отдавать! А почему не надо отдавать? Просто потому, что народ наш получил две болезни: во-первых, страшное недоверие, неверие, и во-вторых, жестокость. Сострадания к голодающим у него очень мало. У меня рабочий район, я говорил такие речи: "Там голодают, умирают" - "А мало мы сами голодали, а нам через два года, если будем голодать, кто поможет". Такое недоверие вызывало слова такие: "То, что пишут, пустяки, пишут, что друг друга едят. Кто ест? Мы не ели, когда голодали". Не верили. Говорили: "Куда деньги пойдут? Не на голодающих". Недоверие к организации, недоверие друг к другу и жестокость страшная. Наши массы церковные отравлены больной эсхатологией. Книгой Нилуса "Антихрист"... Мерзость запустения, церкви будут грабить, вот антихрист где-то растет - и они отравлены этим.

Кроме того, народ не понимает юридической стороны вопроса: что все это уже собственность государства.

Митрополит как человек, как пастырь, готов идти на жертвы и отдавать, но под давлением разных влияний окружающих масс он не скоро это выявил, а выявил тогда, когда острый момент был... Митрополиту было в тысячу раз, если не в десять тысяч раз труднее. Он должен говорить с епархией, которая состоит из разнороднейших элементов, а у меня приход однородный".

(Красикову пришлось не по вкусу мнение о. Александра о любимых партией массах. "Не валите на массы, - прикрикнул он. - Вы же своих убедили отдать ценности. Оставим массы рабочих". Боярский возразил: "Я не о рабочих массах говорю, а о церковных". Красиков: "Те, которые посещают церковь, жены и дети..." Боярский его перебил: "Там и рабочие есть". Красиков тут же дал им марксистское определение: "Несознательные". Отец Александр не дрогнул: "Я не считаю, что люди, верующие в Бога, несознательные".)

Голод терзал Россию, и это была неоспоримая, страшная правда.

Все меркло в сравнении с ней.

Вениамин мог читать в человеческих душах, но в России у власти оказалась новая порода людей - без души.

Он искал приемлемого для Церкви согласия с властью, стремился склонить к жертве верующих, брался убедить Патриарха - и шаг за шагом приближался к мученическому своему венцу.

Но 6 марта камень отвалил у него от сердца. Вечером он пришел в правление приходов, чтобы рассказать о результатах переговоров в Смольном.

Николай Александрович Елачич вспомнил:

"Наша - правления - точка зрения: все отдать голодающим. Я удостоверяю, что радостное чувство охватило нас, когда мы узнали, что митрополит получил хороший прием в Смольном".

Был в тот вечер в правлении и сопутствовавший Вениамину в Смольном Иван Михайлович Ковшаров:

"После посещения Смольного митрополит явился в правление, прочитал воззвание, передал впечатление от посещения Смольного и сказал, что наступила новая полоса в жизни Церк-ви, когда можно будет активно приступить к тому, к чему он стремился".

Юрий Петрович Новицкий:

"6 марта в правление пришел митрополит, вынул бумагу и огласил ее, сказавши, что это то письмо, которое он сегодня днем передал в Смольный. Он сказал, что в Смольном нашли, что Церкви будет дана возможность самой придти на помощь голодающим и что митрополит призовет верующих к тому, чтобы они все церковные ценности передали на голодающих в том порядке, как сказано в воззвании или в обращении. Митрополит сказал, что в Смольном ему не только это обещали, но что мы получим и право благотворительности, будем открывать столовые для голодающих, и даже не только на свои средства целиком, но что в Смольном обещали, что половину содержания расходов столовых они возьмут на себя".

Сразу же возник вопрос: кто из членов правления будет представлять Церковь в Помголе. Священник Егоров вспомнил ("мне это твердо запомнилось", - подчеркнул он), что владыка сказал: "Мы идем не спорить с правительством, а выработать совместное соглашение. А по сему мне нет необходимости соблюдать равное число членов, и достаточно, если я пошлю двух, так как одного посылать неудобно".

Первым митрополит назвал Аксенова. Это был профессор, знаток канонов, сотрудник пастырского отдела правления православных петроградских приходов, со дня выхода декрета соввласти об изъятии церковных ценностей твердо державшийся мнения, что отдать нужно все. От поручения владыки Аксенов не отказался, но попросил себе в пару непременно единомышленника. Посовещавшись, все присутствовавшие с митрополитом во главе остановили свой выбор на Новицком.

Аксенова на следующий день свалил возвратный тиф, и вместе с Новицким в Смольный был послан Егоров.

Итак, седьмого, в крайнем случае, восьмого марта Новицкий и Егоров явились в Смольный, чтобы вместе с членами питерского Помгола определить окончательные условия передачи церковных ценностей на нужды голодающих.

В обращении Вениамина от 6-го марта таких условий было, как известно, три.

Церковь должна быть убеждена:

Первое - что государство исчерпало все средства для спасения голодающих;

Второе - что принесенная Церковью жертва будет употреблена исключительно для спасения погибающих людей;

И третье - что на жертву священных предметов получено будет разрешение высшей церковной власти.

Новицкий сразу же заявил, что бедственное положение страны всем известно и потому пункт первый обсуждению не подлежит. "Мы этот вопрос снимаем", - сказал он. Ответственность же за третий пункт берет на себя сам митрополит. Осталось, таким образом, договориться о том, чтобы Церковь могла точно знать, как использует государство пожертвованные ею на общее дело ценности.

Тут ко взаимному удовлетворению выяснилось, что питерский Помгол обещает держать открытыми свои бухгалтерские книги и кассы. Обещана была и возможность ревизии, если ее пожелают провести представители епархии. Два члена Помгола, Буденков и Кондратьев, сулили также особые мешки для упаковки церковных ценностей и даже право опечатывать их церковными печатями. Со стороны власти был на этой встрече третий, Новицкому и Егорову не представившийся, но, по всей видимости, прибывший из Москвы и по окончании беседы довольно-таки зловеще промолвивший: "Мы собирались не для выработки гарантий, а для того, чтобы исполнить декрет".

Ободренные достигнутыми соглашениями, посланцы митрополита, скорее всего, не придали этим словам особенного значения. В конце концов, и они заботились о выполнении декрета и вместе с доброжелательным питерским Помголом, слава Богу, нашли не оскорбительную для Церкви форму передачи ее достояния на великое общее дело спасения голодающих. Так они и докладывали митрополиту, отметив, прежде всего, благополучно решенные вопросы контроля и ревизии. Вениамин их прервал:

"Мне никакого контроля не нужно. Я власти доверяю, у нее есть свой контроль".

Он и мысли не допускал, что будет жестоко и страшно обманут! Если государство согласилось принять жертву от Церкви, то о каком недоверии к нему могла идти речь? Общее горе неминуемо должно было привести к согласию -так рассуждал он, с горьким чувством внимая раздраженному гулу толпы, еще вчера радостно волновавшейся при встречах с ним, а сегодня с озлоблением объявлявшей его большевиком.

Как смертный грех, ненавидящий ложь - Вениамин был ею вскоре опутан.

Вызванный в трибунал свидетелем председатель питерского Помгола Канатчиков нарисовал мрачную картину тайной работы духовенства во главе с митрополитом против декрета в частности и власти вообще. "Мне поступило сообщение, что, несмотря на все миролюбивые разговоры, митрополит ведет самую погромную агитацию в церквах. Я прочел ряд выдержек из его речей и потребовал объяснений. И опять, - говорил далее Канатчиков, - те же требования: самим оказывать непосредственную помощь голодающим".

Выяснилось, однако, что Семен Иванович кругом врет.

"Гурович: Скажите, пожалуйста, откуда у вас имелась выдержка из речи митрополита?

Канатчиков: У нас существуют определенные органы, так как мы являемся государственной властью. Государственная власть имеет аппарат, который доставляет нам сведения.

Гурович: Если память не изменяет, то в этой выдержке указывалось на то, что предстоит большое несчастье - предстоит изъятие церковных ценностей.

Канатчиков: В этой речи было не только указание, что это акт, нарушающий церковные святыни, церковные каноны, но призыв к противодействию. Смысл таков.

Гурович: Гарантировали ли вы митрополиту требуемый контроль, именно то, что указывалось в этом письме?

Канатчиков: Как могут предъявлять отдельные частные организации, есть постановление декрета. Ясно, что никаких разговоров о контроле не могло быть. И мы вызвали митрополита в Смольный не по поводу его письма. Мы вызвали его для объяснений по поводу его погромной черносотенной речи.

Гурович: Я спрашиваю вас категорически было ли Заборовскому разрешено прочесть в Филармонии письмо митрополита?

Канатчиков: Нет.

Гурович: Но на предварительном следствии вы показали, что такое разрешение было дано.

Канатчиков: Я был вызван на предварительное следствие тогда, когда собирался ехать в Москву. Почти за несколько минут до отхода поезда давал показания. Естественно, я не могу точно припомнить показания.

Гурович: Скажите, пожалуйста, ту самую выдержку из речи митрополита, на которую вы ссылаетесь, вы ее представили к данному делу?

Канатчиков: Нет.

Гурович: Где ее можно найти, вам неизвестно?

Канатчиков: Неизвестно. Я объясняю, что у меня память на общие положения, но относительно деталей, так сказать, отдельных фактов, эпизодов, я их, повторяю, никогда не удерживаю в памяти.

Гурович: Так что определенных данных - дат и лиц среди духовенства, которые вели агитацию против изъятия, - по свойствам ваших воспоминаний вы сообщить нам не можете?

Канатчиков: Да, к сожалению, я не сумею сказать".

Юрий Петрович Новицкий свидетельствовал:

"Канатчиков сказал у нас на правлении: "Я явился по приглашению митрополита. Надо обсудить вопрос. Государство потребует от Церкви притти на помощь голодающим вещами, ей принадлежащими". На что митрополит ответил: "Это долг каждого христианина, но надо обсудить, как это лучше сделать". Канатчиков заявил, что ему хотелось, чтобы Петроградская церковь пошла навстречу пожертвованию церковных ценностей на голодающих. Здесь произошел частный обмен мнениями, причем указывалось на трудность переживаемого момента, на стеснение преподавания Закона Божьего, на закрытие домовых церквей, что не могло явиться побудительным для верующих в деле помощи голодающим".

От Семена Ивановича, таким образом, осталось одно общее мокрое место, что, впрочем, для революционного трибунала не имело никакого значения.

Случится это летом, в пору белых ночей. В начале же марта в Питере вряд ли кто мог предугадать приближающуюся кровавую развязку.

Юрий Петрович Новицкий тем временем отправился в Москву, к Патриарху Тихону, с которым был лично знаком с 1915 года.

Ге. У Патриарха. Новомученик Юрий Новицкий и его дочь Ксения.

В марте 1922-го Святейший еще жил на подворье Троице-Сергиевой лавры, располагавшемся на Самотеке. Там он и принял Юрия Петровича.

"Да, я Патриарха Тихона видел в понедельник или во вторник. Беседа была кратковременная, нужно сказать, что я попал в неудачный момент. Я просил Патриарха, чтобы он дал обращение о помощи голодающим, которое он выпустил, но которого у нас нет, затем и инструкцию епархиальным архиереям. Патриарх дал и то, и другое, и сказал, что по этому поводу он имел переписку с Московским ВЦИКом, с Калининым, что сейчас этот вопрос поставлен очень остро. Если мы думаем, что церкви Петрограда жертвуют и что эти пожертвования будут приняты, то он разрешит жертвовать и то, чего у него не указано в воззвании. Я сказал, что это не указано в воззвании, но что мы думаем, что отдать можно все. На это он сказал: пусть епархиальные архиереи обратятся ко мне, я им разрешу.

Патриарх был очень взволнован. Я говорю, что у нас в Петрограде мы желаем организовать помощь голодающим и мы находим, что вот то, что напечатано в газете о том, что якобы Вы разрешили только церковные подвески, что это не совсем соответствует каноническим правилам и что у нас находят, что можно жертвовать также и священные сосуды. Патриарх спросил:

"У вас находят возможным жертвовать священные сосуды?" Тогда я говорю: "Да, но для этого нужно опять разрешение". "А от кого же разрешение?" "От митрополита". Далее он сказал: "Митрополит знает, что нужно обратиться ко мне".

В тот же день с благословением Святейшего Патриарха Юрий Петрович уехал в Петроград.

"НКВД

Государственное политическое управление.

Петроградский губернский отдел.

Ордер N 307.

Выдан сотруднику СМИРНОВУ на производство обыска и ареста гр. НОВИЦКОГО ЮРИЯ ПЕТРОВИЧА по адресу: ул. Володарского д.36, кв. 1"

"Талон-квитанция N 1300.

К делу

НОВИЦКИЙ Ю.П.

денег советских - 1 500 000 р.

з/часы мужские".

Забегая вперед, расскажу о предпринятых мною летом, в Ленинграде, поисках детей, внуков, а также иных близких и дальних родственников главных подсудимых 1922 года, вообще - людей, располагающих какими-либо свидетельствами о тех событиях или (может быть!) лично при них присутствовавших.

Трудно объяснить, с какой стати я вдруг отложил вторую и (так я, по крайней мере, рассчитывал) решающую для разгадки, может быть, главной тайны Русской православной церкви поездку на родину деда, в мордовский городок Темников, и вместо того, чтобы уехать к поросшим травой берегам тихой Мокши, отправился к одетым в камень берегам величественной Невы. Вполне вероятно, что неосознанной причиной тому послужил сон, о котором я упоминал выше; либо окрепшее за время моих усердных занятий в подвале стремление побывать пусть лишь на предполагаемом месте расстрела дорогих мне людей; либо иногда становящееся для меня сущей мукой неотвязное желание ощутить непрерывность жизни. И даже если мне никого не удастся найти, я увижу зато Александро-Невскую лавру с Троицким собором, в котором служил Вениамин, и архиерейскими покоями, в которых он жил; разыщу дома Юрия Петровича Новицкого, Ивана Михайловича Ковшарова и архимандрита Сергия; да, наконец, просто-напросто белыми дивными ночами поброжу по набережным, полюбуюсь на Исаакий, на Казанский собор и в какой-нибудь питерской церкви закажу молебен по убиенным рабам Божиим Вениамину, Сергию, Ивану и Георгию. Моя молитва о них, мое почерпнутое из томов следственного дела горькое ведение их судеб, моя любовь к ним - все это, я верю, неведомыми нам путями поднимется в Небеса и затем вернется ко мне таинственным эхом. О, я знаю, что для выражения любви и тем более - для молитвы вовсе нет нужды стремиться к месту, где прошли последние дни тех, кого мы помним самой крепкой, верной и благоговейной памятью - памятью молитвенной. Но я втайне надеялся, что Петроград станет для меня подобием некоей чудесной морской раковины, прильнув к которой, я в шуме времени сумею, быть может, различить их голоса, как верному другу сообщающие мне нечто необыкновенно важное: о себе, о нас, о всей нашей России...

Верите ли: я перед поездкой составил даже список адресов двадцать второго года - обвиняемых и тех, кто их защищал. Двадцать один адрес я выписал и знал, что Новицкий жил не на улице Володарского, куда сначала явились к нему с ордером на обыск и арест (там была квартира его матери), а на Сергиевской, в доме 60, квартире 30, у Ксении Леонидовны Брянчаниновой; архимандрит Сергий (Шеин) - на набережной Фонтанки, в доме 44; настоятель Казанского собора Николай Кириллович Чуков (будущий митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий) - на Невском проспекте, в доме 11, квартире 19; адвокат Яков Самуилович Гурович - на Николаевской улице,в доме 14, квартире 12; его коллега Моисей Соломонович Равич - на Бассейной, в доме 60, квартире 84... Мой ленинградский товарищ, у которого я остановился и которому предложил совершить совместное путешествие по старым адресам, безнадежно махнул рукой: "Пустые хлопоты. Семьдесят лет, революция, две чистки, блокада... Тот Петроград стал этим Ленинградом, а точнее - Некрополисом. Никого не найдем".

Понимая его несомненную правоту, я все же не смог отказаться от идеи, в моем воображении сулившей мне поистине замечательные открытия и встречи.

Но повсюду преследовали меня сокрушительные неудачи. Или нужных мне домов я не находил, или на их месте стояли другие здания, или в квартирах под прежними номерами жили новые люди. Так, на улице Жуковского (в двадцать втором году она еще называлась Надеждинской) я разыскал дом и квартиру, которую некогда занимали Николай Александрович Елачич и его жена Наталья Яковлевна, дочь поэта Полонского.

Теперь это была коммуналка.

Мне открыл дверь восточного типа мужчина в майке. Мощные руки и широкая грудь его были сплошь в татуировке, и количество куполов на украшающей его смуглое тело церкви свидетельствовало по крайней мере о пяти годах, проведенных им в местах, не столь отдаленных.

Я объяснил ему, кого ищу. "Какая Елачич?" - тупо спросил он, подтверждая свое тюркское происхождение. Я повторил. Он переступил порог и надвинулся на меня своей грудью с пятикупольной церковью. "Ты чего тут мне дурака сваляешь, а?! Сколько лет прошло, а ты какой-то человек меня спрашиваешь! Он в могиле тыщу раз погнил, а я твой глупость тут слушать должен. Иды!" Он легонько пихнул меня в плечо, пообещав в следующий раз вырвать мне ноги из того места, откуда они растут.

Мучительное чувство вдруг охватило меня. Я мог бы определить его как внезапную утрату понимания смысла истории. В самом деле: пало царство, большевики захватили власть, пролились, затопив Россию, моря крови - и всё для того, чтобы вместо благородного человека мне навстречу из его квартиры вышел приблатненный татарин?! Чтобы в самом облике нашей жизни все более и более ясно проступали отталкивающе-дегенеративные черты?

Я побрел, не разбирая дороги.

Не могу передать, как тяжко стало у меня на душе.

Друг-приятель Макарцев говаривал в таких случаях: алкоголь - лучший антидепрессант.

Ах, я бы с превеликим удовольствием опрокинул стакан.

Но где его взять?! Где талоны, я спрашиваю? Где паспорт с ленинградской пропиской? Советская власть при своем издыхании решила обречь народ на угрюмую трезвость.

А жаль: я выпил бы за русские могилы.

Бесстрашно глядя правде в глаза: за упокой всея России.

За лукавых византийцев, отторгнувших ее от Европы. За инока Филофея, посеявшего в наших сердцах непомерную гордыню.

За Алексея Тишайшего, смертно мучившего Аввакума.

За Петра Великого, пригнувшего Церковь к сапогу государства.

За безумцев, убивших наидостойнейшего из русских царей.

За державу, сломавшую хребет гражданину.

За победное шествие Советской власти.

За родное пепелище, по которому, как Иов, наг и бесприютен бродит всякий русский человек.

Возлюбим скорбь, чтобы приобрести Бога.

Истину я понимаю и чувствую в этих словах святого человека, а полюбить скорбь не могу.

К моей скорби много примешано ненависти, она заглушает слабые ростки любви.

Как бы очнувшись, я застал себя на набережной Невы. Дом с двумя лежащими у ступеней львами был позади меня; на том берегу видел я стройный ряд прекрасного облика зданий (одно из них было, по-моему, знаменитым зданием "Двенадцати коллегий"); сияло солнце, перелетали через реку мосты, в далекой синеве вспыхивал золотом то ли купол, то ли шпиль, со стороны моря легкий ветер гнал густую бирюзовую воду с колеблющимися в ней облаками... Медленно поднималась упавшая навзничь душа.

Старцы учили во всем стараться понять замысел Божий о нас.

Если некоторые чудесные события явили действительную заботу обо мне моего погибшего и обитающего ныне в Небесной России деда, священника Петра Иоанновича Боголюбова, если его неусыпным смотрением моей жизни в самый ее переломный миг зажглась и осветила моё сокровенное и горит во мне искра веры и если через меня откроется людям правда - то не означает ли всё это, что с помощью о. Петра я приближаюсь к верному истолкованию и осуществлению мысли Бога обо мне, недостойном рабе Его? О выполнении этого моего высочайшего долга мне надо всеми силами стараться - и более ни о чем другом.

Всё остальное приложится.

На следующий день, представьте, удалось мне разыскать адрес и телефон внука Юрия Петровича Новицкого.

У Юрия Петровича была дочь, Оксана, я узнал о ней из обнаруженного мной в архиве письма, которое он, уже после смертного приговора послал из тюрьмы одному советскому деятелю.

Ее сын и, стало быть, внук новомученика, крупный, прихрамывающий мужчина, уже пенсионер, занимающийся теперь, главным образом, разысканьями в области церковной истории и охотно рассуждающий о Церкви.

По профессии он химик.

Я терпеливо и не без интереса его слушал, не возражая даже тогда, когда в своих предположениях (высказываемых, впрочем, вполне уверенно) он заносился до чудовищных нелепиц. Он, например, пришел к выводу, что Патриарх Тихон и митрополит Вениамин были противниками ("конкурентами по многим моментам", - так выразился он, уточняя) и что гибель Вениамина в известной степени оказалась Святейшему на руку.

"Вы меня простите, но я глубоко убежден, что это было сделано не без ведома Тихона", - с пылом доказывал мне внук новомученика.

"Мне кажется, - не выдержал тут я, - вы ошибаетесь. Вспомните хотя бы, как встречали Святейшего тут, в Петрограде, вскоре после его избрания...Это было в полном смысле народное торжество! А главное - оба они, и Патриарх, и Вениамин, чрезвычайно близки друг другу глубиной своего христианского чувства и преданностью Церкви". Он отмахнулся. "Не надо, не надо... В истории Русской православной церкви очень много темного. И документов нам с вами не найти".

Далее он познакомил меня с некоторыми другими добытыми им подробностями трагедии двадцать второго года. Будто бы один из коммунистических вождей, Зиновьев, в ту пору возглавлявший Петросовет, не желая крови, дал указание своему Помголу пойти на компромисс с Церковью - но вмешалась Москва. Он назвал также (дословно) "обманным лицом" епископа Алексия (Симанского), будущего Патриарха - и в связи с той ролью, которую сыграл тот в судьбе Вениамина, и в связи с последующими его действиями, когда началась компания закрытия храмов.

Мировоззрение внука новомученика: "К вере я не пришел, но отношусь к ней с большим пониманием и уважением. Я член КПСС с 1953 года. Для меня все стало четко и ясно после смерти Сталина. Коммунистическая идея сама по себе прекрасна, все зависит от ее воплощения. И потом: давайте посмотрим другой момент - а чем эта идея противоречит идее церкви? Христианству?"

Отсвет убогого правдоподобия лежал на его словах.

Христианство соединяет людей через их Богосыновство, а коммунизм - через обещание равенства в пище.

Для христианства истинное царство на Небесах, а для коммунизма - исключительно на земле.

У христианства - Отец, а у коммунизма - вождь.

Коммунистическая идея (независимо от национально-культурного гнезда, в которое было подброшено яйцо этого злого кукушонка) во что бы то ни стало стремится покончить с идеей христианской, вообще говоря - с идеей религиозной.

Польский костел - и тот почти полвека прожил с кляпом во рту. В другой части света мальчики Пол Пота, напившись поистине адской смеси пальмового самогона и человеческой крови, разбивали мотыгами головы буддистских монахов. Маршал Чойболсан с остервенением уничтожал дацаны.

О России же помолчим.

Прощаясь, я задал, наконец, последний вопрос: "А когда ваша мама..?" Он меня перебил: "Жива-здорова".

Боже мой! Дочь Юрия Петровича, которой было четырнадцать, когда его расстреляли, и о которой, сидя в подвале, я думал, что ей не выжить! И мне можно будет с ней увидеться?!

Чуть поколебавшись, он снял телефонную трубку и набрал номер. "Мама, - сказал он дочери новомученика, - это я..."

"Ксения Георгиевна, вы помните, как арестовали вашего отца?" "Конечно! Я в это время болела корью... лежала..." "Вы жили у Брянчаниновой?" "Да, на Сергиевской. Дом шестьдесят, квартира тридцать. Ее в первую голову переименовали. Быстро стала Чайковской. Там у Ксении Леонидовны была половиночка, и у нас две комнатки свои. Одна комнатка - как кабинет, и там, на диване, папа спал. А следующая была небольшая, и там была кровать, на которой я спала. И когда его пришли арестовывать, я - поскольку болела корью - я лежала... Вот." "Это было ночью?" "Это было вечером". "И вы еще не спали?" "Нет, нет... Я услышала, что там какие-то... кто-то там... Потом пришел папа, наклонился надо мной и г-ворит: я ухожу, ты не волнуйся, всё будет благополучно. Ты только не волнуйся, пожалуйста. А какой-то... до сих пор даже лицо помню... какой-то красноармеец заглянул. Думал, мало ли что... что-нибудь там... Но увидел. что ничего. Что просто он над больной девочкой. Всё".

Она живет на Диагональной улице, в мрачном пятиэтажном доме, своей формой отчасти напоминающем разомкнутые кусачки. Кусачки могут сомкнуться, сжаться - и перекусить человеческую жизнь. "Говорят, - сказала она, - в этом доме жил убийца Кирова".

Из метро направо, потом еще раз направо, мимо двора, в котором рядом с огромной лужей горой возвышается помойка. Мальчик лет пяти сидит на берегу и, подперев голову кулачком, задумчиво глядит в грязную воду. С другого берега другой мальчик швыряет в лужу камни. В полутемном подъезде кошка со вздувшимися боками крадется к жестяной банке с молоком и настороженно застывает, заслышав мои шаги. У двери на третьем этаже я медленно поднимаю руку к звонку. Как это всё странно, Боже мой... Будто бы я где-то сиднем просидел почти семьдесят лет, а теперь вдруг являюсь и говорю: я вам принес известия от расстрелянного в тысяча девятьсот двадцать втором году отца вашего...

Дом чудной, и комната, каких я, кажется, не видывал еще: треугольная. Стопка "Огоньков" на подоконнике и свежий номер "Правды" на письменном столе. А маленькая, темноглазая, седая женщина, время от времени с легкостью, поистине замечательной для ее восьмидесяти четырех лет, поднимающаяся с дивана, чтобы взять трубку зазвонившего телефона, - это и есть дочь Юрия Петровича Новицкого. Дочь новомученика. Дочь святого . А ее дочь, Мария Ивановна, с такими же, как у матери, прекрасными темными глазами, в розовой вязаной кофточке, черных брюках и серой кошкой на руках - его внучка ; и что молодой мужской голос, изредка доносящийся к нам из глубины квартиры, принадлежит сыну Марии Ивановны и, стало быть, правнуку Юрия Петровича Новицкого.

Взятый на небеса, к Престолу Славы, отец Ксении Георгиевны с тихой улыбкой глядел оттуда на свою состарившуюся дочь, легко узнавая в ней милые черты десятилетней девочки в белой шляпке и застегнутом до ворота пальтишке, три четверти века назад, в августе семнадцатого, подарившей ему свою фотокарточку с надписью: "Дорогому папочке от дочурки Оксаночки"; на внучку, появившуюся на свет много лет спустя после его мученической смерти, но вспоминающую о нем так, как если бы ему довелось укачивать ее на любящих руках. "Дед", - с горделивым вызовом произносит Мария Ивановна.

"Это, - говорит, например, она о педагогическом даровании своей матери, его дочери, из под учительского крыла которой выпорхнули почти четыре сотни кандидатов, пятьдесят восемь докторов наук и два лауреата Ленинской премии, - от деда. Его благодарить".

В свое время Марию Ивановну не приняли в университет, и ей пришлось поступить в лесотехническую академию (о чем, впрочем, она совсем не жалеет). Университет же отверг ее по той причине, что со стороны матери тянулось к Марии Ивановне непривечаемое в те годы дворянство. "Я же дворянка!" - со смехом подтвердила свое происхождение Ксения Георгиевна. Беспорочность происхождения занимала не только кадровиков университета, но и мать Юрия Петровича, Пелагею Димитриевну. (На снимке начала века запечатлена непреклонная женщина в черном с широким лицом и маленьким крутым подбородком: сын не взял у нее, по-моему, ни единой черты). Она, однако, рассматривала данный вопрос под совершенно иным углом зрения.

Пелагея Димитриевна и ее супруг (окончил петербургский университет, служил мировым судьей в Умани, где и родился Юрий Петрович) были дворяне потомственные. Гавриилу же Константиновичу Суслову, дочь которого Анну Юрий Петрович выбрал в жены, дворянство было пожаловано за выдающиеся научные труды. (Он был крупнейшим ученым в области теоретической механики, и, когда Мария Ивановна, забрав документы, покидала университет, прощальный ее и, надо полагать, укоризненный взгляд обращен был к прадеду, который, как один из богов науки, сверху вниз смотрел на молодое поколение со своего портрета, взятого в золоченую раму). Студентом Гавриил Константинович подрабатывал репетиторством в семье Белосельских-Белозерских, где встретил и полюбил гувернантку по фамилии Гернет - шведку из Эстляндии.

Два упомянутых обстоятельства - всего лишь личное, не отмеченное в родословных книгах дворянство, а также оскорбление чистоты рода изрядной примесью чухонской крови положили непереходимый рубеж между Пелагеей Димитриевной и ее невесткой, до глубины души уязвленной несправедливой опалой. Неравный брак, заключенный Юрием Петровичем, до такой степени восстановил Пелагею Димитриевну против сына, что она, можно сказать, самолично сдала его сотруднику ГПУ Смирнову, когда со своей командой тот явился в дом Новицких. На вопрос: где ваш сын? - она не стала недоуменно пожимать плечами, отнекиваться незнанием и тем более направлять чекистов по ложному следу. Бог ей судья - но она прямо указала квартиру Брянчаниновой на Сергиевской, где в ту пору жил Юрий Петрович с дочерью.

Тайными путями переданное из тюрьмы его последнее письмо обращено было к Пелагее Димитриевне.

"Дорогая мама, прими известие с твердостью. Я знаю давно приговор. Что делать? Целую тебя горячо и крепко. Мужайся. Помни об Оксане. Целую крепко. Твой Юра".

"Тут, понимаете, еще должна вам сказать... Церковная община... или там уж я боюсь как... оказывается, выделила мне определенную сумму денег ежемесячно. С бабушкой, Пелагеей Димитриевной... мы с ней... близости не было. Она такой жесткий человек. И я должна сказать вам, что ей, оказывается, ежемесячно привозили деньги". "Для вас?" "Да". "И она оставляла их у себя?" "Я про эти деньги узнала значительно позже. Когда я, извините меня, уже замужем была". "Выходит, эта помощь прошла мимо вас?" "Совершенно! Единственно, что меня удивляло, это то, что бабушка говорила: если тебе надо что-нибудь, ты мне скажи, и я тебе куплю. Правда, я на это всегда ей отвечала: откуда же ты возьмешь деньги? Пусть тебя это не интересует, она говорила. Но поскольку, понимаете, у меня с ней были холодные отношения... и жила она отдельно... и никогда даже не воспользовалась, чтобы сказать Ксении Леонидовне Брянчаниновой: может, вам что-то надо... Нет. А Ксения Леонидовна тогда работала учителем. Правда, она по образованию агроном. Но раз у нее я... куда ей. Значит, она перешла и преподавала биологию... в школе. Она умерла в блокаду".

Они ушли: бабушка Пелагея Димитриевна, Юрий Петрович, Анна Гаврииловна, венчанная его жена и мать Оксаны, Ксения Леонидовна, добровольно принявшая на себя иго материнского долга, - а боль осталась.

Вся наша жизнь есть боль, и боль есть признак того, что мы еще живы. Как бы ни были страшны войны и кровавы революции, как бы ни гуляла повсюду вольная смерть и как бы ни плакала светлыми слезами Россия о несчастных своих детях - всеобщее страдание никогда не растворит в себе ни щемящей тоски по утраченной любви, ни безутешной печали от неизбежной разлуки.

Некая мучительная недосказанность ощущается в истории отношений Юрия Петровича и его жены.

В первую мировую Анна Гаврииловна поступила медсестрой на санитарный поезд. Однажды она взяла с собой дочь. Была весна, наступила Пасха. Ксения Георгиевна помнит: вот она идет по вагонам, а ей вслед два солдата несут за ручки большую корзину, полную красных крашеных яиц. Со словами: "Христос воскрес!" она раздает их раненым, и многие, отвечая ей: "Воистину воскрес!", плачут. Ей исполнилось тогда, наверное, семь или, может быть, восемь лет, и сейчас, без малого восемь десятилетий спустя, вспоминая эту Пасху, эту корзину с яйцами и слова, с которыми она обращалась к раненым, Ксения Георгиевна говорит: "Был такой... ритуал". И уже понимая, что с ней случилось, я еще страшусь задать ей окончательный вопрос.

В двадцать первом году после возвратного тифа ее мать умерла в Одессе.

Анну Гаврииловну похоронили ее родители, которые в 1918-ом, захватив самовар, бежали из Киева в Одессу с намерением навсегда оставить пределы Отечества. Однако - как гласит семейное предание - насмотревшись на бесчинства белых ,Гавриил Константинович принял решение Россию не покидать. Поскольку его, крупного ученого, настойчиво склоняли к отъезду, он вместе с женой укрылся в доме какого-то рыбака. (Воображению рисуется хижина на берегу моря, рядом с которой на перевернутой лодке сидит профессор теоретической механики и острым прутиком пишет на плотном и влажном песке загадочные свои формулы). По словам Ксении Георгиевны, рыбак отнесся к ученому с исключительной сердечностью. Ему было отрадно, что не все интеллигентные люди разрывают с трудовым народом. Когда белые уплыли к чужим берегам, Гавриил Константинович предложил свои услуги красным , некоторое время спустя стал ректором Одесского политехнического института и мирно скончался в 1937 году.

И все-таки...

Глубокая печаль овладевала мной в треугольной комнате.

Жаль было мне Анну Гаврииловну, подвигом милосердия пытавшуюся заглушить се