Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Георгий Эдельштейн

ВОСПОМИНАНИЯ

Беседовал Владимир Ойвин,
"Христианский вестник",
Осень 1994 г.
Передано для публикации на "Портале–Credo.Ru"

См. библиографию. Его же более поздний текст 2015 Г. (отличается во многом).

Cм. о написании письма мемуар о.А.Меня 1978 года.

В 1995 году исполнялось 30 лет со времени написания известного письма священников Русской Православной Церкви Московского патриархата Николая Эшлимана и Глеба Якунина Патриарху Московскому и всея Руси Алексию (Симанскому) и архиереям РПЦ МП. Позже оно было направлено и руководству Советского Союза. В момент интервью я был главным редактором Информационно-аналитического бюллетеня "Христианский вестник" – первого в российской истории межконфессионального информационно-аналитического христианского издания, выпускавшегося Христианским информационным агентством (ХИАГ), и захотел поместить там материал об истории создания этого письма. Осенью 1994 г. я поехал в село Карабаново Костромской области, в котором по сей день живет и служит о. Георгий Эдельштейн, настоятель местного Воскресенского храма– один из реальных соавторов этого письма, которое он не подписал, поскольку тогда еще не был рукоположен в сан, – и несколько часов расспрашивал его об истории создания этого исторического документа.

Периодически беседа плавно перетекала к сопутствующим сюжетам, потом общими усилиями возвращалась к основной теме. Эти отступления были сами по себе интересны, поэтому я оставил их в тексте интервью. К сожалению, в конце 1994 года "Христианский вестник" перестал выходить из-за финансовых проблем, и интервью не было опубликовано. Незаметно пролетело 10 лет, и вот уже насупила 40-летняя годовщина письма. "Портал-Credo.Ru" решил опубликовать это интервью десятилетней давности, не подгоняя его под реалии сегодняшнего дня.

Владимир Ойвин

Владимир Ойвин: Как возникла сама идея написания письма, которое вошло в историю как письмо Эшлимана и Якунина?

Отец Георгий Эдельштейн: Как возникла идея – не очень хорошо знаю, потому что она буквально носилась в воздухе, и отец Николай Эшлиман много раз говорил со мною о необходимости как-то реагировать на эти гонения Церкви со стороны государства, на Собор 1961 года.

– Главным инициатором был отец Николай Эшлиман?

– Не знаю [см. мемуар о.А.Меня 1978 года - прим. Я.К.]. Он служил тогда в селе Гребнево, под Москвой, где потом служил отец Димитрий Дудко. Это где-то за Мытищами, кажется фрязинская ветка. Отец Николай был там вторым священником в храме Гребневской иконы Пресвятой Богородицы, жил в сторожке слева от ворот. Как входишь во двор, там два храма – летний и зимний. Отцу Николаю это было очень важно, потому что он очень чтил Смоленскую Одигитрию, а Гребневская икона – это как раз и есть Одигитрия.

Так вот. Поздняя весна 1964 года. Сидим мы с отцом Николаем в этой сторожке. Прибежал рыжий, совершенно взъерошенный внутренне и внешне отец Глеб Якунин. Он и сейчас – великий конспиратор, а тогда был еще бóльшим. Забрал отца Николая и сказал, что нужно кое-что обсудить. Там кладбище есть в церковном дворе. Вот они и ходили по кладбищу вокруг этих храмов часа два с половиной – не меньше. Потом о. Глеб убежал на электричку домой, а отец Николай вернулся. Они договорились, что ничего рассказывать пока никому не будут.

– А отец Глеб в это время где служил?

– Отец Глеб – в Дмитрове. Отец Николай кряхтел-кряхтел еще часа полтора, а потом говорит: "Юра, я вам что-то все-таки хочу сказать. Как бы вы отнеслись к такой идее?" И сначала высказал идею открытого письма. Я сказал: "Отец Николай, уже десятый раз Вы об этом говорите. Что ж тут нового?" "Да новое то, что приезжал отец Глеб и привез уже готовое письмо. Вот мы его и обсуждали". Достал листы бумаги и стал читать.

Письмо было написано Анатолием Эммануиловичем Красновым-Левитиным. Написано было хорошо, бойко. Но, может быть, к моей оценке прибавилось личное отношение – я никогда Анатолия Эммануиловича не воспринимал всерьез. Он хороший был, добрый, совершенно бескорыстный человек, но если церковный журналист цитирует Владимира Ильича Ленина, а он это делал очень часто, мне это кажется, скажем так, странным.

Кстати, первое моё знакомство с Анатолием Эммануиловичем тоже не располагало к серьезному отношению к нему. Первый раз мы с ним встретились у отца Александра Меня 12 сентября 1962 г. на Александра Невского в поселке Алабино. Он приехал туда просить отца Александра отслужить панихиду о рабе Божием (если бы о рабе Божием!) митрополите Александре Введенском (обновленческом первоиерархе – В.О.). Отец Александр Мень был человеком очень либеральным, но даже ему назвать Александра Введенского митрополитом было крайне трудно.

Они некоторое время обсуждали возможность служения панихиды по иерею или протоиерею Александру. Отец Николай Эшлиман как раз тоже там был. Отвергли и это. И служили о рабе Божием Александре, тем самым нарушая сергианский указ о том, что если кто-то умер в расколах – и было точно сказано, какие расколы, в том числе и обновленчество, – то панихиды не совершать.

Так вот, возвращаясь к нашей теме. Анатолий Эммануилович написал письмо, в котором давалась отрицательная оценка Собору 1961 года, и говорилось, что он для РПЦ МП вреден. Боюсь сказать с достаточной степенью уверенности, но, по-моему, и здесь цитировался в очередной раз Владимир Ильич.

Мы проговорили с отцом Николаем довольно долго. Я был крайне отрицательно настроен по отношению к этому письму. Отец Николай сказал: "Да вот, я тоже сказал примерно это же отцу Глебу. Он по содержанию не возражал, но тоже соглашался, что письмо поверхностное. Одно дело, если пишет светский журналист, даже если он именуется церковным, а другое – если группа священнослужителей. А задумка была именно такая. Отец Глеб говорит, что нужно быстро, к Пасхе, и хорошенько по рогам им всем".

Потом отец Николай согласился, что лучше помедлить, но написать что-то более серьезное. И буквально через день или два, вернувшись домой, мы сели и стали писать. Отец Николай тогда жил в Новобутаково – это недалеко от кольцевой дороги. Мы ехали до станции метро "Речной вокзал", там или доезжали до кольцевой и шли пешком, либо ехали автобусом. Иногда, когда он мог себе позволить, – брал такси.

- Отец Георгий, а Вы в то время кто были по статусу?

– Аспирантом Московского областного педагогического института. Рукоположен я был после того лет через 15 - в 1979 году.

Первое время работа шла так: основные идеи – отца Николая; где-то форма выражения, какая-то словесная ткань – моя, а от отца Глеба – одобрение. Он каждый раз приезжал, читал, с чем-то соглашался, с чем-то нет, говорил: "Здесь хорошо было бы вот так отредактировать", но непосредственно участия в написании не принимал – постоянно был занят чем-то.

– А какое участие принимал в написании Лев Регельсон?

– Первое время не было ни Виктора Капитанчука, ни Льва Регельсона, ни Феликса Карелина. Я к тому времени уже закончил аспирантуру и должен был ехать на работу, а отцу Николаю всегда нужен был какой-то сотрудник. Во-первых, он все и всегда начинал с обговаривания – ему нужен был слушатель. Во-вторых, нужен был человек, который бы сидел за столом, и обговоренное излагал бы на бумаге.

Поэтому появились – я уж не помню, в каком порядке, – Виктор, Лев и Феликс. И опять же, я думаю, с достаточной степенью уверенности можно предполагать, что работа шла так: основные идеи – отца Николая, а Феликс и Лёва писали. Капитанчук при мне никогда не писал. Все это происходило в доме отца Николая в Новобутаково. Отдельный особняк в большом саду, спускающемся к каналу имени Москвы. Большое значение они придавали безопасности места – чтобы минимум информации утекало наружу.

– Телефона в доме о. Николая тогда не было?

– Не помню. Телефон был незаконный у соседей. Думаю, что его подслушивали. Но, кроме того, за отцом Николаем был глаз да глаз постоянный. Он все время по разным причинам ходил в диссидентах. За ним установилось твердое мнение как о бунтаре. То он не разрешал своему сыну Сашке вступать в пионеры, то звонил в колокола в церкви, в которой служил, несмотря на запреты какой-то местной власти, служил панихиды на кладбище под открытым небом и был очень активен в служении. Все это власти отнюдь не приветствовали.

Итак, письмо было написано. И прежде чем его рассылать, нужно было посмотреть на реакцию общественности. Я знаю немножко, как и кому предлагалось подписать. Был такой отец Сергий Хохлов. По-моему, он был украинцем. Последнее время (в 1994 г. – В.О.) он служил недалеко от Малаховки. Он знал об этом письме, слушал его, потому что служил вторым священником у отца Александра Меня в Алабино. Отец Владимир Рожков – в начале 60-х годов он тоже служил в Алабине вместе с отцом Александром Менем и постоянно участвовал в обсуждении проблем хрущевских гонений на Церковь и пассивности церковного руководства. Последнее время (на 1994 г. – В.О.) он был настоятелем в Николе на Кузнецах. Где он в 1965 г. служил – я боюсь сказать.

– Какова была реакция о. Сергия Хохлова?

– Он говорил: "Да, хорошо, очень здорово!... Но вот Вера (матушка его) не одобрит. Если я подпишу, выгонят". Отец Александр Мень много раз слушал, читал – его реакция была, в основном, отрицательной. Он никогда, я думаю, не подписал бы это письмо по разным причинам. Главное – он понимал, что у него другое церковное служение. Отец Александр Мень всегда знал и понимал, что в Церкви служение не одно, а десятки разных, и он должен быть миссионером, проповедником, популяризатором.

– А не реформатором?

– А здесь не было реформы. Отец Николай никогда не был реформатором. Основная идея письма – это необходимость отделения Церкви от государства, чтобы государство не вмешивалось в церковные дела и не душило бы Церковь. Главная его идея – что это один из способов подавления религии.

– По моему мнению, в то время это требование было реформаторским, поскольку оно изменяло действующий статус Церкви...

– Если в таком смысле, значит, он был реформатором.

Об этом письме знал еще отец Георгий Кондратьев. В то время он служил недалеко от Щелково. Я не помню точно, как называется церковь, кажется Никольская в селе Жигалково – он лет 18 служил на одном месте, был благочинным этого округа. Потом его перевели оттуда тоже в Гребнево, настоятелем, когда отец Димитрий Дудко наиболее широко занимался проповедями, собирал людей. Отец Димитрий Дудко был тогда вторым священником, а отца Николая Эшлимана тогда уже там не было – его перевели. Они довольно много писали в то время, когда там был отец Димитрий.

– Отец Георгий Кондратьев не мешал отцу Димитрию?

- Это отдельная тема. Сам отец Георгий полагал, что его назначили туда, чтобы он, отец Георгий, чуть-чуть окоротил отца Димитрия Дудко. Он рассказывал: "Вызывает митрополит (Крутицкий и Коломенский – В. О.) Ювеналий настоятеля, то есть меня, второго священника – отца Димитрия, и старосту. Со старостой беседует недолго. Потом вызывает Димитрия, беседует с ним очень долго и явно беседует благожелательно, потому что проносят кофе, а я сижу в приемной. Сижу, сижу, а потом владыка вызывает меня, благословляет – стоя, даже не предлагая сесть, поговорит минут пять и отпускает. Что же это такое? Если он поддерживает отца Димитрия, зачем было меня туда назначать? Для меня, настоятеля, унизительно, когда митрополит так себя ведет".

– Я хочу вернуться к отцу Александру Меню. То, что он не подписа,л – понятно. А как он отнесся к самому содержанию письма?

– Я думаю, отнесся так, что идеи, в основном, правильные. Спорить против этого – значит ломиться в открытые ворота. Но написать такое письмо, подписать и распространять – это значит заведомо идти на запрещение в священнослужении, а может быть, и на извержение из сана, на суд и срок. И он, во-первых, на такое не был готов, а во-вторых, для священника в конкретной ситуации не считал это правильным. Важнее, может быть, негромкая, но проповедь, распространение христианства и Евангелия. Это была его основная идея. Я много раз ее слышал от отца Александра, может быть, не этими словами, но идея всегда была эта.

Кстати, ведь вопрос о таком письме обсуждался, когда еще отец Александр Мень служил в Алабине. Они довольно близки были с отцом Николаем Эшлиманом. Одно время встречались очень часто. Отец Николай очень часто бывал в Алабине. Они вместе сослужили, например, на именины отца Александра, очень часто встречались на Пушкинской, где жил отец Николай Эшлиман. Если отец Александр бывал в Москве, они непременно забегали туда. В то время это могло быть 2-3 раза в неделю, буквально через день – встречались, обсуждали. Идея такого письма при мне обсуждалась еще в Алабине, но она осталась тогда просто идеей.

– Какие это были годы?

– 1962-й, в основном. Отец Александр Мень никогда не был бунтарем, а отец Николай Эшлиман, пожалуй, всегда им был. Близок и весьма близок к этой группе был и Анатолий Васильевич Ведерников, ответственный секретарь "Журнала Московской патриархии" (ЖМП). Это отец протоиерея Николая Ведерникова. Он жил в Плотниковом переулке на Арбате, недалеко от Чистого переулка (в котором располагалась официальная резиденция Патриарха – О. В.). У Анатолия Васильевича была дача в Баковке, через забор от известной певицы Лидии Руслановой. Свою дачу они, по-моему, у Руслановой и купили, как какой-то флигель во дворе ее дачи. Там же неподалеку была дача маршала Буденного.

– А отец Николай Ведерников как ко всему этому относился?

– Отец Николай Ведерников знал, и очень хорошо, каждый этап работы, но он более лояльно относился к Московской патриархии. Если я не ошибаюсь, он в детстве, еще когда был мальчиком, был иподьяконом митрополита Сергия. И он был очень послушный сын. Он бы никогда не подписал, потому что отец его Анатолий Васильевич не одобрил бы такой шаг. Анатолий Васильевич сам все отлично знал, и мог бы сказать в таком письме намного больше, но он всегда был крайне осторожным человеком.

В то же время он очень многое делал. Скажем, постоянно печатал в ЖМП отца Александра Меня. Если мы посмотрим ЖМП того времени, то обнаружим там немало материалов о. Александра Меня. Все статьи и проповеди отца Александра проводились туда Анатолием Васильевичем.

Анатолия Васильевича подставил митрополит Никодим (Ротов). Почему Анатолий Васильевич вылетел из ЖМП? Я не знаю, описывалось ли это где-то? История была связана со Вторым Ватиканским Собором. Я знаю ее в двух ракурсах. Первый: я когда-то слушал цикл лекций-семинаров в МГУ. Они были полузакрытыми – для заведующих кафедрами научного атеизма, тогда этот хитрый предмет только возник.

– Научный атеизм или научный коммунизм?

– У нас два было "научных" предмета. У нас никогда не было научной физики, научной химии или научной биологии, а был научный коммунизм и научный атеизм.

Я был аспирантом. Ко мне подошел заведующий кафедрой философии, который меня все время звал в аспиранты к себе, и говорит…

- Философии? Вы же заканчивали аспирантуру по английскому языку?…

– Основная его идея была такова: "Если ты философ по образованию, интересуешься философией, знаешь ее, то ты должен идти в аспирантуру в лингвистику. А если ты знаешь языки, то ты должен идти на философию. Почему? На кафедре философии все знают философию, ты ничем не выделишься, а вот язык ни Константинов, ни другой академик толком не знают. Это иезуиты свободно говорят на трех-четырех языках. Вот когда он едет куда-то за рубеж на конференцию, то, конечно же, возьмет с собой своим референтом или каким-то еще "шестеркой" тебя, и за два года у тебя будут публикации в журнале "Вопросы философии", где угодно. Станешь кандидатом, а потом делай, что хочешь! Конечно, они долго тебя не протерпят и выгонят, но тебе и не надо там оставаться – ты уже успеешь защититься".

Так вот, подходит ко мне заведующий кафедрой и говорит: "Я знаю, вы интересуетесь богословием. Хотите пойти на семинар в Московский университет для заведующих кафедрами?" Я ответил, что, наверное, там богословие обсуждаться не будет... "Я не знаю, как это у вас там называется – в общем, там будут говорить о религии". Я сказал, что очень хочу. "Пойдем, я тебя проведу". Там выступали самые разные дяди, в т. ч. какой-то человек, которой был какой-то "шестеркой" в ЦК КПСС, отвечающий за идеологическую работу. Он читал лекцию. Был еще известный ренегат Осипов, в свое время преподававший в Ленинградской духовной академии и семинарии.

Самым интересным было выступление тогдашнего председателя Совета по делам религий при Совете министров СССР Владимира Куроедова. Одна из основных его идей была, что необходимо работать втроем: преподаватель научного атеизма, уполномоченный Совета... и сотрудник КГБ, который отвечает за религиозную организацию. Такая постановка вопроса удивила. Всем известно, что уполномоченный Совета и так КГБшник, но он по статусу считается нейтральным. Ни один официальный сотрудник КГБ, занимающийся религиозными организациями, легально не существует. Ведь никто никогда официально не говорил и не писал, что в КГБ есть отдел, курирующий религиозные организации.

Это потом появились в "Огоньке" статьи о майоре Хвостикове, который отвечал в Ростове-на-Дону за религию. А в 60-е годы никто и никогда об этом не говорил. Куроедов очень много давал фактов. Например, перечислял, сколько в какой епархии храмов. И основная идея была – всё это можете где-то не очень громко говорить. Опубликовать эти цифры вы не можете, потому что их все равно не пропустят соответствующие органы. В печать такие цифры никогда не проходят – только по специальным разрешениям. И очень настойчиво повторял: "На меня никогда не ссылаться. Где взяли – идеи или факты – это ваше дело. Меня не цитировать, потому что Совет по делам религий должен занимать нейтральную позицию: не за и не против".

– Он тогда уже назывался Совет по делам религий или еще назывался Совет по делам Русской Православной Церкви?

– Совет по делам РПЦ еще тогда был. Ведь сначала был создан Совет по делам РПЦ во главе с Георгием Карповым. А потом был создан Совет по делам религий, который существовал параллельно и занимался буддистами, мусульманами и прочими. Кстати, так называемые сектанты – баптисты и другие, тоже были во втором учреждении. Потом эти Советы слили и во главе поставили Куроедова. Отец Николай Эшлиман, кстати, когда их слили, воспринял это как большую победу над атеизмом – не знаю почему. Меня удивила его реакция.

Если мы вернемся к обсуждению письма – меня поразило обсуждение на квартире Анатолия Васильевича Ведерникова, который был человеком чрезвычайно хлебосольными, – у него всегда можно было поесть и выпить водочки. Собрались за столом. Читают письмо. Здесь же присутствуют авторы и непосредственные технические исполнители, которые претендуют именоваться авторами, – Феликс Карелин, Лев Регельсон. Все шло хорошо, Анатолий Васильевич кивал, говорил: "Да, да, да".

И вдруг всплыло слово "сергианство". Реакция Анатолия Васильевича на "сергианство" была, я бы сказал, совершенно непредсказуемая. Он чрезвычайно возбудился, стал кричать: "Молокососы! Мальчишки! Что вы знаете о митрополите Сергии, чтобы так о нем отзываться!" Хотя о нем там, по-моему, никак не отзывались. Просто было сказано "сергианство".

Прошло много лет. В "Огоньке" был круглый стол, куда пригласили человек 10-12, не меньше. Там был Валерий Борщев, отец Глеб Якунин. Был Андрей Бессмертный, председатель ОВЦС МП митрополит Кирилл (Гундяев). Он был очень благожелательно настроен, меня благословил. Все шло гладко, пока Андрей Бессмертный не употребил слово "сергианство". Вот тут митрополит Кирилл вышел из себя совершенно. Его реакция была примерно такой же, как у Анатолия Васильевича Ведерникова. Андрей пытался его успокоить, что он не то имел в виду, что он чуть ли не просит прощения – ни в какую! Те огоньковские материалы так и не появились в печати – митрополит Кирилл их зарезал. Он сказал, что категорически возражает, если они выйдут без его санкции, он должен посмотреть, одобрить.

– А какой это был год?

– Я думаю, 1989 г. Он каждый раз держал эти материалы, уезжал, совершенно явно нарочно не подписывая эти материалы. Прошел год. Они, естественно, утратили актуальность и были похоронены где-то в архивах "Огонька".

– Там было снято упоминание "сергианства" или оно осталось?

– Да, десять раз ему говорили, что снимем. Нет! Вот так всегда реагируют. Это табу. Эту тему затрагивать нельзя.

Вернемся к Анатолию Васильевичу Ведерникову и его уходу из Московской патриархии. С одной стороны я знал из рассказа – не помню, кто рассказывал, кажется, работник ЦК КПСС – о том, что готовится такое мероприятие – Второй Ватиканский Собор. ЦК, естественно, дает задание нашим ведущим атеистам как-то на это прореагировать, дать в ЦК справку, что там будет, как там будет и какую ЦК должен позицию занять.

Дело было поручено Олещуку. Олещук, по-моему, единственный из руководства Союза воинствующих безбожников, который окончил дни свои в своей постели. Так вот, Олещук, по словам этого человека, дал в ЦК совершенно ложную информацию, что Собор займет крайне антикоммунистическую позицию, что там будут чуть ли не анафематствовать коммунистов и т. д.

Моспатриархии было дано задание занять соответствующую позицию и отразить эту позицию в официальном органе МП. Митрополит Никодим поручил Анатолию Васильевичу – ответственному секретарю редакции, написать статью. Анатолий Васильевич написал статью без подписи, она шла как редакционная, а смысл был в том, что Второй Ватиканский Собор – частное дело Римско-Католической Церкви, а потом оказалось, что справка, которую дал Олещук, заведомо ложная, что Олещук ничего не исследовал и не изучал, а просто описал свое отношение к Ватикану, сложившееся где-то в 30-е годы – он ведь сотрудничал еще с Крупской.

Олещук по материалам своей докладной записки в ЦК издал уже в Обществе "Знание" брошюрку тиражом, по-моему, 75 тыс. экземпляров и она уж частично рассылалась подписчикам. Потом пришлось тираж уничтожать, а разосланную часть пытаться вернуть, потому что отношение СССР ко Второму Ватиканскому Собору получило широкий и нежелательный резонанс в мире.

Митрополит Никодим (Ротов), который тогда состоял председателем ОВЦС, был, кажется, в Париже и ему задали ехидный вопрос об этом. Он сказал, что это личное мнение ответственного секретаря, что РПЦ никогда такую позицию не занимала, а ответственный секретарь на свой страх и риск что-то написал и тиснул. И ответственный секретарь, естественно, в течение недели был из редакции выдворен, чтобы впредь такого не писал и не говорил. Митрополит Никодим очень хорошо умел сохранять лицо.

Кстати, сегодня ведь в МП практически все определяют никодимовцы. Это показывает, каким хорошим начальником отдела кадров был Никодим, – он умел очень точно подбирать людей.

И как в те годы самым страшным человеком в РПЦ МП был Никодим, так сегодня самые страшные люди в РПЦ МП – это никодимовцы. Это люди, для которых нет ничего святого, которые на пути к власти согласны на всё, которые могут быть и иезуитами, и православными фундаменталистами, и кем угодно, и чем угодно. Но главное – они очень хитрые и изворотливые политики. Сегодня, я твердо убежден, что самое страшное, что есть в МП – это никак не митрополит Иоанн (Снычев) Санкт-Петербургский, которого там держат (напоминаю, что беседа велась в 1994 г. - В.О.) только для того, чтобы митрополит Кирилл мог сказать: "Если не наша линия, то будет вот такая, как у Иоанна". Явно держат пугалом для внутренних и внешних простачков.

– Чем опасна линия, которую проводит митрополит Кирилл?

- Это линия никодимовская, это линия слияния Церкви с государством, и главное – это линия уничтожения Церкви. Это линия, когда Моспатриархия становится средством, орудием. И вообще Церковь становится средством в политической интриге, борьбе. Вот, скажем, не случайно сегодня в МП есть одно учреждение – ОВЦС. Тихо и спокойно митрополит Кирилл задушил всех. Вспомните, чем был несколько лет назад митрополит Питирим (Нечаев) – кино- и телезвезда, мелькавшая по нескольку раз в сутки на телеэкранах. И что сегодня митрополит Питирим? Кирилл умеет ждать, но сегодня ОВЦС, по сути – Московская патриархия.

...Вернемся к письму – было две тенденции, идущие в разные стороны. С одной стороны, строжайшая секретность. Никто о нем знать не должен. Необходимо письмо напечатать в количестве не менее ста экземпляров и разослать одновременно, чтобы удар был мгновенный и неожиданный. Но в то же время письмо очень широко читалось. Даже если бы о нем знало три – четыре человека, то уже реально знало бы 40. А тут знали далеко и не трое, и не четверо. Отец Николай обсуждал это со многими священнослужителями. В конце концов, было решено, что подпишут только двое – Эшлиман и Якунин. Мне не хочется сейчас называть фамилии, но я знаю трех священнослужителей, которые сказали, что подпишут, а потом по разным причинам подписи свои давать отказались. К тому времени, отец Николай Эшлиман служил в Лыщиковом переулке в Москве, в Покровском храме – возле Земляного вала, недалеко от Курского вокзала, ближе к Котельнической набережной и нынешней Библиотеке иностранной литературы.

В Покровский храм в Лыщиковом переулке его перевели, мне кажется, зная, что он пишет письмо, чтобы как-то задобрить, удержать от нежелательного шага. Это предположение, которое не поддается проверке. Раньше ему никак не разрешали в Москве служить. Он жил тогда в Москве и ему было крайне трудно ездить служить, скажем, в Монино.

– Сколько ему тогда было лет?

– Он 1927-го или 1929-го года рождения. Но все равно, это утомительно было. Лучшее для него место было в Куркино, возле Химок – там был храм. Он чуть ли не пешком от дома своего в Новобутаково мог перейти Кольцевую дорогу, и пешком дойти до храма – сравнительно недалеко там было. В Гребнево ездить было далеко и трудно, как и в Монино или Павшино А вот Лыщиков переулок – другое дело. Квартира на Пушкинской улице – несколько минут пешего хода до метро и несколько минут в метро. Да и паства совершенно другая. Представьте себе...

– Он жил в Новобутаково или там была его дача?

– Жил.

– А на Пушкинской?

– Тоже жил. Он сначала жил на Пушкинской. Это квартира, где жила семья Эшлиманов. Но Эшлиманы плодились, отпочковывались, кто-то женился и выходил замуж. Эти комнаты с высоченными потолками делились пополам. Там еще жили две собаки – огромный королевский пудель по кличке Тиль, и еще, сначала Кадо – помесь сеттера с немецкой замковой овчаркой, чуть ли не потомок псарни Геринга, потом московская сторожевая.

– Папа Николая Эшлимана тоже был священнослужителем?

– Нет, он был инженером-архитектором. Мама его была тогда жива, раба Божия Елена. Няня у них постоянно жила как член семейства, Агафья. Она с детства, еще девчонкой пришла в семью. И я частенько живал там. Вся эта компания – постоянно в одной фактически комнате, хоть и большой, и расстроенной на два этажа. Поэтому отец Николай с большим трудом собрал деньги, залез в долги, но все-таки купил часть дома в Новобутакове и был счастлив, что может где-то уединиться. Хотя слово "уединиться" для него невозможно – у него всегда в доме было 5-7-10 человек.

Так вот, служит он в Лыщиковом переулке, отец Глеб – в Дмитрове и решено письмо сразу рассылать всем. Тут тоже интересны сами детали, как письмо, скажем, печаталось. Вокруг этого письма собралась масса совершенно бескорыстных людей, выполнявших чисто техническую работу, и имена их вряд ли сохранились. Помню, например, супругов Вафликов...

– Было два разных письма: Патриарху и епископам?

– Нет. Письмо Патриарху и письмо епископам – это одно письмо, ни единой буквой не различающееся. А вот обращение в Президиум Верховного Совета СССР, к его председателю Виктору Подгорному, – это другое письмо. Но письмо переделывалось.

В то время компьютеров и ксероксов не было. Надо печатать. Как известно, знаменитая "Эрика" берет четыре копии" (Из песни Александра Галича – В. О.). А напечатать надо 100 экземпляров. А страниц много. Нужны машинки, машинистки. Если бы даже собрали деньги и дали машинистке печатать – считалось, что машинистка донесет, сообщит, куда следует. Не могли доверить. Печатали верные люди. Перепечатывали. Редактировали. Правили. Все это тайно переносилось. Корректоры – масса опечаток, ошибок. Посадили корректировать, а это сразу 100 экземпляров – листы путаются. Эту работу, совершенно титаническую, брали на себя пожилые люди. Они сидели по ночам – все это нужно было скорее.

Наконец, все готово. Маленький курьезный вопрос – на машинке получается четыре экземпляра. Первый – красивый, второй похуже и т.д. Кому что посылать? Очень внимательно обсуждался этот вопрос. Взяли список архиереев. "Этому – такой-то, а вот этому – другой...". Четвертые экземпляры бывали слепые, которые читать трудно, – вот мы его такой-то закаляке пошлем.

Рассылка. Как рассылать, чтобы обмануть КГБ? Эти игры присутствовали постоянно. Секретность и обмануть КГБ. Рассылалось с разных почтовых отделений, чтобы не вызвать подозрений. Если принести 100 бандеролей одновременно от частного лица – с этого почтового отделения все отнесут на Лубянку. В какие дни рассылать? Желательно, чтобы все получили одновременно. Значит, каким-нибудь дальним адресатам, например, в Алма-Ату, нужно отправить раньше. Все это было сделано, отправлено.

Нужно учесть, что это было, я думаю, первое письмо, где авторы открыто называли себя авторами, давали свои адреса – и домашние, и служебные. История диссидентства. Людмила Алексеева, скажем, пишет книжку "Russianin dissent", где это письмо неоправданно малое место занимает. Я не помню, упоминается ли оно там вообще. По-моему, отец Глеб там есть.

И реакция с разных сторон. Во-первых, официальная реакция Моспатриархии. Ведь их запретили в служении после Пасхи 1965 года. Их терпели, уговаривали еще месяца четыре после получения письма – снять свои подписи, "разоружиться перед партией". Их вызывали в Чистый переулок. С ними беседовал обычно, если я не ошибаюсь, митрополит Пимен (Извеков) (будущий Патриарх – В.О.), в то время Крутицкий и Коломенский, и они как бы его клирики. После опубликования их очень долго уговаривали.

Письмо это было хорошо известно всему клиру храма Николы в Кузнецах. Отец Всеволод Шпиллер его знал и очень поддерживал отца Николая. Когда отец Николай и отец Глеб были запрещены в священнослужении, то, я думаю, Никола в Кузнецах был единственный храм, куда ходил отец Николай. Читал он там, стоял в алтаре. Отец Всеволод очень благожелательно относился к нему и ко всем, кто с ним туда приходил. Часто приглашал нас в свою келью на колокольне, рассказывал о гонениях на него самого, устроенных теми же светскими и церковными функционерами. Его поведение называли "эшлимановщиной", когда о. Всеволод наложил, например, прещение на членов исполнительного органа – так называемой "двадцатки".

С другой стороны, очень интересна реакция в мире. Впервые было громко и четко сказано, что в России 60-х годов ХХ века существуют гонения на Церковь, на религию. Не только сказано, но и показано на фактах. И сказано это было изнутри Церкви. Поэтому письмо публиковалось и изучалось за рубежом. Стали приходить отзывы, какие-то поздравления, письма поддержки. При мне пришло письмо или телеграмма с Мальты от Генерала рыцарей Мальтийского ордена. Кто-то прислал очень одобрительную телеграмму, подписанную "Антоний". И вот – размышления: какой Антоний? Есть митрополит Антоний Сурожский (Блюм) и есть архиепископ Минский Антоний. Блюм тогда бывал в России, где-то служил, иногда чуть ли не в кафедральном Богоявленском (Елоховском) соборе. Для меня это странно, потому что он никогда не был особенно любим патриархией. Где-то он совершал елеопомазание на всенощном бдении.

Как проверить, какой из Антониев? Было решено, что одна женщина из тех, кто активно помогал, из старой московской интеллигенции, из непоминающих (тех, кто не поминал за Литургией митрополита Сергия (Страгородского) – В.О.)– подойдет во время службы, когда Блюм будет служить. И скажет ему по-французски фразу, которая ему объяснит, что авторы письма поняли, чья эта поддержка. Эта фраза была выработана, затвержена. Женщина во время помазания эту фразу сказала, Антоний улыбнулся и тоже ответил ей по-французски. Было решено, что это он. Но так ли это? Может быть, это вообще был какой-то архимандрит по имени Антоний...

– Вряд ли кто-то из местных священнослужителей осмелился бы посылать телеграмму. Владыка Антоний (Блюм) еще мог себе это позволить, а местные...

– Я тоже так думаю. Довольно интересна была реакция друзей. Многие боялись ходить к ним. Потом, видя, что вроде бы не следует никаких особых прещений, стали приходить. Я не помню, чтобы в доме кто-то когда-то отозвался о письме отрицательно, что это ложь, неправда, что факты преувеличены. Но всегда реакция была такая: если с коммунистами поступать вот так, упираться рогами, то для Церкви будет еще хуже. Нужно их перехитрить и обмануть.

– Этакое закамуфлированное сергианство...

– Закамуфлировано ли оно? В связи с этим вспоминаю два маленьких эпизода.

Когда-то, по-моему, в начале 1987 года, меня архиепископ Михаил (Мудьюгин) запретил в священнослужении – официально за пребывание на приходе лиц в количестве 41 человек, не имеющих прямого отношения к Вологодской епархии. То есть ко мне на приход в Вологодской епархии ездили люди. Это было в 1986 году – что-то вроде летнего лагеря. По мнению владыки Михаила, посторонние люди запрещены.

– Мне казалось всегда, что архиепископ Михаил – приличный человек.

–Архиепископ Михаил – очень приличный человек. Мне очень повезло – все архиереи, под омофором которых я служил, очень приличные люди. Меня рукополагал Хризостом (Мартишкин), архиепископ (1994 г. – В.О.) Виленский и Литовский, единственный, который сказал, что он был стукачом и отказался от стукачества, человек очень приличный. Потом архиепископ Михаил, человек очень приличный. После Михаила – Кассиан (Ярославский), архиепископ Костромской и Галичский. Они совершенно ни в чем не похожи друг на друга – я имею возможность сравнивать. Хризостом – типичный никодимовец, типичный сергианец, он десятки раз говорил: "Да, служил в КГБ. Да, служил добровольно. Да, это было на пользу Церкви". То есть служить в КГБ – значит приносить пользу Церкви. И один из его основных доводов: "Вот, Эдельштейн обращался к 20 разным епископам и они не могли его рукоположить, а я рукоположил. Почему? Потому, что я был связан с очень высокими сферами КГБ".

– Но остальные тоже были связаны?

– Да, но не столь прочно. Они не могли себе этого позволить. Если ты связан на уровне областном, то уполномоченный стоит выше тебя. А если на всесоюзном – ты можешь начихать на уполномоченного. Главная заслуга владыки Михаила в том, что он был очень широко мыслящий человек – его очень любил отец Александр Мень. Вначале и у нас с ним сложились неплохие отношения (Владыка Михаил скончался 28 февраля 2000 г – В.О.).

В своем интервью вологодской газете, где-то в январе 1988 года, архиепископ Михаил мог позволить себе заявить, что, по его мнению, Церкви сейчас нет, но она скоро появится, она будет. Он за столом, в присутствии других архиереев, других гостей, священнослужителей, мог сказывать, что он никогда не читает и не поет "Не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Владычице. Ты нам помози, на Тебе надеемся и Тобою хвалимся…" и никогда с такими словами не обратится к Богородице, потому это богохульная молитва. А куда делся Спаситель? Ее сегодня все знают на память, читают и поют. Любой человек ее может прочитать или спеть". Я всегда ее читаю, пою и не считаю, что здесь в чем-то ущемляется достоинство Господа.

Его рассуждения о Церкви, с моей точки зрения, являются еретическими, и его следует запретить в священнослужении. Он эти идеи высказывал 20 лет назад, будучи профессором основного богословия Санкт-Петербургской духовной академии и правящим архиереем. Главное его еретичество – учение о Церкви. Я твердо убежден, что сегодня, в ХХ веке, главная догматическая идея – это учение о Церкви. Если нам нужно в двух предложениях изложить Символ веры – мы скажем, что веруем в Троицу и в Церковь. И поставим точку. Я думаю, здесь кардинальное отличие от всех форм сектантства – вера в Церковь и учение о Церкви. Я думаю, что сектантство благополучно процветает на Руси, в частности и потому, что у нас нет ясно выраженного и громко сказанного учения о Церкви. Когда Моспатриархия соглашается произносить кощунственные слова "Всемирный совет Церквей" и перечислять через запятую православие, баптизм, евангелизм, дунькино согласие и т. д. – я думаю, что какая-то разница тут есть.

– А католиков Вы считаете все-таки Церковью?

– Что значит, я считаю? Апостольская преемственность есть? Есть. Можно католического священника в сущем сане принять в РПЦ МП? Ведь критерии должны быть формальными. Вот Львовский собор, март 1946 года. Простым поднятием руки проголосовали унию ликвидировать. И все, кто 8 марта были католическими священниками, 11 марта стали православными священниками в сущем сане. Всё.

Давайте проведем аналогичное совещание с кем угодно. Можно принять кого-то в сущем сане? А если англикане? Вопрос был решен раз и навсегда, как бы мы ни относились к Львовскому собору. Но РПЦ МП признала, что там не то что о ереси католической, как сейчас ультраортодоксы кричат, но и о схизме речи нет. Схизматика нельзя принять в сущем сане. Еретика нельзя принять в сущем сане. Собор постановил, что все католические священники принимаются в сущем сане. Отсюда вывод – у нас нет догматических расхождений.

Кардинальные вопросы нельзя решить за пять минут и тут очень много неясного. Но я убежден, что если сегодня необходим Поместный Собор, то этот Собор необходим по одному вопросу: "Что такое Церковь? Догматическое учение о Церкви".

...Если же мы вернемся туда, откуда начали, то отец Николай и отец Глеб запрещены. Они в своем ответном письме написали, что клянутся не притрагиваться к епитрахили, и здесь отец Глеб – мне очень неловко это говорить – оказался на высоте, он твердо сдержал слово. Отец же Николай, который тоже подписал эту бумагу, все-таки служил, епитрахили коснулся, служил у себя дома – у него во дворе рядом с домом, где он жил и где сейчас живет его вдова Ирина Дмитриевна Микитко, там есть еще один домишко – он там служил. У него было благословение, я думаю, какого-то катакомбного епископа. Этот епископ жил где-то на юге, по-моему, на Кавказе. И – боюсь назвать его имя, но если вы возьмете книгу Лёвы Регельсона и посмотрите, в каком порядке там рассказывается о епископах, то там первым, непонятно почему, поставлен епископ, с которым, по моим предположениям, отец Николай как раз и встречался.

– То есть от него он получил разрешение?

– Да. То есть клятва, наложенная раскольником, клятва, наложенная канонически неправильно рукоположенным епископом, не является клятвой. Я думаю, что рассуждение было такое. И тут был замкнутый порочный круг: признать недействительным сергианство и их таинства – значит признать, что отец Николай не был рукоположен. Его во диаконы рукополагал будущий Патриарх Пимен, когда он временно исполнял обязанности управляющего Костромской епархией, а во иереи – митрополит Крутицкий и Коломенский, тогда, по-моему, Серафим.

Ну, вот, отец Николай служил в этом домике даже на Пасху. Никуда не пошел в пасхальную ночь, а служил у себя. Как он причащался – я боюсь сказать. То ли он служил полную литургию, а, может быть, это были Дары привезенные.

А антиминс у него откуда?

– Я не знаю, он был у него раньше.

– Его личный?

- Личного антиминса быть не может, но это какая-то и в моей жизни тоже мистическая сторона. Я очень долго искал каждую букву о митрополите Ростовском Арсении (Мациевиче). Сам читал, людям рассказывал, мечтал что-нибудь найти, и вдруг мне принесли антиминс, подписанный Арсением Ростовским.

Я чрезвычайно высоко чту Святейшего Патриарха Тихона. Однажды ко мне подошла женщина и сказала: "Батюшка, у меня есть икона. Я не знаю, что мне с ней делать. Мне сказали, что она должна храниться в церкви". И дала мне антиминс, подписанный Патриархом Тихоном. Для нее это была икона – она не понимала, что это такое. Антиминс для домовой церкви, то есть архиепископ Тихон в то время на этом антиминсе сам много раз служил в этой домашней церкви. Сейчас у меня есть два антиминса – один подписан Арсением (Мациевичем), а другой – Патриархом Тихоном.

Здесь у нас был такой митрополит Антоний – любопытнейшая фигура в истории российского православия. Сначала он был в Костроме епископом, потом и в Туле – путешествовал между Костромой и Тулой. Так вот, скажем, это был псих законченный. Ему место было в дурдоме, а не на кафедре. Вызывает священника. Самые разные священники Костромской и Тульской епархии рассказывали, что когда ездили по вызову правящего архиерея, то они обнимали, благословляли, целовали всех детей, матушку и ехали как по вызову Ивана Грозного. Приезжают туда, приходят к архиерею. Архиерей сидит в кресле: "Снимай крест, иди сюда". И потом уже начинает о чем-то говорить. Один священник рассказал мне, как он, услышав эти слова, снял крест и положил его в нагрудный карман. "Дай сюда!". - "Не вы мне, Владыка, этот крест давали, не Вами он и взят будет". Он за ним кинулся с посохом, тот убежал и во дворе епархиального управления митрополит зычно взывает: "Ловите! Держите его! Наперерез!".

В Туле был, в Новомосковске, чрезвычайно тучный архимандрит Василид. Это один из самых богатых приходов. Он очень хороший рассказчик – рассказывал, как его вызывал владыка Антоний. "Ты знаешь, что ты осёл, – первые слова при встрече. – Вот посмотри, какой ты жирный, какой ты глупый. Ты подойди к зеркалу и посмотри на себя". Потом вызывает иподьякона и говорит: "Это осёл, он согласился, что он осёл. Поэтому провезти его по Туле на осле!". Епархиальное управление – недалеко от базара. "Пойдите найдите на рынке осла, запряженного в телегу, посадите Василида и везите на осле". Осла нашли, Антоний указал даже весь маршрут, стоит и наблюдает. Как завернули за угол, Василид дал по червонцу иподьяконам, и они, выполняя послушание, везли его, но не по главным улицам, где народ, а какими-то переулками, где-то немножко обождали и вернулись к епархиальному управлению, доложили, что выполнили.

Но он мог не только на осле провезти. Например, когда протодьякон наклоняется целовать престол – сверху взять за космы и пристукнуть хорошенько протодьякона зубами о престол и пролить на престол кровь, выбить ему зубы. Антоний был очень близок, по-моему, с Даниилом Андреевичем Остаповым – у него была в патриархии очень сильная рука, и Антонию все сходило с рук. Вот такие разбойные личности были – в истории РПЦ МП о них молчат.

Могу к рассказу о письме прибавить рассказ ныне уже, к сожалению, покойного архиепископа Саратовского Пимена. Он говорил, что получил письмо и тут же следом распоряжение из патриархии письма вернуть, и непременно с отзывом. По его словам, он очень кратко ответил, что читал и поражался: просто ужас! По его мнению, совершенно двусмысленный ответ, допускающий любую интерпретацию. Я думаю, что сегодня самая бы интересная и самая точная проверка Моспатриархии – это дозволение напечатать тогдашние отзывы правящих архиереев – как они его восприняли. И это была бы очень яркая страница истории патриархии. Я думаю, что здесь, в реакции правящих архиереев, была бы сконцентрирована вся квинтэссенция сергианства, вся ложь и гниль Московской патриархии. Но никогда этого не дадут. Я убежден, что сегодня Московская патриархия – самое закрытое учреждение в России. КГБ что-то опубликовало, или якобы опубликовало, или сделало вид, что дает какие-то документы, которые раньше не были доступны. Можно перечислять. А назовите хотя бы один клочок бумажки, который был опубликован патриархией?

Но ведь довольно успешно работает комиссия под руководством архиепископа Костромского Александра (В 1994 году еще были какие-то иллюзии – В.О.)...

– А, да. Но самое интересное, что ни один архиерей не сказал ни единого слова о Совете по делам религий. То есть вы говорите, что Совет по делам религий и КГБ – это одно и то же. Помните ваше замечание? Но простите, а где грань между Московской патриархией и Советом по делам религий? Вы проведете здесь грань? Сегодня говорят, что Совет по делам религий давил, или советская власть в 60-70-е годы давила. Кто вам сказал, как давили?

Александр Нежный рассказывает о последних днях существования Совета по делам религий. Назначили Юрия Христорадного. Как пишет А. Нежный, тяжело больного Патриарха заставили испытать еще одно унижение – явиться в Совет по делам религий, представиться новоназначенному председателю Совета. А как заставили? Кто рассказал, как заставляли являться в Совет?

И последнее. Я был запрещен в священнослужении. Я пошел в ОВЦС, пытался найти кого-то, кто хотя бы вопрос поставит, скажет что-то архиепископу Михаилу – почему? Ведь запрещение было снято в Лазареву субботу 1987 г., у меня был официальный указ. Но он не давал мне документы и не разрешал служить еще целый год – до июня 1988 г.

– А в чем дело?

– ГБ велело. Я это и написал, собственно, в документе, официально.

А он и не отказывался особо?

– Он очень обиделся. Я сказал, что "я понимаю, Владыка, вас заставили, вы не можете поступать по своему произволению, потому что вам необходимо думать не обо мне одном, но и обо всей епархии, идти на компромиссы, на сотрудничество". Он мне жестко сказал: "Нет, я это сделал по собственному разумению". Я сказал: "Это намного усугубляет вашу вину".

Пошёл я в ОВЦС к его председателю митрополиту Филарету (Вахромееву), нынешнему Минскому – он постоянный член Синода – может быть, он мне что-то скажет, может быть, обратится к архиепископу. Просьба была в одном – отдать документы кому-то, кто согласится взять в штат и позволит служить. А он не отдает, и больше года не отдавал. Кстати, меня назначил на приход президент Рейган, потому что когда мы были на приеме у Рейгана, то было два священника – Глеб Якунин и я. Но Глеб пришел туда в цивильном, а я – в рясе. Все телевизионщики – и американские, и европейские, и советские камеры – очень часто останавливались на том столе, где сидел мой сын Мишка и я.

– А о. Глеб еще был тогда в запрещении?

- Не помню, думаю, что еще да, но сказать твердо боюсь. Во всяком случае, даже если священник запрещен в священнослужении, он ходит в рясе. Это его духовное платье – он же не лишен сана. Если сана лишен – тогда снимай.

Так вот, пошёл я к митрополиту Филарету. И беседуя о том, о сем, объясняю ему, почему я к нему пришел. Отец Николай Эшлиман был о нем очень высокого мнения, и отец Глеб соглашался (Если я не ошибаюсь, Филарет, нынешний митрополит Минский и Слуцкий, был какое-то время ректором Московской духовной академии и семинарии. Отец Николай Эшлиман его знал, с ним встречался и даже когда-то высказывал такую крамольную идею – не показать ли ему письмо до опубликования. Потому что он, по мнению отца Николая, один из самых порядочных архиереев. Человек, безусловно, образованный, интеллигентный – показать бы ему письмо, что он скажет? Может быть, даже он и подпишет, если будет какой-то смягченный вариант? Этот вопрос обсуждался с архиепископом Ермогеном (Голубевым) – можно ли это кому-то письмо показать. Но более тесные контакты с архиепископом Ермогеном были уже после – обсуждался вопрос, чтобы кто-нибудь ещё участвовал в подписании письма). Так вот, я сказал митрополиту Филарету, что отец Николай высоко о нем отзывался и именно поэтому я иду к нему – к митрополиту Крутицкому и Коломенскому Ювеналию (Пояркову) я не пойду, ибо незачем. Митрополит Филарет очень интересно реагировал – он не рассердился на слова о "сергианстве", но сказал, что это письмо принесло очень много вреда РПЦ МП, потому что уже был почти достигнут компромисс с властями о том, что многие положения Собора 1961 г. будут смягчены, а другие и вовсе отменены. И тут появляется письмо. Конечно, престижу государства был бы нанесен большой урон, если бы после письма оно пошло на попятную. То есть, по его мнению, от письма – ноль пользы, и воз вреда.

Вы считаете, что это действительно соответствовало истине или это был дипломатический ход?

– Это не дипломатический ход. Это сергианский ход мысли. Любой сергианец, включая ныне здравствующего Патриарха, говорит, что такая тихая дипломатия – это единственно плодотворная дипломатия, что государство, если его не раздражать, не станет Церкви пакостить, что с государством всегда можно договориться – всегда возможны взаимные уступки и компромиссы, и только таким путем можно существовать и – их любимое выражение – "спасать структуру Церкви".

–Как Вы считаете, действительно готовилось какое-то смягчение?

– Зачем считать? Я человек фактов. Давайте посчитаем, сколько раз государство смягчало свои гонения на Церковь. Я ни одного такого смягчения не знаю. Когда Сталин сентябрьской ночью вызвал митрополитов – то вовсе не для смягчения, а чтобы покрепче привязать. Чистый расчет – должен приехать архиепископ Кентерберийский, нужно открывать Второй фронт, нужно устанавливать определенные отношения с союзниками. Естественно, нужно было сделать вид, что Сталин якобы идет на уступки Церкви. Хотя Сталин никогда ни на какие уступки не шел. И, конечно же, необходимо было максимально собрать в кулак волю народа – и тут все средства хороши.

Как только закончится Вторая Мировая война, нужно готовиться к Третьей – активно продвигаться к мировым источникам нефти. В этом, нам должны помочь восточные Патриархи – их непременно надо купить. Вспомните Собор января-февраля 1945 г. в Сокольниках.

Так попытайтесь вспомнить, когда же государство шло на какие-то уступки? Вы помните такое? Я – нет!

– Только в 1988 году. Какие могли быть уступки, когда в 1961 году Н. Хрущев развязал очередную кампанию гонений на Церковь, которая по масштабу сравнима лишь с гонениями 30-х годов?

– Ну да, но развязал он ее чуть раньше, – в том-то и дело, что делалось это руками самих архиереев. Это знаменитый Собор 1961 года, когда их собрали праздновать память преподобного Сергия, а подсунули известные решения. Там два основных решения было. Первое – устранить настоятеля от жизни прихода: отмахал кадилом – и топай отсюда. Второе – участие в так называемом "экуменическом движении".

– И это до сих пор сохраняется?

– Нет, первое отменили и юридически, и фактически в 1988 году в постановлении Собора. По решения собора 1961 г настоятель не мог быть членом исполнительного органа, а сейчас он может быть не только членом, но и председателем. То есть он опять отвечает за хозяйство, за финансовую жизнь прихода. Но сейчас есть особые трудности – например, вопрос о церковной собственности.

Вопрос о том, на какие компромиссы можно идти и до какой черты – это вопрос, который у нас никогда не обсуждался. Ведь самое интересное – спокойно, но все-таки обсудить, а у нас все время одни декларации. Кто-то говорит – и точка. Даже в отношении к сектантам или движениям типа "Белого братства".

Я ни разу не видел на Центральном телевидении, чтобы сели друг против друга представители разных конфессий, направлений. Один бы говорил – другой подтверждал бы эти доводы или опровергал. Было бы чрезвычайно интересно, например, если бы спокойно баптисты и православные обсудили эту проблему. Или сейчас у нас принято лаять на американских проповедников. А почему сейчас людям, которые считают, что проповедники делают злое дело, не сесть и не побеседовать на телевидении с этими проповедниками? На областном или лучше, на российском, на центральном уровне. Я думаю, что это было бы полезно и для той, и для другой стороны. И если одна из сторон от такой беседы отказывается – это тоже очень информативно. Почему отказывается?

– Протестанты никогда не отказывались – инициатива таких дебатов обычно исходит от них.

– Не знаю, я всегда приглашаю сюда к себе на приход всех американских проповедников, которые появлялись в стране, говорил, что поведу их куда угодно, буду переводчиком. Естественно, если храм освящен, то в нем нельзя совершать какие-либо сектантские богослужения. Но с одним маленьким условием – позвольте мне бывать у вас на проповедях, и если ко мне возникнут вопросы, то, не ведя жесткой полемики, а тем более враждебной, отвечать на вопросы ваших слушателей. Потому что был я как-то на одном собрании – там обсуждался вопрос о Костромской атомной станции – какой-то экологический междусобойчик. Одна женщина говорит: "Вот ведь, и здесь интересно, и в филармонию надо идти – у нас там сейчас богослужение!" Я спрашиваю: "Будет кто-то просто проповедь читать? "Нет – мы православные". Я говорю: "Нет, православные в филармонии на богослужения не собираются. Они сами себя называют харизматиками – движение вроде пятидесятников. Это американские проповедники, которые никакого отношения к православию не имеют. Это не значит, что православие – хорошо, а они – плохо или наоборот, просто это разное". Когда я еще что-то такое сказал, она расплакалась, очень переживала, твердила: "Нет, это православие, это Русская Православная Церковь, просто мы собираемся в другом месте".

Мне часто приходилось говорить с людьми, которые очень мало знают. Я вчера был в Александрове, и там женщина, заместитель или помощник мэра, ведет меня в какую-то семью, где я буду жить. Мы идем пешком, и по дороге говорит: "Вы сектант? Баптист?" Я отвечаю: "Да нет, посмотрите на мой подрясник, на крест, и вы поймете, что я не сектант и не баптист". Она говорит: "Так почему тогда я вас туда веду? Мы же в прошлому году обговаривали и Вы должны были там жить, но не приехали вместе с этой американской делегацией, и я сейчас опять вас туда веду! Ведь это семья евангельских христиан-баптистов!". Я говорю: "Ну и что? Это не староверы, которые не дадут тебе пить из своей кружки, и я с удовольствием встречаюсь с людьми, принадлежащими к другим конфессиям – и на улице, и в учреждениях". Она ответила: "Ну, смотрите, смотрите!" Я пришел туда. Сначала была некоторая настороженность, мы говорили об одном, другом, третьем – у меня осталось самое благожелательное впечатление от этой семьи – не знаю, какое у них осталось впечатление от нашей беседы. Потом мы пошли в их молитвенный дом, который они сейчас достраивают – они в течение года построили его буквально своими руками.

– Дом красивый?

– Это здание внешне церковное – шатровая церковь, наверху на куполе крест и у входа крест. Я удивился. Спрашиваю человека, который нас туда вел: "Неужели евангелисты и баптисты признают сейчас крест?" Он тоже очень удивился моему невежеству: "Мы всегда его признавали, все американские церковные здания всегда с крестом, мы просто не носим нательный крест, но крест как символ мы признаем". То есть понимаете, я не думаю, что я самый темный из всего народа, но для меня это было какое-то откровение. Сейчас, говоря с вами, действительно сомневаюсь в его правоте и своей неправоте, но может быть это действительно так.

– Абсолютно так. Я подтверждаю это как баптист. У нас в храмах крест как таковой всегда есть.

– Ну, вот я и говорю, что степень нашего невежества велика.

– Протестанты никогда не отказывались от креста. Просто крест раньше обычно был неуместен в качестве архитектурной детали – обычно молитвенными местами были квартиры. А сейчас, когда строят новые церкви, обычно на фасаде выкладывают крест.

– У них был выложен католический четырехконечный крест.

– У протестантов тоже чаще всего используется четырехконечный крест – ведь протестантизм вышел из католичества. Возвращаясь к теме нашей беседы, как Вы считаете, какую роль в жизни Русской Православной Церкви сыграло письмо Якунина и Эшлимана? Изменило ли оно что-нибудь в реальности? Я даже не имею в виду официальную позицию. А сдвинуло ли это что-то в сознании клира, к которому это письмо попало?

– Нет. Потому что клир – это отнюдь не всегда герой. Если помните рассказ "Рычаги" Александра Яшина (Рассказ времен хрущевской оттепели. См. сборник "Литературная Москва", 1956 г. – В.О.), то на 99% мы, священники – это такие же рычаги. В рассказе его персонажи до начала собрания сидят и говорят обо всем – они абсолютно все знают и понимают. Но потом начинается партийное собрание, и это разделено металлической непроходимой стенкой – то что говорится на собрании и то, что в реальной действительности. Найдите мне хоть одного священника, который в 60-е годы не знал, что храмы закрываются, что РПЦ МП испытывает колоссальнейшие гонения, что нельзя крестить детей, что не разрешают совершать панихиды и так до бесконечности. Тысячи священников выли, что старосты их душат, что старосты не дают то-то и то-то, что старосту назначал исполком. Кто об этом не знал? Но кто об этом сказал?

– Но сам факт, что нашлись люди, которые не побоялись об этом сказать не подвигнул кого-то на какие-то более решительные действия?

– Ну, вот давайте подумаем. Отца Александра Меня подвигло на какие-то действия? Отца Владимира Рожкова? Он очень многие материально помогал отцу Николаю Эшлиману. Отец Николай Эшлиман страшно бедствовал по разным причинам. Он ходил в пальто, которое ему подарил отец Владимир Рожков. Он пользовался книгами, которые отец Владимир Рожков привозил из-за рубежа – он был тогда аспирантом в Ватикане, он привозил чемоданы книг и значительную часть библиотеки отца Александра сформировал Рожков. И отцу Николаю Эшлиману меньше, но тоже дарил книги – десятками. Если даже среди друзей это не имело большого резонанса, то чем дальше – тем волны ниже. В провинции письмо знали и читали. И в семинарии письмо знали и читали. Я не могу сказать, были ли наказаны какие-то студенты. Но то, что студентам Московской Духовной Семинарии грозили прещениями за чтение письма – я знаю точно по рассказам самих студентов.

– Значит, внутри Церкви это ничего не изменило. В чем же было значение письма?

– В том, что правда была сказана публично. Сам по себе этот факт, я думаю, огромен. Кроме того, возник интерес на Западе к изучению жизни РПЦ МП. Я думаю, что Майкл Бурдо именно тогда стал заниматься и организовал KestonCollege – я думаю, что это непосредственное влияние письма. И я думаю, что это письмо послужило каким-то барьером на пути успешной работы за рубежом Московской патриархии, потому что была какая-то возможность сказать, что патриархийный официоз врет.

– А сегодняшняя практика направления подобных писем в патриархию, те, что продолжает писать отец Глеб – может ли это что-то изменить?

– Ну, всегда вопрос, прочтет ли кто-то это письмо, кроме патриархийных чиновников? Сегодня вы можете писать все что угодно. Вас не услышат, потому что это никому не интересно.

– Но на Запад эти письма тоже попадают.

– Кто-нибудь на них реагирует? Говорит о них? Во всяком случае, тогда и сейчас наблюдается большая разница. Вот Вестник РХД и Никита Алексеевич Струве. Он сегодня напечатает хоть одно письмо отца Глеба в Вестнике РХД? Имя отца Николая Эшлимана сегодня в Вестнике РХД не упоминается, хотя раньше он был для Струве героической фигурой. А теперь, за последние 5-6 лет в Вестнике РХД не было ни одного материала об оппозиции в Московской патриархии, разоблачающего ее ложь и сергианство. Ни одной статьи на эти темы не появилось и, я уверен, что не появится. Есть такая теория, что сегодня РПЦ МП необходимо поддерживать, и не должно быть никакой конфронтации.

– Московскую патриархию, а не Русскую Православную Церковь!

– Так самое главное, что эти термины постоянно путают! Даже "Русская мысль", очень часто говоря о МП, пишет РПЦ, т. е. часть выдает за целое. Это и вопрос собственности, и т. д. И Никита Струве, и его журнал, который был самым интересным и честным печатным органом много десятилетий, теперь это жалкое подобие Журнала Московской патриархии в той части, в которой пишут о Московской патриархии. Что и как пишут в Вестнике РХД о жизни РПЦ сегодня?!

Так вот, новые письма отца Глеба сегодня не заинтересуют никого – я почти в этом уверен. В центральной американской прессе кто-нибудь об этом скажет? Априори нет. Вы говорите – "Русская Мысль". А кто читает "Русскую Мысль"? Каков круг читателей, каков резонанс?

– Вы считаете, что эффект сегодняшних его писем намного меньше, чем того письма?

– Несоизмеримо меньше. Но есть вопрос – для чего? Для чего было то письмо и для чего пишет сегодня отец Глеб. Есть два ответа, и в зависимости от этого человек будет по-разному писать. Я боюсь, что отец Глеб очень часто совершает ошибку, неправильно ставит перед собой цель. Один вариант: пишу для того, чтобы в мире был резонанс, чтобы дать по зубам Московской патриархии, других обличить и себя показать. Другой: пишу потому, что знаю правду, и обязан как священнослужитель и христианин свидетельствовать правду – независимо от того, какой резонанс будет иметь мое выступление – я должен свидетельствовать о правде. А если его никто не услышит? Это дело тех, кто затыкает свои уши. Я думаю, что последнее время отец Глеб с этой позиции пишет все меньше и меньше, говорит все меньше и меньше, то есть человек стал политиком, а политик обязан думать о выгоде. Христианин не может думать о выгоде. Слова "я свидетельствую о правде" не предполагают какую-то выгоду. Если Христос о чем-то беседовал с Пилатом, то вовсе не затем, чтобы получить какой-то резонанс, выгоду.

– Что же тогда делать сегодня, чтобы попытаться изменить ситуацию?

– Свидетельствовать об истине. Это единственное меняет ситуацию.

– Как это делать, кроме проповеди?

– Говорить, писать. Написать заранее, зная, зачем пишешь. Маленький пример. Отец Глеб часто повторял, что у него есть документ о связи МП с КГБ, который он пока не публикует. В беседе со мной он говорил: "Я считаю, что в МП есть архиереи получше и похуже. Самые вредные – это Ювеналий, Питирим и Филарет Киевский. Этих надо разоблачать в первую очередь". Это подход маклаческий, это подход с точки зрения большей-меньшей выгоды. Я думаю, что если есть какие-то документы, то их нужно публиковать независимо то того, хорош кто-то или плох. И дело не в архиерее, дело в системе. Плоха, страшна – система. Я говорил, что все архиереи, под чьим омофором я служил, очень хорошие архиереи. Сказал пару слов о Хризостоме, о Михаиле (Мудьюгине). Вот Касьян – он молитвенник. Если вы стояли с ним в алтаре, то во время молитвы с ним в алтаре было тепло. И – нулевой администратор. Он мне несколько раз говорил: "Отец Георгий, разве я назначаю, разве я что-то решаю! Это все уполномоченный и секретарь делают, они мне и не говорят!".

– А каков был владыка Михаил как молитвенник, как христианин?

- Хороший проповедник. Я был равнодушен на любой его молитве. Это могла быть литургия, это могло быть рукоположение, все что угодно – я очень скептически относился к его богослужению. Кстати, богослужение отца Александра Меня было всегда холодноватым. Он был королем на проповеди и заурядным священником на литургии. Отец Николай Эшлиман – наоборот.

Отец Александр Мень для меня всегда был загадкой. Я впервые задумался о нем в Алабине. Отец Александр Мень всегда с точностью до минуты знал, когда он закончит службу. Его прихожане могли отстоять всю службу до конца, подойти к кресту, не спеша дойти до станции, сесть на электричку и уехать – большинство были из Нарофоминска. Им нужно было на электричку. Опоздаешь – будешь стоять на морозе. Отец Николай Эшлиман тоже должен был служить так, чтобы успели на электричку в том же Монино. Он всегда об этом забывал, сам опаздывал и замерзал и морил холодом своих прихожан, но никогда не мог уложиться – то слишком рано заканчивал богослужение, то слишком поздно. Во всяком случае, у него никогда не было такой внутренней дисциплины. Он уходил в службу настолько, что забывал абсолютно обо всем. На литургии он жил и на его службе равнодушным народ не оставался.

– Как вы охарактеризовали бы в этом смысле отца Глеба как служителя?

– Я не помню, чтобы я когда-нибудь был на его литургии. На панихидах, молебнах – часто. На литургии – по-моему, никогда. Но вот тогда, в начале 60-х, я думал, что отец Глеб из всей группы внутренне самый честный человек, который не обманывает других и не обманывает себя. В первой половине 80-х ко мне часто приходили офицеры КГБ, беседовали о том, о другом. Надо было, конечно, их послать, но я считал, что если я что-то знаю, я не только имею право, но и должен говорить. Меня, в частности, много расспрашивали об отце Николае, отце Глебе. Им были необходимы сведения об этих диссидентах. Я каждый раз ниже всех, безусловно, ставил отца Дмитрия Дудко, которого я всегда считал чуть-чуть прохиндеем и выше всех всегда ставил отца Глеба по своей честности. Но честный, искренний человек и хороший литургист – это не одно и то же.

– А как проповедника вы отца Глеба тоже не знаете?

– Не знаю. Но я думаю, что политическая карьера его сгубила как священнослужителя. Потому что священнослужитель, по моему глубокому убеждению, не может быть политиком. Политик обязан идти на компромиссы. Политик всегда должен знать, что выгодно. Если он забудет об этом, и он, и его партия неизменно будут терпеть поражение. Разумные компромиссы в политике необходимы. За кого голосовать в данную минуту? Кого поддерживать? Когда-то политик должен, наверное, голосовать и за коммунистов. В Церкви это абсолютно неприемлемо. Человек должен говорить о коммунистах то, что они заслуживают – всегда. Должен говорить о фашистах то, что они заслуживают – всегда. И так далее. Вопрос выгоды для священника стоять вообще не должен. Конечно, о чем-то всякий священник когда-то, что-то умалчивает или не очень громко кричит. Но мы, боюсь, слишком этим злоупотребляем. Во всяком случае, еще раз скажу, что, по-моему, политическая карьера священника в отце Глебе придушила, если не убила.

– Да, но, тем не менее, правомочно ли решение патриархии о лишении его сана?

– Патриархия лишила его сана только за то, что он еще тогда написал это письмо.

– Она до сих пор не может его простить?

– Совершенно верно. Я знаю одного священника, заслуженного протоиерея, настоятеля кафедрального собора, который когда-то опоздал на богослужение, на литургию, пришел в Собор, извинился перед своими собратьями за то, что опоздал. И здесь же, облачаясь, сказал: "Дело очень важное. Я ждал семь лет, но сегодня все-таки отомстил". Я не знаю, что он имел в виду. Но если перед литургией может сказать такие слова, то я полагаю, что каждый член Священного Синода, когда голосовал за лишение отца Глеба сана, эксплицитно или имплицитно, произнес этим слова. Эти слова, конечно, произнес митрополит Филарет Минский, который был и остается членом Верховного Совета Белоруссии – а отца Глеба извергли из сана только за попытку… Попасть то ли в Верховный Совет РСФСР, то ли в Государственную Думу РФ – никакой разницы между ними не вижу. Анекдот! Эти слова произносил в первую очередь митрополит Ювеналий, которому отец Глеб вмазал своими документами очень и очень крепко.

Отец Глеб всячески защищает ныне здравствующего Патриарха. По меньше мере два-три десятка споров у нас с отцом Глебом было, и он говорил, что Патриарха нельзя разоблачать. Глеб много раз говорил мне, что надо печатать документы о Ювеналии, Питириме и Филарете Киевском. И все. А вот Патриарх якобы – главный либерал в Синоде, занимает наиболее мягкую позицию и поэтому его нужно спасать от крайне правых, которые ему там мешают – тот же митрополит Петербургский Иоанн (Снычев)– плохой правый. Простите, почитайте "Русскую мысль"! В каждом втором номере вы прочтете эту великую идею. Я глубоко убежден, что все в Синоде друг друга стоят и главная идея – не нужно различать, кто на копеечку лучше, а кто хуже. Дело не в личностях, а в системе. Страшна система, а не отдельно взятый митрополит или епископ.

– Страшна система – абсолютно верно. Вы видите какие-то реальные на сегодня пути и возможности изменения этой системы?

– Если Церковь – учреждение, то будет один подход. То есть, как нам реорганизовать Священный Синод, как писал Владимир Ильич о Рабкрине. Я думаю, что есть только один путь, если говорить не об учреждении, а все-таки о Церкви. Это покаяние. Но оно, конечно же, сразу сломает всё учреждение. Можно создать Совет по делам религий, возродить его, или мы можем уничтожить его. Это ничего не меняет в Моспатриархии.

Меня, может быть, больше всего поражает, что сегодня историю РПЦ МП пишут так, что основным вехами являются генсеки, Период до того дня, когда Сталин принял трех митрополитов – и этот прием период завершил. Прием у И. Сталина – это кардинальная веха в истории Церкви. Прием у генсека М. Горбачева – это веха в истории РПЦ МП. По-моему, отсюда вывод может быть только один: жизнь Церкви определялась в ЦК. И эти приемы – доказательство того, что жизнь Церкви никогда не была свободной. В том числе и прием у Горбачева в конце апреля 1988 г.

– Это очевидно. Но что делать сегодня? Покаяние – ладно. Но реально вы верите в возможность покаяния кого-то из членов Синода?

– Нет, конечно! Да, конечно! Потому что сказать про любого человека, что у него нет пути к покаянию – это значит сказать "я вообще отвергаю христианство". Что такое отлучение от Церкви графа Льва Толстого? Это призыв к покаянию. Это акт милосердия. Не так ли? Это не анафема, не наказание.

– Какой Вы видите пусть сегодня?

– Молитва и свидетельство о правде. Я могу в десятый раз повторить, что сегодня положение в Московской патриархии лучше, чем у баптистов, евангелистов, мусульман и т. д. Тем, что у нас в РПЦ МП нашлось хотя бы 2-3-4 человека, которые вслух заявили о болезни. Я не знаю ни одного баптиста, который сказал бы то, что говорят члены РПЦ МП о своей иерархии и о своей религиознойорганизации. Вот у нас есть Зоя Крахмальникова, у нас есть Александр Нежный. Он остается членом РПЦ МП, он православный человек, он исповедуется и причащается у этих священников, но он говорит о них то, что считает правдой. Не будем говорить, что это абсолютная правда, истина. Но то, что он знает, он говорит, он об этом свидетельствует. Я не знаю среди нынешних баптистов людей, которые честно говорят о баптистском руководстве, скажем, 60-х годов.

–К великому сожалению, то, что сделал отец Глеб, попав в архивы КГБ – это единственный эпизод. Просто его интересовали документы об его собственной конфессии – он целенаправленно их искал и нашел конкретные документы. Но в комиссии Верховного Совета РСФСР, там, где раскопал отец Глеб эти документы, баптистов не было. Я думаю, что если бы нашлись документы, кроме голословных утверждений, то и у баптистов, и у иудаистов, и у мусульман нашлись бы люди, которые предали бы их гласности. Просто сказать сегодня, что да, вот, это было во всех конфессиях – бессмысленно. Надо предоставить хотя бы такие же документы, которые предоставил отец Глеб о патриархии. Реально достать такие документы сегодня невозможно. Мое собственное церковное руководство знает, что если я получу такие документы, то я не колеблясь их опубликую, но у меня их нет.

Очень убедительно, но есть одно "но". И это "но" такое – документы, о которых Вы говорите, были найдены после августовского путча. А какова была ситуация до него? Если сравнить объем критики внутри МП и объем критики среди мусульман – оставим баптистов в покое – то вы увидите огромную разницу.

– Про мусульман я не знаю. При всех моих сегодняшних разногласиях (1994 . – В.О.), если не сказать более, с Александром Семченко, организатором и директором издательства "Протестант", могу свидетельствовать, что он в свое время пытался выступать, правда, не в прессе, против баптистского руководства с этими обвинениями и кончилось все тем, что, вероятно, его посадили не без помощи этого баптистского руководства. Точно так же, как православное руководство посадило отца Глеба и отца Николая. Так что и у протестантов находились люди, которые пытались что-то сказать.

– Мы говорим сегодня о письме.

– Семченко тоже писал письма, но кого это тогда интересовало?

– Тогда это интересовало всех. Тогда письмо Эшлимана и Якунина встряхнуло всю Европу. Отец Виктор Потапов с "Голоса Америки" может рассказать. Скажем, кто из баптистов рассказал, как их давил Совет по делам религий? Даже задачи такой не стояло. Была небольшая борьба между зарегистрированными и незарегистрированными баптистами (так называемыми "инициативниками" – членами "Совета церквей ЕХБ" – В.О.) Кто об этом рассказал? Мы всегда стараемся держать это в своей семье, в своей конфессии. А православные не побоялись вынести сор из избы. Отец Николай Эшлиман, отец Глеб Якунин заявили об этом не просто архиереям, а всему миру.

– А отец Сергий Желудков как-то прореагировал на это письмо?

- В то время – не знаю. А вообще, отец Сергий Желудков, по моему глубокому убеждению, одна из самых вредных фигур в Московской патриархии. Во-первых, может быть, я не оттуда начну, но я знаю его биографию, его личное дело. Я должен был его сжечь как устаревшее, никому не нужное, но отдал его Саше Огородникову, а тот, насколько я помню, отправил его в KestonCollege или еще куда-то. Потому что это страница истории Московской патриархии. Так вот, вспомните реакцию отца Сергия Желудкова на Великопостное письмо Александра Солженицына Патриарху. Он кинулся защищать Патриарха, причем с типично сергианских позиций. Вот его позиция: "Вы говорите, заранее зная, что оппонент вам не сможет вам ответить. Вы знаете, что он несвободен, вы бьете лежачего".

Поинтересуйтесь, где отпевали отца Сергия Желудкова? Я боюсь ошибиться, но, по-моему, его отпевали в Кафедральном Богоявленском соборе в Елохове. А отца Николая Эшлимана с огромным трудом разрешили отпевать в церкви в Черкизове.

– Отец Эшлиман дожил до возвращения в сан?

- Он не мог до этого дожить, т. к. ушел из семьи и жил с другой женщиной. По-моему, он умер в 1987 году. А отца Глеба восстановили в сане через год. Отца Николая положили в гроб в сером цивильном костюмчике. А утром очень долго не начиналось отпевание.

– Вы же сами говорили, что он имел право на ношение церковного облачения?

– Он имел право после того, как был запрещен. Он точно не был зарегистрирован в новом браке, но как честный человек, он даже писал в Московскую патриархию об этом, и это вполне могло служить поводом для лишения сана. Хотя, насколько я помню, лишения сана не было, но шел разговор – как отпевать, каким чином – как иерея или как мирянина? Служба долго не начиналась.Из Чистого (Чистый переулок – в нем расположена московская резиденция Патриарха и его канцелярия. – В.О.) было дано указание – отпевать как мирянина. Отпевали его галопом, он лежал с открытым лицом. Скорее-скорее – у нас в Карабаново любую бабку отпевают по более полному чину, чем отца Николая Эшлимана отпевали в Черкизове. Его увезли туда, где он жил и похоронили – там, где жила вторая жена. Где-то по Рублевскому шоссе. Около года на могиле даже не было креста. Когда отец Глеб вернулся из лагеря, мы попросили отца Владимира Рожкова дать нам свою машину и я из Костромы привез металлический крест. Мы поставили его на могилу отца Николая Эшлимана – теперь, его уже заменили. Я лично привез и поставил деревянный, из лиственницы.

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова