Анатолий Краснов-Левитин

ЗВЕЗДА МАИР

Поиски

Номер страницы после текста на ней

Светлой памяти дорогого друга

Валерия Яковлевича Тарсиса

- первого читателя этой книги.

"ЗВЕЗДА МАИР СИЯЕТ

НАДО МНОЮ.

ЗВЕЗДА МАИР.

И ОЗАРЕН ПРЕКРАСНОЮ ЗВЕЗДОЮ

ПОДЗВЕЗДНЫЙ МИР".

Федор Сологуб

АРКАДИЙ ЛЕВУШИН

ФРАГМЕНТЫ ИЗ РУКОПИСИ XX ВЕКА

ПЕТРОГРАД

Две тысячи сто восемьдесят второй год Издание "Новая Academia"

АРКАДИЙ ЛЕВУШИН

ФРАГМЕНТЫ ИЗ РУКОПИСИ XX ВЕКА

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Настоящая книга представляет собой собрание фрагментов, которые были найдены при раскопках в городе Петрограде в 2181-ом году.

Фрагменты относятся к концу XX века

Автор фрагментов Аркадий Левушин.

Про него мы ничего не знаем.

Как видно из уцелевших фрагментов, он был уроженцем и жителем Петрограда. По профессии

был учителем. Как-то был, видимо, связан с церковью. И был верующим человеком.

Он жил в XX веке.

Вот и все, что про него известно.

Но от той эпохи так мало осталось, ибо все памятники этого бурного века погибли в бурях войн и революций XXI века, что мы сочли нужным опубликовать данные фрагменты, сопроводив их комментариями одного из виднейших специалистов этой не столь отдаленной, но такой таинственной для нас эпохи.

5-го октября 2182-го года. Петроград

Вступительная лекция к курсу истории России XX века в Петроградском университете 1-го сентября 2181 года.

Дорогие друзья!

Мне доставляет особое удовольствие приветствовать вас, съехавшихся сюда из разных стран объединенного мира. Конечно, для многих самая наша дисциплина является анахронизмом.

Какой, собственно, смысл заниматься историей отдельных стран, когда самое понятие суверенного государства, нации, умерло. Не надлежит ли памятники этого далекого прошлого отправить в Ар-

хеологический музей или в старинные архивы, где они займут свое место рядом с манускриптами, найденными в египетских пирамидах, и пандектами Сената древнего Рима.

Однако древнее всегда связано с настоящим. Чтоб убедиться в этом, достаточно пройтись по улицам этого города. На Стрелке Васильевского острова вы увидите величественный обелиск, изображающий русского молодого человека в кепке и древней одежде рабочих (так называемом комбинезоне), поднимающего бело-красно-черное знамя и топчущего миниатюру Кремля — памятник освобождения России, воздвигнутый в честь столетия Четвертой Русской Революции в 2110 году. Уже эта революция стала для нас далеким, хотя и священным преданием. И даже странно вспомнить, что ставшее для нас привычным бело-красно-черное знамя когда-то вызывало яростные споры и из-за него лилась потоками кровь.

Многие сейчас уже даже не помнят, что означало это чередование цветов. Белый цвет — цвет духовной чистоты, красный цвет — цвет крови, пролитой в борьбе за освобождение, и черный цвет, который когда-то считался цветом анархии — эмблема того, что с государственной властью отныне покончено навсегда.

В то же время этот флаг показывал прошлое, настоящее (тогдашнее настоящее, а ныне уже давно прошедшее) и будущее тех громадных территорий, которые тогда назывались Россией, потом Советским Союзом, потом опять Свободной Россией, а

ныне называются Гиперборейской Провинцией Планетарной Республики.

Белый цвет — это цвет старой Российской Империи - точнее, один из ее трех цветов, - но который стал символом многих героических, но нелепо консервативных людей, лелеявших фантастическую идею восстановления старой русской империи и даже монархии.

Красный цвет — символ советского периода. Под этим знаменем сражались также многие энтузиасты, веровавшие в то, что путем диктатуры, пыток, расстрелов можно построить счастливое будущее. И наконец, черный цвет, под знаком которого гибли миллионы людей, борющиеся против того, что сейчас представляется нелепым призраком, против так называемого "государства", ныне растворенного в свободном, объединенном международном сообществе.

А рядом с этим памятником — маяки, воздвигнутые в свое время основателем этого города Петром I. Маяки, которые должны были освещать путь кораблям. И дальше переход через мост — сразу после моста, на набережной имени Андрея Сахарова — фигура, отлитая из бронзы, в 5 раз выше человеческого роста, фигура великого русского гуманиста. Сахарова.

Скульптору удалось великолепно соединить портретное сходство с устремленным в будущее порывом величайшего идеалиста XX века. Правая рука поднята к небу, а левая - перелистывающая кни-

гу, как бы ищущая чего-то с рассеянностью ученого, с пытливостью изобретателя.

А через несколько метров — Медный Всадник, совершенно такой же, каким описал его Пушкин в своих бессмертных стихах, написанных на теперь уже мало кому понятном русском языке XIX века. А против Финляндского вокзала все еще высится памятник (довольно аляповатый) Ленина.

Как известно, в XXI веке в Петроградском Городском Собрании были бурные дебаты о судьбе этого памятника, причем ряд лиц предлагали его снести. Однако, большинство постановило этот памятник сохранить, ибо огромное историческое значение Октябрьской революции, перевернувшей мир, не вызывает сомнения, а в 2010 году Октябрьская революция послужила в какой-то степени примером (правда, миниатюрным) для четвертой русской революции, перешедшей затем во всемирную. *

В то же время этот памятник является примером того, как благие намерения приводят к ужасным последствиям, когда люди не руководствуются' Евангельским учением, что является основой истин-* ного благодатного общества, которое наши предки именовали иной раз социализмом, иной раз коммунизмом, иной раз анархией. Рассказ "На Васильевском Острове" о событиях, происшедших в этом районе свыше 200 лет назад, является прекрасной' иллюстрацией этого положения. Самоубийства бла-* городных людей, духовное угасание других — такЫ в а расплата за отступление общества от Христа.

СВОЕЮ СОБСТВЕННОЙ РУКОЙ

Это было весной 1932 года. Ранней весной.

Екатерина Николаевна Елизарова — учительница русского языка 213-ой школы — только что проснулась.

Пора было вставать, 5 часов утра. Но перед этим надо было еще проверить сочинения. Но страшно не хотелось вставать. Где-то скрипнула половица. "Старый паркет, еще помнит времена графини Паниной, хозяйки этого дома", — подумала Екатерина Николаевна.

Рядом храпел муж. "Хорошо спит, любит поспать, - подумала она, - купеческая закваска. У него и у его сестры. Грубоватые, но крепкие".

Зазвонил будильник. Екатерина Николаевна поднялась. Накинула халат, пошла умываться на кухню.

"Здавствуйте, Екатерина Николаевна", - сказала Настя, старая работница, когда-то служившая горничной у Паниных, ныне работающая на кондитерской фабрике.

"Здравствуйте, Настя", - сказала Екатерина Николаевна. Умылась, развела примус, поставила

чайник. Вошла в комнату. К письменному столу. Тихо, чтоб не будить мужа и сына. Включила настольную лампу. Привычным движением взяла тетрадку.

Первая тетрадь — неряшливая, с кляксой на обложке. Екатерина Николаевна поморщилась; вид неряшливой тетради действовал на нее болезненно. Надпись на тетради: Аркадий Левушин. "Чудак", — подумала Екатерина Николаевна. Потянулась. Вот скука. Тридцать тетрадей. И тема-то. Это надо додуматься: в советской школе среди русских ребят, в седьмом классе, вдруг Эптон Синклер. Роман "Джунгли". Открыла последнюю страницу Аркаш-киного сочинения. На последней странице слова из Интернационала: "Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой".

"Ого! — подумала Екатерина Николаевна, — богомол-то начинает исправляться. Давно бы так".

Открыла первую страницу. Тут на лице — гримаса. На первой странице значилось: "Сочинение на тему: Рабочий класс по роману Элтона Синклера "Джунгли".

"Суд же состоит в том, что свет пришел в мир, но люди возлюбили более тьму, нежели свет, потому что дела их были злы". k

Евангелие от Иоанна. 3, 19.

Первая мысль: дурак, не понимает, как подводит учителя.

Красным чернилом написала на полях: "При чем здесь цитата из Евангелия?". Но потом начала читать. Сочинение интересное. Мальчишка смышленый. Суть произведения уловлена хорошо. Написано сжато, кратко. Девушка, которая становится проституткой. Спивающиеся рабочие. Тьма. И борьба за ^ свет. Свет как нравственное преображение. И конец:с Встанут люди и скажут — борьба с тьмой, за царство^ света, за освобождение. "Добьемся мы освобожде-i нья своею собственной рукой!"

Какой все-таки интересный конгломерат христианства с социализмом. Оригинальный все-таки парень. Что ему поставить?

Ничего не поставила, написала красным чернилом: "Необходимо переговорить".

В это время проснулся муж, спросил: "Сколько времени?" Взглянув на часы, сказала: "Шесть. Чай, верно, готов". Пошла на кухню. Выключила примус. Сказала заспанному мужу, который надевал брюки: "Коля! Посмотри сочинение. Оригинальное. Но не знаю, что с ним делать".

Николай Сергеевич, тоже учитель, прочел, усмехнулся и сказал:

"Парнишке надо снять штаны и высечь, чтоб не подводил учителя. Но все-таки, какой молодец. Есть еще, оказывается, хорошие парни среди этой сволочи. Вот уж не думал".

Екатерина Николаевна принялась за проверку других сочинений. Проверяла быстро: наметанный учительский глаз быстро замечал ошибки, пропу-

щенные запятые. Содержание сочинений было трафаретное. Пересказ урока.

Между тем муж оделся, умылся, разбудил сынишку, накрыл на стол. Позвал жену: "Катя, чай пить!" Подошла, разлила чай, сделала замечание сыну, что не приготовил урок. Тот состроил гримасу. Родителей он не боялся. Екатерина Николаевна подумала: "Учительские дети! Самые разболтанные и невоспитанные из всех! Сапожник всегда без сапог".

А потом сказала сыну: "Слушай, я думала, что если это сочинение прочесь в классе вслух..."

"Ты с ума сошла, с тебя же шкуру снимут".

"Под особым углом зрения. С комментариями. Все-таки хочется, чтоб ребята как-то расшевелились. Нужна форточка!"

"Дадут тебе форточку. Впрочем, как знаешь!"

"Возьму и прочту!" - сказала Екатерина Николаевна. Она была решительная женщина.

213 школа помещалась на углу 12 линии и Большого Проспекта. Когда-то в этом здании было 1-ое Реальное Училище Петербурга. При училище была церковь. Церковь славилась чудесным хором, составленным исключительно из мужских голосов.

Пели реалисты. Среди них был мальчик: Семе-нов-Тянь-Шанский, внук великого путешественника, жившего также на Васильевском, на 8-ой линии, умерший в возрасте 90 лет в Париже, в сане епископа. Преосвященный Александр, Епископ Зилонский.

Здание когда-то блистало чистотой Но от всего этого в тридцатые годы не оставалось и следа.

Все было замусорено до последней степени. Орава мальчишек и девчонок, неряшливых, плохо одетых, обшарпанных, крикливых, заняли огромное здание. Учителя, так же плохо одетые, как ученики, растерянные, имевшие затравленный вид, чему-то учили, точнее, пытались учить, ибо наладить настоящую учебу в таком сумбуре было немыслимо.

Правда, ребята из рабочих семей, где отцовский ремень не потерял свои права, были в общем не особенно разбалованы, справиться с ними было можно

Но ведь сорок, сорок пять человек в классе,

— и учителя должны были иметь невероятную нагрузку — по 10-12 часов в день, чтобы прокормиться. Установки сверху менялись каждый день: то комплексный метод, то бригадно-лабораторный, то еще шут знает что — кавардак невероятный.

Наладь-ка тут что-нибудь, научи-ка чему-нибудь Но все-таки учили. Хорошо, если учитель имел твердый характер, его ученики уважали, а если нет

— это мученики. Была одна учительница немецкого языка, Гильдегарда Георгиевна После ее призыва к тишине девочки из лучших побуждений стали хором призывать к тишине, выкликать "Ти-ши-на!" Весь класс подхватил.

Это так понравилось, что весь урок выкликали точно загипнотизированные, в каком-то трансе: "Ти-ши-на!"

Бедная Гильдегарда Георгиевна беспомощно металась из угла в угол, — говорила: "Вы сумасшедшие! Вы сумасшедшие!"

Результаты такой учебы один из учеников, проживающий сейчас в немецкой Швейцарии, ощущает каждый день. Учиться немецкому, получать тройки, — и так его и не знать, это надо умудриться.

Екатерина Николаевна — не то. Ее уважали. Объяснять она умела, и только благодаря ей Аркадий постиг сложную науку — что такое причастный и деепричастный оборот.

И вот, в этот день она явилась в седьмой класс (в то время, весной 1932 года, это был выпускной класс) с кипой тетрадей. Класс был по своему составу очень пестрый. На первых партах расположились три девочки в комсомольских кителях, подпоясанных ремнями, говорливые, нахальные, объединившиеся в группу под названием "смычка". Среди них еврейка Лиля Ботвинник, мать которой работала бухгалтером.

Басалаева — девица, широколицая, блондинистая, напоминавшая заведующую магазином. И третья — Думова, девочка скромная, молчаливая, которую взяли для ровного счета, игравшая роль адъютанта при двух "руководительницах" смычки.

Мальчишеская компания была очень пестрой. Здесь и шестнадцатилетние здоровенные лбы, которые прямо с парты пошли на завод "Красный гвоздильщик" (шеф школы).

Но были и интеллигенты. Дима Головин — сын учительницы. Из хорошей дворянской семьи. Умни-

ца. Способный. С карьеристским зудом Кудрявый, красивый, впоследствии сделавший блестящую карьеру. И два слюнявых интеллигентика: профессорский сынок, легкомысленный, щеголь, подловатый, липший к хулиганью.

И другой - сын эмигранта, внук известного "художника. ' г

Умный, развитой, но с каким-то чувством неполноценности, с комплексом недостаточности. t >

И сынок крупного коммуниста — русского мужичка и матери-еврейки. Хороший парень, непосредственный и правдивый.

Мишка Васьков — рабочий парнишка, веселый, простой и недалекий. И среди них пан Пилсудский — "диво заморское", Аркашка — притча во языцех.

Церковник, и в то же время бунтарь, индивидуалист. Екатерина Николаевна все же колебалась — читать ли его сочинение вслух Она раздавала тетради, разбирала ошибки. Когда речь дошла до злополучного сочинения Левушина, сказала: "Требует особого разговора".

Послышались голоса: "Самое лучшее или самое худшее?"

Она ответила: "Самое лучшее в кавычках". И решила прочесть сочинение вслух. Стала читать. Всеобщее изумление. Широко раскрытые глаза. В притихшем классе советской школы прозвучали евангельские слова. - ц ik >*

ВАЛЬПУРГИЕВА НОЧЬ

Он учился вместе с Аркадием в Педагогическом техникуме. (В 30-е годы так называлось Педагогическое училище).

Отец - из поляков — рабочий. Старый питерец. Мать — простая, грубоватая, немного вспыльчивая.

Здоровенный парень, веселый, вежливый, -техникум вечерний. Он работал сначала учителем, потом завхозом. Старше Аркадия на 6 лет.

"Аркадий! Так что же мы с тобой киснем? Зайдем в пивную". — "Да денег нет". *'

"Ну да, ты папенькин сынок, но я ведь трудящийся Сегодня получка. Закутим".

"Спасибо, раз так". з< *

Пивная ленинградская. 1935 год. Потолки низенькие, запах — хоть святых выноси. За каждым столом 5-6 мужиков Сидят впритык. Официантка с подвязанным глазом, под другим глазом синяк, — это от благодарных посетителей. Разносит пиво пенистое, доброе. Пьют без закуски. Для особо взыскательных посетителей — порция — по два куска засохшего сыра, колбасы.

Завидел Тольку Витковского и Аркашку ста-

рый пивной завсегдатай — учитель из соседней школы, у которого когда-то учился Аркашка. Подсел к столу С ходу начал читать стихотворение:

"В светлый праздник Покрова, Помоляся Богу, — *** Все теперь нам трын-трава, — Выйдем на дорогу. Есть поллитра на двоих. Есть обычаи русский. За здоровье всех святых Выпьем без закуски".

- Вы все, Михаил Константинович, со стихами.

— Все со стихами. Уже такая моя планида Вот и сейчас в подражание Сашке Блоку сочинил "Стихи о бледной стерве".

— Это посвящение жене?

— Ну, в основном, конечно, жене, но и не только - сколько у меня их было. Я ведь мужчина на ять Не то, что вы, кисляи, — вы ведь не мужчины. Так себе - книжные черви, гермафродиты.

- А кто мужчина7 Вы, что ли9

— Еще бы!

— Никакой Вы не мужчина. ,

— А кто же7

- Так себе. Пивная плесень. И стихи не мужские. Ну, как называется Ваша главная поэма7

- Так и называется: "Великий закон менструаций".

Витковский: "А что, здорово придумано — закон менструаций, разве плохо?"

— Вообще-то говоря и вправду неплохо. Только все-таки, Михаил Константинович, ну какой Вы мужчина? Так себе, принадлежность обстановки пивной Вот, допустим, как этот фикус. . ±

Аркадий указал на чахлый цветок в горшке, стоящий на подоконнике. w

— А учитель? Что я, плохой учитель?

— Да, учитель Вы были, вообще говоря, неплохой. Но ведь все на палочной дисциплине. Чуть что не так, за шиворот и из класса И выражения шпанские: "Пшел вон", "стоеросина", "дешевка" — и мата хоть и нету, но он на кончике языка. Мы ожидали: вот-вот сорвется.

— Так не сорвался же..

— Не сорвался. А мужчина — не то, мужчина должен быть строгий, сдержанный, молчаливый. Ну и, конечно, когда нужно, и горячий. *{

— Это ты-то, щенок, что ли мужчина?

- Ну, а ты, учителишка несчастный, мне не хами.

И схватил пустую кружку. Витковский:

— Аркадий! Аркадий! Мужчина! Только что проповедовал сдержанность, мужское хладнокровие. А сам что творишь? И пьян уже с двух кружек.

— Ну ладно, извиняюсь.

Учитель. "Не извиняюсь, а извините, товарищ ученик, — учитесь говорить по-русски.

Беседа приняла более мирный характер.

— Выпьем еще. Выпили еще.

Витковский: — Ну что ж, Михаил Константинович, куда Вы сейчас пойдете?

— Толик, пойдем со мной. Я ведь сейчас на Голодай*. Там у меня баба, работница одна - хорошая баба,"-и у нее племянница, — это для тебя, хорошая девка, жениха ищет.

— Студентка?

— Пока еще нет, приехала из-под Пензы. У тетки прописалась. Пойдем.

— А Аркаша как9 С нами?

— А зачем9 Он доволен своим обществом.

— А, вообще говоря, правда: он слишком занят собой, чтоб ходить по девкам.

Аркашка выпил еще кружку. Размяк. Он не был хамом. И из интеллигентной семьи. Ему уже стало неловко за свою стычку; все-таки Михаил Константинович — старик, да еще учитель. »»

Встали. Витковский расплатился. Вышли, Аркадий обратился к Михаилу Константиновичу:

Ну Вы меня простите. ' — Прощаю. Пока.

Анатолий смущенно сказал:

Ну извини, Аркаша, так вышло: мы на Голодай.

— Пожалуйста.

И Аркадий остался один. * * *

* Остров Голодай, отдаленная питерская окраина У взморья Финского залива.

24'

Он привык быть одним. Рос он с двоюродными братьями. Но когда ему было 14, пути его с братьями разошлись. Ни с кем он близко не сходился.

Всегда один. Отец говорил: "Ну, найди себе кого-нибудь. Нельзя же так. Молодой парень и никого. Ни одного приятеля".

Аркадий в ответ отмалчивался. Были у него друзья из церковных кругов, но отец о них не знал. И сейчас Аркадий отправился в свой обычный путь. По набережной. Сначала с 8-ой линии, к Николаевскому мосту, к Набережной лейтенанта Шмидта. Из всех новых названий Аркадий признавал только это. Уж очень симпатичен был ему бунтарь-лейтенант. Затем, перейдя через улицу, миновав мост, по гранитной набережной. Тьма тьмущая. Нигде ни одного фонаря. Ветер. Осенний питерский ветер. Темная, темная Нева. Прошел мимо мрачных сфинксов, привезенных, как гласит надпись: "Из древних Фив в Египте", при Петре.

Мимо университетских зданий, мимо Зоологического музея, мимо Фондовой биржи и через Дво-цовый мост, на тот берег Невы. Снова к мосту лейтенанта Шмидта и через мост. "Кругосветное путешествие".

И почувствовал Аркадий нечто знакомое. Сказал себе: "Начинается!" Это была тягчайшая тоска. Она сваливалась. Давила физически. Ощущение странное, свойственное только в юности.

Аркадий вдруг поймал себя на том, что повторял стихотворный текст:

-te, "Ox, как сердце мое тоскует.

Уж не смертного ль часа жду. А та, что сейчас танцует, Наверное будет в аду".

Повторял и повторял. Начинал, кончал и опять повторял.

«- Что это со мной, уж не схожу ли я с ума? "Ох, как сердце мое тоскует, Уж не смертного ль часа жду..."

— Чего зазевался9 Не видишь, куда идешь9 — брякнул прохожий, с которым столкнулся Аркадий.

— Извини.

"А та, что сейчас танцует,

Наверное будет в аду".

Ну что же? Отчего такая тоска? Все идет как надо. Церковь. Надо обновлять. Излечивать ее язвы. Очищать от тысячелетней пыли и плесени.

"А та, что сейчас танцует..." I

Социализм9 Его тоже надо обновлять. Кто будет обновлять?

"Наверное будет в аду". *

"Ох, как сердце мое тоскует..."

— Молодой человек, мы с Вами, кажется, знакомы. Что Вы шатаетесь по ночам и бормочете?

"Уж не смертного ль часа жду?"

— Что-о? Какого смертного часа? Аркадий взглянул.

Перед ним стоял человек, по виду незнакомый, но вызывавший какое-то смутное воспоминание.

- Что, не узнаете? •' " **$>

— Извините, не узнаю.

— А я вас знаю давно. По Киевскому подворью. Вы ведь ходили туда еще малышом. Мы все Вас знали. Всегда у всех диаконов орари целовали. А сейчас, что Вы, где Вы? ''

— Ничего. Учусь в техникуме. >* * '»'"'

— А церковь? Ходите? л

— Да, хожу. Но сейчас я больше в Андреевский Собор. < » ">

— А, к Платонову. Значит, обновленцем стали?

— Да, обновленцем.

- Зря. Куда сейчас идете? И пивом от Вас разит. Но, кажется, не пьяны.

— Да нет, не пьян. Так просто хожу.

— Я тоже вышел пошататься.

Так чего же это Вас к обновленцам угораздило?

— Я много читал. Думал. Увидел, что церковь надо обновлять Очищать от плесени.

— Это правда, надо. И Вы думаете, Платонов с Введенским для этого подходящие люди?

— Думаю, что да. Я никого не идеализирую, но они начали Положили камень. Первый камень.

— А Вы второй?

- Да, я тоже хочу принести камень. Каждый по камню. Так будет созидаться Храм Бога живого.

Аркадий почувствовал, что тоска исчезла. Как рукой сняло. Он говорил быстро. С увлечением. Живо. . * л

— А смирение где? Вы себя считаете лучше других?

— Да, смирения у меня нет! — быстро согласился Аркадий, — но дело не во мне. Я лишь слуга. Слуга строптивый, ленивый, горячий. Вот и сейчас я оскорбил человека, который старше и, быть может, лучше меня. Но ведь хоть и плохой, но все-таки хочу работать на Ниве Господней.

— А при чем тут "смертный час"? *f t

— Какой смертный час9 "*

— А Вы мне сказали, когда я Вас окликнул, что смертного часа ждете.

— А, это я про себя повторял стихотворение Ахматовой, и машинально сказал вслух.

— И сейчас как-то возбуждены Голубчик, я Вас помню совсем малым. Ребенком. Вы и тогда были страшно возбудимым. Из дома убегали. И молились как-то странно. Отключались. Дорогой мой1 Вспомните слова Христа: "Мир Мой оставляю вам! Мир Мой даю вам!" А у Вас мира нет в душе. Ищите его.

- Но как?

— А я не знаю как. Больше молитесь Чаще причащайтесь. А у меня самого мира нет, — неожиданно закончил он

Аркадий здесь впервые внимательно вгляделся в него Интеллигент. Тонкие черты лица. Бородка. Блондин. По возрасту лет пятидесяти.

— Вы, значит, тоже были прихожанином Киевского Подворья7

— Тоже. Я хотел стать священником Но события помешали И тоже мира нет в душе. Тяжело жи-

вется. Вы вот Ахматову про себя повторяете. А я скажу по Пушкину^, », „, % „, Лх4 „,

"Я разлюбил свои желанья, ц

Я пережил свои мечты,

Остались мне одни страданья, л1

Следы сердечной пустоты". ^

— Вы работаете?

— Сторожем. А сам из-под Пскова. Из бывших. Старый псковский помещик. Ну, будем знакомы: Корсаков.

— Но почему же сторожем?

- Ну, а кем же7 Специальности у меня нет. Семья наша религиозная, патриархальная, старозаветная, — окончил я псковскую гимназию. И баста. Дальше не пошел. Вот живем вдвоем с матерью.

Он приятно картавил. Манеры неторопливые, мягкие. Одет был в старую, поношенную, много раз чиненную кацавейку.

Аркадий почувствовал к нему симпатию, сказал: , ы

— Извините, Ваше имя-отчество?

— Николай Васильевич.

— Тезка Гоголя?

- Да, Гоголя. Между прочим, Вы чем-то напоминаете Гоголя.

— Но чем же?

— Религиозностью. Метаниями. И Вы, как он, глубокий истерик.

- Почему Вы думаете?

- Это бросается в глаза. Смотрите, Вы можете кончить, как он. Сумасшествием.

— Да он вовсе не был сумасшедшим, это все сплетни. Ну а потом, я ведь не сожгу "Мертвых -душ". Не написал.

— Но напишете. Голова на плечах есть. Я всегда инстинктивно чувствую. Но сумасшествия остерегайтесь. Вы глубокий истерик. Кстати, знакомы Вы с Всеволодом?

- Каким? Ипподиаконом? ^

• > -Да. f f >

— Ну как же. Давно. **

— Хотите, поедем к нему. Он меня звал к себе.

— А куда?

— На Голодай. *

— На Голодай? — Аркаша вытаращил глаза, — совпадение.

— Да, сейчас как раз время — 8 часов. На четверку, и до Смоленского. А там 15 минут ходьбы. *

— А удобно? Он ведь меня не звал. *

— Удобно. Мы же свои люди. "Завсегдатаи ризниц",- как говорил Анатоль Франс.

— Ну что же, поедемте.

— Дело в том, что там сегодня решительный день.

— Что такое?

— Он приводит в дом в первый раз будущую невесту. Показать родителям. И меня тоже звали как консультанта. Дать родителям отзыв о невесте,

— А кто невеста9 i

— Наша, церковная. Сонечка Иванова. Вы ее, верно, знаете.

- Не помню. >> 1( х

* * *

Остров Голодай. Тогда это была самая унылая местность в мире. За кладбищем. Исстари здесь зарывали павший скот, хоронили самоубийц, казненных преступников.

По преданию здесь нашли себе последний приют казненные декабристы: Пестель, Рылеев, Муравьев-Апостол, Бестужев и Каховский. Как можно предполагать, здесь же похоронены тела казненных народовольцев: Каракозова, Желябова, Софьи Перовской, Кибальчика, Рысакова. Во время красного террора сюда свозились жертвы ЧК.

Остров был на взморье. Отсюда начинается Финский залив. И прямо на берегу, совершенно одиноко, окнами на залив, большой двухэтажный дом. Знаменитого художника Николая Николаевича Ге, чьи картины — последних дней земной жизни Христа, потрясли в конце XIX века Россию, доставили художнику горячего поклонника Льва Николаевича Толстого, до сих пор потрясают тысячи людей в Третьяковке и в Русском Музее.

В это время дача принадлежала сыну художника — также известному актеру Александрийского театра, драматургу и режиссеру, который уже много лет лежал здесь разбитый параличом. А поодаль деревянные дома, появившиеся уже в 20-е годы, — в них жили рабочие, питерская беднота, но и нэпманы, построившие здесь дома за бесценок, так как селиться здесь было мало охотников.

Летом в Финском Заливе купались — был здесь песчаный пляж. Пользовался и в этом отношении Голодай дурной славой. На дне были ямы, — люди проваливались в них, вода их затягивала, то и дело здесь тонули.

Остров известен еще во времена Петра I. Тогда земля принадлежала немцу Holdai — от перевранной фамилии которого пошло название местности. По преданию здесь, в пустынной местности, молилась, стоя босыми ногами в снегу, длинными питерскими ночами, народная святая Блаженная Ксения, уходя по ночам с кладбища, где она скиталась днем.

Мрачно здесь было: резкий ветер, идущий с залива, который вертел в воздухе вздымавшийся снег, — абсолютное безлюдье, близость кладбища. Сюда пришли этим вечером два человека, познакомившиеся час назад.

Шли через Остров туда, где светились огни, где были дома, где жили люди.

* * * i

Двухэтажный дом. Калитка. Звонок. Открывается. Вот он, Всеволод. Милый, милый Всеволод, умерший через несколько лет в лагерях. 23 года. Худой. Длинное смуглое лицо Прическа старомодная, — с заросшими висками. Завидел Аркашку. Просиял: "Вот это номер. И ты тут как тут". Взял за пальто, притянул к себе, троекратно братски поцеловались. Потом с Николаем Васильевичем.

Николай Васильевич, указывая на Аркадия.

"Встретил его на набережной. Ходит и бормочет что-то. Решил привести".

- И прекрасно. Хоть обновленец, но ведь хороший парень и старый друг.

Поднялись на второй этаж.

Снизу слышались пьяные голоса. Гитара. Там, видимо, было весело. Николай Васильевич спросил.

— Что там у Вас? Пьянка9

— Что поделаешь Соседи. Мы ведь наверху. Нам принадлежит только верхний этаж.

Поднялись. Большая комната, — посредине стол, прикрытый белой скатертью.

За столом старик с окладистой бородой, — парализованный — дедушка. И напротив в кресле Владыка. Преосвященный Амвросий, Епископ Луж-ский, Наместник Александро-Невской Лавры. С большой шатеневой бородой, в подряснике, подпоясанном по-монашески ремнем. Высокий. Рядом женщина чернявая — мама Всеволода. А на диване девочка лет 18-ти Со свежим, румяным лицом. В синем платье Ее Аркаша много раз видел в церкви и с ней разговаривал. Издали насмешливо посмотрела, кивнула головой, улыбнулась. А Аркашка, увидев Владыку, до того смутился, что прирос к месту, густо покраснел и не мог вымолвить ни слова. Этого он никак не ожидал. С ужасом вспомнил, что от него разит пивом, — и что сейчас надо будет подойти под благословение к Владыке, и что он сразу почует.

Всеволод, однако, с обычным, непосредственным видом, потянул Аркадия за рукав: "Ну не смущайся, иди, иди к Владыке на расправу". Владыка

засмеялся, привстав, благословил Аркашку, — тот, поцеловав руку Владыки, полуживой от смущения, поклонился епископу в пояс. Затем подошел под благословение также Николай Васильевич. Поздоровавшись с мамой и с дедушкой Всеволода, Аркаша уселся рядом с Сонечкой на диване. А Николая Васильевича посадили за стол - вместе со стариками.

Всеволод сел в углу у дверей.

Владыка между тем продолжал разговор с дедом: "Да, хороши наши либералы. Долиберальни-чались. Я ведь был гласным в Калуге, в земстве, — мы (нас меньшинство) хотели проводить конструктивную политику, но каждый раз наталкивались на кадетскую оппозицию. Что бы мы ни предложили (хотя бы низвести с неба золотой дождь), — заранее знали: либералы провалят. Ничего конкретного провести было нельзя. Я пытался, пытался — наконец плюнул. Съездил в Оптину Пустынь, посоветовался со старцами, — продал имение, подал в отставку и переехал в Питер.

— Как же, помню, — сказал дедушка, неясно выговаривая слова, правая часть тела была парализована, — Вашу адвокатскую контору на Невском.

Вы ведь были больше по бракоразводным делам.

— Было такое дело, — сказал Владыка, а потом, обратясь к Аркашке:

— Ну, а ты, мой дорогой посохоносец, как поживаешь? Как твой папенька, все в таком же ужасе от твоих приключений9 Мы с ним тогда поругались, но я почувствовал, что он тебя безумно любит. — В

детстве Аркашка был в Лавре посошником у Владыки.

В один из побегов Аркашки из дому его искал отец. И здесь, в Лавре, столкнулся с Владыкой. Отец упрекнул архиерея за то, что он допускает мальчишку прислуживать в школьное время, отвлекает его от учебы. Владыка резко ответил: "Я не полицейский. Я не обязан никого задерживать".

И пошла катавасия: "одна задериха, другая не-спустиха", — оба юриста (Владыка Амвросий был по образованию так же юрист, как и отец Аркадия) крупно поговорили, побранились.

Аркаша густо покраснел и в ответ хмыкнул что-то неразборчивое.

Всеволод засмеялся "Да не смушайся ты так: Владыка же не кусается. Вот, давайте лучше выпьем за здоровье Владыки и гостей".

Владыка: "Так пили уже".

— Ну, теперь по новенькой. Ведь гости новые пришли. Вот берите пример с соседей. — Снизу слышалось пение пьяными голосами и игра на гитаре.

Появился коньяк, черная икра, рыбная закуска. Всеволод пригласил Аркашку и Соню к столу. Налил Аркадию и положил ему закуску, сказал: "Мажь хлеб маслом. А то сразу охмелеешь".

Владыка спросил: "А он бывает пьяным? Не представляю".

Всеволод: "Зато я представляю. Хмелеет он с одной рюмки и начинает болтать без умолку.

— Но о чем же?

— О своей великой миссии. О переустройстве Церкви и мира.

— Тогда пусть пьет. Послушаем, узнаем, как он будет переустраивать мир.

— В Калуге от кадетов, в Питере от эсеров, в Соловках от арестованных меньшевиков и анархистов я обо всем этом слышал.

— Да нет! Он не анархист, а обновленец и христианский социалист.

При этих словах парализованный дедушка, мама Всеволода и Сонечка беспокойно зашевелились и с любопытством, смешанным с опаской, взглянули на Аркадия.

Владыка протянул Аркадию бокал: "Ну что ж, за твое здоровье, социалист. Расскажи нам, что с тобой такое произошло: как это мой посошник и послушник (ты ведь собирался к нам в послушники) стал социалистом и обновленцем?"

Владыка чокнулся с Аркадием. А Аркадий, опрокинув залпом (от смущения) бокал, в самом деле мгновенно охмелел и, как и предсказывал Всеволод, у него разом развязался язык. Начал он, впрочем, скромно: "Да нет, Владыко, Всеволод преувеличивает; он ведь у нас немного фантазер. Я остался совершенно таким же, как был, и если была хоть какая-нибудь возможность, — Лавра не была бы закрыта, не превратилась бы в простой приход, я бы пошел туда и попросил бы у Вас, Владыко, пострижения".

Владыка перебил: "Вот видишь, Всева, он попросил бы пострижения. А ты не попросил бы?" — И взглянул на Сонечку.

Всеволод: "Может быть и попросил бы. Но

ведь возможностей нет."

Сонечка здесь прервала молчание: — Так это что же, я горькая необходимость? Так, что ли?

"Ну, не обижайся, Сонечка, - сказал Владыка, — не всякое лыко в строку. Всева сейчас между двух огней: между монахом и невестой. Да еще тут и социалист примешался. Да еще пол у монах-полусоциалист. Этот один — два огня. Значит, между четырех огней сразу".

"Ну, ну, продолжай, - обратился Владыка к Аркадию, заминая неловкость.

— Но я стал задумываться над тем, почему церковь у нас так быстро пошла на убыль, и я почувствовал, что это не случайно. Если народ отходит от церкви в таком огромном количестве, то значит, виноват не народ, а церковь. Народ русский — ведь все-таки чудесный, добрый, ищущий правду народ. Я люблю народ. Я душу отдам за народ! — вдруг воскликнул полупьяный Аркадий. (Всеволод за это время подлил ему еще коньяку).

За столом движение.

Дед зашевелился. Сказал со слезами на глазах: "Это хорошо, что Вы так любите народ".

Всеволод, подойдя сзади, взял Аркадия за плечи, сказал: "Это хорошо, что ты любишь народ. Но не увлекайся. Александр Македонский был великий человек, но стулья ломать все-таки не следует".

— Да, не следует. А ты ему не подливай, раз он такой увлекающийся, — сказала Сонечка.

— Ну и что же? — спросил между тем Владыка.

Аркадий продолжал: "Христос тоже любил народ. РН-ТО его и любил. И любит Он русский народ. Люб Ему этот народ. Люб и дорог. Своей простотой, своим стремлением к правде, своим безразличием к богатству. Христос отверг и осудил богатство. Отверг и осудил его и народ русский. Поэтому и Церковь Христова должна быть с народом. Также осудить богатство и всякую самозванную власть: царей, богачей, секретарей. Потому что всякая власть самозванная — человеку не дано иметь власть. Власть принадлежит только Богу. Сейчас в гонениях, в огне, в борьбе совершается новое крещение Руси. Огненное крещение. И этим крещением обновится Церковь, обновится Русь, наша чудесная святая Русь".

Аркадий порывисто вскочил, опрокинув бокал.

Всеволод схватил его за плечи, усадил, сказал, Обращаясь к Владыке' "Каков вития1" У Введенского и Платонова* научился проповедовать".

Николай Васильевич, закусывающий водку ломтиком семги, сказал: "Ну, какие там Введенский с Платоновым. Это же князь Мышкин на балу у Епанчиных. Он как будто соскочил со страниц Достоевского. Как, Аркаша, Вы пока еще падучей не страдаете?"

— Ну вот, все Вы мне пророчите: то сумасшествие, то падучую.

Всеволод сказал: "Падучая - не падучая, но что-то вроде стигматов у него бывает".

* А.И.Введенский (1889-1946) и Н Ф Платонов (1888-1942) — обновленческие митрополиты, известные проповедники

Движение за столом.

— Как так?

— Так. Ночевали мы с ним раз вместе в Сергие-вой пустыни. Ездили туда с Владыкой служить и ночевали в одной келье. Вдруг просыпаюсь. Аркадий мечется на своей постели. Я его разбудил. Он как не в себе. Говорит: "Христос идет на распятие. Христос идет на распятие. Пронзают копьем. Пронзают копьем. Пронзают копьем. Какая боль, какая боль, какая боль". Весь в поту. Глаза дикие. Потом погрузился в сон. А утром, смотрю, у него вся рожа в крови. Что такое? Оказывается, действительно, кровь выступила на висках.. На другой день служили с Владыкой. Я ипподиаконствовал, он держал посох. В этот день был бледный, бледный. И тихий, тихий".

— Я же говорю: истерик, истерия в тяжелой форме. Еще раз повторяю: берегитесь, Аркадий, сумасшествия! Берегитесь! — сказал Николай Васильевич.

Владыка, усмехнувшись, сказал: "Да нет, эти психи никогда с ума не сходят, так и остаются полупсихами. Сходят с ума здоровяки".

А затем обратился к Сонечке:

— Сонечка, Аркаша нас отвлек. Вы знаете, зачем я сюда приехал. Сонечка, милая, Всеволода и вас я знаю с детства. Ему предстоит (я не хочу бытв-пророком), быть может, крестный путь. Подумайте и взвесьте. Лучше сейчас, чем потом. Вы знаете, я имею право так говорить: не дай ему Бог пережить то, что я пережил".

Все переглянулись. Ни для кого не было тайной, что, когда Владыка был священником в ссылке, в Соловках, жена его бросила, — сошлась с другим В результате этого он принял монашество и стал архиереем.

А теперь Владыка, повернувшись к иконам, стал читать молитву после трапезы "Благодарим Тя, Христе Боже. "

Внизу загудел гудок. Это прибыла за Владыкой машина.

Епископ, сопровождаемый хозяйкой, Всеволодом и всеми, кроме парализованного дедушки, стал спускаться с лестницы; затем, благословив хозяев и гостей, сел в автомобиль.

Ич первого этажа вышла женщина, полная, в платке, с широким русским лицом. Подошла к автомобилю, поклонилась, сказала1 "Владыко, благословите" Тот молча благословил, приоткрыв дверцу, протянул ей руку, сказал шоферу: "С Богом", — и машина тронулась. А из первого этажа вышли люди посмотреть на отъезд Владыки. Их было четверо: молодая девушка в цветном, раскрашенном (цветы на темном фоне) платке, какой-то белесый парень и... Михаил Константинович с Витковским.

Михаил Константинович с красным лицом, с трубкой в зубах, стоял, покачиваясь, в дверях, — и Витковскии, с расстегнутым воротом, тоже красный, держал в руках гитару.

Он первый заметил Аркадия; тронув за плечо учителя, сказал: "Дядя Миша! Гляди, кто здесь. Мы не взяли Аркашу на Голодай, а он сюда приехал". Дядя Миша поглядел, и вдруг неожиданно по-пьяному обнял Аркадия, обдав его запахом водочного перегара, заорал "Мой ученик пришел. Хоть мы и поругались с тобой, но уважаю. Идем. Выпьем!"

Хозяйка, тоже немного пьяная, тороватая, полная, как будто олицетворявшая пословицу: "Сорок пять - баба ягодка опять", - обратилась ко всем: "Соседи дорогие, не обессудьте, попросту, по-пензенски, по-деревенски, зайдите ко мне, отведайте моего пирога. Жаль, Владыка уехал, а то и ei о бы попросила к себе".

Мама Всеволода усмехнулась, сказала: "Ну что ж обижать Марью Прокофьевну, — зайдем на минуту", - гуськом потянулись в открытую дверь. Только Николай Васильевич не пошел, потихоньку поднялся наверх. Ввалились к Марье Прокофьевне четверо: мама Всеволода - Александра Васильевна, Сонечка Иванова и Всеволод с Аркадием.

Комната просторная. На столе — пироги.

Расселись на диване, на стульях, — хозяйка стала накладывать каждому по куску пирога И по чарке сорокаградусной. Александра Васильевна от водки отказалась, а Сонечка опрокинула. Хозяйка скомандовала Витковскому:

"Ну, а Вы, Анатолий, сыграйте нам на гитаре и спойте".

— Что спеть9

Соня, немного выпив, раскрасневшись, сказа-

ла: — Вы ведь поете цыганщину. Я слышала. Так что-нибудь цыганское.

— Рад стараться.

И сыграл хоть и не цыганское, но модный тогда романс (под цыганское):

"Все сметено могучим ураганом,

И нам осталось только кочевать.

Махнем, мой друг, в шатры с тобой к цыганам.

Там не умеют долго горевать.

Там пляски воли, воли и полей. ,

И там в кибитке ,

„ * Забудем пытки ,„

Далеких призрачных страстей".

Сонечка одобрила: "У Вас хороший голос, — приятный." Тот спьяну отпустил комплимент: "Когда смотришь на Вас, так и хочется петь и петь".

Все сказали: "Ого!" Соня раскраснелась. А Толька пустил Вертинского:

"Где Вы теперь, кто t Вам целует пальцы..."

Пел хорошо. Но сочный, мужественный баритон и фигура рослого, плотного парня уж очень не шли к изломанному декадентскому напеву известного кафе-шантанщика и шансоньера.

Но Соня и этот романс одобрила, сказала: "В Вашем исполнении все выходит здорово".

Александра Васильевна забеспокоилась: "Но что ж я дедушку одного оставила. Надо его укладывать". Всеволод, обращаясь к Аркадию, сказал: "И тебе надо укладываться. А то совсем осовел". — Я сейчас домой. > к-

— Ну какой там домой. Ночуешь у меня. А ты, Сонечка, слушай романсы. Я мигом вертаюсь.

Наверху Николай Васильевич беседовал с дедушкой.

До Аркаши долетели слова: "Нет, он парень хороший, религиозный, хоть и с чудинкой". И он понял, что это про него. Николай Васильевич стал прощаться.

Всеволод сказал: "Аркадий остается у меня. А то его совсем развезло. И в трамвай не пустят".

Николай Васильевич: "Ну вот и прекрасно. Аркадий, вот Вам мой адрес. Можете зайти в четверг ко мне в 6 часов вечера. Будет один человек. Вам интересно с ним повидаться". И сунул ему записочку в боковой карман.

— Ладно, зайду, — сказал Аркадий.

А Всеволод, взяв за руку, повел Аркадия в свою светелку. Небольшая комната, типа монашеской кельи, на чердаке. Иконы. Узкая кровать. Всеволод скомандовал: "Раздевайся и ложись".

- А ты?

— Я потом. Сейчас вниз, а потом мне с Соней поговорить надо. А потом я на полу.

- Нет, почему ты на полу? Я на пол лягу.

— Не болтай. Ты гость. Раздевайся и ложись. Аркадий подчинился.

С Всеволодом у него были странные отношения: парень непокорный, упрямый, всегда умевший поставить на своем. Но Всеволоду, мягкому и ласковому, он почему-то всегда и во всем подчинялся; было во Всеволоде что-то, внушавшее уважение, не только дружбу.

Всеволод ушел, притворив за собой дверь. Издали доносились с первого этажа говор и звуки гитары. Было темно. Лампада освещала розовым светом лик Спасителя

Аркадий заснул.

* * *

Он вскоре проснулся. Дверь тихо скрипнула. Кто-то вошел. "Всеволод, ты?" — спросил Аркадий. "Нет, не Всеволод" * — Но кто же?

** _ Твой друг, старый товарищ; вставай, только тихо, тихо, чтоб не разбудить никого. Идем.

И Аркадий (воля его была ослаблена) тихо, тихо оделся, — кто-то взял его за руку. Вышли. Вниз по лестнице.

Раздавались еще внизу звуки гитары. Они вышли в поле. Аркадий все пытался спросить: "Куда? Кто ты''"

Но тот делал знак молчать. И они все шли и шли. Кладбище. Смоленское Тихо ступая по ступеням церкви, друг открыл ключом дверь во храм Повел к алтарю.

В алтаре стояло много духовенства вокруг престола. Царские двери были открыты

На солее Епископ Амвросий в полном облачении, с багрово красным, будто обваренным кипятком лицом

Аркадий заметил, что и у всего духовенства багрово красные лица и глаза и всех красные. Ли-

ца, как опаленные, словно налитые кровью. И среди них Всеволод. Рванулся к нему Аркадий. Но рука спутника придержала его. Аркадий вырвался. Но рука держит крепко, не вырваться.

Вдруг откуда-то простоволосая женщина в рубище, босиком. Прошла в Царские двери и положила руку на голову коленопреклоненного Всеволода. И духовенство пропело: "Аксиос! Аксиос! Аксиос!"*

"Почему только ему Аксиос! - я тоже хочу", - как ребенок капризно сказал Аркадий.

» "Нет, ты недостоин", - сказал ему спутник и вывел из храма.

Кладбище: кресты, кресты, кресты. Страх напал на Аркадия. И он заорал, как безумный: "Всеволод! Всеволод! Всеволод!" — И он услышал голос Всеволода:

"Я здесь. Чего ты орешь?"

Аркадий открыл глаза. Он лежал на кровати. Около стоял Всеволод. Свежий, пришедший с улицы.

Было уже светло. Мигала лампадка. Смиренно и грустно из переднего угла смотрел Спаситель.

"Всеволод, ты откуда?"

— Да я сейчас только вернулся. Провожал Соню. Еще на лестнице услышал: ты меня кличешь и Приговариваешь: Аксиос. Опять тебе что-то приснилось. Беда с тобой. Слава Богу, хоть рожа-то не,в крови. Ну что ж, раз проснулся, вставай, — кофейку попьем. Мне спать неохота.

Аркадий вскочил, оделся. Оглядел комнату. * Аксиос — греческое достоин Формула посвящения.

Икона. Под иконой крест. Письменный стол. Два соломенных стула. И вдруг Аркадий вздрогнул. На стене он увидел литографированную картинку.

Простоволосая женщина со скорбным лицом на фоне кладбищенских крестов. Та самая, которую видел во сне. * .* "Кто это9" — спросил он. и

"Наша соседка, Блаженная Ксения, — спокойно ответил Всеволод, — соседка, — ведь рядом со Смоленским кладбищем живем".

— Сейчас я ее видел во сне.

— Это хорошо, — ответил Всеволод. Выпили кофе. Всеволод сказал: "Слушай, друг, тебе, я вижу, тоже спать неохота. Пойдем походим. Расскажу кое-что".

И пошли.

Уже рассвело. Аркадий взглянул на часы — на столбу, у булочной часы показывали семь. Пошли к морю. Всеволод, взяв Аркадия за руку, сказал: "С Соней-то тю-тю".

— То есть как, что такое9

— То такое. Видно, конец. Ей фату — мне четки.

Уложив тебя, я спустился вниз к соседям. Там играли, плясали. Твой Толька Витковский все время увивается около Сони. А она кокетничает и смеется.

Я вижу, Нюрка (это племянница соседки) ревнует, забилась в угол. Заговорил с ней, а она хотя и показывает вид, что ничего, ни в одном глазу, вижу, помирает по Анатолию и ревнует безумно. И хоть

смеется, но вижу, плакать ей хочется. Так — до утра.

Наконец, хозяйка не выдержала, говорит: "Гости, а гости, не надоели ли вам хозяева? Спать пора".

Собрались. Я — провожать Соню, Анатолий с нами. Едва от него отделался. Остался с Соней. Бурное объяснение. Кажется, я хватил через край.

И вдруг она мне: "Я продумала слова Владыки. Может быть, он прав. Я не создана ни монахиней, ни мученицей. Уступаю это место какой-нибудь другой". И на трамвай. Я только успел промолвить: "Ну что ж. Вам фату, а мне четки".

Аркадий положил руку на плечо Всеволода, не зная, как выразить свои чувства. Всеволод усмехнулся. Они дошли до взморья. Уже совсем рассвело. Но небо было красное. В волнах Финского залива — розоватый отблеск.

Оба друга стояли на пляже. Смотрели на море. Аркадий вспомнил все события вчерашнего вечера, с того времени, как они с Витковским вошли в пивную, на 8-ой линии Васильевского острова.

"Вальпургиева ночь", — задумчиво сказал он.

"Вальпургиева ночь", — повторил Всеволод.

ЧЕТВЕРГОВАЯ СОЛЬ

В ближайший четверг Аркаша поднимался по лестнице на пятый этаж. По крутой ленинградской лестнице. Дом был старый. Двор - колодец. Лестница узкая, с арками, с переходом на другую лестницу, параллельную, на каждой площадке по три двери. У каждой — внутренний звонок. Его надо было дергать, и раздавался унылый, какой-то похоронный звон. Пахло кошками. Было темно и мрачно. Дошел. Посмотрел номер над дверью. Позвонил. Тотчас открыли.

На пороге Николай Васильевич в затрапезе. Улыбнулся. Светски потряс обе руки.

"Аркадий. Пожалуйста", — и впустил в квартиру. Квартира крохотная. Комнаты небольшие. Их две. Тесные. В первой комнате дама. Пожилая. Высокая. В темном платье. Со стеклярусами, какие носили в начале века.

"Мама, позволь тебе представить молодого человека. Очень религиозный. Мой знакомый: Аркадий".

И прибавил нечто по-французски, что Аркадий не понял. Мадам улыбнулась, но руки не подала.

Кивнула головой. Николай Васильевич провел в другую комнату. В той комнате было неаккуратно. За столом письменным, пыльным, но с хорошим старинным чернильным прибором, сидел человек в поношенном пиджаке, с цветным галстуком, с простым русским лицом. Рыжие усы.

В углу дама, одетая просто, в жакете, — под жакетом блузка, повязанная галстуком, как носили учительницы в начале века. Курит.

Николай Васильевич: "Познакомьтесь. Аркадий. Молодой человека, жаждущий истину. Один из чающих движения воды. Знаю его по церкви. Когда ему было 7 лет, ходил в Киевское Подворье.* А теперь: обновленец. Называет себя "Христианским социалистом". Аркадий покраснел до ушей. И от смущения не мог вымолвить ни слова. Дама улыбнулась. Подала руку. Сказала: "Ну будем знакомы, Аркаша. Зоя Александровна". Мужичок пыхнул папиросой. Подал руку. Сказал: "Здравствуй".

Николай Васильевич усадил Аркадия. "Да не смущайтесь Вы так. Это же не архиереи".

При этих словах оба гостя рассмеялись. Зоя спросила: "Почему архиереи?"

— Да мы с ним были три дня назад в одном обществе, где был Преосвященный. Так он, увидев его, так же смутился, как сейчас. Хорошо, что хозяин дома, его друг-приятель, поднес ему шкалик. Туг* |У него сразу язык развязался. Но сейчас водки не

(* Киевское Подворье: Храм на углу 14 линии Васильевского острова и набережной. Служили монахи из Киева. Закрыто в 1935 году.

будет. Не ждите, Аркадий. Чаем могу напоить. Хотите?

Аркадий поблагодарил и вежливо отказался. Зоя Александровна спросила: "Так, значит, Вы обновленец? Приверженец Введенского?"

— Да, я хожу в обновленческую церковь.

— Введенского я знала еще в 17-ом. Помню его выступления. Он тогда был близок к эсеровским кругам Слушала его. Талантлив. Но ведь типичный авантюрист. Правда, истерик. Таким его всегда считали.

— Аркаша тоже истерик. Что из него выйдет, трудно сказать. Но известные авантюристские замашки, вероятно, есть.

Аркаша (обидчиво): "Ну почему Вы так думаете?"

— Что Вы истерик — это не нуждается в объяснении. И что известный авантюризм Вам свойственен был с детства, тоже ясно. Вечно Вы убегали из дома. Ходили от одного архиерея к другому. И все Вас знают. И у всех Вы бываете. И уже с пятнадцати лет в основателях новой религии. "Социалист". Все Ваши сверстники обычно этого не делают.

Мужик рассмеялся. Сказал- "Ну что ж, я в пятнадцать лет тоже ходил по верам. А в шестнадцать уже в партию вступил. И партийные поручения выполнял".

— Как в партию?

Все рассмеялись. Николай Васильевич сказал-"Да не бойся. В партию, да не в ту." Мужичок подтвердил: "Не в ту".

— Так в какую же?

— Ну да! Он не помнит. Когда мне было пятнадцать, еще были другие партии.

Аркаша при этих словах встрепенулся: "Я знаю. Но в какой же были Вы?"

— О социалистах-революционерах слышали9

— Ну как же! Меня всегда эта партия интересовала. Хотел о ней узнать, но не у кого. Бабушка моя тоже была общественница. Ей говорили, что она похожа на Брешко-Брешковскую. Но она была толстовка. Революционными делами мало интересовалась. А отец вообще ко всем партиям всегда относился отрицательно.

- А ты?

— Я всегда сочувствовал всем революционерам. Я не марксист, потому что для меня жизнь без Христа немыслима. Христос — свет, истина, Христос - это правда. Правда в личном плане — это святость. Правда в плане общественном — это справедливость. Это равенство. Это всеобщее братство. И нужна борьба за справедливость.

Зоя спросила:

— Это Вы, верно, от бабушки наслышались? А она от Толстого.

— Нет, для меня всегда главным человеком в русской литературе был не Толстой, — был Некрасов.

— Некрасов?

— Да, Некрасов. Он понимал христианство лучше, чем Толстой.

И понимал, что значит борьба за правду.

И Аркаша стал возбужденно декламировать:

"Не говори забыл он

осторожность И будет сам судьбе

своей виной * *

Не хуже нас он видит

невозможность Служить добру,

не жертвуя собой. Но любит он возвышенней

и шире, В его душе нет помыслов

мирских Жить для себя возможно

только в мире, Но умереть возможно

для других. Так мыслит он, и смерть

ему любезна Не скажет он, что жизнь

его нужна. Не мыслит он, что

гибель бесполезна Его судьба давно ему

ясна. Его еще покамест не

распяли, *

Но час придет' он будет

на кресте Его послал Бог гнева

и печали

Царям земли напомнить о Христе.

Аркадий встал, потом опять сел'

"Для меня христианство все в Некрасовской повести о двух великих грешниках, в том, как Ку-деяр атаман, ставший монахом, услышал, как пан Глуховский, богатый и знатный, первый в той стороне, угнетает народ, и чудо с отшельником сталося.

"Бешеный гнев ощутил .. Бросился к пану Глуховскому, Нож ему в сердце вонзил".

И Аркашка задекламировал:

"И только что пан окровавленный

Пал головой о седло,

Рухнуло древо громадное, !

Эхо весь лес потрясло".

При этих словах Зоя и рыжий мужик встрепенулись

Рыжий сказал: "Батюшки! Так это же законченный социалист-революционер. А гвоорят, что наша партия в новом поколении исчезла. Вот она, наша партия".

Зоя Александровна сказала: "Потрясающе". ' Николай Васильевич улыбнулся

"Тише, а то мама услышит, испугается. Ведь такие, как Вы, помещичьи дома поджигали".

— Да и сейчас поджигают. Это типичный поджи-

гатель, — сказал рыжий. И подал руку Аркадию: — Ну, будем знакомы. Димитрий Пастухов. Мот отец был управляющим имением у них, — он указал на Николая Васильевича. — Мы скобари — из Псковской губернии.* *' - А сейчас? v *

— А сейчас - из Чимкента. Из Средней Азии. Позавчера приехали сюда. Контрабандой. Ну вот, и к своим бывшим господам явились. Дед мой был ведь из крепостных. Я не то, что Зоя Александровна — столбовая.

— А сейчас?

— А сейчас, я уже сказал — из Чимкента. Из Средней Азии. Позавчера приехали сюда.

— А почему теперь забрались так далеко9 В Среднюю Азию9

— Забрались? Нас туда засунули. Ссыльные. Чимкент — этот городишко весь населен эсерами. Приезжай к нам Там найдешь много единомышленников и друзей. Больше, чем среди приверженцев Введенского.

Стемнело. Николай Васильевич повернул выключатель. Стало светло. Аркадий разглядел обстановку: в углу кровать узкая. Над кроватью картина — Христос у колодца и самарянка. На столе канделябры (видимо, из имения), в углу — икона, старинная, в ризе, запыленная, за иконой — вербочка Шкаф — стеклянный. На стене, над кроватью, портрет какой-то дамы. Красивой. В большой шляпе.

* Скобари - обычное насмешливое прозвище жителей Псковской области.

Зоя Александровна закурила. Димитрий Пастухов замолк, развернул газету. В это время раздался звонок. Резкий. Все вздрогнули. Гости насторожились. Николай Васильевич пошел отворять дверь. Говор в передней. Потом вошел человек ярко выраженной еврейской наружности. Лет под тридцать. С ним девушка, светлая блондинка, в платке.

Пастухов встал им навстречу. "Наконец-то, мы ждем с утра". — "Только что приехали. Прямо из Пскова".

— Привезли9

— Привезли. Но надо ехать в Гатчину. Кто туда повезет? Маша не может, -я тоже. Нас уже один раз там задерживала милиция. Да и Маргарита просила не приезжать.

Молчание.

Пастухов неожиданно показав на Аркадия: , — Вот кто повезет.

-Да?

— Да. Этого парня я вижу, вообще говоря, первый раз в жизни. Но Николай Васильевич его знает. Да и я интуитивно: он наш.

Вот, Аркадий, тебе чемоданчик. С этим чемоданчиком завтра в Гатчину. Улица Воровского 7. У входа в парк.

Постучи, спроси Маргариту Владимировну. Когда ее увидишь, скажи: "Привет от друзей".

И оставь у нее чемоданчик. Вот тебе первое революционное поручение:

"Не говори: забыл он осторожность".

— А что в чемоданчике?

— Когда дают поручение, ни о чем не спрашивают, а выполняют. Если Маргарита что-либо тебе даст, передай Николаю Васильевичу. С ним держи связь. Прощай. Больше не увидимся.

Теперь он говорил властно, как боевой офицер, привыкший командовать. Показал на молодого еврея, прибавил: ,, "И с ним держи связь".

— Но как его разыскать? Молодой человек сказал

— В Институте Искусствознания. Исаакиевская площадь 5. В общежитии. Вход со двора. Спросить аспиранта Пятигорского.

— Хорошо.

Пастухов все тем же командирским тоном сказал:

— Теперь иди. До свиданья.

И в заключение продекламировал: "Не хуже нас он видит невозможность Служить добру, не жертвуя собой". Аркадий простился. Взял чемоданчик. Николай Васильевич проводил его до передней.

Уходя, Аркаша обратил внимание: в шкафу, рядом с пасхальными яйцами стояла серебряная, причудливой формы солонка, и в ней соль. В передней спросил:

— А почему, Николай Васильевич, рядом с пасхальными яйцами солонка9

— А это, Аркадий, четверговая соль! Знаете ведь, что в страстной четверг соль освящают. В память той соли, что на тайной вечери:

'Омочивый в солило руку свою, той предаст

Мя".

- Но Вы не омочите руку в "солило". Уверен.

• — Хотя и авантюрист? — с усмешкой спросил

Аркадий. '

— Хотя и авантюрист. Вы ведь, в сущности, хороший мальчик!

Аркадий нахмурился. Он очень не любил, когда его называли мальчиком. »» "

ГАТЧИНА

Мрачное место Гатчина. Из всех питерских пригородов — самое мрачное. Петергоф и Царское Село — веселые. На всем дух затейницы Екатерины. Веселый и светлый дух. Он и над Павловрком. Эта Неисправимая оптимистка, оставшаяся такой и в старости, устраивала брачное гнездышко для сына. Но не по нутру пришлось сыну это гнездышко. И Переехал он еще при жизни матери в Гатчину. И всю-

ду, здесь и во всем, как и в Михайловском замке, мрачный, больной дух императора Павла.

Мрачные громады огромного дворца; даже парк какой-то мрачный. И грот "Эхо" оставляет тягостное впечатление, точно строители предчувствовали, что на этом месте зловещим эпизодом откроется мрачная эпоха в истории России.*

»Сюда спозаранку, зимним темным утром, приехал Аркадий. (л> »» -се <•

Безумный мальчишка, боясь своего строгого папаши, не повез чемоданчик домой, а сдал вечером на Варшавском вокзале в камеру хранения, не зная, что в чемодане. Вот была бы история, если бы кто-нибудь этот чемодан бы открыл.

Рано утром Аркадий приехал, взял чемодан, отправился в Гатчине. Дом нашел быстро. Старинный каменный домишко.

Верно, здесь в павловские времена жили какие-нибудь чины из дворцовой челяди. Долго стучал, звонка не было.

Открыла дверь девушка лет 25-ти. Простая. В косынке. Спросила: "Кого надо?"

— Маргариту Владимировну. -Я.

— Привет Вам от друзей. Молчание. *

i if- Просили передать чемоданчик. < — Давайте. *

* Через этот грот, откуда открывается подземный ход во дворец, бежал в ноябре 1917 года из дворца А.Ф Керенский.

— А Вы ничего не хотите передать?

— Ничего.

— До свиданья. ,

— До свиданья.

Аркадий повернулся уходить. Но когда он уже сошел со ступенек, женское сердце конспираторши дрогнуло. Она его окликнула:

— Молодой человек! Вы ведь, верно, продрогли- выпьемте чаю.

Поколебавшись минуту, Аркадий вернулся. Со вчерашнего вечера он, действительно, ничего не ел, - и вдруг почувствовал голод.

Маргарита Владимировна ввела его в дом. Комната, как две капли воды, похожая на Василе-островскую квартиру, где был вчера. Старинная мебель. Высокие, мрачные, казенные стены без обоев. Выкрашенные в серый цвет.

Но чувствовалось: здесь живет женщина. Кружевные занавески на окнах Цветы в горшочках. Белоснежная скатерть на столе. Через минуту появился кофейник, масло, сахар, ситный, ленинградский ситный, самый вкусный в мире. С изюмом. Все в молчаньи.

Маргарита Владимировна все делала быстро, ловко, — Аркаша исподтишка наблюдал за ней.

Молодая, но не слишком. Аркадий мысленно определил возраст — лет 27. Открытый лоб. Пенсне. Руки чистые, но без маникюра. На всем печать простоты и опрятности. Платье светлое, без декольте, застегнутое доверху.

Стали пить чай. В молчании. Аркадий молчал

от смущения. А Маргарита Владимировна так же естественно и просто, как все, что она делала.

Наконец спросила:

"Ваше имя-отчество?"

"Аркадий".

Отчества не сказал — его никто еще тогда по отчеству не звал.

— Вы из Ленинграда? А -Да.

— Студент?

— Студент Педагогического техникума.

— Вот как. Почти коллеги.

— Вы учительница?

— Не совсем. Я работаю в детском саду воспитательницей.

Аркаша осмелел:

— А давно?.. 9 И осекся.

ч Она спокойно ответила:

> "Давно. С тех пор, как себя помню. Родители были членами партии. И родилась я в тюремной больнице. Отец и мать оба были на каторге".

— А теперь?

— Теперь они умерли.

И так же спокойно спросила:

— Голодны? Сделаю яичницу. — И тут же пошла на маленькую кухоньку, быстро соорудила яичницу-глазунью.

После еды сказала: * — Извините, мне пора на работу. А Вы успеете

на 10-тичасовой поезд, если поспешите. Заезжайте как-нибудь. Буду рада. И они простились.

* * *

Аркаша был девственник. Ни одной женщины он до сих пор не знал. Когда-то, когда ему было 12 лет, у него была детская любовь. Он любил свою одноклассницу Олю Репину.

Но вскоре Аркадий перешел в другую школу. Однажды он написал ей письмо. Но она не ответила. Аркадий, однако, отнюдь не был чистым юношей. Страстные, плотские помыслы его томили. Он плохо спал ночами. Лицо в угрях. Воображение грязное. Но ни в кого никогда не влюблялся. И вот теперь, дни и ночи перед ним стояла Маргарита. Этот образ его преследовал.

Как-то раз в техникуме, на уроке географии, его спросила преподавательница географии экспромтом: "Левушин, столица Мексики?" — И он ответил: "Маргарита".

Весь класс разразился хохотом, а учительница

улыбнулась.

После этого его долго дразнили: "Ну, как поживает Маргарита?"

Однажды Аркадий поехал в Гатчинр, около часа ходил мимо дома, где жила Маргарита, - но войти не решился. Вернулся ни с чем, проклиная себя за нерешительность.

Увы! Это не было в последний раз. Каждые три

дня он ездил в Гатчине и ходил часами мимо дома в надежде, что он встретится с Маргаритой. Он так ясно представлял себе эту встречу: он встретится с ней совершенно случайно. Сначала сделает вид, что не узнает. Потом припомнит. Потом сделает вид, что он страшно занят. Озабочен. Потом... потом... Но здесь воображение умолкало. Обычное грязное воображение мальчишки исчезало.

Много после он прочел у Гете, что для него его возлюбленная в молодости была одета в "бронзовые одежды".

И вспомнил свою юношескую любовь к Маргарите. Он ездил в Гатчине непрестанно. Подкарауливал. Ожидал часами. Увы! Ее не было. Он стал уже предполагать, что ее арестовали, что она уехала.

И ведь не у кого было узнать о ней. Чимкентские гости уехали. Николай Васильевич о ней ничего не знал. Пятигорский, которого он разыскал и спросил о Маргарите, подозрительно на него глянул и ответил лаконично: "Не знаю".

И вот, когда Аркадий уже совсем отчаялся ее когда-либо увидеть, он встретил ее в самом неожиданном месте. В церкви. Был праздник Троицы. В огромном Троицком Соборе на Измайловском был престольный праздник. Великолепный, хотя по-пе тербургски холодный храм, бывший собор Измайловского гвардейского полка. Собор известен литературоведам всего мира, т.к. здесь венчался вторым браком со своей молодой женой Анной Григорьевной Достоевский.

И он вдруг столкнулся с ней лицом к лицу.

Окончилась торжественная литургия. Народ шел толпой к кресту и за благословением к Митрополиту Алексию (будущему Патриарху), который, стоя в мантии и в белом клобуке на солее, благословлял народ.

Народ шел неспокойно, была давка, и вдруг Аркадий увидел ее. Она была все такая же: в белом платье, в руках у нее был троицкий букетик.

Он сказал: "С праздником".

Она улыбнулась приветливой улыбкой. Вышли из храма вместе. Сказала: "Что же, Вы бываете в Гатчине, ходите мимо и ни разу не зашли?"

Аркадий чуть не провалился сквозь землю. Оказывается, она все время наблюдала за ним из окошка, сквозь задернутую занавеску. Аркадий что-то залепетал о том, что он спешил, но по ее веселому и лукавому взгляду понял, что врать бесполезно, сказал: "Я стеснялся". Она улыбнулась.

"Ну, поедемте теперь".

Они шли по направлению к Варшавскому вокзалу, по Измайловскому проспекту, который тогда назывался Проспектом Красных командиров.

Приехали. После обеда гуляли по парку. Маргарита хорошо и свободно объясняла все о парке, о дворце, о павильонах и беседках.

Аркадий слушал внимательно, упивался ее речью и не слышал ни одного слова.

. Он смотрел на пушок у нее на подбородке, на родинку у нее на шее. И это занимало его гораздо больше, чем все исторические анекдоты о Павле I, его супруге Марье Федоровне и о всех царственных

особах, тени которых витали в этих местах.

И вдруг внезапный удар.

Взглянув на часы, которые были у нее на груди, она спросила:

"Вы не соскучились?"

Он ответил: "Слушая Вас? Около Вас? Разве можно соскучиться?"

И порывисто схватив ее за руку, стал жадно целовать в кисть, в ладонь, в запястье, — там, где бьется пульс.

Она спокойно отняла руку, сказала: "Кажется, пора. Должен приехать муж".

— Муж? Какой муж? — залепетал Аркадий.

- Мой муж. Разве Димитрий Сергеевич Вам не говорил?

— Какой Димитрий Сергеевич? — залепетал все так же растерянно Аркадий.

— Димитрий Сергеевич Пастухов, дядя моего мужа Корнея, - спокойно и твердо ответила она.

— Мой муж, — продолжала она, — живет в Пор-хове, под Псковом, и то, что Вы принесли, изготовил он.

Сюрприз за сюрпризом.

— Я принес? А что я принес?

Тут пришла очередь удивляться ей:

— Как, Вы даже не знаете, что принесли?

— Нет, я не смотрел. Я сразу сдал это в камеру хранения на вокзале, а на другой день, рано утром, взял из камеры чемодан и привез Вам.

Она вдруг прыснула и начала хохотать, как безумная. Потом вынула платочек, вытерла выступив-

шие на глаза слезы, сказала: "Дядя Митя сумасшедший. Неужели он Вас не предупредил, что там была целая тысяча листовок?"

— Листовок? Каких?

Она ответила все так же смеясь:

— Листовок с похвалами советской власти. Там рассказывалось, какие хорошие люди большевики.

Встала, сказала:

— Ну, насмешили. Пойдемте. Покажу, что там было. Теперь уже нет, но одна осталась. Как будто специально для Вас.

Пошли. Аркадий плелся за ней, как потерянный. От оживления, нервного и веселого, не осталось и следа.

Пришли. Она сказала: "Садитесь. Подождите". Вышла, через минуту вернулась. Показала аккуратно сложенный лист бумаги. На нем было напечатано очень небрежно, видно сразу на самодельном типо-i рафском станке и не профессиональным наборщиком — строки иные лезли вверх, иные вниз, с орфографическими ошибками:

"В борьбе обретешь ты

» право свое!"

Товарищи!

Деспотическое правительство, самозванно именующее себя советским, разорившее страну, истребившее лучших людей, залившие русские города и села кровью, снова готовится к расправам, с расстрелам, к ссылкам честных людей.

Организовывайтесь! Готовьтесь к борьбе! Земля и Воля'

Аркадий прочел внимательно два раза. Сложил аккуратно, отдал Маргарите. Она спросила: "Ну что?"

— Плохо. Совершенно не конкретно. И неясно, что надо делать. Жаль трудов Вашего мужа.

Маргарита вздохнула:

— Пожалуй, Вы правы. Абстрактность — это беда нашей партии. Во главе всегда стояли интеллигенты и идеалисты.

Аркадий заговорил тоном оратора (смущение его уже прошло, и он говорил со свойственной ему самоуверенностью, за которую его многие так не любили):

— Вы знаете, как Плеханов однажды с присущей ему злобной иронией назвал Розу Люксембург:

-Нет.

— Он назвал ее рафаэлевской Мадонной, плавающей в облаках абстракции. Вот и мы все такие.

В это время раздался стук.

Маргарита сказала* "Муж". И пошла отворять дверь. Аркадий спокойно встал. Шок прошел. Осталась досада, что он попал в глупое положение.

И как всегда в таких случаях — им овладело раздражение, желание ссориться, говорить грубости, драться.

РОДНЫЕ ИМЕНА

(Из воспоминаний Аркадия Леву шина)

"Как знать, дождусь ли я ответа ? Прочтут ли эти письмена7 Но сладко мне перед рассветом Будить родные имена".

Аделаида Жуковская. (Из книги Евгении Герцык "Воспоминания")

Итак, прошло 47 лет. Никого уже нет из тех, кто был тогда. Но воспоминания живы. Все как будто вчера. И обидно, что... никогда, никто, ни о чем.

Вошел муж. Высокий, плотный мужчина. Лет тридцати. Как и дядя, рыжий. И вообще похож. И хотя я был предрасположен и заранее не любил, но было в нем что-то внушавшее уважение. Чувств своих скрывать я не умел ни тогда, им потом.

Поздоровался с ним очень холодно.

Маргарита сказала: "Это тот молодой человек, который передал мне чемодан от дяди Мити".

Он ответил: "Спасибо".

Мне надо было уйти. Этого требовала элементарная деликатность. На что это похоже — торчать, когда встретились супруги, и сидеть у них над душой. Но не уходил. Не мог подняться. Когда-то мой отец говорил: "Настоящее воспитание в том, чтобы вовремя уйти..." Этим искусством я никогда не обладал.

А теперь не мог, не мог уйти, оставить ее в этот момент. В объятиях этого рыжего. Видимо, правильно говорил Николай Васильевич, что я истерик. Вероятно, в молодости так и было.

Неловкое молчание. Он посмотрел на меня. Взгляд говорил слишком ясно: "Что тебе здесь надо? Почему не уходишь?" Но я точно прирос к месту. Маргарита пыталась поддерживать светский разговор: "Представь себе - дядя Митя ничего ему не сказал. И он не знал, что находится в чемодане. Но все-таки принес... Какой молодец".

Молчание.

"Это надо ценить. Дядя Митя умеет отыскивать людей".

Тут он прервал молчание. "А ты давно знаком с моим дядей?"

— Видел только один раз и то случайно. У Корсаковых.

— И он тебе так сразу и поверил Мой дядя — дурак, — неожиданно отрезал псковитянин.

— Если бы и так, то значит ты в дядю, но он умнее тебя раз в двадцать.

"Ну-ну", — угрожающе придвинулся Корней. (Потом я уже узнал, что его назвали в честь

преподобного Корнилия Печерского, чтимого псковского святого).

Маргарита встала: "Ну что вы, что вы, ребята, чего вы не поделили? — Корней, тебе пора спать, а Вы, Аркаша, теперь идите. Вам тоже пора домой. Другой раз придете".

— Иди себе! — сказал Корней.

Я встал. И вдруг почувствовал, что так просто я отсюда не уйду — какой-то бес овладел мною. Мурашки по спине и весь как в бреду...

— А ты не гони, не к тебе пришел, — заорал я бешено, подступая к Корнею.

— Вишь, как разорался, жидок, — сказал презрительно Корней, быстро распознав в чертах лица моего дедушку.

Вообще говоря, сам я к своему стыду не эыл лишен в юности (и даже в значительной степени) в глубине души антисемитизма. И от вечно пренебрежительного отношения к евреям отца — выкреста, и от очень крепкого антисемитизма матери, и от среды церковников, в которой вращался с детства. Но тем более больным местом было мое полуеврейское происхождение. Поэтому, сжав кулаки, пошел на глядящего на меня с иронической улыбкой Корнея, который мог меня раздавить одним пальцем! Здоровенный мужик. Скобарь.

- Аркаша1 Ну что Вы! Вы же сегодня были в церкви Я видела издали, как Вы горячо молились. И как Вам не стыдно так поддаваться слепой ярости. Ну, прошу Вас...

— И ты, Корней, как сумасшедший, ну что ты на него набросился?

Как выяснилось позже, он сразу, с первого взгляда, угадал мои чувства к его жене. Интуиция самца.

— Приходите лучше в среду в 6 часов к Пятигорскому. Мы все там будем.

Я пришел в себя. Вежливо поклонившись, сказал Маргарите: "Извините!" И вышел, не взглянув на Корнея, сидевшего в прежней позе, и тоже как будто несколько пристыженного.

Давно это было.

Здесь обрывается дневниковая запись Аркадия.

' У Пятигорского было много народа.

Когда пришел Аркадий, опоздав, по обыкновению, за столом сидело шестеро: среди них знакомые — Корней с женой, сам Пятигорский и девушка, которую Аркадий видел у Николая Васильевича (она тоже приехала тогда вместе с Пятигорским из Пскова).

Было накурено. В комнате стоял дым. На столе пепельница. Бесконечное количество окурков. Когда вошел Аркадий, все замолчали. Он поздоровался. Никто не ответил. Хозяин — лет 30-ти. С тонкими чертами лица. Худой. Протянул молча руку. Сказал: "Садитесь".

Аркадий жадно впился глазами в Маргариту. Она на этот раз была в чем-то темном. Одета просто. Но какое-то неуловимое изящество выделало ее из

всей этой компании. Как-то возвышало ее над всем - и над кучей пепла на столе, и над разгоряченными лицами. Или это так казалось влюбленному?

После минутного молчания неожиданно заговорила Маргарита:

— Аркадий! Мы все здесь св'ои. А Вы среди нас чужой. Большинство видит Вас в первый раз, а Корней хоть и не в первый раз, но... сами понимаете. Тем не менее я уверена в Вас. Предстоит очень рискованное дело. И брать его на себя никто не хочет. Мне кажется, что Вы согласитесь. Обращаюсь к Вам я. За свой риск и страх".

— Но что надо делать? Приказывайте, Маргарита Владимировна, — с романтическим пылом воскликнул Аркадий.

Все засмеялись, и даже Корней улыбнулся. Послышались голоса: "Скажите, какой рыцарь", "мальчишка", "Дон-Кихот".

Маргарита сказала: "Обо всем Вам расскажет Корней". Тот хмуро заметил: "Приходи завтра на Варшавский. Около касс. В 4 часа дня". И встал. Поднялась и Маргарита.

Сделав общий поклон, они ушли.

Все вздохнули как будто с облегчением. Появились бутерброды. Их сделала Наташа, девушка, приехавшая с Пятигорским из Пскова. Затем — поллитра.

Выпивали, обменивались шутками. Компания из пяти человек: Пятигорский с Наташей. Двое студентов из Индустриального. В пиджаках и косоворотках. Один, некто Тамбовцев, плотный, кряжис-

тый, молчаливый. Другой — со странной фамилией Поршнев — наоборот, развязный, быстрый, шутник и балагур. Пятый — Аркадий — сидел молча.

Сначала говорили, переливая из пустого в порожнее, но видно было, что все находятся под впечатлением чего-то, что произошло до прихода Аркадия. Разговор все время прерывался.

Вдруг Пятигорский, обратясь к Аркашке: "А это зря Маргарита сказала, что тебя здесь никто не знает. Я тебя знаю. Видел первый раз пять лет назад, когда ты был совсем еще желторотым. 14 тебе исполнилось.

-Где?

— В клубе Козицкого. Мы оба тогда стояли в очереди к Маяковскому

— К кому9 — раздались голоса.

— К тому самому. К Маяковскому. Он тогда выступал на заводе Казицкого, а на другой день принимал молодых начинавших поэтов. Ему что. Сидит и слушает всякую муру. А за это, вероятно, гонорар. Я тогда там работал станочником, а этого, видно, знакомые ребята привели.

— Ну и что?

— Да ничего особенного, — сказал Аркадий. -Вошел. Комната небольшая. В завкоме дело было. Он сидит за столом, мрачный, огромный. На меня взглянул исподлобья.

Я вежливо поздоровался. Он в ответ кивнул даже не головой — как-то ресницами, сказал: "Садись, читай".

Стал читать религиозные стихотворения. Про-

чел одно, другое, третье. Он смотрит угрюмо. Мне показалось, что не слушает. Потом сделал знак — перестать.

Вопрос: "В монахи собираешься?"

Я пролепетал что-то невнятное. ''

- Еврей? » ЛЛ1

— Да, мой папа еврей, а мама — русская.

- Ты веруешь в Троицу? •<*•

— Верую.

— Ну, расскажи, что такое Троица.

Я заговорил. Сначала лепетал, потом стал говорить с жаром. Окончил. Он сказал:

— Да, хорошо, если бы была Троица. — Затем, вздохнув, прибавил:

— Но Ее нет! Затем ко мне:

— Еврей - монах. Это уже кое-что. С этого можно начинать.

Я озлился: "Монашество — это не желтая кофта".

Он ответил:

- Ну, черная кофта. Перчик, видно, у тебя есть. А стихов не пиши, ничего не получится.

И опять сделал движение ресницами. Дескатьь до свидания.

А через полгода самоубийство. Мне было жалко.

Пятигорский: "Да, выскочил ты оттуда, как ошпаренный. Ребята смеялись: "Видимо, Маяковский пацана выпорол. И правильно. Не лезь, коли не дорос". Мне, впрочем, совсем плохо пришлось.

-А что?

— Совсем слушать не стал. На третьей строке сказал: "До свиданья".

— Значит, надо тебе было тоже сказать, что в монахи собираешься.

— Так ведь я не знал

Потом Поршнев, глядя на Аркадия, задумчиво сказал: "А все-таки жаль пацана. Втянет его Корней-ка в свои дела. Погибнет пацан. А ведь в общем неплохой парень."

Молчание.

Потом взглянули на часы. Решили — пора уходить.

Пятигорский, прощаясь, вздохнул. Сказал: "Подумай прежде, чем что-нибудь делать".

Вышли. Тамбовцев, когда вышли на площадь, заметил:

— А все-таки сволочь Корнейка. На чем пацана поймал — на рыцарстве, желании отличиться перед Маргариткой.

— И что это значит? — спросил Аркадий.

— А то, что он тебя в мокрое дело втянуть хочет.

— В какое мокрое дело?

— В такое. В ограбление магазина. Да нет, нет, это не для себя. Экспроприация для того, чтобы издавать листовки.

- Какие?

— Такие. Нам предложили, но мы отказались. Рисковать головой из-за безграмотных листовок.

— Но ведь всегда и везде революционеры так добывали деньги на революционную работу.

— Ну, как знаешь. Смотри.

И оба парня простились с Аркадием там, где начинается Конногвардейский бульвар.

* * *

Он-ч встретились у Варшавского вокзала, у касс. ' м

Корней сказал: "Здорово! Пошли!"

Пришли к церкви Воскресения.Около вокзала. Корней вынул папиросы, протянул мальчишке. Тот сказал: "Не курю". Корней закурил. Потом, указав на скамейку у церковных дверей, сказал: "Садись". Сам сел. Начался серьезный разговор.

"Вот какое дело! Мы стиснуты со всех сторон. Денег нет. А надо действовать. Самое время. Народ ждет".

Аркашка: "Не надо меня агитировать. Я все знаю. Согласен."

— А, ребята расквакались. И, конечно, меня ругали. Поймал, мол, мальчишку. Так ведь.

— Это не важно. Не в этом суть. Для дела согласен.

— Но учти. Дело опасное. Рискуешь головой.

— Довольно разглагольствовать. Согласен. Что делать — говори.

— Подожди. Перед батьки в пекло не суйся. Слушай. По Варшавской есть остановка: Тилизи. Чухонское название. Оттуда — 5 километров — дерев-

ня Лемпелово. Там у меня кореш. Магазин там открыть легко. Сторож — старик и пьянчужка. Его напоят. Я туда заберусь. Вскрою кассу. Я медвежатник и это дело знаю. Для меня это дело плевое. Минут двадцать. Но надо, чтоб кто-нибудь сторожил. Стой на углу. Если кто-нибудь спросит, зачем стоишь, отвечай: "Ирку жду". А если увидишь мужика или парня милицейского вида, кричи во весь дух: "Ирка! Ирка! Ирка!" Три раза. Это сигнал. Я убегу. Ты останешься. Тебе не уйти. И молчи. Бить будут — молчи. Пытать будут — молчи. Убивать будут — молчи. Или говори какой-нибудь вздор, чтобы я успел уйти с деньгами. Согласен?

— Согласен, — после паузы сказал Аркашка. — Только чтоб самому не убивать.

— Греха боишься, парень? — сказал с усмешкой Корней.

— Да как бы то ни было.

— Подожди, придется и самому убивать. Нам не до миндальничанья. Мы должны туда раздельно. Нельзя, чтоб нас видели вместе. Сейчас я тебе нарисую план, где ты должен стоять.

— Не надо. Я знаю. * — Как, откуда?

- В Лемпелове два года назад жила моя тетка с двоюродным братом. Ездил туда не раз. Где магазин, знаю. Единственный магазин в селе. Не раз туда заходил. И угол этот, где надо стоять, — под фонарем, знаю. И есть у меня там знакомые. Чухна. У которых тетка жила. Все найду. Во сколько времени там надо быть?

— Э, парень, да ты не человек — золото. Недаром жена к тебе неравнодушна. В 11 часов вечера на месте.

— Есть. А насчет жены не будем.

- Не будем. Только зря, Аркадий. Тебе надо девчонку. Прости, что я тогда психанул.

— Не будем!

Простились до завтра. Он сказал: "В случае благополучного окончания спектакля — по дороге из села, до развилки. Там буду тебя ждать с мотоциклом. И поедем вместе. До Тилизи. Там расстанемся: я до Луги, а ты на последний поезд — в Питер. Должен успеть. Ну, так до свиданья.

— До завтра.

Аркадия сведующие люди называли истериком. В юности истерические поступки ему действительно были свойственны. Это у него было от матери. От матери, к которой он был очень далек (у нее была другая семья), но на которую он был необыкновенно похож. И у него, как у матери, были минуты самозабвенного увлечения. И необыкновенно истерической взвинченности. И в эти моменты — храбрость, которая почти граничила с безумием.

Так и его мать. Пошла добровольно в тюрьму, когда арестовали ее мужа. Прыгнула в фаэтон очень большого начальника, когда надо было спасать мужа. А потом ушла от него же с маленьким чемоданчиком к голодранцу актеру.

И Аркашка был таков. И сейчас он ощутил прилив необыкновенной решимости. Его не смогло бы остановить ничего на свете.

Обычно непрактичный и неумелый, он в этот день ощущал какой-то необыкновенный прилив энергии.

Казалось, действует не он сам, а какой-то автомат.

Он встал рано, сочинил домашним какую-то версию о том, что едет в гости к товарищу. Доехал до Тилизи. Весь вечер проболтался около станции.

Потом до Лемпелова — весь путь пешком. И точно, в назначенный час, около магазина, у фонаря.

Показался Корнейка. Он шел вразвалку, пошатываясь, как будто пьяный. Но Аркашка сразу разглядел, что это притворство. Он не пьяный, а только разыгрывает из себя пьяного.

Прошел мимо. Едва заметным кивком дал знать Аркашке, что видит. И прошел туда. К магазину. Через калитку во двор. Растаял в темноте.

Через несколько времени в крохотном окошке деревенской лавки едва заметный огонек. Корнейка засветил крохотный фонарик. Аркашка отошел в сторону за малой нуждой, не сводя глаз с пути. Потом вернулся. Никого не было. Стоял пять минут, десять, пятнадцать. Вечность.

Вдруг две фигуры. Милиционер с каким-то подручным. Не своим голосом Аркашка закричал: "Ирка! Ирка! Ирка!" Огонек в лавке тотчас погас. Милиционер подошел к Аркадию.

1 — Кого ты кличешь, парень? И откелева? Чего ты здесь околачиваешься?

Какое-то вдохновение осенило Аркашку. Он в ответ — залихватским матом: "Да Ирку, стерву, сволочь, ищу. Она сбежала, сука, с каким-то парнем".

Милиционер и его подручный рассмеялись.

"Это какую Ирку — Шушерину?"

— Ну да, так ее перетак. Я для нее специально из Ленинграда приехал. Сама мне назначила свидание. И сбежала прямо на глазах.

И Аркашка стал вдохновенно врать, рассказав о ссоре: как она от него потребовала деньги, и когда он не смог ей деньги дать, сбежала к какому-то прохвосту. Сволочь. Проститутка.

И опять, как сумасшедший:- "Ирка! Ирка! Ирка!"

"Да ты, парень, пьян. Поезжай-ка лучше домой. Завтра приедешь и разберешься. А сейчас — на автобус. А то опоздаешь. Последний. А бабы, так перетак их мать, все такие".

Потрепал милиционер Аркашку по плечу. И пошли они дальше. Аркадий видел, как они спокойно прошли мимо совершенно темных окон магазина, потом свернули, освещая себе путь фонариком, и исчезли.

Аркашка бросился, как сумастцедший, прямо по дороге к развилке. Примерно в километре от поселка. Там из тьмы выскочил Корней. "Аркашка, голубок, ты?" И неожиданно два недавних врага крепко обнялись и поцеловались. За-

тем он сел на мотоцикл. Сказал Аркашке: "Садись сзади, держись за меня".

И они помчались в Тилизи. Ленинградский поезд стоял на перроне.

Корней сказал: "Все в порядке. Завтра в 2 часа на Вознесенском. (Проспект Майорова, знаешь?) В пивной, напротив церкви". — И укатил стремглав дальше по шоссе.

Аркашка на ходу вскочил в поезд.

РАЗГОВОР В ПИВНОЙ

Аркадий возвратился домой в 2 часа ночи. Пришел. Встретили бабушка и отец, полуживые от беспокойства.

Если бы они только знали!

Попив чаю, Аркадий лег. И странно: усталости почти не чувствовалось. Ворочался. Не мог заснуть. Зато на другой день утром реакция: апатия, слабость. Не пошевелиться. Спал до одиннадцати.

Вспомнил с отвращением, что днем свидание на Вознесенском. Не хотелось. Все начиналось сызнова. Усмехнулся при мысли, что ведь вчера он участвовал в ограблении.

Что бы сказали папа и бабушка! Вспомнив, как вчера он матерщинил, — сам себе не поверил. Откуда вдруг прыть взялась? Мальчик из приличной семьи, до этого он никогда не сказал ни одного нецензурного слова. Во всяком случае, публично.

А тут вошел в роль — настоящая шпана.

Днем был на Вознесенском, носившим тогда совершенно дикое наименование: Проспект Майорова. Кто такой Майоров? Об этом никто понятия не имел.

Зашел в собор. Великолепный. Oi ромный. Подошел к чудотворной иконе "Утоли моя печали". Что сказала бы Она о том омуте грязи, в который погрузился он, этот мальчик, который так благоговейно, поставив свечу, опустился перед Ней на колени.

Но в левом приделе другой образ, тоже закованный в светлую ризу. Иоанна Воина. Прикладываясь, подумал: "Этот, солдатик, понял бы. Ведь и сам с Юлианом Отступником боролся. И, вероятно, солдат, тоже он ни в выражениях, ни в чем другом не стеснялся".

Выходя из храма, вспомнил: "Сберегший-душу свою потеряет ее, а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее".

Перешел улицу. Уже в окно увидел: сидит за столиком в стороне один (в этот час в пивной мало

народу) Корней. Прихлебывает пиво. Видимо, в хорошем настроении. Когда к столу подошел Аркадий, радостно улыбаясь, поднялся из-за стола.

Шутя провозгласил: "Ис полла эти деспота!"*

Аркадий улыбнулся, удивился: "Откуда ты знаешь, как надо приветствовать архиерея?" Корней подмигнул: "Я много чего знаю". А потом сказал: "Садись. Пива? Или голоден? Признавайся".

— Да, я еще не обедал.

- Тогда пойдем в ресторанчик. На углу. Накормлю. Заслужил.

(Расплатившись, вышли по направлению к Садовой) .

Там зашли в ресторанчик, не дорогой, но приличный. Аркаша спросил рыбную солянку. Ели молча. Затем чокнулись. Корней спросил: "А ведь Раскольников, кажется, тоже подвизался в этом районе?" "В этом. Что ты его вспомнил?"

"Сам понимаешь".

И после паузы. Деловым тоном: "Всего 4540. На бумагу хватит. И дело в шляпе. Цель достигнута. Маргарита пишет. Учли твои замечания насчет неконкретности. Вторая будет лучше. Первый блин всегда комом.

"А то была первая?"

"Первая. Все приходится начинать сначала. Мы. Старых нет".

"Иных уж нет, а те далече, как Сади некогда

* Греческое приветствие архиерею, принятое в православ ной церкви. "Многая лета Господину"

сказал". — "А дядя?" — "Что ж дядя? Его деятельность парализована. Он находится в Чимкенте с женой. За каждым шагом наблюдают. Нужны новые люди, которые еще не известны. Вот и работа нам".

"Извини, ты живешь в Порхове?"

"Да, работаю библиотекарем. Кроме того, пасечник. Там на пасеке и мастерю. Место пустынное. - и пчел все боятся. Пчелка, что собачка. Искусает постороннего.

"А как с Маргаритой?"

"Да, брак по Чернышевскому. На разных квартирах. И даже в других городах".

"Но как же так?"

"Так. Она к нам в Порхов приехала по рекомендации дядьки. Некуда было деться. Да, как говорит Некрасов: "Не на радость сошлась со мной". Устроил ее в Гатчину. Там у меня приятель в музее, товарищ по Библиотечному институту".

— А ты институт окончил?

— Было такое дело. Что удивляешься? По первому знакомству бы не подумал?

— Не подумал бы. Но ты вчера назвал другую профессию.

Корней усмехнулся.

Подали котлеты с картошкой. Пиво. Стали уплетать с аппетитом.

Корней сказал: "Да, я медвежатник..Мне двадцать пять. Но "как мало прожито, как много пережито". Я ведь безотцовщина. Батька в войну погиб. Мамка — учительница. Ну, а я с детства своим умом привык жить. Книжки всегда любил читать. А потом

со шпаной связался. Привлекала меня жизнь блатная, вольная. Есениным увлекался. Мамаша ужасалась, и тетки.

"... Наклонились и кряхтят Сонные сиделки. Эх ты, синеглазый, Отравил ты сам себя Горькою отравой".

Он произнес есенинский стих хорошим распевом и так громко, что за соседним столиком услышали, улыбнулись.

— А тут приехал дядька, показал другой путь. А потом Маргарита. Мы ведь с ней венчанные в церкви.

- Да ну?

— Да, венчанные. В Пскове, в соборе венчались. Хорошая она у меня, добрая. А ты не влюбляйся. Понта не будет. Ни фуя не выйдет, — заговорил он вдруг языком блатного.

— Ну, а что думаешь насчет наших общих перспектив?

- Наших перспектив? К чорту Есенина, пьянчужку, бабника! Да здравствует Некрасов!

— Кстати сказать, тоже бабник.

— Да, но учил он хорошо. Знаешь его послание к Тургеневу:

"Ты знал, что ночь, глухая ночь

Всю нашу жизнь продлится,

И не ушел ты с поля прочь.

И стал ты честно биться". aj,

— Так и мы. Должны биться. А утра не увидим. Увидят другие.

Аркадий уставился на Корнея. У него в голове как-то не помещалось: медвежатник со всеми ухватками блатного, есенинские стихи... И вдруг такие идеи, такая жертвенность. Какой все-таки интересный мужик.

То уловил мысль Аркадия: "Что смотришь. На вас, интеллигенцию не похож? Что ж, критически мыслящие личности не только интеллигенты. И в народе. Коробейники. Певцы. Искатели. Да и ты не похож на интеллигента. Увидел тебя в Гатчине. Решил: интеллигент (ох, не люблю я вашего брата). Да еще верно из жидов (извини!). Сладострастник, к Маргарите подвигается. Но потом, когда полез ко мне драться, смотрю — нет, парень с душком. И когда Марго предложила тебя в товарищи, согласился. Интеллигенция, конечно, отказалась. Руки чистенькие берегут".

— Ну, Поршнев с Тамбовцевым какая же интеллигенция? Из колхозников. Да и Пятигорский из рабочих, сын какого-нибудь торгаша из Одессы.

— Ну эти скорей всех кочевряжиться начинают. Да и трусят больше всех. Аристократы лучше. Из Них и Софья Перовская ненароком выйдет, и бабушка русской революции — генеральская дочка.

— А Маргарита?

— Да тоже из дворянок, хоть и небольших. Подали чай.

— Так вот, словом, Аркадик, договоримся. Завтра уезжаю. Через три недели зайди к Маргарите. Она тебе даст новый материал.

-Мне?

- Тебе. Ты должен этим делом заниматься. К Маргарите не лезь. Не советую. Не ревную. Но зачем? Ни к чему. Для тебя безнадежно. Только лишняя травма.

— Что тебе делать — она скажет. А теперь — не поминай лихом. Пошли.

Они вышли на Садовую. Аркашка сказал: "А почему ты, собственно, так уж решил, что я согласен с тобой работать? Ты ведь не спрашивал даже".

Корней в ответ опять процитировал Некрасова:

"Кто насмерть был готов идти За страждущего брата, Тому с тернового пути Покамест нет возврата. Неутомимый враг цепей И верный друг народа, До дна святую чашу пей, На дне ее свобода".

— Идет шестерка. Мне на Варшавский. Пока. И подав Аркадию руку, Корней вскочил на трамвай.

У МАРГАРИТЫ

Через три недели, день в день, Аркадий был у Маргариты. Все то же. Приветливый тон. Любезность. Шутливое замечание при встрече:

— Итак, вы герой. Я знаю все.

Довольно глупо он сказал: "Я помирился с Вашим благоверным". Она ответила сдержанно: "И прекрасно: из-за чего Вам ссориться?" Но смущение Аркашки и легкий румянец, выступивший на ее щеках, показывал, что оба прекрасно понимают, из-за чего мог ссориться муж с безумно влюбленным в его жену мальчишкой.

Чтобы замять неловкость, она вынесла из другой комнаты сумку, набитую прокламациями, сказала:

— Надо рассовать по квартирам. Предварительно прочтите. — И она подала Аркашке одну из них.

Прокламация была на этот раз отпечатана на хорошей бумаге (прошлый раз на оберточной). Грамотная. Ее содержание:

"В борьбе обретешь ты право свое!"

**.

Товарищи! Дорогие друзья!

XVII съезд ВКП (б), о котором газеты писали, как о съезде победителей, окончился.

И что он показал?

Если говорить о победе сталинского самовластия, закабалении народа, о полном уничтожении какой бы то ни было свободы слова — в партии или вне партии, то, действительно, это съезд победы, победы деспотизма над свободой, самовластия над всякими попытками ограничить деспотическую власть, победы над народом.

Однако, спросите себя, что он дал вам, простые люди: стало ли после съезда вам лучше, более ли вы сыты, прибавилась ли хоть на копейку ваша I зарплата, стали ли дешевле продукты, одежда, хозяйственные предметы?

Поэтому не давайте себя обмануть прожженным демагогам и фальшивой шумихе. Выступайте где и как только можете — в частных разговорах, на собраниях, в кругу друзей — за свободу собраний, за свободу критики, за Землю и Волю!

Ваши друзья".

Аркадий прочел, сказал: "Великолепно! Это Вы писали?" — Она кивнула головой.

"Как это видно сразу!" И он взял ее за руку. Но она руку отняла, сказала: "Вот Ваша сумка. Здесь 10 пачек — в каждой по 100. Как Вы думаете действовать?"

"Маргарита! Я с детства знаю лестницы ленинградских домов. В детстве, во время побегов из дому, на них ночевал. Буду ходить и засовывать в почтовые ящики".

— Но надо в разных районах, чтоб не засекли Вашу личность. А где хранить?

Аркадий запнулся. Он об этом не подумал.

Она сказала:

"Можете занести пока к Николаю Васильевичу. Только не надолго. А теперь до свиданья. Мне пора".

— Я провожу Вас, Маргарита.

— Еще что! С прокламациями! Вы с ума сошли. Отправляйтесь к Николаю Васильевичу. Шагом марш!

Пошутила она, но по улыбке, озарившей ее лицо, было видно, что влюбленность мальчишки, смотревшего на нее жадными глазами, была ей отнюдь не неприятна.

"Маргарита! Ну расскажите что-нибудь о себе. Я же ничего не знаю. Кто Вы, что Вы, кто ваши родители?"

- Экий любопытный, — заметила она. Впрочем, Вы правы. Ведь мы друзья, и даже больше того - братья. Смертельная опасность нас связывает. Кое-что можно рассказать: я родилась в 1907 году, в Сибири. Отец — почтовый служащий из Сызрани, мать — дочь самарского помещика. Оба — эсеры, террористы. Попали на каторгу, а в 1907 году. Мать была беременной. Под Иркутском, в тюремной больнице, я родилась. Воспитывлась. у деда с бабушкой под Самарой, на берегах Волги. Потом, во время войны, вернулась мать, а после февраля 17-го и отец.

Во время гражданской они были в Тамбов-

ской губернии, участвовали в антоновщине. Кстати, Антонов был близким другом отца. Был с ним на каторге. И отец и мать — оба погибли.*

Я воспитывалась в Сызрани, у родителей отца. Потом познакомилась с Пастуховым, дядей мужа (Вы его знаете!). Затем, с 18-ти лет, я участвовала в работе партии; затем, скрываясь от ареста, попала в Порохов, к племяннику мэтра - Пастухова. Это — Корней. Остальное Вы знаете.

— Вы любите Корнея?

— Молодой человек! Подсудимый!

Вы просили рассказать Вам мою биографию. Извольте держаться в границах заданного Вами вопроса, — шутливо, официальным тоном, сказала она. — А затем, почему Вас это может интересовать?

— Как будто не понимаете — почему.

— Ничего не понимаю. — Но взгляд ее говорил, что она все прекрасно понимает.

Затем резкое движение: "Я удовлетворила Ваше любопытство. Извольте идти".

И она бесцеремонно открыла дверь.

— А я не пойду. — И мальчишка, вдруг набравшись храбрости, захлопнул дверь, поцеловал ее крепко в губы, схватил за грудь.

Не говоря худого слова, она отвесила ему крепкую пощечину, а затем, показав на вновь рас-крывшуюся дверь, сказала: "Вон!"

*Антоновщина — 1920-21 гг. — восстание крестьян в Тамбовской губернии, руководимое Антоновым, старым членом Партии социалистов-революционеров.

Молча он вышел...

Аркашке не было ни стыдно, ни больно.

Странно, ему даже льстило: она ему дала пощечину, — это как-то странно сближало. Значит, он получил на нее какие-то права.

И он не ушел; он остался ждать за углом, когда она пройдет.

Она, действительно, вскоре вышла. Увидела его, сказала:

"Ступайте вон, дурак. Что Вы тут стоите с прокламациями? Хотите, чтоб Вас забрали в милицию? Только этого не хватало". И быстро пошла по улице. Делать нечего: Аркашка тоже поплелся на станцию в город.

У СВОИХ 1

Аркадий поехал к Николаю Васильевичу. На Варшавском зашел в парикмахерскую. Близко подойдя к зеркалу, увидел, что на щеке есть еще крас-

ное пятнышко. Это было приятно. И даже - "Что Вы стоите, дурак", — как-то странно сблизило. Так ведь можно было бы сказать и мужу.

Придя к Николаю Васильевичу, застал у него Всеволода. Всеволод о чем-то громко рассказывал. Увидев Аркашку, обрадовался.

"А, вот пропащая душа!"

Но когда Аркадий, поцеловавшись с Всеволодом, попросил у Николая Васильевича поставить у него чемодан, огорчился. Сказал: "Неужтои ты?" И прибавил из Библии:

* "Ужели и Саул во пророцех!"

Николай Васильевич тоже покачал головой: "Быстро они Вас сагитировали. Я не думал".

— Чего не думали?

— Вернее, думал. Думал, что в Вас больше самостоятельности и независимости.

— Она и есть. Очень прошу Вас, Николай Васильевич, на три-четыре дня.

— Знаю, знаю, к сожалению, не впервой. Всеволод сказал:

"Аркаша, выйдем вместе..." Вышли

Всеволод завел его в дом напротив. Туда, где жила его тетка, которая была в это время у них на родине, в Боровичах. Пришли. Сели. Всеволод сказал: "Ну, рассказывай".

* Аркадий сделал непонимающее лицо:

— Да о чем?

— Не притворяйся. По роже вижу, произошло

что-то. И исчезновение твое не случайно. Так что же?

- Ты же еще пока не священник, не духовник. Зачем тебе знать? — сказал Аркадий.

И тут же рассказал ему все. Ему так приятно было видеть перед собой хорошие глаза Всеволода, его хорошее, родное лицо. После всего этого времени — мучительных сложностей, противоречивых чувств, странных извивов.

Всеволод слушал внимательно. Потом сказал: "Зря ты ввязался в эту историю. Тебе надо делать свое дело. *

— Какое свое? — с раздражением в голосе сказал Аркашка.

- Церковное, — медленно, раздельно сказал Всеволод. Ведь видишь, с первых шагов уже столько грязи. Столько, сколько ты еще в жизни не видел. А что будет потом? Чем дальше в лес, тем больше дров!

— "Кто хочет душу свою сберечь, потеряет ее, ' кто потеряет ее ради Меня, спасет ее", — задумчиво

повторил Аркадий евангельский текст, который пришел ему на ум за три недели до этого, когда он заходил перед беседой с Корнеем в Вознесенский Собор.

— Ради Меня, то есть ради Христа, — сказал Всеволод, — а не ради последователей Лаврова, Михайловского, Чернова, бомбометателей^ убийц, среди которых были и, конечно, сейчас есть Азефы.

— А у нас их нет? Еще хуже — Иуды, — ответил Аркадий.

— И потом, если уж идти к ним, так с чистым сердцем. А ты?

- Что я?

— А ты что делаешь? Начинаешь с того, что хочешь соблазнить жену товарища, пользуясь тем, что он не может быть здесь. Это же все-таки хамство — подлезать к его жене, пользуясь тем, что он там у себя дело делает, подвергаясь опасности. И похоть. Готов терпеть все: и мордобой, и оскорбления, и насмешки, лишь бы переспать с бабой. Разве это хорошо?

— Да, это не хорошо, — ответил Аркадий.

— А как поживает Владыка? — спросил Аркадий, чтоб переменить разговор.

— Плохо, Аркадий, — теснят со всех сторон. Собор, как ты знаешь, отбирают.

— Все-таки отбирают, — горестно сказал Аркадий, — а я думал, оставили.

— Нет, не оставили. Видимо до 6-го декабря (Александра Невского — престольный праздник) дадут послужить, а там остается только Духовская церковь в Лавре. Налоги. И всех вот-вот заберут. Вот видишь! А ты увлекся не своим делом.

— Но что же я могу? А потом, это тоже наше дело. Пойми, Всеволод, ведь церковь не в безвоздушном пространстве, а на земле.

Всеволод усмехнулся.

— Ну да, ты скажешь, а пока что грабим магазины и прелюбодействуем с чужими бабами.

- Но ведь не частных лиц мы грабим, не бедняков.

— "Грабь награбленное", — эта песня нам знакома.

— А насчет прелюбодейства, так ведь не очень-

то.

— По независящим обстоятельствам, — заметил Всеволод.

— Кстати, а как с Соней? — спросил Аркадий.

— Видимо, все. Имели с ней долгий разговор. Что же ее тащить в болото. Мы все смертники — лагерь, конец где-нибудь в болотах. А она полна жизни. Зачем делать ее вдовицей раньше срока. "Невеста уж печальная вдовица". Зачем?

— А вот Маргарита же не боится. Кстати, ведь она верующая. И в церкви венчана. И глубоко порядочная... — Аркадий здесь осекся.

— Что ты мне об этом рассказываешь? Себе скажи, — сказал Всеволод.

— А теперь давай чай пить. У тетки варенье всех сортов.

Разжег керосинку. Пили чай с вареньем, сидя на кухне, у окошка, выходившего на Неву.

По набережной спешили люди. Кончалась работа, шел переполненный трамвай. Прямо напротив возвышался памятник адмирала Крузенштерна.*

Выпив чай, простились. Всеволод проводил Аркадия до моста. На прощание сказал:

- Что ж, иди своим путем. А я тебе скажу словами старика Болконского в "Войне и мире": "Если услышу, что погиб, мне будет больно, а если услы^ , шу, что поступил подло, мне будет стыдно".

*Адмирал Крузенштерн — известный исследователь Заполярья. Его памятник в Питере на набережной лейтенанта Шмидта.

— Спасибо, — сказал Аркадий, и они поцеловались.

Это был их последний разговор.

Через две недели Всеволода арестовали. Дали ему десять лет. Он сидел в Дальневосточных лагерях. Отощал, потерялся где-то в лесах, отстав от этапа. Два дня ничего не ел. Нашли, — обо всем этом он писал из лагерной больницы. Это было последнее письмо. Затем следы его теряются...

АЗАРТ

Это были необыкновенные дни. На всю жизнь они запомнились Аркадию. Он начинал рано. Уже в 7 часов поднимался по лестнице большого дома на 12 линии, к Николаю Васильевичу Брал портфель, две стопки прокламаций. И — в один из отдаленных районов. Он начал со Староневского, с домов, в которых ночевал в детстве. От вокзала до Лавры — по

прямой линии было 40 домов. В каждом — по 30 квартир. Он обошел их все — и в каждой квартире — в ящике для писем и газет — по прокламации. На другой день "Московский Проспект. И Выборгский район. 1000 прокламаций в три дня. И с пустыми руками в Гатчину.

Маргарита разинула рот от удивдения:

— Как, уже?

- Уже. Давайте еще.

Он говорил сугубо деловым тоном. Не намекая ни одним словом на позавчерашнее. Она дала еще тысячу. Сказала (пародируя продавщицу) : "Не лезьте вперед, гражданин, Вы не один". За неделю было разбросано еще 2 тысячи. Все. Запас иссяк. Всего их было 5 тысяч. И кроме Аркадия распространяли прокламации еще двое, которых Аркадий не знал.

На другой день, когда он заявился к Николаю Васильевичу, тот его в квартиру не впустил, вышел сам к нему на лестницу, сказал: "Аркадий! Больше не могу, соседи мне сказали, что к ним приходили, спрашивали, кто у меня бывает. Извините, все. У меня ведь на руках старуха-мать. Больше ко мне не приходите. Я и Всеволоду, как это ни неприятно, отказал от дому. И никакой нелегальщины больше хранить не могу'

До свиданья".

И он подал руку.

Куда идти? Куда нести сумку с прокламациями? И вдруг Аркадий вспомнил Михаила Константиновича Валовского — пьянчужку-учителя. Узнал в

Ленсправке его адрес. Он, оказывается, жил в Лесном.

* И Аркадий заявился к нему. Он жил в двухэтажном деревянном домике на 2-ом Муринском.

* Это около конечной трамвайной остановки. Дальше трамвай не ходил. Начиналась сельская местность. Зеленые деревья, садики, колодцы.

Аркадий явился к нему днем, рассчитывая, что летом учитель будет дома. Куда ему идти в каникулы.

Дверь открыла простая женщина — в платке.

"Извините, здесь живет Михаил Константинович Валовский9"

- Здесь. Заходите.

Комната одна, разделенная занавеской. В первой части столик, придвинутый к окну. Раскладушка. У окна мальчик лет 14-ти, блондинистый, кудрявый. Витька - сын Михаила Константиновича.

За занавеской большая кровать, стол письменный. На столе фотографии. Сам учитель в разных позах. За столом сидел Михаил Константинович в рубашке, с расстегнутым воротом. И, как видно, уже на взводе. Перед ним бутылка.

Он был в благодушном настроении.

Увидев Аркадия, заулыбался: "А, Аркадий! Вот это сюрприз". — И к жене (женщина в платке оказалась его женой):

— Вот видишь, как меня ученики любят. С Васильевского приехал, не поленился. Верно ему помогать надо. В Институт готовится.

— Ну вот и хорошо, — сказала женщина.

— То-то, стерва, — выругался неожиданно Михаил Константинович, закуривая трубку, и скомандовал Аркадию:

— Бери табуретку. Садись. Чего тебе надо писать? На какую тему? И куда поступаешь? А это что у тебя в чемодане? Ты что, на жительство ко мне переехал, что ли?

Ну что ж, помещение, как видишь, огромное. Трое на четырнадцати метрах.

— Правильно, Михаил Константинович, а я решил жениться. Да родители против. Так вот я с молодой женой сегодня к Вам. Ничего9 Правда, она беременна, на сносях. Ну что ж, шестеро — как-нибудь поместимся. В тесноте, да не в обиде.

Жена Михаила Константиновича и Витька за занавеской прыснули. И Михаил Константинович улыбнулся.

— Ну, раз так, — давай выпьем. Надо спрыснуть новоселье и свадьбу сразу.

И обратясь к жене:

"Стерва! Дай стакан!"

"За что Вы ругаете супругу?" — не удержался Аркадий.

Клавдия Ивановна (жена), давая стакан и поллитра, сказала:

"Это не ругань, — это у него ласкательное прозвище".

"Ну да, ласкательное, как же", — сказал Витька.

Михаил Константинович налил водку в оба стакана. Отрезал два ломтя хлеба, дал Аркашке и себе

взял по луковице, круто посолил, сказал: "За твое здоровье". Чокнулись. Аркашка опрокинул стакан. Водка крепкая и почти без закуски. Комната закружилась. Михаил Константинович раздвоился.

Аркадий осмелел: "Михаил Константинович! Дядя Миша! Никуда мне готовиться не надо. Я к Вам по другому делу. Выйдемте, погуляем, и я Вам все расскажу".

Михаил Константинович пыхнул трубкой, сказал: "Пойдем".

Вышли. "Ну пойдем к пруду — самое лучшее место в Лесном".

— Идемте.

Аркадий присматривался к учителю. Конечно, пьян, но соображает все. И ничего, в норме. На ногах держится хорошо. Сам Аркаша размяк, все в глазах двоилось. Он чувствовал, что покачивается. И лишь усилием воли держался: он ни на минуту не забывал о цели своего прихода.

Пришли. Сели около пруда, огромного, на скамейке. Аркашка чувствовал, что сейчас надо начинать. И не решался. Наконец, стал про себя считать до двадцати. Привычка, сохранившаяся с детства. Он всегда так поступал, когда не мог решиться на что-нибудь. Произнеся про себя "Двадцать", он одним духом выпалил:

"Михаил Константинович! Вы спрашивали, что в чемодане. Я не ответил на Ваш вопрос. Там не мои вещи".

Михаил Константинович сказал рассеянно:

"Да, так что же7"

100

— Прокламации, — вдруг выпалил Аркаша.

— Ты что, парень, совсем опьянел7 — спросил дядя Миша. — Или провокатор9

— Нет, я не пьян и не провокатор.

Михаил Константинович! Вы же всегда были свободомыслящим. Мы это знали, и потому любили ваши уроки. Вы человек из народа. И хотя есть у Вас слабости, но Вы свой человек...

— Ну и что?

— Вы знаете о партии социалистов-революционеров?

— Это эти "либералы с бомбой".* Керенский, Кронштадтское восстание. Ну и что?

— А то, что эта партия жива и действует. Я к Вам пришел от нее — И Аркаша взволнованно и горячо рассказал Михаилу Константиновичу, правда, не все, но кое что из того, что он видел за последние месяцы. И заключил просьбой подержать чемодан в течение трех дней, пока он все разбросает.

Дядя Миша молчал. Потом встал, сказал: "Пойдем". По дороге спросил: "Так три дня, говоришь9"

— Да, на три дня.

— Ну ладно. На три дня так и быть. Можно. Только если когда-нибудь, кому-нибудь, убью...

Я шутить не люблю. Помни. На дне моря достану.

— Есть , дядя Миша, убивайте. Но сейчас на три дня.

"Насмешливое прозвище эсеров, данное им Лениным.

101

— Ладно!

Пришли. Клавдии Ивановны не было. Дверь отворил Витька. Михаил Константинович задвинул чемодан под кровать.

Он стал серьезным, суровым. Витьке сказал:

— Этого парня запомни. Если придет без меня, пусть берет из своего чемодана, что ему надо.

Витька кивнул: "Хорошо".

И Аркашке: "Я ведь из Астрахани. Не из интеллигентов. Отец был сторожем, мать и сейчас малограмотная. В детстве был беспризорным. Потом окончил рабфак, Институт. И у меня правило простое: для товарища — все тут. А для предателя — нож. Понял?

— Понял, Михаил Константинович. Я ведь знаю и потому к Вам пришел.

— А сегодня что делать будешь? Чемодан-то у меня.

— Ну и что ж чемодан? У меня портфель есть.

— То-то.

Аркадий простился и с Михаилом Константиновичем, и с Витей.

На другой день пришел вновь. Михаил Константинович на этот раз был занят: репетировал ученика.

Кивнув головой, показал на ученика.

Аркадий выдвинул чемодан в другую половину комнаты, где был Витька. При Витьке открыл чемодан, переложил часть прокламаций в портфель. Ушел.

И наконец в последний раз. В чемодане оста-

102

лось немного: на донышке. Все выгрузил в порт фель.

Михаил Константинович спал, покрытый засаленным, старым одеялом. Витька сказал: "Отец болен, повышенная температура. Видно простудился".

Предложил чаю.

"Читал Ваше, — он кивнул на портфель. — Тайком от отца. Но ведь Вы предназначаете к распространению. Значит, не рассердитесь.

— Да нет, не рассержусь.

— Зачем Вы это делаете?

В ответ Аркадий прочел целую лекцию:

О горе народном.

О светлых идеалах.

О борьбе за правду. Витька внимательно слушал, потом сказал:

"Ничего из этого не выйдет".

— Почему?

- В жизни никогда ничего ни из чего не выходит.

Они сидели вдвоем. За окном была темень. Шумел лес. Крохотная лампочка (в 25 свечей) освещала комнату. На стуле были развешаны штаны Михаила Константиновича. Сам он, больной и пьяный, храпел в другом углу.

Было тоскливо. Аркадий сказал: "До свиданья". И подал парнишке руку.

Его замечание о том, что в жизни никогда ничего ни из чего не выходит, — запомнил.

Формула пессимизма.

* * *

103

Через несколько дней пришел к Маргарите с пустым чемоданом. Она на этот раз была лаконична.

"Вот что, Аркадик, через три дня Вам надо быть в Пскове. Поезд отходит вечером. Я Вам взяла билет. На 11 часов. Когда приедете, погуляйте по городу. Побывайте в соборе. Очень красивый собор. А в 12 на реке Великой — улица Красной конницы 42

— баня.

-Баня?

— Да, баня, не смотрите на меня так. Возьмите билет, купите мочалку. Все честь честью и мойтесь, как порядочный человек.

Аркашка нахмурился. Он почуял издевку.

— Вы что, смеяться вздумали?

— Да нет, нет, — улыбнулась она, — там в бане к Вам подойдет Корней. И все Вам скажет. Кажется, опять предстоит экспедиция в том же роде. А теперь давайте пить чай, мой мальчик, — сказала она ласково. Аркадий тотчас растаял: "Чего это ему вздумалось назначать мне свидание, да еще через Вас, в таком месте?"

— Сами понимаете — мы выбираем такие места, где нас никто не будет искать.

— Понимаю.

— Аркадик, не сердитесь на меня. Быть может, скоро мы расстанемся. Может быть, если бы мы с Вами встретились в другом месте и в другой ситуации, все было бы по-другому. Вы мне нравитесь. "К чему лукавить", — как говорила Татьяна Ларина.

— Но я другому отдана, и буду век ему верна,

— так что ли? — сказал Аркадий.

104

— Да, но и не только это. Скоро все узнаете. Так, значит, завтра в 11 часов поезд с Варшавского. Не забудьте.

***

Все так и было. Недалеко от собора, у Псковского Кремля, на набережной реки Великой, у ее крохотного притока — банька. Стародавняя. Мылись в ней простые люди - псковские рабочие, старички, подгородние мужички. В предбаннике — гвалт. Многие приходили сюда с по л литр ом. Выпить после баньки.

Аркадий разделся, пошел мыться. Во время мытья кто-то тронул его за плечо: "Парень, потри мне спину". Обернулся. Корней. Голый. С шайкой в руках. Аркадий его оглядел. Здоровый. Крепкий. Атлет. Ярко выраженные мускулы.

Аркашка хлопнул его по брюху... сказал, входя в роль блатного:

— Какого фуя! Зачем ты меня сюда притащил? Совсем ты чокнулся!

Тот ответил: "Пойдем". Отошли в угол. Корней сказал: "Вот что! Нужны деньги. Сегодня едем в Новгород. Конечно, раздельно, в разных вагонах. На окраине города, Ильинская 42. Крохотная церковь. Древняя Теперь в этой церкви — керосиновая лавка. Глухой район. Там я буду в 10 часов. Напротив скамейка. На всякий случай посиди. Коли тревога, шухер, милиция, начинай громко ругаться матом. Ты, мол, пьяный. Чтоб я услышал. Переночуешь в

105

Доме крестьянина. Займи койку не на свое имя Паспорт другой я дам. Утром — в Ленинграде. И жди меня на Витебском вокзале. В ресторане. В одиннадцать. Я там буду. А теперь потри мне спину. И расходимся".

Потерли по русскому обычаю друг другу спины мочалками. Корней сказал: "Теперь иди себе. В предбаннике подойду".

В предбаннике, действительно, подошел, уже одетый. Сказал:

"Надевай штаны. Живо, При выходе суну тебе паспорт в карман пиджака".

Действительно подошел. Ждал при выходе. Сунул паспорт, сказал:

"Пока. Поезд в Новгород — в час. Деньги в паспорте".

На вокзале Аркашка зашел в ресторанчик, пообедал. Сунул руку в боковой карман. Паспорт на имя Савелова Дмитрия Павловича. Год рождения Аркашкин. И что самое невероятное — фотография Аркашки. Прописка ленинградская.

В паспорте пятисотенная бумажка.

Аркашка обалдел от изумления. Подумал про Корнея: "Это Гершуни, настоящий Гершуни".*

Тершуни - знаменитый эсер Руководитель боевой террористической организации. Известный своей храбростью и изобретательностью.

106

И вот Аркашка в Новгороде. Древний город. Церкви на каждом шагу. Старинные. Но не действующие. Превращенные в лавки, склады. Люди почти все с льняными волосами. Окают. Глухая провинция.

Аркашка побывал в Кремле. Посетил Софию. В соборе, превращенном в музей, лежали мощи древних новгородских угодников. Нетленные. Особенно хорошо сохранилось тело Святителя Никиты Новгородского. XII века. Аркадий, вызывая всеобщее изумление, сделал три земных поклона, приложился к мощам. Отходя подумал: "Для конспирации бы не стоило".

Пришел в Дом крестьянина. Недалеко от Кремля. Почти рядом. Лег и заснул богатырским

сном.

Проснулся, когда уже стемнело. С большим трудом нашел Ильинскую улицу. Это, собственно говоря, не улица — переулок. И в нем крохотная церковь. Старинная. Теперь — лавка. Двери заперты. И на них засов. Старинный, оставшийся от древности.

Нашел и скамейку. Под деревом. Тишина. Сидеть так было хорошо. Ни думать, ни заботиться о чем либо не хотелось. Странно было,что сейчас, быть может, придется шуметь, кричать, ругаться матом.

Так сидел долго.

Вдруг, как из-под земли, появился Корней. Положил руку на плечо, сказал: "Пошли!"

— Откуда ты? И почему с таким опозданием?

— Все уже сделано.

107

— Как? Засов на месте.

— Ребенок! Я же пролез с другого переулка, параллельного. В подвал. В подвале начинается винтовая лестница. По ней — в бывший алтарь.

И дело в шляпе.

— Да ты Гершуни!

— Гершуни — не Гершуни, но что-то гершунис-тое есть.

— Однако ты остряк-самоучка.

— Да, но в данном случае это плагиат. Есть анекдот: в балете один восторженный еврейчик говорит другому про балерину:

"Посмотри, это же Венера!"

Другой, скептик, отвечает:

"Венера — не Венера, но что-то венерическое есть".

Корнейка был в хорошем настроении, весел, шутил.

Л — Ты не пьян?— Что ты? Это при исполнении служебных обязанностей, партийного поручения? Мы не так воспитаны.

— Тебе Маргарита ничего не говорила?

— Про что?

— У нас была с ней сцена у фонтана.

— Какая? Ты что, в роли самозванца?

— Да. И получил по морде.

v — Правильно. Я же говорил — не лезь.

Но Аркадию все-таки было приятно, что мужу она ничего не сказала. Это делало ее как бы сообщницей. Установило какую-то интимность.

108

РАЗГОВОР НА ГОСТИНЦЕ

Они бродили по городу. Было за полночь. Тишина. Чудесный старинный город. Сказочный. Кремль. Башни древние, полуразваленные. И чудесный, широкий Волхов.

Это не московский Кремль, какой-то игрушечный, лакированный, напоминающий иллюстрации из "Огонька".

Корней спросил: "Ты здесь в первый раз?"

— В первый.

— Ну раз в первый, вот что — пойдем на Гостинец. Это на том берегу Волхова. Против Кремля. Бывшее торговое место. И там древняя церковь. Так и называется: Никола-на-Гостинце.

Пришли. Корней все показывал, как будто это было его хозяйство. Присели на ступеньки древнего храма.

Аркадий спросил:

"Теперь вот что. Скажи на милость: откуда у тебя мое фото — на паспорте?"

"Сфотографировал".

"Когда?"

"Тогда — в ресторане". ««.

"Каким образом?"

"А вот каким".

И Корней, расстегнув пиджак, показал крохотный фотоаппарат, висевший у него на шее.

109

— Однако. Как же без моего ведома?

— А вот как. Не все тебе надо знать. Я уже тогда предвидел, что может понадобиться паспорт.

А фотоаппарат у меня откуда? ,, — Откуда мне знать? ** — Стукача убил и с него снял.

Аркадий вздрогнул от неожиданности и отвращения:

"Как, ты убил?"

"Убил. Чудак. Ну если бы я тебе рассказал, что я был на войне и врага убил, ты же бы не ужаснулся? А здесь какая разница? На войне как на войне. Препоганый был тип. Из провинциальных общественников. Хвастался в стенгазете, что разоблачил вредительскую диверсию. Идиотская история, выдуманная идиотами из ГПУ, что якобы в магазине специально людей колбасой травили. Да еще с антисемитским душком. Мол, евреи. А я сам хоть к евреям особой симпатии не питаю (ведь из новгородцев, — в Порхов переехал уже потом), но черносотенцев, антисемитов ненавижу. Охотнорядцы. Сволочь. А этот посадил всех соседей и к нашим ребятам подлезал. Кое-что разведал.

— И ты его убил9

— Убил. Подстерег под Псковом. Когда шел по дороге из клуба. В поле. Подошел, и под лопатки. Чик. Вот этим.

Он вынул из брючного кармана финку.

— Не раскаиваюсь. Собаке собачья смерть.

— И что же? Не разыскивали? Не подозревали?

— Так ведь то в Пскове. А я сделал свое дело и

110

в Порхов. Похоронили без шума. А я, уходя, полез к нему в карман, нашел ленту — несколько десятков фото, заснятых, и микрофотоаппарат.

Аркаша, друг сердечный, да не смотри на меня так. Я же не чудовище и не дикий зверь. И не палач. Я всего лишь солдат.

— Солдат9

— Да, солдат русской революции. Сам же говоришь: "В борьбе обретешь ты право свое". А борьба есть борьба — это тебе не игра в "Свои козыри".

Он обнял Аркадия, но Аркаша от невольно отстранился.

Тот сказал: "Эх ты, барич", - и махнул рукой.

— А Маргарита знает?

— Не все. Незачем ей знать.

— А почему, собственно говоря, ты именно к эсерам пошел, Корней? - спросил Аркадий.

— Как тебе сказать9 Есть в мире два типа людей: романтики и мещане. Мещане живут серой, нудной жизнью. Среди них есть хорошие люди, но они все делают серым. Себе под цвет. Вот ты глубоко верующий. Даже фанатик. Но ведь христианство испортили мещане.

Христос — это порыв, это смелость, это дерзновение. Жизнь должна быть чудом, прорывом в вечность. Это немного осталось в богослужении. Литургия — ведь это чудо. Преодоление nposbi, серой, немощной действительности.

А потом пришли мещане — попы (конечно не те пламенные, вроде Франциска, Серафима, Терезы) , а посредственность, мещане. И вот Церковь —

111

проповедь умеренности и аккуратности. Чиновники в рясах. Обрядоверие. Лишь изредка полусумасшедший мистик вроде тебя. Ты ведь, — Николай Васильевич говорил Маргарите, — видения видишь, какие-то стигматы, кровь выступает.

Тебя, конечно, ни мещанином, ни серым не назовешь. Вот так и в политике. Мещанство, законо-послушничество, чиновничество — это большевизм. Это сталинщина. Конечно, и здесь есть романтики. Но теперь их к ногтю. Последние романтики - троцкисты. И их к ногтю.

А эсеры — это свобода, это ширь, это русское раздолье, русские степи. Потому я и пошел к ним. И ты ведь поэтому пошел к ним?

— Поэтому, — задумчиво сказал Аркадий.

— А теперь о деле, — вдруг стал серьезным и сдержанным Корней. — Не думай, что прокламации разбрасывал ты один. Не ты один. Было четверо. И один из них попался. Самый ненадежный из всех. Арестовали неделю назад. Слабак. Расколется. Знаю. Привлек его потому, что больше людей не было. Моя вина. И уже что-то начинается. И к Николаю Васильевичу подкапываются, и моих соседей тормошить стали. Типографию пришлось закрыть. Станок зарыл. Деньги, которые сегодня (он запнулся) экспроприировали, завтра отправим в Чимкент. Ссыльным. Это наш последний взнос. А мы с Марго смываемся.

— Как так?

— Так. Мы с ней венчаны, но не расписаны, она выходит замуж за секретаря американского посоль-

112

ства. Он холостяк. Фиктивный брак. И ее увозит. А я уже две недели как женился на дочери бельгийского дипломата. Тоже фиктивно. Уезжаю. Через границу. И прямо в распоряжение Виктора Михайловича*.

Вот так. Остаетесь вы. Держи связь с Пятигорским. Инструкции даны будут потом. Не исключено, что приеду я. Конечно, иностранцем с другим именем. Далее: деньги я передам тебе завтра в ресторане Витебского вокзала. Как было условлено. И ты отнесешь по данному мной адресу. На Охту. Я бы дал тебе деньги теперь. Но ведь ты не от мира сего. Задумаешься, зазеваешься, — и вытащат, как пить дать.

А теперь все. Иди в Дом крестьянина. А меня (он посмотрел на часы) приятель на машине подвезет.

Значит, понял? Завтра с первым поездом: в шесть. Не проспи. Надо быстро. Пока ограбления керосиновой лавки не заметили. Заметят они в 8 часов, когда лавка откроется. В масштабах провинциального городишка — это сенсация.

Ну, значит, до рюмки, как говорят у нас в Новгороде.

Аркадий его обнял и поцеловал.

Тот усмехнулся: "Это уже плагиат. Из Достоевского: "Легенда о Великом Инквизиторе". Или милостыня: дескать, и убийцу жалеем. Настолько мы святы.

*В.М.Чернов — председатель Партии социал-революционеров. Умер в 1952 году. В это время проживал в эмиграции.

113

— Не говори глупости, Корней. Тяжело мне с тобой расставаться.

- Что делать. Ну, пока.

И он, выведя Аркадия из церковного двора, махнул ему рукой и скрылся в переулках.

Витебским назывался бывший Царскосельский вокзал. Это был хронологически первый вокзал в России. Так же, как линия Петербург - Царское Село, первая железная дорога, выстроенная в России во времена Николая I. Затем уже следовала линия Петербург — Москва и Николаевский вокзал. В вокзальном ресторане на стене — фреска. Первый в России паровоз — кукушка. И прицепленный к нему вагон — в виде открытой кареты — в которой Николай I со своей семьей императрица с детьми, в том числе красивый подросток в офицерском гвардейском мундире — будущий царь Александр II

Это лучший из железнодорожных ресторанов, и спокон веков там традиционное блюдо: омлет с сыром.

Там бывал не раз Аркаша с родителями в детстве, когда его семья летом выезжала на дачу в Павловск. И сейчас он сидел под фреской — первым русским поездом — когда к нему подошел чистенький, свежий, одетый в какой-то полувоенный китель (такие в те времена носили многие) Корней. * Подойдя к столу, кивнул головой, сказал: **3дорово! Что-нибудь уже заказал9"

114

"Да нет, тебя ожидаю. А заказывать здесь надо омлет с сыром. Традиционное кушанье. Я еще с родителями его ел, когда мы здесь обедали (мне тогда 6 лет было, — мы в Павловске жили).

— Ага, закажем. — И подозвав официантку, Корней заказал два омлета, бутерброды, чаю и два бокала вина. Затем когда отошла официант