Алексей Арцыбушев

СОКРОВЕННАЯ ЖИЗНЬ ДУШИ

(по запискам монахини Таисии)

Оп.: М.: Духовная нива, 2004. Тир. 1000 экз.

Номер страницы после текста

От автора

Моя мать - Татьяна Александровна Арцыбушева, урожденная Хвостова, в 1940-м году по моей просьбе написала эти записки. Тогда мне было 19 лет и я не мог предположить, какое огромное значение они будут иметь в моей жизни. В них она раскрывала передо мной сокровенную жизнь своей души.

Время от времени я буду прерывать рассказ моей матери, дополняя его своими воспоминаниями о событиях давно минувших лет.

К сожалению, многие кичатся своим происхождением, древностью своего рода, его корнями, глубоко ушедшими в века; знатностью и славою, гордятся голубизною своей крови, титулами и званиями предков. На мой взгляд, все это может быть очень интересно, но кичиться и гордиться тем, чего ты сам не заслужил, а получил задарма в приданое, - просто-напросто смешно. Высокородие, в первую очередь, ко многому обязывает, и должно выражаться не во внешнем проявлении породы, как, скажем, у лошадей, кошек и собак, а глубоко, во внутреннем благородстве. Ведь не даром же существовало такое обращение: «Ваше благородие». Простые и часто бедные люди, не имеющие никаких благородных корней, нередко оказываются благороднее ясновельможного князя.

Родителей не выбирают, их нам дает Бог, а вместе с ними и все остальное: страну, национальность, принадлежность к сословию и т. п. Так и мне суждено было Богом родиться в России, в селе Дивеево Нижегородской губернии и принять в себя традиции, душевные и духовные качества от своего отца и матери, от двух старинных дворянских родов - Арцыбушевых и Хвостовых.

Алексей Арцыбушев

3

«Скажи мне, Господи,

путь воньже пойду,

яко к Тебе взях душу мою»

(Пс. 142,8)

ЗАПИСИ ТАТЬЯНЫ АЛЕКСАНДРОВНЫ АРЦЫБУШЕВОЙ

«Я пишу воспоминания о своей жизни по просьбе Алеши. Уезжая в армию в 1939 году, он отчего-то был уверен, что я умру не дождавшись его возвращения и очень просил меня описать мою жизнь для него. «Ведь ты умрешь, и мы ничего о тебе знать не будем».

Мои опасения оказались преждевременными, но по мнению докторов, моя мама могла умереть в любой момент, т. к. страдала декомпенсированным пороком сердца, неизлечимою болезнью, которую она приобрела из-за меня.

В семь лет я заболел скарлатиной и мама вместе со мной легла в больницу, чтобы ухаживать за мной. Я выздоровел, а она заразилась от меня скарлатиной с осложнением на сердце. Она скончалась внезапно 16 августа 1942 года, сорока семи лет от роду.

Когда я, совершенно неожиданно, за месяц до начала страшной войны 1941 года был по болезни выкинут из армии, то прочитал мамины записки, совершенно равнодушно, как бы приняв к сведению все, ею написанное. И только спустя много лет, вернувшись из тюрем, лагерей и ссылок, я вновь перечитал их, и они перевернули всю мою жизнь, заставили вернуться к тому, в чем я был воспитан, но что потерял на сложных и путаных дорогах жизни. И много раз я падал, сворачивал с пути, и вновь записки моей матери поднимали меня, давали силы, давали веру, надежду и любовь, чтобы встать и ползти дальше.

Вот почему с них, этих маминых записок, я начал свой рассказ, в надежде, что они кого-то поднимут, поставят на единственно верный путь - тот путь, о котором ведет свой рассказ моя мать.

«Я решила исполнить его просьбу. Пишу только для своих сыновей, так как для других никакого интереса мои записки не представляют».

- 4 -

Слова сказанные, написанные, если они вовремя, в нужный момент попадают в сердце, начинают в нем жить как семя, брошенное в землю, прорастают, цветут и зреют в нем и плодоносят. Так случилось со мною и с другими, кто читал мамины записки. Они были много раз опубликованы, как у нас в России, так и в Париже, в альманахе «Минувшее»; по ним мною была подготовлена передача на радио «Свобода». Значит, они оказались нужны не только ее сыновьям, как предполагала мама.

«За год до Алешиного призыва мы несколько раз с ним помногу говорили, и я некоторые подробности своей жизни открыла ему. На него произвело большое впечатление, и потому я пишу охотно, с надеждой, что принесу им пользу. Мое неумение литературно излагать мысли прошу не критиковать».

С такою же надеждой и я сижу и пишу вам, мои дети, мои внуки и правнуки, свой рассказ о «потаенной жизни моей матери».

«Детство мое было счастливое, спокойное, в любящей семье. Родители мои были очень религиозны и нас старались так воспитать. Им хотелось, чтобы мы выросли верующими, честными людьми, но вместе с тем воспитание нам давали светское. Книг о духовной жизни мне не пришлось читать ни в детстве, ни в юности. В церковь же нас водили часто, посты в семье исполнялись, и мы постились, хотя не очень просто. Мама же моя постилась очень строго и даже по обещанию понедель-ничала, т. е. постилась по понедельникам».

В моем домике на Луговой, на янтарно-тесовой стене, в центре висит большой овальный портрет моей бабушки - удивительно юное, красивое лицо, с еще более удивительно красивыми лучистыми глазами. Недаром говорят: «Глаза - зеркало души». Если око твое светло, то и все тело твое чисто - говорит Христос в Евангелии.

Анастасия Владимировна Хвостова, урожденная Ковалевская, мать моей матери и еще двух сыновей - Алексея и Владимира, и дочери Екатерины. Свой род она вела от Рюрика; говорю это не ради тщеславия, а в подтверждение истины. У меня есть генеоло-гическое древо ее рода, по которому видно, как ветвь от Рюрика, через его сына Кия ведет в Киев, им основанный; далее через равноапостольную Ольгу и ее внука равноапостольного князя Владимира, крестителя Руси, ведет в Черниговское княжество; через святого князя Михаила Черниговского переходит в Смоленское княжество и далее, переплетаясь и пересекаясь со многими знат-

- 5

со своей дочерью Екатериной. Обе приняли монашеский тайный постриг. Анна Ивановна - монахиня Анастасия, как я уже сказал, была расстреляна в 1938-м году, а дочь ее - схимонахиня Инокентия бесследно исчезла в сталинских лагерях... О Хвостовых, бежавших из России после революции за границу, и об их судьбах я расскажу особо.

И вот Воронец - имение Хвостовых, которое, как я уже сказал, мы посетили с Наталкой осенью 1994 года. Дом, в котором родился мой дед, в котором жили мои предки, хотя и уцелел, но находился в ужасном состоянии. Церковь, у алтарной стены которой были могилы моих предков и самого дедушки, - полуразрушена, могилы закатаны асфальтом. Мы с Наталкой посетили в Орле музей, в котором обнаружили переписку моего прадедушки Алексея Николаевича с женой. Читая их письма, уходишь в середину XIX века, погружаешься в его глубину и перед тобой открывается духовный мир твоего прадеда. Сейчас мы все давным-давно разучились писать письма: их заменили телефоны и поздравительные открытки со словами «поздравляю» и «желаю». Со своими близкими мы все реже разговариваем, а больше «выясняем отношения»; мы разучились любить и не только содержательно писать, но и говорить. То ли души наши зачерствели, то ли мы напрочь потеряли главный смысл жизни, разменяв его на пустую бессодержательную жизнь, во главе которой не душа, а моя и только моя плоть. Наши жены и мужья - только придаток к ней, существующие только для ее угождения; мы всячески избегаем рожать детей, часто уничтожая их в зародыше, они превращаются для нас или в игрушку, или в обузу. И как и мы, внутренне опустошенные и не имеющие веры, - так и они растут пустоцветами.

Читая письма Алексея Николаевича Хвостова к Екатерине Лукиничне, поражаешься их глубине и одухотворенности, их наполненности заботой и любовью. Все письма кончаются словами: «Благословляю детей своих». Кто из нас когда-нибудь перекрестил на ночь своего ребенка? Думаю, что таких очень мало; хорошо еще, что в детстве окрестят, на какие-то часы крестик на шею оденут, а дальше? А дальше - вроде все и сделано, как надо, ритуал совершен, пустые бутылки на помойку.

По письмам прадеда все его мысли о детях заключались не в пустом сюсюкании: «ах ты мой сладенький», а в заботах вложить в души их глубокую веру, еще с пеленок одухотворить ребячье существо, чтобы их еще невинное сердечко носило в себе образ Бо-

ными родами уже Российской империи, такими как Щербатые, Долгорукие, Толстые и многие другие, - достигает рода Ковалевских.

Откровенно сказать, больше всего во всей родословной моей бабушки меня радует присутствие в ней великих российских святых: равноапостольной великой княгини Ольги, равноапостольного великого князя Владимира, святого мученика князя Черниговского Михаила, а также от единого корня идущих в побочных ветвях таких российских святых, как благоверный князь Александр Невский, святые мученики Борис и Глеб и князь Даниил Московский.

Быть может, покажется странным, что я так равнодушно отношусь к титулам и гербам своих предков, а радуюсь святым, через земную жизнь которых, сквозь многие поколения, доходит до нас частица их души, святой и светлой, которая там у престола Вседержителя молится за нас.

Моя бабушка Анастасия Владимировна Ковалевская рано осиротела и была отдана родственниками в монастырь на воспитание. Раньше, в добрые старые времена, сирот из знатных семей не отдавали в приюты; существовали монастыри, в которых эти дети воспитывались по строгим монастырским правилам. Но им давалось и светское образование, во всей полноте; из девочек готовились достойные жены и прекрасные матери. Сколько лет воспитывалась в монастыре юная Настенька, я не знаю. Но пришла пора устраивать ее судьбу, и в монастырь за ней приехали ее родственники с намерением выдать замуж. Настенька в слезы! Настенька не хочет идти в мир, не хочет замуж. Настенька решила остаться в монастыре и посвятить свою жизнь Богу. Слезы лились из ее прекрасных чудных глаз в подол матушки игуменьи, и мне кажется, что и сама матушка плакала вместе с нею.

- Послушай меня, Настенька! - сказала игуменья. - С таким личиком, с такими глазами тебе невозможно оставаться в монастыре; иди в мир, выходи замуж, рожай детей - а монастырь от тебя не уйдет.

Настенька подчинилась, ибо была воспитана в полном послушании. Она приняла волю матушки игуменьи как волю Божию. «А монастырь от тебя не уйдет», - эти утешительные слова игуменьи оказались пророческими, о чем мы узнаем дальше из записок моей матери.

В скором времени Настенька - Анастасия Владимировна Ковалевская - вышла замуж по большой и чистой любви за Александра

- 6 -

Алексеевича Хвостова, потомственного дворянина, действительного тайного советника, впоследствии министра юстиции и министра внутренних дел, члена Государственного совета правительства Его Императорского Величества государя императора Николая II; он и стал отцом моей матери, а потом моим дедушкой. Два его портрета висят на стене: один - женихом, а другой - министром.

Я могу бесконечно рассказывать о моем дедушке. Он был крупный государственный деятель; монархист до корней волос. Терпеть не мог Распутина, видя в нем гибель России. Распутин его также ненавидел и, благодаря своему мистическому влиянию на государыню императрицу, в конце концов, убрал дедушку с министерского кресла. Распутин пришел к нему в министерство, требуя каких-то протекций для своих людей, но дед мой ответил ему полным отказом. Распутин, выйдя из кабинета, тут же дал телеграмму императрице: «Сей министер нам негож». Мой дедушка был орловским помещиком, одним из четырех сыновей сенатора Алексея Николаевича Хвостова; р.одовое имение называлось Воронец, оно находилось в 12-ти верстах от города Елец.

Мать моего дедушки, Екатерина Лукинична Жемчужникова, была сестрой братьев Жемчужниковых, писавших свои афоризмы под псевдонимом «Козьма Прутков». Он говорил: «Необъятного не объять»; и я на этих страницах не в силах объять необъятное, поэтому постараюсь рассказать коротко о самом главном. Фотографии моих прадеда и прабабушки висят на той же стене в моем домике. Об их жизни и характерах я мало что знаю.

Осенью 1994-го года я вместе со своей троюродной сестрой Наталкой, проживающей в Париже, посетил Воронец - дворянское гнездо наших с нею прадедов. Наталкин дедушка, Сергей Алексеевич Хвостов, был братом моего дедушки. Он трагически погиб при взрыве бомбы на даче Столыпина, а бабушка Анна Ивановна Хвостова, урожденная Унковская, была расстреляна советской властью - 20 января 1938-го года за, как было сказано в приговоре, «активное участие в церковно-монархической группе и распространение провокационных слухов». Так легко и просто, ни за что расстреливала советская власть русский народ.

Воронец произвел на меня угнетающее впечатление. Вижу, что моя мысль убежала на много десятилетий вперед, но закончу свой рассказ об Анне Ивановне Хвостовой.

В 20-х годах сего века она вывезла за границу двух своих сыновей - Ивана и Дмитрия, а сама вернулась в Россию, где и осталась

8 -

жий всю жизнь, до гроба, и там, за ним, дала бы «добрый ответ на Страшном судилище», пред которым все мы встанем и ответим за все, что сотворили в этой жизни.

И просматривая в Орловском музее переплетенные тетради писем моего прадеда, зная прожитую жизнь деда, о которой я буду еще вести свой рассказ, я понял, что яблоко от яблони далеко не падает. А пока возвращаюсь снова к запискам моей матери.

«В детстве я была очень религиозна и много молилась потихонечку. Я была болезненной девочкой и часто болела ангиной, и всякий раз, как заболит горло, я начинала жарко молиться, чтобы горло прошло. Большое впечатление с детства производил на меня храм в Петербурге, куда нас водили. Там были иконы прекрасной живописи. Мы всегда стояли перед иконой Спасителя, и образ Господа во весь рост сильное впечатление производил на душу. Помню, как я молилась с усердием, но долго-долго думала, что главная часть литургии - это Херувимская.

Самые ранние детские воспоминания связаны у меня с поездками в Задонск к мощам св. Тихона. Мы любили привозить оттуда иконки, крестики, святые кушаки, с детства приучались к святыням относиться благоговейно. Ежегодно к нам летом приносили из Ельца чудотворную икону Тихвинской Божией Матери.» (У моего дедушки было свое имение под Ельцом «Красное»; родовое имение Хвостовых Воронец по наследству всегда переходило старшему сыну, в то время старшему брату Николаю). «Ее приносили на громадных носилках. Очень величественное было зрелище. Среди толпы народа, возвышаясь над всеми, как бы неслась на воздухе Царица Небесная, и далеко, далеко разносилось трогательное заунывное пение: «Радуйся, Владычице, Милостивая о нас пред Господом Заступница».

Религиозное мое настроение укрепилось после того, как в Петербурге нам домой привезли икону Скоропослушницы Божией Матери. Очень часто мы стали посещать маленький храм на Песках. Нас тянуло туда не только по праздникам, бывало, придешь домой из гимназии, торопишься выучить уроки, чтобы пойти с мамой вечером в церковь. Там особое какое-то было благодатное настроение.»

Вот сейчас и задумаемся, чего мы лишаем своих детей, пичкая их взамен мультиками с потусторонними чудовищами, заранее, еще при этой жизни внушающими им не отвращение, не ужас, а привычку жить и тут в их окружении. Но если здесь этой гадости

- 9 -

можно положить конец, то что же будет с ними там, в вечной загробной жизни? Там не выключишь телевизор, там этот кошмар будет вечен!

Нам все время, день и ночь вдалбливают: «Ни о чем не думай, делай, что нравится, живи в свое удовольствие; надо жить играючи». Так мы играючи и проживаем свою жизнь сами и детей своих учим тому же.

Как видите, наши предки в ином видели смысл жизни и с пеленок, с молоком матери в первую очередь воспитывали душу ребенка, закладывая в ней прочный фундамент веры, без которой наша жизнь теряет всякий смысл. И потому сами они и их дети жизни свои прожили «не играючи»; об этом я и поведу дальше свой рассказ.

Вера без дел мертва! Мертва без дел и любовь. Если мы говорим: верую, Господи, и исповедую, - то исповедание веры и есть дела веры, потому что в основе нашей веры лежат две заповеди, основные и самые главные - любовь к Богу и любовь к людям. Если мы презираем, терпеть не можем человека, которого видим, то как можем любить Бога, которого не видим? Эти две любви тесно взаимосвязаны. И одна любовь без другой жить и действовать не в состоянии. Как наше тело должно поддерживать свою жизнь пищей, чтобы не умереть, так и душа наша должна иметь свою духов-,{Ную пищу, чтобы не погибнуть. Об этой духовной пище и о ее вли-*янии на душу ребенка коротко, но очень точно рассказывает моя мать в своих записках. Если кто-нибудь хоть один раз испытал на себе благодатное действие живой веры, то он всеми силами души будет искать ее и стремиться к ней. Что же это за благодатная сила? В чем она? Что она приносит в наши души? - Мир! Радость! Покой! Вот как пророк Давид говорит об этом состоянии души: «Когда приидеши ко мне, прехождах в незлобии сердца моего, по-среде дому моего». (Когда Ты приходишь ко мне, то сердце мое полно мира и вся плоть моя наполнена Им).

Когда в душе нашей живет мир, то сердце наше наполнено любовью ко всем. Вот как апостол Павел говорит о любви: «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор. 13, 4-7).

А сейчас пусть каждый из нас честно заглянет в свое сердце.

- 10 -

Что в нем? Кто в нем живет? Что в нем господствует? Любовь или ее антипод - ненависть; если в сердце нет любви, значит в нем нет и Бога. Мы о нем ничего не знаем, да и знать не хотим. Нам кажется, что так проще, вольготнее: делай, что нравится, живи играючи. А к чему вся эта пустая жизнь приводит, каждый из нас на своей шкуре испытывает, потому что наша вечно живая душа, не имея пищи, умирает в нас. Смерть души страшнее смерти тела, и мы можем оживотворить свою душу только пока она еще в нашем теле. Когда же она покинет его, то уже бессильна что-то изменить, что-то исправить; когда время, данное нам, истекает, душа уходит в вечность и вместе с ней уходит мое «Я», с тем багажом добра и зла, которое было приобретено во временной земной жизни.

Человек обладает свободной волей и не по принуждению, а сам добровольно выбирает себе путь в жизни, а таких путей всего лишь два. Первый - широкий и просторный: «живи играючи», ни о Чем не думая, жизнь только одна, бери от нее все, что только сможешь взять; греби под себя и радуйся, жуя «сникерс» или «рафаэлло», и получай «райское наслаждение».

Второй путь - тесный, и главный смысл жизни в нем - это воспитание души для вечной жизни в Боге. Об этом пути рассказывает моя мать. По этому-то пути и предпочитали идти наши предки, думая не о временном, а о вечном, и своих детей они вели за собой, сознавая ответственность пред Богом за их души. Отвечать придется всем нам, но, к сожалению, мы этого никак не можем или не желаем понять.

Знали наши предки и о том, что смерть грешника люта. Рассказывали мне разные батюшки, как тяжело им приходится отпевать некоторых покойников и как легко других. И по этой тяжести или легкости они инстинктивно сердцем чувствуют состояние души отпеваемого. И хотя всем поют «Со святыми упокой», каждому прося у Бога упокоить душу усопшего «в месте светле, в месте злачне», «идеже несть болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная», но не каждая усопшая душа, не очищенная покаянием, беспечно прожившая на земле свою жизнь, способна упокоиться там. И сколько бы ни пели ей «со святыми упокой», она, несчастная, не имея крыльев веры, надежды и любви, падает в бездну и там пребывает в ожидании Страшного Суда, на котором окончательно решится ее участь на веки вечные.

А пока мы, живущие, можем и должны молиться о ней вместе с церковью, чтобы этим облегчить ее судьбу. Мы же часто, вместо

12

молитвы, желаем, чтобы «земля ей была пухом». К великому сожалению, многие из нас бывают в храме только по необходимости, чтобы отпеть близкого или дальнего усопшего. И вот человек по этому случаю впервые входит в храм, входит как в джунгли, ничего не понимая и ничего не зная, стоит со свечой в руке. Что-то поют, что-то говорят и читают на каком-то непонятном языке, тарабарщина какая-то. Попик что-то под нос себе бормочет, то нараспев, то скороговоркой; вот - «земля еси и в землю отыдеши», значит, думает этот человек, чтобы земля ему была пухом. Потом какую-то кашу с изюмом дают на ложечке, да еще всем из одной: как бы не заразиться! А это что? Да кутья, чтобы усопшего помянуть. Кашей!? А другая уже шепчет, знающая: да ее, эту кутью, на кладбище надо кушать.

К сожалению, вся наша вера давно переродилась в такие предрассудки и суеверия, каждый во что горазд. У каждого, когда спросишь, оказывается «свой Бог в душе», а это значит, что нет никакого, ибо Бог - один. И оказывается, что о нем то мы и не имеем ни малейшего представления, да и не стремимся иметь: так проще.

Итак, однажды, придя в храм на отпевание - ведь неудобно не прийти! - и ничегошеньки не поняв там, ибо все дико там ему, ничто душу его не шевельнуло, он ушел ни с чем, думая, что там нечего ему и делать, у него свой Бог в душе. И так все просто, никаких хлопот; не надо отвергать себя - это очень неудобно и обременительно. Нести крест? А зачем, мне и без него хлопот хватает. Идти за Христом? Да у меня и своих дел достаточно, выше головы. Да еще и неизвестно, и наукой не доказано, что там что-то есть.

Но вера - это разум сердца; это его сокровенная жизнь дает нам возможность проникнуть в невидимый, закрытый для научного познания мир.

Но продолжу свой рассказ о моем дедушке и, как лучшее его продолжение, предлагаю письмо, написанное за границу родственникам, моей тетей Катей и моим дядей Володей, его детьми, письмо о последних днях жизни дедушки. Я привожу его без всяких сокращений, но с некоторыми пояснениями, сделанными мною для более полного понимания жизни России тех смутных лет.

Но прежде чем перейти к письму, хочу рассказать, что в 1901-1902 гг. мой дедушка отдал безвозмездно всю принадлежащую ему землю своим крестьянам. Для себя и своей семьи он оставил только дом в имении Красное и сад с огородом при нем. В

- 12 -

революцию 1917 года его не схватили, как многих бывших министров царского правительства, и не расстреляли. Дедушка спокойно, со всей своей семьей: моей бабушкой, дочерью Катей и сыном Володей, переехал в город Елец.

Письмо Кати и Володи о последних днях жизни Александра Алексеевича Хвостова

«Болел папочка уже давно. У него сделалась невралгия сердечной мышцы, что причиняло сильную боль в спине, груди и области сердца. Кроме того, от недостаточного питания (последние годы мы за недостатком средств почти лишены были мясных и молочных продуктов) и холода в комнатах (бывало зимой не выше шести градусов тепла) у него делалась все большая и большая слабость. В начале августа он простудился и 14-го слег в постель. Доктора нашли у него плеврит правой стороны. Болезнь и кончина нашего дорогого папочки была настолько замечательна, так проникновенна, что описать всего этого нет никакой возможности. Каждое слово, какое он произнес во время своей трехмесячной болезни, было до такой степени назидательно. С Пасхи 1921 года он приобщался Святых Тайн каждую субботу. Когда он был в силах, старался сам ходить в церковь, и только в тех случаях, когда чувствовал себя плохо, оставался дома ждать своего духовника.

Причащался он всегда в нашем присутствии. Если бы вы видели, с каким благоговением и с каким видом стоял он перед святой чашей, с каким глубоким умилением готовился он к исповеди и после читал благодарственные молитвы! Любимым его словом было: «Положимся на волю Божию!» (Положиться на волю Божию -это словами выраженная убежденность всю свою жизнь отдать в Божий руки, в Его волю, и все, что ни дает жизнь, хорошее ли, плохое ли - принимать как из рук Божиих. - Прим. А.А.). Как часто, будучи не в силах скрыть своей духовной радости, он говорил: «Какую радость доставляет мне милый батюшка своим приходом со Святыми Тайнами! Как я ему благодарен!» Один раз, уже за четыре дня до кончины, после ухода батюшки от нас, когда папочка причастился, нам показалось, что он хочет что-то сказать нам, и на вопрос мамочки он ответил: «Только то, что я верую в Господа и вам того желаю».

В бреду, ночью, он ни разу не вспоминал ни Красное, ни разорения, ни большевиков, а только повторял: «Велика моя ответст-

- 13 -

венность перед Богом и Россией! Господи, какая существует тесная связь с загробной жизнью! Если бы люди знали, что такое Страшный Суд! Господи, в покаянии прими меня! Не остави!» Так же и днем...

Я раз был около него. Он не заметил, что я тут, так как лежал с закрытыми глазами. Вдруг он произнес: «Доброго ответа!» Это было его любимое место из просительной ектеньи, на которой он всегда в церкви делал земной поклон.

За пять суток до конца началась эта ужасная икота, тянувшаяся почти по два часа с перерывом на двадцать минут, и днем и ночью. На вопрос он отвечал, что она не причиняет ему боли, но со стороны было видно, как он мучается. Икота была какая-то сверхъестественная, особенно под конец, голубчик наш папочка весь содрогался, иногда не в силах был проглотить воздух и задыхался. Лежал он все время не двигаясь, с закрытыми глазами, даже приподняться сам не мог. Один раз открыл глаза и спросил: «Что, я уже в Бо-зе скончался?» Потом опять как бы впал в забытье, в это время нам стало казаться, что он переживает какую-то страшную борьбу с невидимыми силами. Один раз он и сам ответил мамочке: «Душа болит». Не можете себе представить, как он весь изменился даже в лице, в эти ужасные часы борьбы. На лице появилась какая-то непреклонная суровость, его голос, такой всегда добрый и спокойный, походил на какое-то рокотание, и он только произносил: «Нет! Нет! Нет!» Как будто с кем-то спорил. И вместе с тем, когда мамочка или Катя предлагали ему с ложечки пить теплое ли молоко, чай или Богоявленскую воду, он до 20 ноября ни разу не отказывался, однажды сделал замечание Катечке по поводу Богоявленской воды, как она могла без предупреждения дать ему такую святыню. Но вот в воскресенье 20-го ноября, с семи часов утра папочка стал решительно отказываться пить, так как он не объяснил своего отказа, мы все решили, что ему становится труднее глотать, и поскорее позвали батюшку причастить его. Батюшка пришел около 9-ти часов. Папочка узнал его, как всегда поздоровался очень ласково, но причаститься не захотел. Мамочка пришла в отчаяние, мы не знали, как это объяснить. На вопросы папочка не отвечал ничего, только повторял с большим трудом: «Нет, не хочу!» Батюшка решил ждать хоть до вечера, но непременно постараться с Божией помощью выяснить, что случилось! И вот выяснилось, что папочке представилось, что его окружают «обновленцы», и он решил лучше переносить нестерпимую жажду, чем при-

14

частиться из их чаши и вступить с ними в общение. Батюшка ждал до трех часов дня. И это время папочка не открывал глаз, возобновилась икота, потом приступы кашля, вдруг он произнес: «Я не стану пить потому, что хочу спастись, я говорю вам, батюшка: отойдите от меня! Как жаль, что я не умер вчера! А теперь вступать в общение... перед судом Божиим я не могу». Батюшка все же снова повторил просьбу причаститься. Мы все его поддержали: папочка, милый, ведь это мы тебя просим причаститься, это наш батюшка, твой духовный отец, ты его видишь. Папочка с большим усилием ответил: «К несчастью, батюшка погибнет, а причастился я уже вчера». Мамочка попробовала предложить ему с ложечки святой воды, а папочка такой всегда благодарный, заботливый и терпеливый, вдруг гневно сказал: «Если ты мне будешь давать, я тебя возненавижу!»

После этого у нас не осталось никакого сомнения, почему он решил не брать в рот ни капли влаги. Когда мы это поняли и увидели такую твердость, то мамочкино отчаяние обратилось в радостные и умилительные слезы. Батюшка надел епитрахиль и стал читать по требнику молитвы, молясь, чтобы Господь в конце концов сделал так, чтобы папочка все же причастился. И вот, в три часа дня и икота, и кашель как-то одновременно прекратились, лицо нашего страдальца прояснилось, он открыл глаза и сказал: «Давайте, батюшка!» Как будто чувствовал, что батюшка здесь ждет. Последний с необычайной радостью причастил его Святых Тайн и прочел вслух молитвы после причастия. После всего все искушения папочки отошли, личико сделалось таким светлым, прекрасным...»

Эту часть письма, мне кажется, необходимо объяснить, чтобы стало понятно упорство моего дедушки, с которым он отказывался в последний, может быть, раз перед смертью причаститься.

В 20-х годах, после революции, коммунисты во главе с Лениным приступили к уничтожению Церкви в России. Одним из их методов было взорвать Церковь изнутри, расколоть ее единство: «Разделяй и властвуй!» Для этой цели ими было использовано «обновленчество». Обновленцы, во главе с неким митрополитом Александром Введенским и примкнувшими к нему иерархами пытались расколоть единство Русской Православной Церкви, во главе которой тогда стоял непоколебимый и ненавидимый коммунистами патриарх Тихон. Обновленцы требовали изменений Апостольских правил - постановлений, на которых была основана Православная

- 15 -

Церковь. С помощью советской власти они сперва успешно раскалывали единство Церкви: часть духовенства, а за ними и народ переходили в обновленчество вместе с храмами. Но основная, наиболее стойкая часть народа русского совершенно отвергала обновленчество как ересь, как раскол единства православия и оставалась с патриархом Тихоном.

Со временем обновленческий раскол сам себя исчерпал и угас, не имея сторонников, хотя его идеи до сих пор волнуют некоторые умы, протестующие против ортодоксальности Русской Церкви. На протяжении многих лет некоторое обновление проникает в жизнь Церкви, не раскалывая ее. В те годы, когда умирал мой дедушка, общение с обновленцами считалось одним из самых страшных грехов. Это видно по поведению дедушки, которому в предсмертном сознании казалось, что и его любимый батюшка также обновленец. Такая его непреклонность свидетельствовала об истинно христианской жизни, прожитой моим дедушкой. Кроме того, в этой части письма мы видим, какое глубокое значение для всех имело причащение Святых Тайн, тем более для умирающего: «После этого, - пишет Володя, - все искушения папочки отошли, личико сделалось таким светлым, прекрасным...»

К сожалению, сейчас ко всем таинствам мы относимся если не с пренебрежением, то совершенно равнодушно, не имея ни малейшего представления о его силе.

Скоро заблаговестили ко всенощной, был праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Батюшка ушел в церковь, Татьяша пошла к своим детям. (Татьяша - это моя мама и ушла она к нам, детям, которые жили в эти дни болезни дедушки в другом доме. -Прим. А.А.).

Мы остались у постели папочки втроем - мамочка, Катя и я, и вот тут произошло самое главное и замечательное. Папочка, который как будто тихо спал, отдыхая от икоты и кашля, открыл глаза, посмотрел на нас и тихим нежным голосом произнес: «Может быть радость...» Я в это время заправлял лампадку, но тут подошел к кровати и между мамочкой и Катей встал, чтобы его видеть. В Эту минуту трудно описать, что выражалось на его лице. Глаза опять закрылись, но они выражали такое благоговение, такое мо-Литвенное напряжение, а все личико было так светло и радостно, в противоположность утреннему состоянию, что казалось, как будто он созерцает какое-то неземное видение. Дышал папочка тяжело, но ровно. «Дорогой мой, какая же Радость, о чем ты сказал

- 16 -

нам, объясни», - спросила, наклонившись к нему, мамочка. Последовал ответ: «Высшая Радость... выше нас». Мы молчали, а папочка прибавил: «Высшая Серафим». «Кто же? - спросила Катя. -Божия Матерь?» «Может быть, Она», - и снова все смолкло, и больше до вечера папочка не произнес ни слова. После всенощной пришел к нам батюшка, которому мы рассказали о видении папочки Царицы Небесной. Он по обыкновению остался у нас дежурить до 12-ти часов ночи, чтобы дать отдохнуть сколько-нибудь мамочке и Кате. (Обратите свое внимание на самоотверженное поведение батюшки. Утром, в девять часов он пришел, до трех часов дня ждал, пока не кончатся дедушкины искушения, чтобы причастить его. Потом сразу ушел служить праздничную всенощную, после которой пришел еще подежурить до 12-ти часов ночи у постели умирающего, чтобы дать отдохнуть его близким. - Прим. А. А.).

На другой день папочка еще больше ослаб. Доктор сказал, уходя, Кате, что по состоянию сердца больше двух суток он не проживет. Папочка почти ничего не говорил, икота возобновилась, но пил он молоко и, особенно, святую воду, с охотой. На вопросы он отвечал, и когда мамочка спросила: «Болит у тебя что-нибудь?»

Он явственно ответил: «Ничего».

- А душа болит? «>¦ ;; -Нисколько. . , ;;.|? <ц% ,imui ¦ *

- Ты нас любишь?

- Очень. .

Это последнее он сказал с большим чувством.

Во время всей болезни и вообще за все четыре года папочка больше всего страдал за нашего несчастного Алешу. (Алеша - его старший сын, он был женат на Татищевой и имел от нее трех сыновей: Николая, Андрея и Владимира. Все они в 18-19-х годах уехали за границу, и судьба всей семьи там была неимоверно трудной, переписки почти не было. Там он разошелся со своей женой Мартой Татищевой, что для его родителей было огромным несчастьем. - Прим. А.А.). Если бы передать все, что он говорил об Алеше, и наяву, и в бреду ночью, и до болезни, и в течение последних нескольких месяцев своей жизни, хватило бы на целое письмо. Достаточно сказать, как папочка каждый вечер крестил его образом св. мученика Иоанна Воина и всякий праздник св. Алексия митрополита Московского ходил в церковь, где находится частица мощей этого святителя, и там со слезами вместе с мамочкой за него молился. И вот 21-го ноября (по старому стилю - прим. А.А.) ма-

- 17 -

мочка спросила, любит ли он нас и прибавила: «И Алешу любишь?»

- Очень люблю, - чуть слышно ответил на это папочка, - очень люблю и жалею.

22-го ноября батюшка пришел его причастить в последний раз. Он был в полном сознании, и на слова батюшки: «Дорогой Александр Алексеевич, давайте причастимся», сказал: «Вот хорошо». После причастия Святых Тайн еще сказал: «Вот и прекрасно». Это были его последние слова. Больше он ничего не сказал до своей кончины, кроме нескольких непроизвольных восклицаний: «Ой, ой, больно», - когда его не совсем удобно поворачивали или поднимали. Ночь с 22-го на 23-е была ужасна. Батюшка ушел вечером к себе домой, прося прийти за ним в любое время. Первую половину ночи до часу папочка страшно стонал, вскрикивал, несмотря на свою всегдашнюю деликатность и заботу о своих «сестрах милосердия».

Мамочке и всем нам показалось, что он должен очень страдать, судя по нечеловеческим стонам, и вместе с тем она не знала, что сделать, как облегчить его муки. Мы стали прикладывать к его голове все святыни, как и накануне: святые мощи, воздухи, потом сели трое - мамочка, Катя и я и молча должны были смотреть, как он страдает. Тасечка с октября переехала в отдельную комнату -через улицу против нас, чтобы не мешали детишки, а потому, даже в такие минуты, не всегда могла быть вместе с нами. Наконец, уже около двух часов ночи, мамочке блеснула мысль, что надо ставить самовар и делать припарки. Самовар вскипел довольно скоро, припарки стали класть и действительно произошло видимое облегчение. Папочка совершенно перестал стонать, только очень тяжело дышал. Принесли кофе, и он проглотил ложечек пятнадцать. Все это время у него были грустные открытые глаза, а между тем в предыдущие дни и ночи он открывал их на минуту и с трудом. Нам показалось, что ему становится очень плохо, я побежал за батюшкой, который жил не особенно далеко от нас.

Когда я вернулся, мама и Катя стояли на коленях у постели. Наши обе хозяйки, София Петровна и Вера Петровна Хренниковы читали тут же акафист. Горела лампада. Было три часа ночи. Папочка, поддерживаемый Катечкой, полусидел и пристально смот-, рел на всех нас. Батюшка вошел и вполголоса начал читать отходную, осеняя папочку благословением. Пришла Тася и присоединилась к нам. Папочка лежал так тихо, так тихо, что нам через час

- 18 -

пришло в голову, не заснул ли он, быть может, и только от слабости глазки открыты. Вдруг он стал смотреть мимо нас, вверх. А минуту спустя его чистая душа отошла к Господу. Было четыре утра.

Бедную нашу мамусю без чувств отнесли к хозяйкам и положили на кровать. Батюшка и обе Хренниковы окружили ее самой нежной заботой, но она не скоро пришла в сознание. Когда стало светло, тело нашего папочки уже было положено в общей комнате-столовой на бабушкину кровать в его единственном новом сюртучке... (На бабушкину кровать - очевидно, это кровать его матери, оставшейся в Ельце из Воронца. - Прим. А.А.).

Лицо его выражало такое величие, такое спокойствие, так помолодело, как будто улыбалось. Ручки были сложены в крестном знамении, так он их держал все последнее время болезни. Все, даже посторонние, кто только его видел после смерти, говорили, что не могут его забыть. На грудь его положили образ Пресвятой Троицы - последнее благословение старца от Алексия. (О старце отце Алексии много будет рассказывать моя мать в своих записках. - Прим. А.А.).

Тело папочки лежало дома двое суток, вечером второго дня служилась всенощная, а днем - панихиды. Случилось так, что во время болезни и в эти дни у нас не было няни, которая не могла приехать, и вообще никого из прислуги, но зато сколько внимания и самой трогательной любви проявили наши хозяйки и милый батюшка, и даже совершенно чужие интеллигентные старушки-монахини, непрерывно читавшие у его кровати в столовой Псалтирь.

К вечеру 24-го вернулась из Воронца Катечка, куда поехала в тот же день утром устраивать могилку, так как папочка ей еще в начале болезни завещал погрести его вместе с родителями. Ее привез старый слуга Лаврентий Нестеров, который страшно любил папочку. Как он плакал над его гробом. Как не мог оторваться его целовать и только повторял: «Ну, ваше превосходительство, значит, шабаш, и лежишь ты холодненький, и не скажешь мне больше ничего. Прощай!» Это он говорил так искренне, что многие из стоящих, даже батюшка, начали плакать.

25-го происходило отпевание в нашей приходской Покровской церкви, которую папочка так любил и где всегда стоял в алтаре. Потом гроб поставили на сани Лаврентия, и он бережно повез его в Воронец. (В 12-ти километрах. - Прим. А.А.). Мамочка, отец Василий, Катечка и я поехали следом. (Как видно из письма, Тасечка - моя мама, из-за нас, детей, не смогла поехать в Воронец на погребение отца. - Прим. А.А.).

- 19 -

О том, как нас встретили крестьяне, трудно передать. В начале села ожидали певчие с бывшим настоятелем храма отцом Василием и диаконом. Крестьяне стояли целой толпой и настоятельно упросили нести гроб на руках. По селу пришлось идти целых два часа, из каждой избы выбегали и просили служить литию. Ничего подобного мы не ожидали. В церковной ограде ожидал теперешний настоятель в облачении с хоругвями и образами. В церкви гроб открыли, и оказалось, что папочка лежал все такой же дивный, как и в первый день кончины, никаких следов тряски от такого долгого пути. Весь храм был полон народу, была масса детишек, которым учительница рассказала, что папочка делал для школы. Лаврентий всем раздал свечи. После панихиды отец Василий (думаю, что это был прежний настоятель храма. - Прим. А.А.) сказал, обращаясь к папочке, маленькую, но замечательную речь: «Мы слышали, в каком богомыслии ты провел последний год своей жизни, как принимал Святые Тайны, и вот теперь просим тебя не переставать быть духом в этом храме, где столько потрудились и твои родители». После все подходили прощаться. Спустили папочку в могилу против правого алтаря церкви, за могилою его любимого дяди-крестного Александра Лукича. Крестьяне выкопали замечательную могилку, их пришло так много, что через несколько минут уже возвысился холмик.

Папочка болел с августа, вначале чувствовал себя очень удовлетворительно, говорил с нами и плохо стало только со второго ноября. Как часто вспоминал он обо всех, особенно, помню, о сыне Алеше. Раз как-то мамочка поила его с ложечки молоком и он сказал: «Я не достоин даже пищи». Все время с 1918 года он только жил скорбью о Родине. Последние бедствия Церкви были тем, что его сразило. Это и отразилось на его видениях (т. е. отказ от причастия. - Прим. А.А.). Папочка написал свои воспоминания, хронику своей жизни, потом в марте 1921 года перестал писать и уже всецело посвятил себя Богу. Он читал целые сотни богословских книг и журналов, все принимал близко к сердцу, так стоял он за чистоту Православия. Ты представить себе не можешь, какое было чувство, когда 23-го ноября батюшка в первый раз читал над его телом, Во время первой панихиды, чудные слова молитвы: «Помяни, Господи... аще бо и согреши, но не отступи от Тебе и несумненно во Отца и Сына и Святаго Духа, Бога Тя в Троице славимаго, верова... и православно даже до последнего своего издыхания исповеда!» Казалось, что это именно написано ни для кого другого, как для

- 20

папочки. Именно ему все, что только принадлежало к вере и Церкви, было дорого и свято. Господь дал мамочке нашей родной два замечательных сновидения, одно в августе, еще до начала болезни, а второе накануне сорокового дня, 31-го декабря. О первом сне мамочка рассказала нам только вечером 23 ноября. Она видела, что приехала папочкина мама и сказала, что приехала взять Сашу. На мамочкину просьбу бабушка ответила: «Нет, это так должно быть и это будет. Его никем заменить нельзя!» А второй раз мамочка, ложась, сказала: «Ах, если бы Господь дал мне возможность убедиться, что ему там хорошо». Я просыпался - только и слышу, как она стонет. И вот она увидела, что стоит как будто в церкви, отовсюду приносят чудный хлеб и кладут на поминальный столик со словами: «Это за Александра». Потом приносят дивную свечу, и мамочка слышит голос: «Такие дары приносят только за души, которые Бог принял». На этом мамочка проснулась. Мамочка просит прибавить, что папочка сам написал на одной книжке: «Умоляю, после моей смерти молиться за меня». Молитесь за него!

Приведенное выше письмо Володички не имеет прямого адресата, но явно написано Хвостовым, уехавшим за границу. Копию с него я получил от моего двоюродного брата Коли, сына Алексея Хвостова, брата моей матери. Об их судьбе я буду вести рассказ отдельно, когда придет время. Это письмо Володички, 16-летнего мальчика, открывает перед нами духовный образ и сокровенную жизнь души моего дедушки, видного государственного сановника последних лет самодержавной России. Рукописи, о которых упоминает Володя, называя их «хроникой жизни», к сожалению погибли. А сейчас, следуя по запискам моей матери, вновь перенесемся на много-много лет назад, когда все еще были живы и до трагических событий революции 1917 года было еще далеко.

«По мере того как я росла, детское религиозное настроение уменьшалось, на первый план выступали интересы гимназии, экзамены, подруги. Будучи очень веселого и общительного характера, я несколько раз увлекалась, были увлечения взаимные, но не серьезные с моей стороны.

Когда мне минуло шестнадцать лет, я в первый раз была у старца. О старчестве, значении его я никогда ничего не читала. Знала, что были старцы, но всегда думала, что это старые духовники, и особенно к ним не стремилась. В 1910 г. жена моего дяди сообщила моим родителям, что около Москвы в Зосимовой пустыни живет необыкновенный старец о. Алексий. Она попала

- 21 -

к нему, ища утешения в большом горе: в их семье младшая дочь (моя двоюродная сестра - прим. А. А.) тяжко болела семь или восемь лет; после тифа случилось у нее осложнение на мозг. Тетя рассказала, что о. Алексий утешил ее, сказав, что страдания де-фочки пойдут во искупление двух родов.

В тот же год весной мы всей семьей отправились в Зосимову пустынь. Отец Алексий громадное впечатление произвел на меня своей лаской, добротой. Все его указания слушала как Божий. Мы ездили к нему два раза в год, и важнейшие дела нашей семьи решались с его благословения. Он не был руководителем в духовной жизни: потому что духовную жизнь мы и не начинали, и никогда о ней в то время и не спрашивали, но вопрос, например, замужества моего был решен им. Я вышла замуж в 1916 году, в апреле. Родители мои неохотно меня отдавали, так как я согласилась подчиниться в этом деле о. Алексию, который и уговорил мою мать не препятствовать мне.»

Уже одно то, что вся семья Хвостовых дважды в год ездила из Петербурга в Москву, в Троице-Сергиевскую лавру и в Зосимову пустынь к старцу Алексию и важнейшие дела семейные решались ЛР его благословения, говорит о том, что все они шли духовным путем, подчиняя свою волю воле Божией, видя Ее в решение старца л в его благословении. Примером тому служит замужество моей матери.

«Чувство мое к жениху было очень спокойное. Я видела в нем замечательного человека, любящего, верующего, доброго. Прожила я с ним четыре года и 11 месяцев, после чего он умер от туберкулеза легких в марте 1921 года.»

Итак, с благословения старца иеросхимонаха Алексия Зосимовского объединились два старинных дворянских рода - Хвостовых и Арцыбушевых. Я на нескольких страницах кратко рассказал о родителях моей матери - Хвостовых. Дальше о них поведет свой рассказ моя мама, я же расскажу об Арцыбушевах. Их генеалогическое древо мне совершенно неизвестно. Знаю только, что дедушка мой Петр Михайлович из курских помещиков, правовед по образованию. Знаю еще и то, что в его роду был такой святой, как святитель Иоасаф Белгородский, что меня очень радует, ибо если в твоем роду есть святые, то есть и за тебя молитвенники.

Петр Михайлович Арцыбушев, в дальнейшем нотариус Его Величества, был женат на чистокровной черногорке Подгоричание-Петрович. Так что и во мне течет черногорская кровь, правда, впо-

- 22 -

ловину меньше, чем в моем отце, Петре Петровиче Арцыбушеве, но и этого достаточно!

Его мать, моя бабушка Екатерина Юрьевна, была дочерью графа Юрия Подгоричания-Петрович, жена которого (имени не помню, А.А.) была фрейлиной императрицы Марии Федоровны, жены Александра III.

Подгоричание-Петрович ведут свой род от первого черногорского царя Петра, о чем свидетельствует приставка Петрович. Как видите, для тщеславия поводов достаточно. С материнской стороны - Рюриковичи, с отцовской - Петровичи. Смешно гордиться чужой славой, чужими заслугами и званиями, это все не наше, хотя и ко многому обязывает. В былые времена существовало такое понятие - как честь (независимо от происхождения); ее берегли, ею дорожили, за нее боролись. Теперь же об этой чести мало кто заботится, вообще само понятие о ней исчезло.

Семья Арцыбушевых, как и Хвостовых, по своей сановитости принадлежали к высшему петербургскому обществу, но никогда не вращались в нем. Их не прельщали ни великосветские салоны, ни клубы, ни театры, ни балы. В Петербурге в высшем свете они были «белыми воронами», и над ними подсмеивались: «Все на бал, все в театры, а Арцыбушевы в церковь». Так же и Хвостовы предпочитали храм салонам и старца о. Алексия балам и театрам.

Мне рассказывали про моего дедушку Петра Михайловича, что как-то в его квартиру пришел полураздетый бродяга-нищий. Была осень. Дедушка из сострадания к нему отдал самую лучшую и любимую одежду. Спустя какое-то время он встретил его на улице около пивной, в старых лохмотьях и пьяного. Дедушкиному состраданию был нанесен тяжкий удар: нищий просил Христа ради, чтобы тут же пропить поданное ему. Эта мысль очень угнетала дедушку, с нею он и заснул. И видит во сне Христа, одетого в ту одежду, которую он с таким состраданием отдал нищему. Этот сон дедушка запомнил на всю жизнь: милостыня, данная нами от сострадательного сердца, независимо от того, как с ней поступает просящий, принимается как бы Самим Господом - блаженны милостивые, яко тии помилованы будут. Так говорит Господь в Заповедях блаженства.

Вот как рассказывает Христос Своим ученикам о всех нас ожидающем Страшном суде:

«Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей. И собе-

- 23 -

рутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов. И поставит овец по правую Свою сторону, а козлов - по левую. Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: «Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира, ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне».

Тогда праведники скажут Ему в ответ: «Господи! Когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? Когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? Когда мы видели Тебя больным или в темнице и пришли к Тебе?»

И Царь скажет им в ответ: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев моих меньших, то сделали Мне».

Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его. Ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня. Был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня».

Тогда и они скажут Ему в ответ: «Господи! Когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице и не послужили Тебе?»

Тогда скажет им в ответ: «Истинно говорю вам, так как вы не ^сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне».

И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную.» Швангелие от Матфея, гл. 25, 31-46.

Суд без милости не сотворившему милости. Помню, как одна нищенка на каждое подаяние, крестясь, говорила: «Пусть ваша милостыня ляжет на Престол Божий».

Уходя воспоминаниями далеко-далеко вперед, расскажу, кстати, случай с моей мамой, о котором она мне сама рассказывала. Тогда мне было 11 лет; в наш дом пришла страшная беда: все мы, дети, мама и бабушка остались разутыми, раздетыми и без куска хлеба. Моя мать пошла по селам и деревням просить милостыню. В одной деревне молодой парнишка вынес ей суконные портянки, а в то время они не имели цены, только богатые крестьяне подматывали их в холод под лапти. Мама, зная им цену, стала отказываться: «Нет, нет, я не могу взять их у тебя, они тебе и самому пригодятся». И парень, глядя на мамины разутые ноги, сказал ей: «Да как же я встану на Страшном суде Божием в этих портянках, ког-

24

да ты босая». Тогда, в тридцатые годы XX века, простой парнишка из глухой деревни знал и боялся Страшного Божия Суда, о котором мы сейчас и думать не хотим, а предстать перед ним все равно придется. Но по какую сторону? - встает вопрос. Об этом думали, этим жили наши предки, и потому были сострадательны и милостивы.

Мой отец Петр Петрович Арцыбушев по образованию был правоведом. У него было еще два брата: Михаил (в дальнейшем дядя Миша) и Юрий. Дядя Миша окончил Морской корпус и был старшим офицером на крейсере «Андрей Первозванный». Юрий окончил Пажеский корпус, был офицером и погиб в гражданскую войну. Еще были две сестры: Наталия и Мария, о них рассказ пойдет особый.

Папа родился в 1888 году и был старше моей матери на восемь лет. Моя черногорская бабушка отличалась крутым и властным нравом, дедушка же, наоборот, был мягким и покладистым. Бабушка не могла, не желала и не думала о том, что ее дети могут полюбить кого-либо, кроме нее. Мой отец женился на маме тайком; это ему по секрету устроил отец. Бабушка узнала об «измене» Пе-течки в день свадьбы. Поэтому, естественно, она не могла простить моей маме любовь к ней моего отца. Остальные две дочери и два сына не решились сделать этого шага и все остались холостяками и старыми девами. Как они преодолевали свои черногорские страсти, я не знаю - на этот подвиг я никогда не был способен.

Итак, в 1915 году семья Арцыбушевых покидает Петербург, со всеми его благами и сановным положением при дворе Его Величества и переселяется в глухомань, в село Дивеево, в шестидесяти верстах от железной дороги. К этому времени моим дедушкой там был выстроен большой рубленый в лапу сосновый дом, с одним гектаром земли вокруг него, с садом и огородами. Но что же произошло, почему брошена столица, превосходная должность и обеспеченная удобная жизнь? На такой шаг не каждый решится, для этого должны быть особые причины. Движущей силой этого поступка была глубокая вера и желание идти дорогою в Царство Небесное, и начало этой дороги они нашли в Дивееве, которое находилось в 12-ти верстах от Саровской пустыни. Их привел туда преподобный Серафим, Саровский чудотворец, в первую очередь -необычайная вера и любовь к самому преподобному; их привела на эту святую землю и Сама Матерь Божия.

- 25 -

В 1903 году весь православный мир праздновал открытие святых мощей преподобного Серафима, величайшего Саровского подвижника конца XVIII первой трети XIX веков. Я не могу утверждать, что семья Арцыбушевых в первый раз посетила Саров в 1903 году, но тот факт, что в 1912 году Дивеевский женский монастырь передает во владение моему дедушке домик и землю Михаила Ман-турова, ученика преподобного Серафима, который по его указанию строил дивеевскую обитель, говорит о том, что Арцыбушевы бывали там не раз.

Дивеевская обитель была основана по указанию Матери Божи-ей в семидесятых годах XVIII века первоначальницей монахиней Александрой, после кончины которой, также по повелению Божи-ей Матери, преподобный Серафим продолжал начатое матушкой Александрой. Матерь Божия являлась ей и преподобному Серафиму и определила этот монастырь как Свой четвертый удел на земле, обетовав ему Свое благословение и Свое присутствие. Вот как говорил преподобный Серафим в своих пророчествах о Дивеево: «Не то будет диво, что мои кости поднимут (т. е. откроют мощи -примечание А.А.), а то будет диво, когда убогий Серафим плоть свою перенесет в Дивеево. (Это предсказание преподобного совершилось 30 июля 1991 года, и я был тому свидетелем; к тому времени уже более семидесяти лет мой дедушка и отец лежали в дивеевской земле. - Прим. А.А.).

«Тогда в Дивеево будет диво всемирное, ибо из него изведет Господь Бог Свет спасения не только для России, но и для всего мира». Множество из предсказаний преподобного сбылось, сбывается и сбудется. В это глубоко верили наши предки, это привело их на святую дивеевскую землю, под покров Матери Божией и преподобного Серафима. Мне известно, что для монастыря дедушка много отдал из своего состояния; на монастырской колокольне звонили колокола, отлитые на его пожертвования. В Дивеевскую обитель ушли обе его дочери, Наталия и Мария. Они скончались в 50-х годах нашего столетия в городе Муроме: тетя Наташа в схиме с именем Феофания, Мария же при постриге приняла имя Варвара. Дедушка мой скончался в 1925 году, семидесяти лет, и погребен на монастырском кладбище, которое сейчас стерто с лица земли. После его смерти бабушка моя, Екатерина Юрьевна; приняла свой монашеский постриг. О смерти же отца дальше будет рассказывать в своих записках моя мама.

Дядя Миша в 1930 году был расстрелян советской властью. Ди-

26

иеевский дом растащили по бревнышкам, а нас, детей, с матерью отправили в ссылку в город Муром. В своих двух повестях «Милосердия двери» и «Дивеево и Саров - память сердца» я подробно рассказываю о том, чего сейчас касаюсь только кратко.

Моя мать встретилась с отцом моим в начале Первой мировой нойны. Как и вся молодежь, они в те годы отдавали свои силы спасению раненых, которых во множестве привозили в петербургские госпитали. Там они и полюбили друг друга, а в 1916 году, в апреле, на Красную Горку, сыграли свадьбу, после которой, спустя некоторое время, переехали в дивеевский дом. В 1917 году у них родился первенец - сын, которого назвали Петром. Девятимесячным младенцем покинул он этот мир, и на дивеевском монастырском кладбище появилась первая могилка семьи Арцыбушевых. В 1918 году родился мой брат Серафим, а в 1919 году там же, в Дивееве, родился я. За некоторое время до моего рождения мама во сне увидела преподобного Серафима, который сказал ей: «Назови своего сына именем, которое придется на девятый день». Я родился 10 октября по новому стилю (27 сентября по старому). На 9-й день приходился праздник святителей московских - Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Ермогена. Вот и задача: как назвать новорожденного? Из пяти святителей выбрали имя святителя Алексия, вспомнив, что брата преподобного Серафима звали Алексием; кроме того, в роду моей матери это имя встречалось неоднократно. Вот так я и стал Алексием, или Алешей Арцыбушевым - так и по сей день меня многие зовут.

В тяжкие годы революции и гражданской войны вся семья Арцыбушевых принимала горячее участие в жизни Дивеевского монастыря. Так, зимой 1921 года мой отец постоянно ездил по окрестностям, меняя вещи на продукты, чтобы не только прокормить свою семью, но и помочь монастырю, который страшно бедствовал. Эти постоянные поездки, в ненастную погоду и в морозы, разожгли тлеющий в нем туберкулез в смертельный огонь; образовалась скоротечная чахотка, от которой отец и скончался 33-х лет от роду, 8 апреля 1921 года.

С раннего своего детства я помню, как в нашем доме всегда принимали нищих и странников. В отгороженной тесовой перегородкой комнатке на кухне постоянно кто-то находил себе приют , и пищу. , .

«Умирал он как истинный христианин, с глубокою верой в будущую жизнь. За несколько месяцев до смерти, будучи уже боль-

- 27 -

ным, он как-то гуляя зашел в дровяной сарай и там нашел бумажную иконку Божией Матери. Он подарил мне ее с надписью: «Пресвятая Богородице, спаси, сохрани, умудри и духовно просвети мою Татьяну и приведи ее к Своему тихому пристанищу».

Вот о чем думал и чем жил в свои 33 года мой отец! Кто из нас думает о том, что только там существует «тихое пристанище», в которое возможно войти только духовно просвещенным.

«Перед кончиной, за несколько дней, нам принесли чудотворную икону Владимирской Божией Матери. Он уже тогда был так слаб, что не поднимался; он попросил меня и Анюту поднести его к иконе. Я никогда не забуду выражения его лица в эти минуты, слезы, катившиеся из его глаз, и молитвы. Он обращался к Божией Матери как к живой и просил Ее за меня и детей, поручая Ей нас. Перед смертью он простился со всеми, благословил детей. Со мной он простился последним и шепотом сказал мне: «Поближе держи детей к добру и к Церкви». После этих слов он уже ничего не говорил и скончался.»

Думаем ли мы так о наших детях? Благословляем ли мы их каждый день, укладывая спать? Воспитываем ли их ближе к добру и к Церкви? Мы даже и не думаем о том, а что же из них выйдет? Какими они вырастут? Какие семена мы сеем в их ¦ юные души? Добрые ли? Злые? Или никакие? А если никакие, 'то и будут они пустоцветами, безразличными, ни добрыми, ни милостивыми, ни сострадательными, а попросту говоря - эгоистами. Генетически заложенные в них душевные качества -добро и зло - необходимо одни всеми силами развивать, а другие гасить с пеленок, а это возможно только, закладывая в них прочный фундамент веры в Бога, познания добра и зла, и сознания неминуемого ответа за прожитую нами на земле жизнь.

Вне Церкви это сделать невозможно. Это хорошо понимал мой отец, завещая маме держать детей ближе к добру и Церкви, потому что и сам был воспитан так же; поэтому смерть для него была переходом в жизнь вечную, с надеждой на добрый ответ на страшном судилище Христовом, которого никто из нас не минует.

На своем веку я видел множество смертей, умирали люди и на моих руках, и все эти смерти, в зависимости от состояния души умиравшего и прожитой им жизни, были или блаженными, наполненными верой в жизнь вечную, или, при отсутствии веры, при неочищенной покаянием совести - страшными. Такие смерти, без веры и надежды во всеобщее воскресение, называются смертью

28

души и действительно являются ею. В христианском понятии смерть верующего определяется как успение - сон до всеобщего воскресения.

Так уходили из этой жизни и наши предки, так скончался и мой дедушка, Петр Михайлович Арцыбушев в 1925 году. Зимой он поехал на лошадях в соседнее село покупать дрова; по дороге у него случилось кровоизлияние - инсульт. Домой его привезли поздно вечером, он был в сознании. Меня, шестилетнего, посадили к нему на кровать в ноги, чтобы я держал горячие бутылки. При мне дедушку соборовали, исповедовали и причащали Святых Тайн. Потом я заснул у его ног, а на утро его не стало. Очень хорошо помню торжественное отпевание в зимнем храме монастыря и погребение его на монастырском кладбище; так появилась там уже третья могилка. Три Петра - три креста.

«С 1917 года мы жили около Дивеевского монастыря, где в селе рядом с монастырем у родителей мужа был свой дом с огородом. Там мой муж болел и умер. За четыре года у меня было трое детей. Старший Петя умер девятимесячным ребенком, второй - Серафим, был двух лет и девяти месяцев, когда умер его отец, а третьему - Алеше, исполнилось в день кончины полтора года. По его желанию каждого ребенка я причащала еженедельно и во все большие праздники. За время моего замужества духовное настроение во мне нисколько не увеличилось, скажу даже больше, оно уменьшилось намного. Приписываю это материальным трудностям, плохим отношениям с матерью моего мужа и полному отсутствию духовной поддержки, которую я и не искала. О. Алексий был тогда в затворе.

Мы жили в 60-ти верстах от железной дороги. То, что я жила рядом с такими неисчерпаемо богатыми святынями, не трогало меня. Заботы житейские, скорби заглушали во мне добрые семена, посеянные с детства. После смерти мужа вся моя любовь, все заботы были отданы моим детям. В июне (1921 г.) я переехала в Елец, к своим родителям, так как жизнь с нелюбимой свекровью казалась мне невыносимой. И в Ельце началась новая полоса моей жизни, полоса духовного перерождения.

Сперва, когда я переехала в Елец, у меня никаких духовных стремлений не было. Я помогала маме по хозяйству, занималась с детьми, слушала чтение моего отца, который писал записки о своей жизни, и сама увлекалась чтением романов. Откуда у настам было столько светских книг, я даже не знаю. Кажется,

- 29 -

кто-то отдал нам на сохранение библиотеку. Я читала запоем, что называется дорвалась. В Дивеево светских книг совсем не было и читать там было некогда, да и странно как-то было бы читать романы у постели умирающего мужа. Здесь же почувствовала себя свободной. Не знаю, до чего бы я дошла, если бы. не одно странное обстоятельство. Старший мой сын Серафим в это время болел. У него, по всей вероятности, была малярия, но жар поднимался нерегулярно, а временами и неожиданно. Я стала замечать, что приступы жара, рвоты и кашля совпадали с теми днями, когда я особенно увлекалась чтением. У его кровати, когда он метался в жару, я иногда доходила до отчаяния и раз, будучи в таком состоянии, я дала слово не читать романы до того, как мальчику исполнится 18 лет.

Ребенок этот родился не просто. В самом начале, когда я его ожидала, врач сказал мне, что я не переживу родов и оттого он советует мне сделать аборт. И не только советует, но и настаивает, так как мое положение он считает серьезным. Врач переговорил с моим мужем и довел его до того, что тот согласился и ради сохранения моей жизни просил меня подумать и не пропустить время. Я тогда только что потеряла первого ребенка и наотрез отказалась убить в себе второго, решившись лучше умереть, но не брать такой грех на душу. Я знаю, что Петя был доволен таким моим решением, хотя сильно беспокоился за меня.»

Здесь необходимо обратить внимание на решение моей матери: «Лучше умереть, чем убить в себе собственного ребенка». В данном случае вопрос стоял о ее жизни и смерти, и она сознательно шла на смерть во имя жизни ребенка, иначе говоря, отдала свою жизнь и жизнь ребенка всецело в руки Божий; ибо аборт есть не что иное как преднамеренное убийство собственного ребенка и считается одним из самых тяжких грехов. Порою и без риска для жизни убивают собственных детей только потому, что они нам обременительны, они нам лишние, нам не хочется утруждать себя, проще вовремя избавиться от нежелательного ребенка, что мы и совершаем, не думая о том грехе, который берем на свою душу. К сожалению, понятие греха исчезает из нашего сознания, как и сама вера в Бога.

«Врачи ли ошиблись, или Господь сжалился надо мной и сохранил мне жизнь, но я осталась жива и ребенок родился здоровым, но первые годы своей жизни очень болел. У него было до двух с

- 30 -

половиной лет три воспаления легких и менингит. Поэтому странные приступы жара наводили меня на подозрение, что они или легочного характера, или мозгового.»

Мой брат Серафим, старше меня на один год и два месяца, пропал без вести на Ленинградском фронте в 1942 году. Он рос необычайно талантливым ребенком, в сравнении со мной. Окончил десятилетку с золотой медалью и поступил в Ленинградский университет на ассиро-вавилонский курс, стал учеником академика Ивана Ивановича Мещанинова, крупнейшего востоковеда; перед братом открывалась блестящая ученая карьера - если бы не Вторая мировая война.

Отсюда очевидно, что всякая мать, уничтожающая в себе плод и тем самым самовольно регулируя деторождение, может уничтожить большой талант.

«Обещание свое бросить светские книги я исполнила. Одновременно с этим я видела четыре сна. Промежутки между ними были небольшие. Первый раз я увидела Петю в постели. Но во сне я знала, что он уже умер. Он сказал мне, что для спасения души необходимо всю жизнь бороться с недостатками своими. «Вот я боролся, - сказал он, - и если бы ты знала, как мне сейчас хорошо. И у тебя есть недостатки, борись с ними».

Духовный опыт утверждает, что близкие, ушедшие от нас в иной мир, видят нас и помогают нам своими молитвами в том случае, если их души находятся в общении с Богом. Для такой близости с усопшими необходима и наша молитва за них, которой мы часто пренебрегаем. Особенно сильна перед Богом молитва Церкви за усопших, в особенности за тех, которые умерли без покаяния; своей молитвой мы облегчаем их судьбу. Молитва за усопших есть проявление нашей любви к ним.

«Второй сон был в разгаре моего чтения романов. Я опять увидела мужа. Он подошел ко мне, опираясь на палку, очень строгий, гневный и произнес одну только фразу: «Однако стирка у тебя идет очень плохо». Если растолковать этот второй сон, то в нем речь идет не о плохой стирке белья, а о «стирке» души. Человеческая душа, загрязненная всевозможными грехами, очищается покаянием и борьбой с грехами в самом себе.

«Третий сон был немного позднее. Вижу, будто я, очень разряженная, нахожусь в каком-то увеселительном доме. Около меня толпа молодежи, увлекающей меня, но мне не до них. «Я ищу мужа», - отвечаю я и слышу ответ: «Да разве он может быть в

- 31 -

таком доме, ведь он сегодня причащался Святых Тайн». Этот сон произвел на меня громадное впечатление. Я почувствовала, какая пропасть разделяет нас.

Своим внутренним состоянием я поделилась тогда с единственным человеком - моим братом Володей. Володя был моложе меня на десять лет и в то время ему было шестнадцать. Это был исключительный отрок. С десяти лет он всей душой обратился к Богу и, тщательно скрывая ото всех, много молился, делал тайную милостыню, читал духовные книги и был неимоверно образованнее меня в духовном отношении. Как только мы переехали в Елец, он пытался меня заинтересовать теми книгами, которыми он сам жил (сочинения епископа Феофана, епископа Игнатия Брянчанинова), но безуспешно.

Теперь, когда я отказалась от чтения романов и получила во сне вразумление, Володя почувствовал, что ему к моей душе открылся путь.» Как важно вовремя услышать глас Божий, зовущий к Себе, и как часто мы не слышим его по своей духовной тупости, равнодушию к судьбе своей собственной души. «Он робко предложил мне прочитать любимую его книжку, как он сказал: «Книжку, которая показала мне начало духовной жизни». Эта книжка была «Путь ко спасению» епископа Феофана. Я начала читать ее с большим вниманием, скажу даже больше - с увлечением. Каждое слово глубоко западало в душу. Я начала читать со второй части, как начинается христианская жизнь в таинстве покаяния.

«В таинстве покаяния у одних возочищается и возгорается дар благодатной жизни... у других полагается только начало сей жизни... В сказанном втором отношении оно есть решительное изменение на лучшее, перелом воли, отвращение от греха и обращение к Богу... Более всего характеризует его болезненный перелом воли. Человек привык к худому: надобно теперь как бы раздирать себя; он оскорбил Бога: надобно теперь гореть в огне суда неумытного. Кающийся испытывает муки рождающих и в чувствах сердца некоторым образом прикасается мукам ада... Это болезненно, но спасительно и так неизбежно, что кто не ощущал такого болезненного перелома, тот не начал еще жить через покаяние...»

Такой перелом произошел во мне. Переписать все из этой книги, что в то время поразило меня, потрясло до глубины души, так как подходило до мельчайших подробностей к тому, что я

32

переживала, -я не могу. Скажу только, что прочитать эту книгу было мне необходимо, иначе бы я не знала, что делать. В ней же было все указано. Первое указание было исповедовать всю свою жизнь, с сознательного возраста. Исповедоваться «с полною верою, что для тебя, как грешника, это единственно возможный путь ко спасению. Приступай к исповеди не как к месту заклания, а как к источнику благ... будет перемежаться стыд и страх - пусть!.. Чем больше будет стыда, тем спаси-тельнее... Горел уже ты в огне раскаяния, погори еще. Тогда один горел ты перед Богом и совестью, а теперь погори при свидетеле, от Бога поставленном. ...Стыд и страх на исповеди искупают стыд и страх тогдашние».

Каждое слово проникало мне в душу и давало все большее и большее желание исповедовать всю жизнь со всеми мельчайшими подробностями. Вспоминая сейчас все тогда мною пережитое, я думаю, что перед тем, как так исповедоваться, мне надо просить у Господа указания, перед кем принести такое покаяние, чтобы получить наибольшую пользу для души. Но тогда я об этом не задумывалась, я была исполнена такой горячностью, что только и думала, как бы все вспомнить и чего-нибудь не забыть. От кого получить разрешение, мне было неважно. О руководстве и о руководителе было в этой книжке много, но ближе к концу ее. Я же читала и по мере чтения исполняла, не дочитывая до конца. Слово о руководителе дошло у меня до сердца позднее... но об этом после».

У епископа Феофана, среди его многочисленных трудов, есть две книги, первая «Что такое духовная жизнь и как на нее настроиться» и вторая, как бы в продолжение первой, «Путь ко спасению». Если чье-либо сердце, чья-либо душа, прочитав его, задумается, испугается той жизни, которою он живет, и осознает, куда она его ведет, то книга епископа Феофана «Путь ко спасению» откроет перед ним, как когда-то открыла перед моей матерью этот путь и покажет поэтапно, очень подробно, как по нему надобно следовать.

«Я исповедовалась духовнику моей семьи елецкому священнику о. Владимиру. После первой исповеди вспоминались еще грехи. Я опять исповедовалась. Потом еще вспоминала, и так раза четы-ре-пятъ ежедневно, пока не очистила всю душу. Я вспоминала такие мельчайшие подробности своей жизни, которые без помощи Божией вспомнить бы не могла. Действительно, я испыты-

- 33 -

вала горение стыда и страха. Отец Владимир терпеливо слушал меня, что он обо мне думал, я не знаю. Мне кажется, что он не придавал значения моему порыву, а снисходил ко мне, но ни единым звуком он меня не охладил, и за это я ему очень благодарна.

После моего внутреннего перелома я опять увидела сон. Вижу, будто я веду детей прикладываться в Церкви ко Кресту (этот сон был накануне первого Спаса в августе). Около аналоя стоит муж и молча на нас смотрит и смотрит как-то умоляюще, но ничего не говорит. «Петя, что ты от меня хочешь?» - спрашиваю я его до трех раз, но он не отвечает. «Именем Господа Иисуса Христа скажи, что ты от меня хочешь?» — спрашиваю я его еще раз. Но ответа опять нет. Тогда я в отчаянии говорю: «Ты хочешь, чтобы я не выходила замуж? Вот перед Крестом Господним даю тебе клятву, что замуж не выйду», —и с этими словами проснулась.

К литургии я в этот день не ходила, но когда вся семья вернулась домой, меня с детьми послали в церковь приложиться ко кресту. Меня поразило сходство обстановки с тем сном, который я только что видела. Именно этот придел, и аналой, и крест, все в точности, как мне снилось. И вот здесь, у креста, держа на руках обоих мальчиков, я наяву повторила обещание, данное мною во сне, прибавив к этому два слова: «ради детей». Я понимала, что мужа для себя я найти смогла бы, но отца для детей - нет.»

Святитель Иннокентий, раскрывая перед нами путь в Царство Небесное, выделяет как одно из самых главных средств на этом пути стяжание (приобретение) Духа Святаго. Силу действия Его в человеке он описывает в разделе «Как нам помогает Иисус Христос идти по пути в Царство Небесное и как можно получить эту помощь».

«Известные же истинные средства к получению Духа Святаго, - говорит святитель Иннокентий, - по учению Священного Писания и по опытам великих святых суть следующие:

1. Чистота сердца и целомудрие. 2. Смирение. 3. Слушание гласа Божия. 4. Молитва. 5. Каждодневное самоотвержение. 6. Чтение и слушание Священного Писания. 7. Таинства Церкви и, в особенности, Святое Причащение».

На примере приведенных мною выше записок моей матери мне хочется выделить пока одно из средств к получению Духа Святаго - слушание гласа Божия.

34 -

Всем или большинству из нас понятно, что такое чистота сердца и целомудрие. Но для тех, кто свое сердце воспринимает только как живой насос, качающий кровь в нашем теле, я все же должен пояснить, что оно не только насос, в прямом значении слова, но также и душа, настроение, взгляд, мысль, благоразумие, ум, убеждения и т. д. Сердце - важнейший орган наших чувств. Сердце, по Священному Писанию, есть орган общения человека с Богом, а следовательно, оно есть орган высшего познания. Вот роль сердца в области чувств: оно веселится, радуется, скорбит, терзается, рвется от злобы, горит, негодует, в нем гнездится гнев, прелюбодейные страсти, зависть, надменность, гордость, тщеславие, смелость и страх, нечистота похотей, его сокрушают поношения, но оно воспринимает и утешения, способно к великому чувству упования на Бога, оно сокрушается о грехах своих. Оно может быть вместилищем кротости и смирения.

Сердцем осуществляются высшие функции духа человеческого - вера в Бога и любовь к Нему. Сердце есть хранитель добра и зла, «ибо от избытка сердца говорят уста. Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе, а злой человек из злого сокровища выносит злое». Евангелие от Матфея, гл. 12, 34-35.

Мысль, написанная мною о сердце и его роли в духовной жизни взята из книги архиепископа Луки Войно-Ясенецкого «Дух, душа и тело». Вот почему для приобретения Святаго Духа в первую очередь необходимы чистота сердца и целомудрие, ибо только чистое сердце может быть храмом Святаго Духа: «Блажении чистии сердцем, яко тии Бога узрят», - говорит Христос в заповедях блаженства. А в другом месте Евангелия Он говорит, что Царство Небесное внутри нас есть, а это значит - в нашем сердце. В нечистое, грязное сердце, наполненное злом, ненавистью и всякими иными пороками, Святой дух войти не может, а тем более жить в нем; в таком сердце живет и действует иной «злой дух», иная темная сила, а как с нею бороться, мы уже знаем из указаний святителя Иннокентия о путях, ведущих в Царство Небесное, и второе средство на этом пути, о котором говорит святитель - смирение.

Смирение это отсутствие всякой гордыни, всякого тщеславия, самопревозношения, самолюбования. Смирение - это полное подчинение себя и своей жизни воле Божией. Смирение - это терпение, великодушие и кротость. Смирение - это послушание, о котором мы будем говорить дальше. Смирение - это всепрощение; это постоянное чувство своего недостоинства, как перед Богом, так и

- 35 -

перед людьми. Недаром в Священном Писании говорится: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». Благодать - это и есть действие в человеке Святаго Духа.

После смирения на третьем месте у святителя Иннокентия поставлено слушание гласа Божия.

«Вот стою при двери и толкусь», - говорит Христос в Евангелии. Вот стою у ваших дверей-сердец и стучусь - откройте его Мне, пустите Меня в него, Я приду в него и спасу вас, и введу в Царство Небесное, в Царство жизни вечной, в Царство блаженства. Господь стучится в каждое человеческое сердце постоянно, все время, днем и ночью. Он зовет нас в Церковь, а мы не идем. Он зовет нас к Себе через Евангелие, через Священное Писание, а мы пренебрегаем им, предпочитая душещипательные романы, кинобоевики, фильмы ужасов и разную чертовщину. Он зовет нас к Себе через всякие обстоятельства: болезни, смерть близких, через всякие беды и напасти; ведь недаром говорится: «Гром не грянет, мужик не перекрестится». Но прошла гроза, миновала беда, перекрестились и забыли Бога, не пустили Его в сердце. Он зовет нас, стучится в наши сердца и словом, и делом. Слова мы пропускаем мимо ушей, за добрые дела не благодарим, приписываем их кому угодно, но не Божией милости. Так все мы не принимаем Бога сердцем своим, а гоним Его. ш ¦«>

Мы его гласа не слышим, потому что сердца наши, как приемники и телевизоры, настроены на другую волну, на другую программу. На сиюминутную. А для того, чтобы услышать Бога, необходима иная духовная волна, и она есть в каждом человеческом сердце, стоит только иначе посмотреть на самого себя, на свою никчемную жизнь, на всю ее бессмыслицу, и тогда услышишь: «Приидите ко Мне все утруждающиеся и обремененные, и Я упокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко».

В записках моей матери, из ее повествования о своей жизни, начиная с самого детства и до момента, когда она дала перед Богом обет не выходить замуж ради детей, на примере реального и близкого нам всем человека мы видим, что значит «слышать голос Божий», во сне ли Он, или в словах старца Алексия, в книге ли святителя Феофана или в словах и советах брата Володи, во всем моя мама видит и слышит голос Божий, зовущий: «Приидите ко Мне!»

И она идет, идет, потому что с раннего детства сердце ее было

- 36 -

настроено ее родителями на духовную волну, которую не смогли заглушить ни скорби, ни нищета, ни смерть мужа. Духовная жизнь человека никогда не идет ровно, она похожа на морской прибой: то прилив, то отлив, но от этого жизнь духа не оскудевает. Если бы всегда пекло солнце - все бы сгорело; если бы все время лил дождь - все бы сгнило; если бы все время был мороз - все бы замерзло. Как для урожая нужны и солнышко, и мороз, и дождик, и снег, и туман, так и в духовной жизни человека нужны скорби и печали, радости и слезы, падение и раскаяние, надежда и упование, словом, прилив и отлив, в них душа кристаллизуется, как в природе из углерода кристаллизуется алмаз. «В терпении вашем стяжите души ваши». Таков путь в Царство Небесное, иного нет и быть не может.

О молитве, о каждодневном самоотвержении, о чтении и слушании Священного Писания, о таинствах Церкви поведу я дальше свой рассказ, следуя запискам моей мамы.

«После моего обращения требовалось руководство, требовалось правило, указание, как жить. Но у кого спрашивать? Вопросов сразу появилось много. В это время родители мои переписывались с одним иноком Зосимовой пустыни отцом Симоном Ко-жуховым. Я тоже написала ему, прося указания на некоторые свои недоумения. Ответы очень хорошие, полные я получила от него. В то время это было для меня большой поддержкой. Осенью того же года я ездила в Петербург, чтобы постараться выручить оставшуюся там нашу обстановку, и по дороге туда и назад заезжала к о. Алексию, который в то время вышел из затвора и принимал народ два дня в неделю.

Старец узнал меня, был как обычно ласков. Я рассказала ему все, что пережила за те годы, что его не видела. Рассказала и о данном мною обещании. Старец был недоволен и сказал, что такое обещание давать было не надо, и снял его с меня. Когда же я уверенно сказала, что ради детей замуж не хочу идти, он сказал: «Помоги тебе Господь исполнить твое обещание. Петя рад будет, если ты останешься ему верной».

- А разве не все равно ему сейчас? - спросила я.

- Мы веруем, что не все равно. Покойники видят нас и радуются, и печалятся за нас, - ответил батюшка.

Он дал мне тогда со своей руки четки, в обмен на те, которые были у меня. Я получила первые четки от келейника покойного Саровского старца о. Анатолия. Он мне их дал, когда я приезжа-

- 37 -

ла с детьми в Саров последний раз перед отъездом в Елец. К о. Анатолию мы всегда заходили, когда бывали в Сарове. Покойному моему мужу за два года до его смерти он предсказал скорую кончину. Мне, когда я пришла к нему после смерти первого ребенка, предсказал в будущем рождение еще двух сыновей. Кроме того, велел мне передать, что ему было видение, «что матери, потерявшие младенцев, бывают у Господа в одном с ними месте». Боюсь думать, что могу получить такое счастие, но передаю точно, как мне было сказано келейником о. Анатолия. Еще тогда мне было сказано: «Только милостыни больше творите - батюшка велел вам передать». Отец Анатолий умер за год до смерти Пети. Лично я его не видела, все разговоры с приходящими он вел через келейника. Но незадолго до своей кончины он стал принимать посетителей, между прочим был у него и Петя. Старец принимал его молча и долго смотрел на него. Петя говорил мне, что глаза старца были так глубоки, так ясны, так чудесны, что он не отрываясь глядел на него. «Хотя было жутко от его взгляда, чувствовалось, что он видит меня насквозь», -рассказывал он. Мне передавал келейник батюшки после, что старец сказал о Пете — он хороший.

Я немного отклонилась от своего рассказа, невольно вспомнив старца о. Анатолия. С ним связано у меня еще одно воспоминание. Как-то раз я ожидала у старца ответа на мою записку. Вместе со мной пришли к нему две женщины, которые через келейника спросили у о. Анатолия относительно своей знакомой девушки. Кажется, вопрос заключался в том, выходить ли ей замуж или идти в монастырь. Ответ был такой: «Батюшка не может на этот вопрос ответить. Он говорит, если бы она сама стояла здесь и с верой спрашивала бы и молилась, и плакала, то Господь за ее веру открыл бы о ней батюшке, а сейчас он ничего не может о ней сказать». Эти слова произвели на меня в то время большое впечатление и остались на всю жизнь в памяти. Благодаря им, я во всю свою жизнь старалась, спрашивая духовного отца о чем-нибудь, молиться, чтоб Господь открыл ему обо мне.»

«По вере вашей будет вам» - говорит Христос. Но, как мы все знаем, есть вера и есть суеверие, которое господствует в настоящее время, подменяя собою истинную веру. Из рассказа моей матери о старце о. Анатолии ясно видно, чем отличается одно от другого. Если в первом случае, по вере и молитве вопрошаемого, Гос-

_ 38 -

пещь открывает духоносному старцу Свою волю, то чью волю диктуют нам теперешние «прорицатели», «целители» и всякие «экстрасенсы»?

«Продолжаю дальше. Батюшка о. Алексий, давший мне четки, назначил и маленькое (молитвенное) правило и разрешил переписываться с ним через мою двоюродную сестру Катю, которая часто у него бывала. Зиму я жила с детьми в Ельце. Дети болели часто, капризничали и, вероятно, о трудности их воспитания я как-то о. Алексию написала. Ответ я получила довольно скоро. Батюшка продиктовал его моей двоюродной сестре: «Напиши ей мои слова. Пусть она не ропщет на то, что у нее дети, и не тяготится их воспитанием. Может быть, только их молитвами она спасется, может быть, в наше тяжелое время безверия они будут великие светильники веры».

Для меня эти слова батюшки Алексия являются невероятным укором. Вся прожитая мною жизнь больше похожа на мрак, нежели на свет. Вера, благодаря матери, заложенная в меня с пеленок, живет в моем сердце, но вера без дел - мертва! О своей матери я всегда молюсь, но больше рассчитываю на ее молитвы - там. Я знаю, я уверен, что много раз они спасали меня от неминуемой смерти - как тела моего, так и души. О брате моем Серафиме я ничего сказать не могу, я не знаю, жив ли он или нет. В 1942 году он ушел на фронт и пропал без вести. Быть может, о. Алексий в своем ответе матери его имел в виду, а не меня.

«В конце октября к нам в Елец приехал вновь назначенный епископ Николай. Личность его была очень незаурядная. Прекрасные его проповеди, которые он говорил смело, бесстрашно обличая неверие, призывая к духовной жизни, сильно действовали на душу. Особенно любили его проповеди мы с Володей и старались не пропускать его службы. Так прошла зима, весной мне по делам семьи пришлось быть в Москве, и я заехала к о. Алексию. Он еще был в Зосимовой пустыни и продолжал принимать по вторникам и средам. Батюшка поговорил со мной, исповедал и дал несколько Троицких листов. (Троицкие листки - духовного содержания, издавались Троице-Сергиевой лаврой. - Прим. А. А.).

Придя в гостиницу, я начала читать листки и среди них нашла описание библейского рассказа о том, как Руфь не захотела покинуть Ноеминь. (Ноеминъ - свекровь Руфи. - Прим. А. А.). Меня это поразило, мне показалось, что батюшка этим указывает мне путь обратно в семью мужа; тем более мне это показа-

- 39 -

лось, что я ему рассказала о том, что моя свекровь написала мне несколько писем, где писала, как она скучает по внукам.

Очень взволнованная, на следующее утро я пошла в приемную батюшки и просила о. Макария (келейника о. Алексия) еще раз допустить меня к батюшке. Он обещал, но после всех, если не будет поздно. Вечером я попала опять к о. Алексию и сказала ему все, что передумала по поводу данного им листка. (Меня всегда поражало и поражает сейчас удивительное упорство матери в поисках воли Божией. С утра до вечера просиживает она у кельи старца, чтобы узнать ее и поступить по ней. Кто из нас сейчас ищет ее. Кто живет по ней? - Прим. А.А.).

Я не имел это в виду, - сказал он, -но в том, что ты так это восприняла, я вижу указание Божие вернуться тебе в семью мужа. Летом побудь дома, а осенью поезжай». (Недаром святые отцы Церкви говорят, что «спасение во множестве советов». -Прим. А.А.).

Так я и сделала. Осенью, в конце октября, собрались мы и поехали. Приезжаю в Москву и узнаю, что в Дивеево идет неурядица из-за церковной смуты с обновленцами. Меня предупредили, что там все сомнительно, что лучше бы я не ехала. Я оставила детей у родных в Москве и отправилась к о. Алексию. Он уже слышал о том, что делается в Дивеево. (Тамошний епископ сочувствовал обновленцам, а священник восстал против него, но все же обновленца-епископа там поменяли). О. Алексий велел мне ехать с детьми назад и год переждать, «когда все в Дивеево наладится, тогда и поезжай», - сказал он.»

Как-то в 60-х годах я сидел в бревенчатой хате, в священническом домике при сельской церкви Покрова Божией Матери в селе Акулово и пил чай с дивным старцем о. Сергием Орловым. Он знал меня еще мальчиком по Дивееву. Шла мирная беседа, я задавал вопросы, а батюшка отвечал. «А скажите мне, батюшка! Святые Отцы Церкви утверждают, что спасение во множестве советов. Раньше были старцы, духовно умудренные, прозорливые, которые советами своими указывали волю Божию и направляли по ней человеческие души ко спасению. Сейчас таких руководителей нет, былое старчество на Руси исчезло, спросить не у кого. Как же спастись? На что отец Сергий мне ответил: «Путь ко спасению вам может указать самый неграмотный сельский батюшка. Наше спасение зависит целиком от нас самих, и путь к нему все мы знаем -это Церковь, ее Таинства и наша вера».

- 40 -

«Вернувшись в Москву, я, по совету моей двоюродной сестры, съездила в Даниловский монастырь к владыке Филиппу. Впервые тогда переступила я ворота монастыря, в котором после так много получила утешения. Но в то время я ничего не предчувствовала. Владыка Филипп велел мне свято исполнять советы старца. Перед уходом от о. Алексия я спросила его благословения обращаться за руководством к нашему владыке Николаю. Я ему рассказала о нем, о том, что он мне очень нравится своими проповедями, добротой, что мне необходимо руководство, так как много встречается вопросов, которые не знаю как разрешить. Батюшка ответил мне, что совершенно не знает нашего епископа, но раз мне этого хочется, то он ничего против не имеет».

«В Москве я пробыла недолго и вернулась в Елец. Отец мой с августа уже болел, а за то время, пока я была в Москве, болезнь его обострилась, так что меня с детьми поселили отдельно, чтобы дети не мешали больному. Отец мой уже больше года готовился к смерти, у него было предчувствие ее, и он целый год приобщался еженедельно. Я забыла сказать, что вскоре по приезде в Елец из Дивеева у меня открылся процесс в правом легком, и елецкие врачи считали, что я захворала довольно серьезно. Я целый год усиленно лечилась. Папа мне советовал и даже просил, чтобы я тоже приобщалась каждую неделю вместе с ним. «Не обращай внимания на то, что будут говорить люди, - говорил он, - поверь мне - это лучше всех лекарств тебя вылечит».

Об этом, самом сильном и самом главном лекарстве многие напрочь забыли. Не только забыли, но и не знают о нем, а если и знают, то пренебрегают, в то время как Святые Тайны нам даны Самим Христом во исцеление души и тела и в жизнь вечную. Силу их мне самому не раз пришлось испытать. Так, в июне этого года неожиданно ночью у меня открылось сильное легочное кровотечение. На «скорой» меня привезли в клинику, кровотечение с трудом остановили, но не надолго. По моей просьбе ко мне на второй день привезли батюшку, который причастил меня. Больные в палате

- 41 -

были весьма удивлены и спросили: «Ты что, умирать собрался?» На это я им ответил: «Нет, жить».

«Я исполнила его совет и приобщалась очень часто; после моего внутреннего перелома, исповеди с семилетнего возраста, мне это было особенно нужно. Одобрял это и о. Алексий.

Вернувшись снова в Елец, я первое время жила отдельно, но ходила домой ежедневно, так как отец мой умирал. Умирал он как истинный христианин. Обновленческое движение было им ясно понято и перед смертью он просил нас не уклоняться от православия. Причащался он уже ежедневно, всегда с обильными слезами и, несмотря на тяжелую болезнь, прочитывал все правила полностью.»

«Всю жизнь с самого раннего детства он не пропускал ни одного дня, чтобы не прочитать св. Евангелие. (Святитель Иннокентий чтение и слушание Священного Писания ставит одним из главных истинных средств к получению Духа Святого. -Прим. А.А.). Перед кончиной, за два дня, в самый момент удара колокола ко всенощной под Введение во храм Царицы Небесной, лицо его просияло и он не отрываясь смотрел перед собой. «Папочка, ты что-нибудь видишь?» - спросила его моя сестра. Он кивнул головой и через несколько минут произнес: « Честнейшая Херувим и Славнейшая без сравнения Серафим». «Божию Матерь?» - спросила сестра. «Да, может быть Она», - ответил он чуть слышно и с этой минуты до самой кончины не произнес ни одного слова.»

«Весной 1924 года в Дивеево стали приезжать москвичи, да и знакомые из других городов, и моя свекровь многих принимала у себя. Знакомые присылали своих знакомых и дом наш всегда был полон народом. В тот год побывал у нас впервые о. Александр Гумановский, о. Филипп Чудовский и многие другие. В конце мая

- 42 -

приехал в Дивеево о. Владимир Богданов. Приезды гостей очень улучшали наш стол, так как из Москвы привозилось то,что в Дивееве достать было трудно: сахар, конфеты, пшеничная мука и т. д. Жить стало легче, и настроение улучшилось. Опять появилась духовная забота, так как материальная стала не так остро чувствоваться.

О. Владимир Богданов остановился не у нас, а в монастыре у своих духовных дочерей Галактионовых. Младшая из них Екатерина Ивановна, была со мной в очень хороших отношениях и особенно любила Алешу, которому в то время было четыре с половиной года. От Екатерины Ивановны и ее сестры -монахини Михаилы я много слышала об о. Владимире, особенно о том, как он прекрасно исповедует. У меня появилось желание исповедоваться у него. Подобной обличительной исповеди у меня не было давно, грехов же накопилось много. О. Владимир ответил мне, что уезжает в Саров, и если я тоже приеду туда, то он ничего не имеет против моей исповеди у него. Я с согласия моей свекрови отправилась в Саров. О. Владимир предложил мне пойти с ним гулять в лес, и во время прогулки я исповедовалась. Исповедь была в форме беседы. Он не довольствовался исповедью текущих грехов, а расспрашивал некоторые подробности за прошлые годы. И я неожиданно вспомнила один грех, забытый мною, как в раздражении сказала Алеше, когда он был совсем маленьким, еще при жизни мужа: «Ах ты, проклятый мальчишка, успокоишься же ты, наконец». Я и забыла об этом грехе когда приносила подобную исповедь, и вспомнила о нем случайно. О. Владимир совершенно неожиданно для меня сказал мне, что этот грех он не может мне разрешить, так как его снять с меня может только соборование. Причем он прибавил, что не только я сама должна собороваться, но и дети, хотя оба были тогда младенцы. Соборовать нас о. Владимир отказался, а велел просить об этом о. Сергея Батюкова, который должен быть в непродолжительном времени в Дивееве. «Я его увижу в Москве и скажу ему, - сказал о. Владимир. - А вы, когда он приедет, напомните ему.» Я очень была поражена таким решением, но не спорила, наоборот, отнеслась очень серьезно к его словам, и стала дожидаться о. Сергия.

Мы соборовались всей семьей. Перед соборованием о. Сергий велел мне у него исповедоваться, и на исповеди он сказал мне,

- 43 -

что Патриарх, по-видимому, вступил в общение с обновленцами и поэтому от его поминовения надо воздержаться, пока вопрос этот не выяснится. Ввиду того,что в Дивеевском монастыре Патриарха поминают, о. Сергий велел мне воздержаться от причащения Святых Тайн, также и детей не причащать. Вопрос он поставил так, что раз я у него исповедуюсь и соборуюсь, то должна за послушание исполнить его совет. Он обещал дать знать о ходе событий, как только вернется в Москву. Вскоре он уехал. Мне очень трудно было исполнить его требование незаметно. Весь монастырь знал, что я приобщать детей водила еженедельно. На исповеди о. Сергию это говорила, но он просил меня потерпеть ради православия. Нечего было делать, надо было исполнять и терпеть. А терпеть пришлось много. Произошло все это в конце июня, ряд праздников -Владимирской Божией Матери, Рождества Иоанна Предтечи -были в монастыре престольными. Толки среди дивеевских жительниц начались тот час же. Все удивлялись, почему я перестала причащать детей. Помогла в этом моя свекровь. Думая сделать лучше, я ей передала слова о. Сергия. Я надеялась, что она поймет и согласится, что в данном случае я поступить иначе не могу. Но она не только не помогла мне, наоборот, рассказала об этом всем. Она была возмущена, жаловалась на меня, укоряла меня, просила и тем удваивала трудность, которую я испытывала. Я считала, что послушанием я не согрешу, даже в случае ошибки того, кто дал послушание. Непослушание же само по себе грех, и поэтому я решила терпеть.

Подошел праздник святых апостолов Петра и Павла. К негодованию моей свекрови, и в этот день я детей не причастила.»

(Очевидно, что в этот день негодование моей черногорской бабушки было утроено - в нашем дивеевском доме было три Петра, все именинники: живой еще дедушка и два Петра - на кладбище. -Прим. А.А.).

«А в это время у меня было тяжелое горе, я получила известие о болезни брата Володи, а в самый день праздника телеграмму о его смерти. До сих пор я крепилась и не плакала, как тяжело мне ни было. Но, получив телеграмму о смерти Володи, я дала волю слезам.»

Мама в записках сумела в нескольких фразах дать образ младшего брата Володи, который сыграл огромную роль в ее духовной

_ 44

жизни: «своим внутренним состоянием я поделилась тогда с единственным человеком - моим братом Володей», - пишет она. Удивительно, что поделилась ни с отцом, ни с матерью, а с братом, которому в то время было всего лишь шестнадцать лет. «Это был исключительный отрок, - продолжает моя мать. - С десяти лет он всей душой обратился к Богу и, тщательно скрывая ото всех, много молился, делал тайную милостыню, читал духовные книги и был неизмеримо образованнее меня в духовном отношении». По рассказам тети Кати, существовала необыкновенная духовная близость между ее отцом и братом. У меня есть портрет дедушки, на обратной стороне которого его рукой написано: «Милому моему другу Володечке. 3 августа 1916 года». Не дорогому моему сыну -а милому моему другу! Этот свой портрет отец подарил сыну в день его рождения, когда Володечке исполнилось всего десять лет. Уже тогда они были друзьями, друзьями по духу. После кончины отца - 23 января 1922 года, по рассказам тети Кати, физическая жизнь Володи как бы оборвалась; с потерей отца она утеряла для него всякий смысл. Всей своей отроческой душой он стремился скорее соединиться с отцом. Так часто бывает в жизни, в особенности у супругов, духовно теснейшим образом связанных друг с другом, и после смерти одного вскоре уходит и другой. Они не могут, не в состоянии жить один без другого. Так случилось и с Володечкой. Милость Божия не оставляет такие души разлученными, а вскоре соединяет их.

Разные бывают у людей отношения к смерти. Одни панически боятся ее, потому что в их сердцах не живет Вера, Надежда и Любовь. Они ни во что не верят, а потому ни на что и не надеются, поэтому смерть для них - это уход в никуда, и это страшно, потому что этого «никуда» нет! Есть люди, которые вообще не думают о том, что рано или поздно им все равно придется уйти из жизни, таких называют беспечными. Они и верят и не верят и обычно утверждают, что у них «свой Бог», а это значит, что нет никакого. Есть смерти страшные, есть смерти благодатные. Благодатные у тех, кто верил, надеялся и любил. Кто с юных лет, или в середине жизни, или в конце ее встали на путь, ведущий в Царство Небесное. Таким был и Володя. Смерть для него была не ужасом и кошмаром, а радостью освобождения от бренной плоти, радостью жизни вечной. Он не мог жить без отца и ушел к нему в свои восемнадцать с половиной лет. После купания он заболел менингитом и, лежа в страшном жару, всей душой стремился к Отцу Небесному,

- 45 -

веря и зная, что там у Него он соединится со своим другом и отцом земным. Так он сгорел за несколько дней и тихо ушел туда, где с детских лет с верою надеялся быть.

Мне так понятны и близки слезы моей матери, плакавшей не о физической потере любимого брата, а о потере мальчика, открывшего ей путь в Царство Небесное, по которому она мужественно шла до конца своей жизни.

«От отца Сергия никакого ответа о церковном деле не было. Отношения со свекровью все ухудшались. Наступали новые праздники - память преподобного Сергия и Казанской Божией Матери. (Праздник Казанской Божией Матери был весьма чтим в Дивееве. Основательница Дивеевского монастыря первоначалъ-ница монахиня Александра построила храм в честь Казанской иконы Божией Матери, который - уже после постройки в монастыре других храмов стал приходским в Дивеево. - Прим. А.А.). Я решила временно уехать из Дивеева с детьми. В десяти верстах от нас жила знакомая семья священника и я переговорила с ними и просила принять меня к себе в гости, не объясняя причины. Скрывая ото всех, я стала собираться и укладывать вещи и договорилась с извозчиком. Уехать я хотела 5 или 6 июля. За день до назначенного дня отъезда, вечером, уложив детей спать, я со слезами стала молиться о том, чтобы Господь дал мне указание что делать. Господи, пошли мне кого-нибудь для решения моего состояния. Ты все можешь. Если завтра до обеда Ты никого мне не пришлешь, это будет означать, что мне надо уехать из Дивеева, если же мне уезжать не надо, то завтра кто-нибудь приедет и прекратит мои мучения. (Вот она, чистая, живая, детская вера - Господи, Ты все можешь! Я в тупике, я не знаю, как поступить, укажи и дай ответ до обеда. - Прим. А.А.). К нам в это время продолжали приезжать гости, но пока ни один из них не привез мне разрешения мучающего меня вопроса. Моя свекровь заводила со всеми разговор о церковных разногласиях, рассказывала всем, что я не причащаю детей; некоторые молчали, другие уговаривали меня, и все это было невыносимо для меня.»

В это смутное время мне было пять лет. Я прекрасно помню атмосферу нашего дома. Какие-то батюшки, благословляющие нас с братом, целующие нас в макушки; какие-то дамы, какие-то владыки с пушистыми бородами, с панагиями на груди, с которыми я играю, сидя у них на коленях. Конфеты и прянички, тающие в жарком кулачке, хлопочущая у самовара мама; возмущенная бабушка,

- 46 -

что-то говорящая по-французски: среди множества непонятных слов часто повторяющееся «алеглиз! алеглиз!» (церковь, церковь). В нашей семье все знали французские язык, но нас, детей, ему не учили - чтобы не могли понять, о чем говорят взрослые. Но мы прекрасно все понимали по лицам - у бабушки от возмущения всегда тряслись щеки, а у мамы выступал румянец. Я всегда, как мог, по детски дерзостно защищал маму, брат же мой Серафим прятался за бабушку, ибо был ее любимцем. Так с детства мы с ним бывали иногда по разные стороны «баррикад».

«На другой день после принятого мною решения ждать до обеда указания Божия я пошла в баню стирать белье, мне хотелось до вечера все успеть выстирать, высушить, чтобы не везти с собой ничего грязного. За мной пришли перед самым обедом. Я пришла домой и вышла на кухню за супом. И в эту минуту вошла к нам незнакомая мне особа с письмом к моей свекрови. В этот момент у меня из головы совершенно исчезло воспоминание о вчерашней молитве. Я взяла от нее письмо, приняла ее очень холодно и не пригласила в комнаты, выслала к ней свекровь, сама же села обедать. Через минуту свекровь моя возвращается и говорит: «Опять гости. Это Наташа (ее племянница) пишет, просит принять ее духовного отца с двумя духовными дочерьми. Я откажу, довольно неприятностей в нашем доме. Я не в силах больше принимать всех».

Как это ни странно, но я и тут, узнав, что к нам приехало духовное лицо, которое, может быть, могло бы мне все разъяснить, т. е. именно то лицо, о котором я накануне молилась, я все же не поняла этого. В душе я сочувствовала своей свекрови, так как большие приемы были мне уже в тягость, особенно ввиду всех моих переживаний.

Приезжая гостья продолжала просить принять их, и свекровь моя сдалась на ее просьбу и разрешила им прийти, но с условием, что им будет дан только приют, в услугах же она заранее отказала. Я была недовольна таким решением. Мне хотелось, чтобы никого у нас не было посторонних, так как при гостях мне труднее было уехать незаметно. Приходилось отъезд отложить.

Чтобы совершенно не участвовать в приеме гостей, я поспешила обратно к прерванной стирке. Вспоминая все это сейчас, я удивляюсь, как в ту же минуту не поразила меня точность исполнения моей молитвы. Я просила прислать кого-нибудь до обеда, это было бы, как я просила, для меня знаком, что мне уез-

- 47 -

жать не надо. И я даже не потрудилась узнать, кого Бог послал.

Часов в восемь вечера я вернулась домой. До меня днем дошли слухи в баню, что к нам приехал какой-то иеромонах с двумя духовными дочерьми, что свекровь моя уже хлопочет, чтобы их хорошо принять, но почему она изменила свое намерение, я не знала и не особенно интересовалась, так как была очень уставшая и недовольная. Я поужинала одна на кухне, не желая выходить к гостям, и собралась пойти в комнату к детям, уложить их спать, а затем лечь самой. В это время в кухню вошла свекровь со словами: «Ах, милая, если б ты знала, как он красив. Ты знаешь, что я не хотела его принять. Ты слышала, как я резко приняла его духовную дочь, но она меня упросила, я согласилась с раздражением, а когда он пришел и сел и я поглядела на его измученное лицо - он мне показался до того похожим на Петечку, и я тут же про себя сказала: все тебе будет, все для тебя сама буду делать. Пожалуйста, выйди, Тасечка, познакомься, главное, погляди на него, как он красив».

Затем пришел на кухню мой свекор и тоже стал меня звать в столовую, говоря, что если я не выйду, то это будет неприлично с моей стороны. Под его влиянием я решила выйти. Все слова свекрови о красоте приезжего меня совершенно не заинтересовали. Наоборот, я, видя такой ее восторг, представила себе, что она ему уже все обо мне рассказала, нашла в нем себе союзника, и я внутренне приготовилась к новым неприятностям.

Войдя с таким настроением, я, вероятно, имела вид очень неприятный и воображаю, какое впечатление произвела на наших гостей. Приезжий оказался архимандритом Даниловского монастыря о. Серафимом (Климков. - Прим. А.А.). Красота его меня не поразила, хотя, конечно, он был красив, особенно глаза с детским чистым взглядом.

Я поздоровалась, села нарочно за самовар, не глядя на него и на вопросы отвечала неохотно. Свекровь сказала, обращаясь ко мне: «А вот о. Архимандрит говорит, что у них в монастыре поминают патриарха».

«Ну, так и есть, - подумала я с досадой, - успели договориться». Вслух же я ничего ей не ответила, сделав вид, что я не слышала ее слов. Во время чая прибежала из монастыря недавно поступившая туда монашенка, специально чтобы видеть о. Серафима (она его знала по Москве), и уходя, сказала мне, я вышла ее проводить: «Это очень уважаемая личность, он очень известен

48

в Москве». На это я с досадой подумала: «Все они уважаемые личности, а говорят все разное. Которой же уважаемой личности верить?»

Во время чая прибежала из монастыря Сонечка Булгакова, тогда ей было лет девятнадцать.»

В дальнейшем как сам о. Серафим, так и она сыграли огромную роль в моей жизни, о которой я поведу свой рассказ значительно позже.

«О. Серафим весь вечер упорно старался вызвать меня на разговор. В конце вечера, когда свекор и свекровь вышли из столовой, я проговорилась, что мне очень тяжело и я думаю уехать из Дивеева. Только ночью у меня неожиданно явилось воспоминание о моей молитве и о том, что она в точности исполнилась. Как я об этом сразу не подумала, удивилась я. Может быть, он и правда мне все объяснит, завтра непременно с ним поговорю и спрошу. Утром к обедне я не ходила, гости же, вернувшись с моей свекровью из церкви, после чая собрались идти с нею по святым местам Дивеева.»

Вот уж поистине пути Божий неисповедимы! Кто их ищет, кто их видит - тот по-настоящему счастливейший из людей на земле. Отдавать себя в руки Божий - это и значит отречься от себя. Жить по воле Божией - это и есть взять крест свой и идти за Христом.

Когда я читаю и перечитываю мамины записки, то на примере всей ее жизни вижу, как безропотна она несла свой жизненный крест, с каким мужеством и терпением, часто рискуя жизнью, донесла его до самой своей смерти.

Главнейшей святыней Дивеевской обители была «Канавка» - глубокий ров подковообразно опоясывающий часть обители. Выкопан он был по повелению, данному Божией Матерью преп. Серафиму, по Ее словам, Она Своим стопочками прошла по этой канавке и через нее не посмеет переступить антихрист, когда настанет его время. По внешнему гребню канавки проходила песчаная дорожка, шириною метра два, по которой, читая молитву «Богородице Дево, радуйся», медленно шли паломники, приезжающие в Дивеево. Внутри канавки располагалось монастырское кладбище с деревянной церковью во имя Преображения Господня, Тихвинский зимний храм, несколько монастырских одноэтажных корпусов и перенесенная из Сарова ближняя пустынька преподобного Серафима, в которой для поклонения сохранялись его вещи: мантия, наперсный крест, иконы, облачение и многое другое. Второй свя-

- 49 -

тыней Дивеева была чудотворная икона Умиления Божией Матери, перед нею в кельи коленопреклоненно скончался преподобный Серафим. Маслицем из лампадки, горящей перед этой иконой, преподобный исцелял, помазывая им больных. После кончины батюшки Серафима икона из Саровского монастыря была передана Дивеевской обители. Летом она всегда стояла в Троицком соборе монастыря, в большом киоте, а зимой - в Тихвинской церкви. К святыням обители относились и могилки первоначальницы монахини Александры, 19-летней схимонахини Марфы и монахини Елены Мантуровой, умершей - по благословению преподобного -вместо своего брата Мишеньки, строителя Дивеевского монастыря. (Это его домик и земля в 1912 году были переданы монастырем моему дедушке). Согласно предсказанию преподобного Серафима, в свое время они будут прославлены как святые Дивеевской обители. Святынями были и могилки трех дивеевских блаженных -Пелагеи, Прасковьи и Натальи, они находились за алтарной апсидой Троицкого собора. Кроме того, были еще два святых источника первоначальницы: один, Казанский, за селом и второй недалеко от монастыря. Сохранилась и келья матушки Александры, со скудной утварью, деревянной лежанкой и березовым поленом, вместо подушки.

Вот по всем этим святым местам и повела моя бабушка о. Серафима и его спутниц.

«Я улучила минуту, когда о. Серафим в ожидании своих спутниц остался один, подошла к нему и сказала, что мне очень надо с ним поговорить, но что дома у нас неудобно, а не может ли он встретиться со мной на кладбище у могилы моего мужа. Он охотно согласился, и мы решили, что самое удобное время будет перед всенощной в 5 часов вечера.

Ровно в пять часов я пришла на кладбище. Через несколько минут подошел ко мне о. Серафим и прямо спросил меня: « Что вас мучает?» - «Церковный вопрос, батюшка», - ответила я и рассказала ему все мною пережитое за последние два месяца.

«Мы в Даниловском монастыре тоже очень мучились этим, -ответил он. - Три дня не поминали святейшего, но потом все разъяснилось. Патриарх и не собирался вступать в общение с обновленцами, и мы, конечно, начали его снова поминать».

Возможно, что здесь некоторые, далекие от понимания промысла Божия люди подумают, да как же о. Сергий, запретивший моей матери причащаться самой и не причащать детей, обещавший со-

- 50 -

общить из Москвы о развитии церковных событий, мог забыть о своем обещании, тем самым заставив мою мать так мучиться и страдать целых два месяца?

Страдания моей матери были тем необходимым для нее крестом, которым Господь проверял крепость ее веры, покорность Его воле, способность безропотно нести еще более тяжкие кресты, ожидавшие ее в дальнейшей жизни. Если бы о. Сергий, как обещал, в скором времени письменно снял бы свой запрет, то и всех дальнейших событий не произошло бы и жизнь моей матери пошла иными путями. Она не встретила бы о. Серафима, через которого - волею Божией - пришла к монашескому постригу. О. Серафим сыграл решающую роль в судьбе мамы. И дальше мы это увидим. Все это еще и еще раз подтверждает, что нет в жизни случайностей, что неисповедимыми путями Господь ведет человека в Царство Небесное, если человек сам ищет Его и не противится Его воле: «Стучите и откроется вам, ищите и найдете, просите и дастся вам», - говорит Господь.

«Хорошо, что это мучило Вас, я боялся, что что-нибудь другое, а в этом отношении совершенно успокойтесь и спокойно причаститесь сами и детей причастите». У меня как гора свалилась с плеч и я попросила его меня исповедовать вечером. К великому удивлению свекрови на другой день я причастилась сама и причастила детей. Служил о. Серафим в церкви на кладбище.

С собой у о. Серафима была книга апостольских и канонических правил, по которым он мне много объяснил. То, что я оказала послушание о. Сергию, он счел правильным.

Особых подробностей о себе я ему не рассказывала, главное, говорила о переживаниях после исповеди у о. Сергия. Моя свекровь, в высшей степени удивленная тем, что, по ее мнению, я так легко сдалась, решила, что личное обаяние о. Серафима подействовало на меня, и пыталась этим воспользоваться. Она тоже пошла исповедоваться к о. Серафиму, причем рассказала ему о всех наших с ней разногласиях и, в конце концов, заставила его все это записать, чтобы повлиять на меня.

На следующий день о. Серафим попросил меня пойти с ним в сад и показал мне список ее обвинений. Откровенно сказать, мне не очень приятно было его читать. Он стал уговаривать меня подчиниться свекрови, говорил о необходимости наладить наши отношения и спросил, не хочу ли я еще раз исповедоваться у него. Я согласилась, и вечером во время исповеди он предложил мне

- 51 -

перейти под руководство к нему. «С владыкой Николаем, - говорил он, - у Вас общения почти не было, руководство же Вам, сами понимаете, необходимо. Я беру на себя ответственность за Вас перед Богом. По мере сил моих я буду Вас поддерживать, помогать, но взамен требую полного откровения и послушания».

Вид у него был очень серьезный и даже суровый. «Необходимо полное отвержение от своей воли», - несколько раз повторил он. Я ответила, что должна подумать, соглашаюсь ли я на это. «Если соглашаетесь, то напишите мне полную исповедь с семилетнего возраста, - сказал о. Серафим, - и завтра утром до литургии дайте мне ответ».

Я ушла к себе и здесь в продолжение нескольких часов испытывала громадную борьбу. Самоволие и самолюбие протестовали во мне сильно. Я чувствовала, что о. Серафим будет требовать полного подчинения свекрови и из-за этого душа моя возмущалась, но, с другой стороны, мне было ясно, что продолжать так жить, как жила, немыслимо. Я чувствовала, что без руководства я не спасаюсь, что что-то надо предпринимать, раз я вступила на путь духовной жизни. Я понимала, что мне предлагается путь, хотя и трудный, может быть, жестокий, но истинный. ¦¦>:. ,,5аЦ!ь

Внутренний голос твердил мне, что приезд о. Серафима был не простым, а точным ответом на мою молитву и что я должна обратить на это внимание и не уклоняться от промысла Божия. Результатом большой борьбы было то, что я решилась согласиться на предложение о. Серафима. Писать снова исповедь с семи лет мне не хотелось, мне казалось невозможным снова все вспомнить и снова испытывать стыд перед духовником, как я уже испытала в Ельце. Но о. Серафим сказал, что это необходимо. «Я должен о Вас все знать», - сказал он.

Пришлось снова писать полную исповедь. Исписала я уйму бумаги и, не перечитывая, отдала ее о. Серафиму, который уходил в Саров. Исповедь мою он прочесть не успел, а взял ее с собой. Ровно через неделю, 14 июля, пришла из Сарова его духовная дочь. Принесла мне от о. Серафима письмо, где он писал, что исповедь мою прочитал, очень рад, что я так откровенно все написала, и звал меня в Саров.

Я ушла в Саров ко всенощной в тот же вечер. Вечером о. Серафим долго со мной говорил, прочитал мне разрешительную молитву и наш духовный союз был заключен. Во время этой испо-

- 52 -

веди я почувствовала громадную разницу между мирским священником и монахом-аскетом. Насколько в Ельце о. Владимир все выслушивал безучастно и снисходительно, настолько о. Серафим отнесся серьезно, внимательно, без всякого снисхождения и со многими указаниями. Соответственно этому и облегчение было неизменно больше. Он скоро уехал в Москву, обязав меня писать ему ежедневное откровение и посылать со случаями в Москву. Кроме того, дал правило пятисотницы.»

«С этого дня началась для меня новая жизнь.

Во-первых, я почувствовала над собой контроль. Теперь уже зря ничего делать было нельзя. Каждый поступок надо было записывать, и не только поступок, а каждое слово греховное, и анализировать мысли. Каждый вечер я должна была вспоминать проведенный день и записывать грехи. Следствием этого явилось желание избегать всех лишних встреч и разговоров.

Постепенно я так к этому привыкла, что откровение (ежедневная запись всех своих поступков и греховных помыслов, потому что человек грешит словом, делом и мыслью. - Прим. А.А.) стало для меня насущной потребностью. О. Серафим на полях отвечал мне и возвращал мне записки. (О. Серафим на полях маминых записок давал указания, как бороться с тем или иным грехом или помыслом. - Прим. А. А.).

В конце августа я поехала через Москву в Елец. После кончины брата мне хотелось побывать на его могилке, видеть мамочку.

Когда я приехала в Москву, о. Серафим послал меня к о. Алексию, он считал необходимым, чтобы я получила от старца разрешение и благословение на его руководство мною. Я поехала на другой день и была принята. Я рассказала батюшке, как неудачно сложилась для меня моя попытка получать руководство от владыки Николая, рассказала подробно обо всех моих переживаниях, начиная с исповеди у о. Владимира Богданова, о моей молитве перед приездом о. Серафима, о его приезде, моем переходе к нем