Михаил Макаров

Род. 1906.

См. библиографию.

Макаров М. Из жизни православной Москвы: Воспоминания православного христианина. — М.: Галактика, 1996. — 158 с. Тираж не указан.

О нём из статьи: Майя Куликова. Чудо возвращения // Огонек. 2004. - №19. - Июнь.

"В самой что ни на есть суетной Москве, недалеко от станции метро «Братиславская» живет 97-летний Михаил Иванович Макаров, последний оставшийся в живых звонарь Данилова монастыря. Живет тихо, не выходит на улицу, по комнатам медленно передвигается с двумя палочками -- несколько лет назад полез дома на антресоли и ноги сломал. Вместе с ним живут внучка Елена с мужем и правнучки -- Аня и Тася. Михаил Иванович считает, что звону Данилова монастыря обязан всей своей «духовной закалкой». И это дало ему под конец жизни все то, о чем другие только мечтают: спокойствие, веру и отсутствие страха смерти.

В углу комнаты у Михаила Ивановича -- иконы. Веру свою пронес через всю трудную жизнь. Этот старик будто невольно передает свою светлую уверенность в том, что Бог есть, что он добр и справедлив, и всех любит. По праздникам приходит к Михаилу Ивановичу духовник, исповедует его и причащает.

-- Я коренной москвич, родился в 3-м Павловском переулке и прожил там до

38-го года, -- обстоятельно начал он... -- Отец мой был дворянин, работал учителем математики в гимназии... А если вас интересует вообще звон даниловский, то один московский журнал в 1992 году во втором номере напечатал мой очерк «На Даниловской колокольне»... Ах, какой был звон, я вам скажу! Какой трезвон был по всей Москве!

Макаров издал в 1996 году книжку -- «Из жизни православной Москвы ХХ века», где просто и трогательно описал духовный опыт своей жизни. Я думала, что таких книжек больше уже никто не пишет, с совершенно искренними словами вроде: «Да и какое русское сердце не ликует при колокольном трезвоне!»

-- А как вы в звонари попали? Учились специально?

-- Случайно попал. Я ходил туда, в монастырь, по привычке, молиться Богу. И вот однажды, когда я пришел раньше всенощной, иду по двору монастырскому, мне тогда было 16, и слышу сзади голос: «Брат, пойдем звонить на колокольню». Обернулся -- стоит монах Андрей, звонарь. Вот таким образом я стал звонить в большой колокол. Попробовал раз трезвонить, но ничего у меня не получилось, для трезвона, видите ли, нужно иметь другие способности.

-- Вы как, Михаил Иванович, рады, что колокола вернутся? Что в связи с этим чувствуете?

-- Я же их все равно не увижу, -- грустно улыбается он. -- Я ведь уже пять лет -- комнатное растение, на балкон даже не выхожу. И потом, это, кстати, неизвестно, приедут они или нет. Американцы говорят, что, мол, для того чтобы снять колокола с Гарвардской колокольни, нужно провести специальную экспертизу. И экспертиза покажет, смогут они их снять или не смогут. А вот у нас, как мне помнится, по всей стране снимали колокола с тысяч церквей и без всякой экспертизы. Это же отработанная технология: в стенах, в арках делаются специальные прорези, продевается колокол, потом все заделывается...

А что это даниловские колокола -- уже проверено? -- вновь обратился он ко мне. -- Архимандрит Алексей с отцом Романом когда в Америку ездили, я им сказал: хотите убедиться, что даниловские -- прочтите, что на колоколах написано. Я с юности помню эти надписи: «Данилову монастырю». Литые надписи, их не срежешь -- сразу видно будет.

-- Так значит, надо везти?

-- Надо, конечно, -- помолчав, сказал он. -- С Данилова монастыря вся моя жизнь началась. И был я свидетелем многих чудес.

-- Церковных?

-- Почему? Гражданских. Вот, например, в 1926 году был я горьким безработным, сидел на шее у отца. На душе тяжело было. Кругом нэп, магазины ломятся от товаров, а я ничего не могу купить, иждивенцем себя чувствую. А места -- я счетовод по специальности -- нет и не предвидится. Получаю пособие 15 рублей, хожу на биржу раз в месяц... Разве это жизнь? И вот сижу один раз на кухне -- тяжко. Вдруг стук в дверь. Входит старушка. «Дай, молодец, корец воды». Я дал. «Что, -- говорит, -- тяжко тебе? Плохо без работы. Так вот тебе совет от странницы Пелагеюшки. Ты сходи к Иверской, попроси как следует, от души попроси...» Сделал все, как она научила, -- буквально на следующий день дают мне на бирже путевку в санаторий на две недели. Я там отъелся, отдохнул от своих невзгод. Приезжаю -- мать говорит: «Миша, тут у знакомого в конторе счетовода в армию забрали, тебя берут на его место». Разве не чудо?

Вот вы думаете -- совпадение, -- читает мои мысли Макаров. -- Но почему в моей жизни так много этих совпадений было. В войну чудом на фронт не попал. Квартиру чудом получил. Жена у меня ярая атеистка была -- у нее тяжело заболела мать. Чуть не силой ее в церковь идти заставил, и что же? Выздоровела мать, почти с того света вернулась!

Счастливый старик. Да и жизнь такая -- заставит в чудеса поверить".

*

ИЗ ЖИЗНИ ПРАВОСЛАВНОЙ МОСКВЫ ХХ ВЕКА

Воспоминания православного христианина.

Часть первая

ДЕТСТВО

ПАТРИАРШЕЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ

Сейчас не помню точно, но думаю, что это было в 1922 году. Летом наша семья из Москвы никуда не выезжала, и я ходил гулять в Нескучный сад и дальше, на Воробьевы горы.

Путь мой обычно проходил через Донской монастырь.

При этом мое внимание привлекали военные, стоявшие у ворот и в воротах, они «охраняли» Патриарха Тихона,1 содержавшегося в то время под домашним арестом во флигеле, слева от монастырских ворот.

Однажды, подходя к северным воротам, я увидел Патриарха, медленно шедшего по стене по направлению к ближайшей башне. Очевидно, это была его прогулка. Стража внимательно следила за ним. Он дошел до башни и стал возвращаться назад.

Тут я подошел ближе к стене и сложил ладони рук, прося его благословения.

Патриарх увидел меня, лицо его просияло доброй улыбкой, и он широко и не спеша благословил меня со стены.

Военные молча, не двигаясь с места, смотрели на Патриарха и на меня. Они мне ничего не сказали, видимо потому, что я был тогда шестнадцатилетним мальчиком.

Это благословение всегда свежо в моей памяти, как будто я получил его только сейчас. Па-

1 Свт. Тихон (Белавин), Патриарх Московский и всея Руси с 1917 по 1925 год. Умер в 1925 году. Прославлен в лике святых в 1988 году. — Ред.

5

триарх, как живой, стоит перед моими глазами с его сияющей доброй улыбкой, с его приветливым радостным взором из-под нависших седых бровей.

Прославление Патриарха Ёрмогена

В 1912 — начале 1913 года все чаще и чаще стали вспоминать о Патриархе Ермогене,1 его стойкости и непоколебимости в защите Родины, его мученической кончине, о чудесах, которые совершались по его предстательству и молитвам за Отечество.

Народ считал Патриарха святым. В печати стали появляться рассказы о его жизни. Кто-то написал житие. В. М. Васнецов написал картину «Патриарх Ермоген».

В апреле 1913 года Святейший Синод принял решение прославить Патриарха Ёрмогена, причислив его к лику святых Русской Православной Церкви. Прославление святителя было назначено на 11 мая.

Помню, как в нашей семье за несколько дней до прославления уже говорили о предстоящем торжестве, о том, что к гробнице Патриарха в Успенском соборе каждый день стекается много народу, что там почти непрестанно служат панихиды.

1 Свт. Ермоген, Патриарх Московский и всея Руси с 1607 по 1612 год, в Смутное время показал пример архипастырской твердости и мужества, призывал весь народ ополчиться для спасения Веры и Отечества. Поляки заперли его в келье Чудова монастыря и уморили голодом. — Ред.

_ 6 —

Моя мать достала где-то житие Патриарха и прочла его нам, детям.

Я любил слушать жития святых, особенно жития преподобного Сергия и преподобного Серафима. Бывало, набегаешься за день, надо ложиться спать, но хочешь на ночь послушать житие и начинаешь просить маму:

— Мамочка, почитай мне про Серафима Саровского.

— Ну, хорошо, слушай. На чем мы остановились в прошлый раз?

— Как он кормил медведя.

Мама раскроет житие и начнет читать. В комнате и на дворе тихо. В углу мирно горит лампада перед иконой.

Слушаешь о святом старце, и на душе становится светло и спокойно. И в детской душе рождается мысль: «Ведь и я могу быть святым, если буду жить и поступать так, как преподобный Серафим». С этой думой и с детской молитвой преподобному так, бывало, незаметно и заснешь. Твердо могу сказать, что воспоминание о том, как я ребенком слушал жития святых, было одним из самых светлых в моей жизни.

И вот я слушаю житие патриарха Ёрмогена. Особенно запомнилось мне его участие в прославлении иконы Казанской Божией Матери; его смелые и стойкие ответы полякам, добивавшимся от него покорности и признания их власти над Россией; его заточение; его послания из заточения к русскому народу с призывами встать на защиту Родины; его героическая мученическая кончина; его молитвенная чудесная помощь страждущим людям.

— 7 —

крестный ход на Красную площадь. Мы стали ждать крестного хода. Было очень жарко. Дамы раскрывали зонтики от солнца, что вызывало ропот тех, кто не имел зонтиков и кому они мешали смотреть. По соседству с нами стояла дама с мальчиком-гимназистом. От жары с ним вдруг сделалось дурно, он побледнел и упал на руки встревоженной матери. Окружающие наперебой старались им помочь. Мне было очень жалко мальчика, но я ничем не мог ему помочь. Я вспомнил Михаловну и стал молиться за него. Вы спросите, кто такая Михаловна и почему я ее вспомнил? Хорошо, позднее я вам расскажу о Михаловне. Бывая потом в московских храмах, я иногда встречал этого мальчика. Мне вспоминалось, как с ним сделалось дурно в Кремле, и опять становилось жалко его, и я опять молился за него, вспоминая Михаловну.

Отец временами поднимал меня, сажал к себе на плечи и спрашивал: «Что ты видишь?». Мне в этом положении было видно далеко. И, насколько я мог охватить взором, — все пространство было заполнено множеством народа. Мне было отчетливо видно, что среди этого моря народа пролегает довольно широкая, свободная полоса, по сторонам которой стояли в две шеренги солдаты с распущенными знаменами и сверкавшими на солнце полковыми оркестрами. Это был путь для крестного хода. Путь шел из-за колокольни Ивана Великого по направлению к Спасским воротам.

Мне хорошо было видно, что на звоннице также много народу, среди которого был свободный проход к большому колоколу. Вот в этом проходе появилось четыре или шесть человек (сейчас

— 10 —

не помню). Они встали снаружи колокола и начали раскачивать в свою сторону язык колокола. По-видимому, и с противоположной стороны (мне ее не было видно) тоже стояли звонари. Огромный язык колокола плавно увеличивал свой размах. Вдруг звонари как-то особенно напряглись, и раздался густой басистый звон. Все начали креститься. На площади, где мы стояли, говорить обычным голосом стало невозможно — все покрывал этот могучий звон. Вскоре к нему добавился трезвон на звоннице, на колокольне Ивана Великого и трезвон всей Москвы. Все гудело.

Трудно передать словами, что я чувствовал. Я ликовал, я был в каком-то вдохновенном восторге. Да и какое русское сердце не ликует при колокольном трезвоне! Колокольный звон — это часть струн русской души, это часть нашей национальной культуры. Если тебе мешает колокольный звон, если он тебе неприятен, если он тебя раздражает, загляни внимательнее в себя — и увидишь, что ты уже не совсем русский.

Вот из-за колокольни Ивана Великого показались блиставшие на солнце хоругви. Должен сделать примечание относительно хоругвей. Соборные хоругви, да и хоругви в больших храмах, украшенные золотом, серебром и драгоценными каменьями, были настолько тяжелы, что носить их могли только очень сильные люди — настоящие богатыри. В Москве было даже Общество хоругвеносцев. Члены этого Общества носили красивые нагрудные серебряные значки.

В более поздние детские годы я видел крестные ходы вблизи, так как ходил с ними. Быва-

— 11 —

ло, забежишь вперед посмотреть, как несут хоругви. Древко хоругви, довольно объемистого диаметра, вставлялось в кожаный стакан с лямкой. Эту лямку надевал на себя коренастый детина, как говорят, «в плечах косая сажень», большей частью пожилого возраста — седой или с проседью, летописный красавец с волосами «на пробор», стриженными «под горшок», и с большой курчавой бородой, одетый в поддевку или сюртук. Справа и слева ему помогали специальными откидными древками на кольцах, прикрепленных к основному древку, еще два хоругвеносца — тоже коренастые, но послабее «коренника». Все они были без шапок. Когда я видел таких хоругвеносцев, перед моими глазами вставали «Три богатыря» В. М. Васнецова. Сходство было большое.

При появлении хоругвей солдаты, блестя штыками, вскинули ружья «на караул», и что-то заиграли оркестры.

За хоругвями несли очень большой образ благословляющего Патриарха Ермогена. Казалось, он сам шел по воздуху. Как только народ увидел этот образ, площадь как будто вздохнула. Покрывая колокольный звон, многотысячный народ «едиными устами» запел: «Святителю, отче наш Ермогене, моли Бога о нас». Очень многие встали на колени и так стояли, пока не пошел крестный ход. Я тогда впервые в жизни почувствовал, что народ — это огромная сила. И вот он собрался, чтобы прославить своего святого Патриарха-подвижника, пастыря, душу свою положившего за своих овец. Народ молился, радовался и торжествовал. И я — тоже. Вспоминая эту кар-

— 12 —

тину будучи взрослым, я заметил, что народное множество прекрасно «вписывается» в архитектурный ансамбль Кремля, гармонирует с ним. Не потому ли это происходит, что Московский Кремль — сердце России, что история Кремля тесно связана с народом.

За образом святителя Ермогена священники несли большие кресты и иконы. Священников и диаконов было очень много. Все они были в одинаковых белых ризах.

Потом священнослужители в митрах несли что-то похожее на плащаницу, осененную несколькими рипидами. Как я узнал потом, это был покров с гробницы Патриарха. На покрове был изображен Патриарх во весь рост. К этому изображению мы прикладывались, посещая Успенский собор.

За покровом шли попарно архиереи и в некотором отдалении, отдельно, еще три архиерея: два (парой) впереди и один сзади.

Стоявший рядом с нами высокий мужчина сказал, что это митрополиты Владимир (Петербургский), Макарий (Московский) и Антиохийский Патриарх Григорий.

За Патриархом, несколько отступив, шли какие-то мужчины в мундирах и очень хорошо одетые дамы, а затем двигался народ.

Отец за крестным ходом не пошел — было очень тесно, и мы отправились через Боровицкие ворота домой.

Вот все, что я, семилетний мальчик, видел, чувствовал и запомнил на прославлении священ-номученика Ермогена.

— 13 —

Мы должны неотступно просить его святых молитв об ограждении нашей страны от всяких напастей. Особенно в наш опасный век.

В Успенском соборе__________

Вскоре после прославления Патриарха священ-номученика Ермогена, мама, няня Варя, я и два моих младших брата поехали в Кремль поклониться святителю и приложиться к его гробнице.

Когда мы прошли Спасские ворота, меня поразил своим раздольем холм Кремля, с которого открывался волнующий вид Замоскворечья с его многочисленными золотыми главами храмов и монастырей.

Меня удивил своей величиной Царь-колокол. Я подошел к нему и постучал кулаком по его огромному, блиставшему медью осколку. Я ожидал, что осколок зазвенит от моего стука, но монолитная глыба отвечала мне каменным молчанием, и я лишь отбил себе руку. Я подумал: как же мог звонить этот колокол, если даже его осколок не издает никакого звука?

Мы вошли в собор. Молящихся почти не было. На клиросе что-то читали. Мама пошла к свечному ящику купить свечи, а няня повела меня к южной стене собора, чтобы там подождать маму.

У стены за барьером сидел на скамейке великан в рясе. Крупная голова его была в густых, черных с отливом волосах, спускавшихся до плеч. Красивое большое лицо с черной, как смоль, бородой, с такими же густыми черными бровями и с большими внимательными глазами

— 14 —

в очках с черной оправой выглядело выразительно и строго. Он был очень грузен и, казалось, раздавит скамейку, на которой сидел.

Няня остановилась с моими братьями почти рядом с ним и стала внимательно и довольно без-церемонно его рассматривать. Она думала, как потом призналась, что он не может ходить — так он был грузен.

И вдруг... Человек этот внезапно и быстро встал и так же быстро пошел из-за барьера. Для Вари это было совсем неожиданно. Она кое-как схватила за руки своих питомцев и испуганно метнулась в сторону. Великан широко шел на середину собора, где впереди архиерейской кафедры стоял широкий коричневый аналой с резной скамьей такого же цвета. На аналое лежала большая раскрытая книга с лентами-закладками. Великан сел перед аналоем в середине скамьи. Вскоре к нему подошли и сели рядом с ним, с правой и левой стороны, еще два рослых человека в рясах. Они были меньше великана и, видимо поэтому, мне не запомнились.

Вот все трое встали, перекрестились и запели: «Господи Сил, с нами буди...». Собор наполнился целым морем стройных басовых звуков. У меня пошел мороз по коже.

«Хвалите Бога во святых Его, хвалите Его во утвержении силы Его», — пели они, и я тоже захотел хвалить Бога. Хотелось петь вместе с ними, но я не умел и стеснялся подать свой голос. И я хвалил Бога всем своим маленьким существом молча.

«Хвалите Его во струнах и органе».

— 15 —

Эти слова мне крепко запомнились, и потом, когда я взрослым услышал музыку органа, они пришли мне на память. И тут же вспомнилось: Успенский сор и пение басового трио, с которым никакой орган сравниться не может — так живо, величественно, молитвенно и призывно звучал звуковой поток человеческих голосов во главе с феноменальным басом о. Константина Розова.

Да, этот великан был он — великий архидиакон Розов!

Когда мы по возвращении домой рассказали отцу о приключении Вари в соборе и обрисовали, как могли, внешность великана и его необыкновенный голос, отец ответил:

— Да это же — архидиакон Константин Розов!

Так я впервые увидел и услышал К.В. Розова.

Когда пение кончилось, к нам подошла мама, и мы пошли ставить свечи и прикладываться к святыням собора. По пути к Владимирской иконе Божией Матери, находившейся в иконостасе слева от Царских врат, мое внимание привлекли хоругви, стоявшие плотным рядом у стены собора. Их было много. Хоругви были большие, богато украшенные, и выглядели очень тяжелыми, так как довольно толстые древки их прогнулись. Некоторые хоругви, видимо старинные, были из рытого бархата, потемневшие от времени. Во время кремлевских крестных ходов и молебствий все эти хоругви следовали с крестными ходами и, конечно, видели и годины народных испытаний, и благодарственные торжества.

Мы подошли к сени над гробницей святителя Ермогена. У гробницы горело множество свечей,

— 16 —

куда добавилась и наша свеча. На гробнице, на круглом блюде, горела большая лампада, закрытая узорчатой решеткой в виде цилиндра с круглым верхом, увенчанным небольшим крестом. По форме эта решетка напоминала святительские куколи, изображаемые на иконах. У гробницы находился образ святителя Ермогена. Святитель в белом куколе и в мантии, с округлыми, несколько ссутуленными, кроткими плечами, с добрым, смотрящим на молящегося ликом и со сдержанно благословляющей рукой. В этой сдержанности виделось, что святитель благословляет не всех и каждого, а только достойных его благословения. Мы приложились к гробнице святителя и, выйдя из-под сени, остановились, чтобы еще раз посмотреть на гробницу. Надгробная сень, гробница святителя, горящие перед ней свечи, лампада, образ — от всего этого веяло чем-то дорогим, родным, каким-то благодатным уютом, веяло тишиной, отрадой и миром. Я подсознательно ощутил, что эти отрада и мир передались и нам. С благодатным настроением душевного покоя мы вышли из собора и отправились домой.

* * *

С тех пор прошло много лет. Когда я сейчас вспоминаю это первое в моей жизни посещение Успенского собора, меня охватывает неизъяснимое чувство волнения.

Какое это драгоценное сокровище — наш кремлевский Успенский собор!

Это — священная часть нашей Родины. Это — памятник торжества русского духа над монголо-татарским игом. Недаром постройка собора сов-

— 17 —

пала по времени с освобождением от этого ига.

Но это не все.

Для нас, православных русских людей, особенно знаменательно, что это именно Успенский собор, что Матерь Божия не оставила нас и не оставляет родную нашу Москву, нашу дорогую Родину Своим заступлением.

Для нас знаменательно, что свидетельством

Ее заступления мы имели в соборе Владимирскую Ее икону, по всенародным молитвам перед которой Матерь Божия неоднократно спасала и Москву, и наше Отечество от великих бед иноземного порабощения. Наши предки это хорошо знали и помнили. Владычице, помоги нам!

Для нас знаменательно и дорого, что в соборе лежат мощи и останки наших молитвенников — святителей московских, призывавших русских людей к единению, благословлявших их на брань с врагами и смело, не щадя своей жизни, восстававших против жестокости и угнетения, незави-

— 18 —

симо от того, кто был угнетатель — иноземец или грозный русский царь.

Они и по преставлении своем — с нами.

Для нас знаменательно, что на другой день памяти Святителей Московских начался уход наполеоновских войск из Москвы. Для нас знаменательно, что в преддверии дня святителей совсем близко от Москвы остановилась и не вошла в Москву «коричневая чума» — гитлеровская фашистская армия. В этом мы зрим заступление Бо-жие по молитвенному предстательству наших святителей.

Святители Московские, молите Бога о нас!

Как сейчас слышу могучий басовый поток соборного протодиаконского трио, он мне напоминает русскую широту и богатырство. Недаром москвичи так любили богатыря Розова. И мне вновь и вновь слышится молитвенный призыв:

«Господи Сил, с нами буди, иного бо разве Тебе Помощника в скорбех не имамы. Господи Сил, помилуй нас!».

Господи, буди с нами, буди с Москвой, буди с нашей Родиной!

Не по сану

Митрополит Московский Платон (Левшин),1 приезжая в Троице-Сергиеву Лавру, любил мо-

1 Митрополит Платон, великий русский архипастырь и проповедник конца XVIII — начала XIX века. На Московской кафедре с 1775 по 1821 год. Известен его ответ французскому энциклопедисту Дидро, сказавшему: «Я утверждаю, что нет Бога>. «Это не новость, — ответил митрополит Платон, — пророк Давид давно сказал: "Рече безумец в сердце своем: несть Бог"». — Ред.

— 19 —

литься за монастырскими службами как простой монах. При этом на нем был обычно старенький подрясник, опоясанный простым кожаным поясом.

В таком виде стоял он однажды за всенощной на левом клиросе. Кроме него здесь же был монах, недавно поступивший в Лавру. У клироса, в северной двери

алтаря, стояла зажженная свеча. Монахи на хорах пели догматик. Священнослужители уже .шли из алтаря ко входу вечерни, а свещеносца почему-то не было.

Митрополит обратился к монаху:

— Брат, неси свечу!

Тот, не двигаясь с места, ответил важно:

— Мне не подобает, я ведь иеромонах.

— Прости, брат, я не знал, что ты иеромонах, — сказал митрополит и, взяв свечу, понес ее для совершения входа.

— 20 —

«ДОСТОЙНО ЕСТЬ...»

Насельник Черниговского скита Троице-Сер-гиевой Лавры старец иеромонах Алексий1 однажды сказал:

— Великая это песнь — «Достойно есть, яко воистину блажити Тя Богородицу...». Во время пения этой песни в храме Сама Владычица ходит среди молящихся и благословляет всех, кто благоговейно внимает этой песни, а каждому, кто ее умильно поет, Она по золотому дает.

ОН БУДЕТ ПЕТЬ

Однажды старцу Алексию пожаловались на мальчика Колю, что он плохо стоит в храме и много разговаривает, и спросили: пускать ли его петь в церковном хоре? Старец ответил:

— Конечно, пускать. Он будет много петь.

Это было давно. Этот мальчик — Николай Васильевич Матвеев — вырос и стал известным церковным регентом.

ПРОВЕРЯТЬ НЕ НАДО

В одну семью, жившую рядом с Троице-Сергие-вой Лаврой, как-то раз пришла знакомая. Зашел разговор о старце Алексии, о его духовной мудрости. Знакомая скептически сказала:

— Я этому не верю и сейчас сама пойду к нему и проверю его мудрость.

1 Иеромонах Алексий, подвижник начала XX века. — Ред.

— 21 —

Она тут же пошла в Черниговский скит. Ей указали дверь кельи старца. Постучав в дверь кельи, она произнесла положенную по монастырскому уставу молитву и услышала ответ старца:

— Аминь. Но меня проверять не надо.

Смущенная, она, не зайдя в келью, вернулась к своим знакомым и рассказала им о происшедшем, каясь в своем поступке.

Мишовна (Праведники в миру)

Расскажу о Михаловне. Так у нас ее все звали. Потом мы узнали, что имя Михаловны — Мария. Но «Михаловна»1 — это имя очень шло к ее доброму, простому, безхитростному, спокойному лицу. В последнее время подобные лица встречаются все реже и реже.

Михаловне было около семидесяти лет. Она разносила по домам деревянное2 масло для лампад. Этим и жила. Да еще иногда ее приглашали на стирки. Я помню ее всегда доброй и, удивительно, никогда не видел усталой.

Мы, дети, очень любили, когда приходила Михаловна. Полюбуешься ее лицом, послушаешь ее разговор и получишь, выражаясь современным словом, зарядку для души.

Входя в квартиру, она всегда говорила:

— Мир этому дому. Бог милости прислал. Однажды ее спросили:

— Михаловна, какие же милости прислал Бог?

1 В прежние времена часто называли пожилых женщин «по отчеству», именем отца. — Ред.

2 Оливковое. — Ред.

— 22 —

— А Бог всегда присылает милости. Вот сейчас Он прислал деревянное маслице: значит, будут гореть перед иконами лампадки. А это великая милость Божия, когда горят лампадки, — чаще люди о Боге вспоминают. А без Бога — ни до порога. А с Богом — жизнь ровная да добрая. А без Бога — одни ухабы да злоба. Где Бога нет, туда диавол лезет.

— Михаловна, вот ты говоришь, что сейчас Бог прислал деревянное масло, а какие же милости Он пришлет в другой раз?

— В другой раз Господь, может, пошлет неудачу или беду — это опять милость Божия. Тебе-то кажется: ох, как плохо! А ты терпи да не забывай Бога, да молись Ему, да славь Его. И увидишь, что эта неудача да беда тебе на пользу. Значит, Бог тебе милость прислал. А когда поймешь это, тебе Господь пришлет новую милость — радость да удачу, и все пойдет как по маслу. Вот так-то: милости Божий всегда идут к нам, только мы их не замечаем и, как малые дети, все капризничаем. Вот когда в жизни задумаешься: как же быть? — пойди в храм Божий, и там получишь ответ на свою думу. И пошлет тебе Господь в нужный час нужного человека, и все устроится к лучшему и даже лучше, чем было.

— От кого же в храме получишь ответ, Михаловна?

— Да от Господа. Только слушай внимательно службу и молись, и получишь ответ. Я тебе скажу хоть о себе.

Жили мы с мужем хорошо и в достатке. Муж был ямщик, скопил деньжонок. Построили домик, правда, небольшой — о трех окошках, но

— 23 —

хороший. Я и сейчас в нем живу. Муж помер, осталась я одна. И стала я думать: как же мне жить? Задумала открыть лавку и все смекаю: как и чем торговать, да где товары брать, да как их сбывать, чтобы лучше деньгу наживать. И так эти думы меня одолевали, что даже ночью просыпалась и все думала, думала и заснуть не могла. Стала я молиться: «Господи, вразуми, Матерь Бо-жия, настави».

Пришла в церковь и там молюсь еще усерднее. И тут слышу ответ — диакон Евангелие читает: «Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе, едино же есть на потребу. Мария же благую часть избра, яже не отъимется от нея».1

Меня-то звать Мария. Михаловна — это по отчеству. Вот и думаю: куда же я в суету лезу, когда нужно избрать благую часть — больше слушать слово Божие. Стану торговать — некогда будет и в храм Божий сходить, все будешь стремиться на торговлю свою. Забросить надо эту свою думу о торговле, а заниматься тем, что к Богу ближе. Так и решила: о лавке больше не думать. И сразу как будто камень с меня свалился. Легко на душе стало. Значит, дошел до меня Божий голос.

Иду домой, радостно мне, и вдруг вижу: стоит баба, у ног ее мешок, а в мешке вроде как ведро какое, видно, тяжелое.

— Помоги, родимая, поднять бидон на спину, — говорит она мне.

Я ей помогла, да и спрашиваю:

— Что у тебя в бидоне-то?

1 Лк. 10, 40-41. 4„

- 24 -

— Да вот, в последний раз несу лампадное масло по домам. Через неделю уезжаю в деревню. Отец с матерью вызывают. Надо ехать, помогать старикам.

— Кому же ты разносишь масло-то?

— Да больше купцам — для домашних лампад. Платят хорошо, да еще к праздникам подарки дают. По моему бабьему положению достаток хороший. На меня хватало, да еще отцу с матерью немного посылала. Вот уеду — разносить некому будет. Хочешь разносить? Я тебе это передам: покажу, где масло брать, и по домам провожу, с покупщиками познакомлю.

— Хочу, — отвечаю...

— Ну, тогда время терять нечего. Идем со мной.

И повела она меня по домам. Покупщики — все люди степенные, приветливые, приняли ме-

— 25 —

ня охотно. И стала я разносить масло по домам. Работа недолгая, на четыре дня в неделю, на пропитание и одежу хватает. По утрам каждый день — к обедне, а после обедни позавтракаю да с Божией помощью и разношу.

Некоторые из покупщиков стали меня просить постирать. Отказать неудобно — не хочется обижать. Придешь к ним после обедни в свободный от разноски день, смотришь — гора белья. «Господи, благослови!», — и начнешь стирать, а сама все время «Богородицу» про себя повторяешь. Глядишь, — незаметно всю гору и перестирала, на плутомойню1 свозила, высушила и выгладила. Хозяйка не нахвалится. «Михаловна, — говорит, — профессор по стирке». А я ей в ответ:

— Слава Тебе, Боже. Это ведь Господь помог да Пресвятая Владычица, а сама-то я — никудышная.

— Спасибо тебе, Михаловна.

И сунет мне трешку и с фунт сахару.

Это у купца, который сахаром да чаем торгует. А другие купчихи подарят что-нибудь другое: отрез миткаля, изюм, икру — смотря по тому, чем они торгуют.

Вот так я и получила в церкви ответ на мои думы, и послал мне Господь нужного человека. Слава Тебе, Господи! Благодарю Тебя, Господи!

И теперь я и к Богу ближе — каждый день в храме Божием бываю и суеты не вижу, и с Божией помощью кое-кому помогаю.

— Кому же ты, Михаловна, помогаешь?

1 Плутомойня — народное название «плотомойни», места для полоскания белья в виде крытого домика — плота на Москве-реке.

— 26 —

— А кому придется, кто на глаза мне, грешной и недостойной, попадется. Кого Бог пошлет. Бывает и так: увидишь человека богатого, — он в моей помощи не нуждается — да видно, что очень болезненный или страждет, чем-то мучается. О таком помолишься: «Господи, помоги ему: укрепи его в вере и исполнении заповедей Твоих; даруй ему исцеление душевное и телесное; огради его от козней диавола, от злых человек и от обстояний недобрых; даруй ему вся полезная и благая и даруй ему еще многая лета жизни в довольствии, спокойствии и радости. Спаси его, Господи!».

Всем нам Господь помогает, и все мы должны друг другу помогать. Вот и я, грешная, самая никудышная, тоже должна помогать.

— За кого же ты молишься, если не знаешь имени?

— А так просто и молюсь. Вижу этого человека, и молюсь. А уж Господь-то все имена знает, и знает, за кого я молюсь. А если имя знаю, то подаю записку с просфорой. Когда диакон или батюшка записки читают, то в конце говорят: «И всех поминаемых нами», — вот тут-то все мои бе-зымянники-то под помин и попадают.

Должен сказать вам о таком интересном эпизоде. Знакомый нам протоиерей однажды попросил мою мать порекомендовать ему старушку для выполнения какого-то домашнего дела. Мама порекомендовала Михаловну, которая поразила его и его домашних оригинальностью речи. Похвалив Михаловну, протоиерей сказал:

— 27 —

— О, да ты — настоящий Плевако!1

— Правильно, батюшка, ты сказал. Я — старушка самая плевая, — ответила Михаловна.

Не могу умолчать и еще об одном случае, когда я вспомнил Михаловну.

Мне было лет одиннадцать. Однажды утром, это было весной, мой отец, совершенно расстроенный, сказал маме, что немедленно идет в больницу, так как всю ночь не спал из-за удушливых спазм в горле и серьезно опасается за свою жизнь.

Меня это очень встревожило и взволновало, и я пошел в церковь помолиться об отце.

В церкви я увидел покойника. Это был молодой, красивый брюнет, лет двадцати пяти. Мне бросилось в глаза, что он был коротко острижен. У гроба сиротливо стояли всего два человека: очень похожий на покойного пожилой мужчина в крылатке с застежкой в виде львиных морд, по-видимому, его отец. Видно было, что он очень расстроен, но сдерживается от слез. Позади его стояла молодая красивая женщина, которая все время плакала и не могла утешиться. Может быть, это была сестра покойного, а может быть — невеста. Мне стало жалко и ее, и пожилого мужчину. Я начал молиться о них. Подошел диакон с кадилом и возгласил прошение о упокоении души новопреставленного Николая.

Я вспомнил Михаловну: почему я молюсь только о них и не молюсь за новопреставленно-

1 Плевако Федор Никифорович — знаменитый русский адвокат (1842-1908 гг.).

— 28 —

го? И стал молиться за новопреставленного Николая, а по истечении сорока дней — просто за усопшего Николая, и молюсь о его душе до сих пор.

Когда я возвратился домой, я увидел отца, с аппетитом обедающего, как ни в чем не бывало. Врач так и не мог понять, что с ним произошло.

С тех пор у меня появился обычай: если в храме есть покойник, или встретится покойник на улице, или умрет кто-то по соседству — поминать их имена и молиться о новопреставленных сорок дней, а потом продолжать молиться за них, если их имена остаются в памяти.

Правильная дорога

Однажды, будучи трехлетним мальчиком, я чрезмерно разбаловался. Няня (Пелагея) пыталась меня как-то унять, но безрезультатно. Я продолжал озорничать. Тогда она сказала:

— Смотри, попадешь ты в ад!

Это заставило меня насторожиться: слово «ад» для меня было ново, я соединил его по созвучию со знакомым словом и, прекратив баловство, спросил няню:

— А в вате разве плохо?

— Не в вате, а в аду. Там мучаются в огне грешники.

— А кто это — грешники?

— Это те, которые не слушаются старших, которые делают плохое другим.

— А когда они попадут в ад?

— Когда будет Страшный Суд. Бог будет тогда судить всех людей. Кто делал хорошие дела —

— 29 —

пойдет в рай. Там будет всегда светло, как днем, и люди там будут постоянно радоваться. А вот кто обижал других людей — те все пойдут в ад, в вечный огонь.

— Няня, я хочу попасть в рай.

— Попадешь, если пойдешь по правильной дороге.

— А где эта дорога?

— Перед тобой будут две дороги. Одна дорога — красивый мягкий ковер, на ковре много цветочков и конфет. Другая дорога вся утыкана остриями ржавых гвоздей. Тебя подведут к красивой дороге и скажут: «Иди. Эта дорога хорошая. Собирай и нюхай цветочки, ешь конфеты». Ты их не слушай. Иди по гвоздяной дороге. Будет страшно — не бойся, молись Богу. Эта дорога ведет в рай. А мягкая, конфетная дорога идет прямо в ад.

* * *

Прошли десятки лет, но яркий, имеющий глубокий смысл рассказ няни не изгладился из памяти. Он вспоминается каждый раз, когда читают в Евангелии слова Господа:

«Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки. Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их».1

1 Мф. 7, 12-14 .

— 30 —

Как же я далек от правильной дороги! Все хочется «ковриков» и «конфеток» да «цветочков» для себя.

Господи, спаси меня!

В Святую ночь

Кажется, это было в 1911 году, стало быть, подходил к концу пятый год моей жизни. Помню, что Пасха была очень поздняя. Это была первая в моей жизни Святая ночь, запомнившаяся мне навсегда.

Мне хотелось пойти к Светлой заутрене, но уже с вечера, когда я ложился спать, мне сказали, что такому маленькому в храме будет невозможно стоять — так много будет народу. «И, конечно, — думал я, раздеваясь, — меня никто не разбудит, раз так говорят, и уйдут без меня».

Я не ошибся. Действительно, меня не разбудили и ушли без меня.

Но я внезапно проснулся. Я увидел, что в соседней комнате, столовой, горит свет, и услышал шаги мамы и ее хлопоты у стола. В ночной рубашечке я вышел в столовую. Оказалось, что дома осталась только одна мама, все уже ушли. Я хотел было заплакать, но мама стала меня утешать. Ее ласки, сияние лампады у икон в углу, вид белоснежной скатерти на столе, на котором уже стояли ароматный кулич и пасха, меня немного успокоили.

— Давай скорее одеваться, садись к окну, смотри и слушай, — сказала мама, и это меня очень заинтересовало и совсем успокоило.

Мама мне помогла поскорее одеться и сказала:

— 31 —

— Садись здесь, к окну, скоро ударят в большой колокол в Кремле, Кремль как раз с этой стороны (мы жили недалеко от Серпуховки).

Мама открыла окно. Из окна на меня глядела многозвездная, теплая, темная ночь. На дворе была полная тишина, нарушаемая лишь на мгновенье чьими-то торопливыми шагами и возгласами: «Идем скорее, опаздываем!».

В окно был еле-еле виден двор, за ним сад нашего дома, дальше уже ничего не было видно, но я знал, что там, за забором, — сад завода Гоппе-ра (ныне завод Владимира Ильича), а за ним трехэтажный заводской корпус.

Всматриваясь в темноту сада, я вспомнил рассказ мамы о том, что ночь Воскресения Христова была темная, что гроб Господень находился в саду, и что Мария Магдалина приняла за садовника явившегося ей воскресшего Господа. «В такой темноте, — подумал я, — действительно можно ошибиться».

Я снова всматривался в темноту, снова вслушивался в торжественную тишину и чувствовал приближение большой, необъяснимой радости. Вдруг в этой тишине поплыл, расширяясь и заполняя ее всю, густой, бархатный, неотразимый по своей красоте звук. Казалось, что от этого звука ночь проснулась и посветлела. Это был первый удар кремлевского колокола (этот колокол, весом в 4000 пудов, и сейчас висит на Филаре-товской пристройке колокольни Ивана Великого). По принятому в то время обычаю благовест в Святую ночь мог начинаться в Москве только после «Ивана-звонаря», так называли москвичи Ивановскую колокольню в Кремле.

— 32 —

Звук затих и повторился... Опять затих, и когда повторился в третий раз, все наполнилось неизъяснимым ликованием — звонила вся Москва. Звон шел отовсюду: звонило небо, звонила земля. Это был океан звона.. Он пронизывал все. Я чувствовал, как колеблется подо мною пол, казалось, я сам был весь наполнен этим ликующим, могучим звоном.

Прошло несколько минут в этом ликовании и радости всего моего маленького существа, и вдруг еще большая волна ликования — Москва затрезвонила...

— Пошли крестные ходы, — сказала мама, перекрестившись, и тихо запела:

«Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангел и поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити», — голос ее дрогнул.

Я посмотрел на маму: в ее глазах стояли слезы. Мама опять перекрестилась, пошла в спальню, отворила дверцу киота с иконами и зажгла перед киотом свечу, радостно осветившую святые лики.

Мне запомнилось, что из океана мощного звона Москвы ясно выделялся звон небольших колоколов ближних к нам домовых храмов Ляпин-ской, Прикащицкой, Третьяковской, Солодовни-ковской и Гурьевской богаделен.1

Но вот звон прекратился. Опять торжественная тишина и, казалось, еще большая темнота. Так продолжалось несколько.минут.

1 Эти богадельни, т.е. дома для бедных больных и престарелых, названы в честь основавших их известных московских купцов. — Ред.

- 33 -

Внезапно я вздрогнул: вспыхнули молнии и прогремели громы салюта. В разных частях горизонта заискрились красивые фейерверки. Мама мне объяснила, что эти фейерверки зажигают у каждой церкви, когда крестный ход входит в храм после возгласа священника: «Христос воскресе!» и ответа молящихся: «Воистину воскресе!».

Мама подошла ко мне, поцеловала меня, сказала: «Христос воскресе!», — и подарила мне красивое яичко-писанку.

— А теперь помогай мне собирать на стол, придут наши — будем разговляться.

Полный радости, я стал помогать маме. Небесная радость Воскресения Христова дополнилась радостью предвкушения разговения.

Со страхом и трепетом

Епископ Таллинский Исидор говаривал: «Самое страшное для священнослужителя — это привыкнуть к алтарю. Никогда не привыкайте к алтарю, всегда входите в него со страхом и трепетом».

Земное небо

Митрополит Трифон (Туркестанов) в одной из своих проповедей сказал:

«Дорогие, любите храм Божий, ходите в него, берегите его. Храм Божий — это земное небо».

Часть вторая

ШКОЛА

Не знаю, как это случилось, что мама зашла в церковно-приходскую школу Данилова монастыря. Данилов монастырь был от нас не так уж близко, но зато путь туда лежал по спокойным улицам, на которых не было трамвайного движения.

Учитель школы, Леонид Алексеевич, сказал маме, что у них есть одно место, но что для приема на это место ученика требуется благословение отца казначея.

Казначей монастыря о. Кассиан, выслушав просьбу мамы, сказал:

— Благословляю перевод в нашу школу вашего сына. Приводите его завтра в половине десятого утра. Как раз завтра Сергиев день. Да поможет ему Преподобный в ученьи.

Я был несказанно рад, когда по возвращении из училища услышал от мамы эту новость. Мне было отрадно, что буду учиться при монастыре, о котором у меня было очень приятное воспоминание.

Однажды летом, когда мне было примерно пять лет, мы пошли гулять к огородам у Павелецкой железной дороги. Погода была хорошая, и мы незаметно дошли до ворот Данилова монастыря. Не знаю, почему мы не вошли в обитель, но через отворенные ворота я увидел в монастыре прямую чистую дорожку, вымощенную мелкими плитками. Дорожка вела к белоснежному двухэтажно-. му красивому дому в глубине монастырского двора. Справа и слева от дорожки росло много кра-

37 —

сивых цветов. Этот вид был по-райски светел и спокоен и глубоко врезался мне в память.

И вот теперь, когда мама сказала, что я буду учиться в монастырской школе, мне ярко вспомнился этот лучезарный вид, и на душе стало светло и радостно. Радостно было и от того, что первый день моего ученья в монастырской школе совпал с днем преподобного Сергия — покровителя начинающих учиться детей, одного из самых любимых мною святых.

И вот мы идем мимо Павловской больницы в новую для меня школу. Утро ясное, с заморозком, со свежим бодрящим воздухом. У тротуара через решетки водостоков идет пар. Из носа, когда дышишь, тоже идет пар.

Монастырская школа находилась как раз напротив монастырских ворот. Это было добротно построенное, красивое двухэтажное каменное здание. Однако в то время в этом здании был размещен военный госпиталь,1 а для значительно свернутой в связи с этим школы был отведен очень скромный одноэтажный флигель во дворе того же дома. Своей торцовой стороной он выходил в переулок. Здесь был «парадный» вход в , школу, у которого мы ждали по утрам открытия I школы или выхода нашего учителя для следова-I ния к обедне либо ко всенощной. (После закрытия школы этот флигель был заселен жильцами, |а в 1979 году снесен.) Во двор был «черный» ход.

1 Это было время начала Первой Мировой войны. — Ред.

— 38 —

Через этот ход мы расходились по домам из школы.

Мама подвела меня к «парадному» входу. Тут толпились ученики, которые начали меня с любопытством рассматривать (всего в школе было 30-35 учеников).

На монастырской колокольне начался благовест к обедне. Школьная дверь отворилась, и из нее вышел учитель — Леонид Алексеевич. Это был очень простой и добрый человек лет сорока. Он поздоровался с мамой и бегло взглянул на меня. Я поклонился ему. Он ласково улыбнулся, спросил, как меня звать, нежно положил руку на мое плечо и сказал маме:

— Оставляйте его нам. Мы сейчас идем к обедне.

— Найдешь дорогу домой? — спросил он меня. Я ответил утвердительно.

— Это наш новенький, — сказал он ребятам, — помогайте ему. Максимов, становись с ним рядом, вот сюда, — и он поставил меня с Максимовым во второй паре.

— Разобрались? Пошли!

Мы чинно пошли в монастырь. Благовест продолжался.

Монастырские ворота состояли из трех частей. Их центральная часть — самые большие ворота — были закрыты. Открывались они только в большие монастырские праздники и для крестных ходов. Стены в этих больших воротах были расписаны картинами из жития святого князя Даниила. В моей памяти остались две картины: «Исцеление юноши на могиле князя Даниила» и «Явление князя Даниила на его могиле боярину

— 39 —

Иоанна III». Эти картины были выполнены очень хорошо, в искусной реалистической манере.

Справа и слева от центральных ворот имелись ворота поменьше. Ворота справа были заделаны, и в них была устроена монастырская лавка по продаже книг и репродукций духовного содержания.

Для повседневного прохода в монастырь служили ворота слева. Внутренние стены и своды этих ворот были расписаны библейскими сюжетами. Запомнилась роспись правой стены: «Архистратиг Михаил охраняет могилу пророка Моисея». Святой Архистратиг огненным мечом ниспроверг диавола, который в ужасе летит в бездну. Во всей фигуре диавола огромное напряжение. Глаза его горят страхом и злобой. Архистратиг в опаловой дымке. Вид его торжествен, жест мечом легок, но мощен. Мне по-детски представлялось, что диавол получил хорошую затрещину от Архистратига. Впечатление усиливалось гулко раздававшимися под сводами ворот нашими шагами. Получалось как бы эхо этой затрещины. Мне всегда было весело и радостно проходить мимо этой картины, может быть потому, что Архистратиг Михаил — мой Ангел.1 В проходе ворот у стен лежали старинные пушки. Удивительно: эти пушки сразу, «с порога», делали монастырь родным.

Пройдя ворота, мы пошли по выложенной плиткой дорожке, ведущей влево, наискосок от ворот. В конце ее виднелось крыльцо храма Вселенских соборов.

1 Т.е. мальчик назван в его честь. — Ред.

— 40 —

Прямо в глубине крыльца были двери в Покровский храм, построенный Иваном Грозным. Справа и слева от этих дверей две широкие лестницы, облицованные чугунными плитами, вели в храм Вселенских соборов; справа — придел Бориса и Глеба, слева — придел Кассиана Римлянина. Приделы отделялись от главной части храма стенами с арками для прохода. У самого иконостаса главного алтаря, справа и слева от него, имелись еще две малые арки. Через правую арку можно было пройти из Борисоглебской части храма на правый клирос. На стене этой арки находилась богато украшенная, чтимая икона Божией Матери «Троеручица».1 Почти напротив этой иконы, у самого амвона Борисоглебского придела, стояли за службами ученики нашей школы. В левой арке, между иконостасом главного алтаря и Касьяновским приделом, находилась серебряная рака с мощами святого князя Даниила Московского, основателя монастыря. Рака занимала всю арку, и поэтому в задней стене арки была небольшая ниша, в которой становился дежурный иеромонах у мощей.

Часть крышки раки, у головы святого, откидывалась вперед. На этой части крышки с внутренней стороны был вделан довольно большой крест, в основании которого под круглым стеклом находилась частица мощей (зуб) святого

1 С этой иконой ежегодно совершались многолюдные крестные ходы накануне праздников в честь иконы Божией Матери «Троеручицы», в часовне монастыря на Большой Тульской улице, где перед иконой, при большом стечении молящихся и всенародном пении, служились в эти дни всенощные прямо на улице.

Александра Невского, — отца святого благоверного князя Даниила.

В ногах мощей на крышке раки лежало серебряное круглое блюдо, на котором горела большая неугасимая лампада, закрытая металлическим позолоченным колпаком со сквозным прорезным узором.

Мы всегда прикладывались к мощам, когда бывали в этом храме. Бывало, поднимешься к раке, приложишься к мощам св. князя Даниила, потом к частице мощей св. Александра Невского, получишь благословение иеромонаха, затем приложишься к образу св. Кассиана Римлянина — и почувствуешь благодатную близость св. князя Даниила, радость и легкость на душе. В этот раз, когда мы пришли в храм, Леонид Алексеевич поставил нас не на нашем обычном месте, а перед правым клиросом главной части храма. Видимо, он это сделал потому, что молящихся в храме было не так уж много, а с этого места нам лучше виден был главный алтарь, где совершалась служба.

Святой благоверный князь Даниил Московский

— 42

За монастырской службой я был впервые. Все для меня здесь было ново, особенно певчие, — монахи со спокойными, сосредоточенными лицами. Потом, когда я ближе узнал монастырь, у меня сложилось твердое убеждение, что монах действительно всегда спокоен, самоотвержен, строг к себе и очень снисходителен и добр к другим людям. Такими были монахи Данилова монастыря. Позже они доказали незыблемость этого высокого, равноангельского устроения всей своей жизнью и часто мученической смертью. Правда, были единичные исключения, но они не характерны.

У некоторых монахов, например у о. Арсения, несшего послушание за свечным ящиком, у иеродиакона о. Серафима, были поистине святые лица.

Монахи пели очень стройно и умилительно, и это настроение умиленности скоро овладело мною. Я не благодарил и не просил, но находился в блаженном созерцании, незаметно для меня вместившем и благодарение, и прошение. Это в какой-то, конечно очень отдаленной степени, было похоже на то состояние, о котором апостол Петр на Фаворе воскликнул: «Хорошо нам здесь быть!». Это было сходно и с тем состоянием, в котором находились во время церковной службы в Царьграде послы равноапостольного князя Владимира: «Мы не знали, где были: на небе или на земле».

Я не знаю, что чувствовали мои товарищи, но по их благоговейному виду угадывалось высокое настроение. В продолжение всей службы никто

— 43 —

не проронил ни одного слова, никто не сделал праздного движения.

С первого моего посещения храма Вселенских соборов мне запомнился написанный на левой стене средней части собора образ святителя Спи-ридона Тримифунтского. Особенно запомнилось, — тогда для меня непонятное, — что святитель держит в левой руке камень, из которого вниз течет вода, а вверх вырывается пламя.

Но вот обедня окончилась. Служивший ее иеромонах стал давать молящимся крест для целования. Леонид Алексеевич по очереди пропускал нас ко кресту.

— А это у вас новенький? — спросил иеромонах Леонида Алексеевича, давая мне крест.

Леонид Алексеевич ответил утвердительно.

Иеромонах задержал меня, широко благословил и положил свою руку мне на голову. Я почувствовал ласковую, добрую теплоту.

Потом мы приложились к мощам св. князя Даниила и вышли из храма. Солнце светило вовсю. От утреннего заморозка не осталось и следа, было тепло, как летом. Леонид Алексеевич объявил нам, что сегодня мы заниматься не будем и можем расходиться по домам.

В воротах монастыря нас ждал монах Лукиан, несший послушание по обслуживанию нашей школы. В левой руке он держал белоснежную корзину, полную ароматного монастырского ржаного сеяного хлеба. Каждый из нас услышал от Лукиана доброе слово и получил по полуфунтовому куску хлеба.

Я возвращался домой полный новых впечатлений. Главные впечатления: умилительная мона-

— 44 —

стырская служба и доброта, которой мы были окружены. Мне хотелось скорее опять в школу. ,

Учебные занятия_______________

Мы приходили к школе несколько ранее начала занятий. Собирались в переулочке у «парадного входа». Дверь в школу еще закрыта. Самопроизвольно возникали всякие развлечения: бегали наперегонки вокруг соседнего дома, состязались, «кто кого перетянет» и т.д. Но вот дверь в школу открывалась. Все гурьбой устремлялись ко входу, где стоял Лукиан и следил за порядком. Я никогда не слышал, чтобы он кого-либо грубо одернул. Только в том случае, если кто-то впопыхах причинял боль другому. Лукиан отзовет виноватого в сторону, спокойно объяснит ему неправильность его поступка и обязательно заставит помириться с обиженным. Но такие случаи были как исключение. Обычно же ребята прямо-таки бережно относились друг к другу. Это был результат здешнего школьно-монастырского воспитания...

Начало урока Лукиан возвещал колокольчиком. Все входили в класс, и водворялась полная тишина. И это было независимо от того, находился ли Леонид Алексеевич в классе или был в своей комнате, в которой он жил рядом с классным помещением.

Занятия начались чтением молитвы перед учением. Ее читал дежурный ученик. Леонид Алексеевич стоял впереди, у своего стола. Его взор был устремлен к образу Спасителя. Думаю, что он молился за нас.

__ 45. __

В школе были первый, второй и третий классы. Все три класса занимались вместе, в одном общем помещении. Когда один класс занимался устно, два других выполняли письменные работы. На следующем уроке устно занимался другой класс и т.д. Для первого и второго классов это было очень полезно. Бывало, выполняешь письменную работу, а сам краем уха, а то и целым ухом, слушаешь, как занимается Леонид Алексеевич с другим классом устно. И много-много узнаешь интересного.

Леонид Алексеевич никогда не раздражался. Если ученик ошибался, Леонид Алексеевич добродушно объяснял ему в чем ошибка, как будет правильно, и все это делал как равный нам «раб Божий». Нам это равенство было очень дорого, мы понимали и ценили его, понимали, что Леонид Алексеевич, хоть и равный нам, но он наш учитель, и относились к нему не с уважением — нет, а с большой любовью. Поэтому во время урока никто никогда не баловался.

В перемены Леонид Алексеевич разрешал нам любую, но не во вред друг другу, сумятицу. Мы «давили масло», устраивали «кучу малу», бегали, прыгали, играли в прятки и т.д., — кто был во что горазд.

Однажды какой-то посетитель обратил внимание Леонида Алексеевича на шум и эту сумятицу.

Леонид Алексеевич ему ответил:

— Это перемена, а они — дети. Пусть поразомнутся после часового сидения в классе. Поразмяться необходимо.

— 46 —

Но вся эта сумятица моментально прекращалась, как только появлялся Лукиан со своим колокольчиком.

Лукиана мы тоже все любили. Любили смотреть, как он колет дрова, носит воду, топит печи. Но больше всего мне нравилось, когда в конце последнего урока в прихожей раздавались шаги Лукиана и аппетитный скрип корзины с хлебом, который он приносил для нас из монастырской пекарни. Отправляясь домой после занятий, мы проходили мимо Лукиана, прощались с ним и неизменно получали от него по куску хлеба. Этот монастырский хлеб обладал замечательным свойством: он был необычайно вкусен и, если я съедал его по дороге, то дома мне есть уже не хотелось, и я отказывался от обеда. Заметив это, мама обезпокоилась и запретила мне есть хлеб по дороге домой:

— Кушай его за обедом или в любое другое время, но не по дороге домой, — сказала она.

Но странное дело: к обеду этот хлеб как-то не шел. Он имел какой-то самостоятельный вкус. Я его не мог есть за обедом и оставлял «на потом». И когда ел его в промежутке между обедом и вечерним чаем или ужином, то каждый раз после него есть совершенно не хотелось.

Не помню, было ли у нас по три или по четыре урока в день. Может быть, бывало и то, и другое, но совершенно ясно помню, что Леонид Алексеевич никогда никого не оставлял после уроков и никогда никого вообще не наказывал. Видимо, нужды в этом не было.

— 47 —

Библиотека

Леонид Алексеевич почти не задавал уроков на дом. Как-то получалось так, что основная часть того, что следовало делать дома, выполнялась в классе. В результате у нас оставалось много времени для гуляния и чтения дома.

В школе у нас была довольно большая библиотека. Она находилась в отдельной комнате. К книгам был свободный доступ каждого ученика, который хотел ими пользоваться. На столе в библиотеке лежала толстая общая тетрадь. В этой тетради для каждого из нас был отведен отдельный лист. Выбрав книгу, ученик записывал в свой лист номер книги, которую он взял. По прочтении книга ставилась под свой номер в шкаф, а ученик вычеркивал ее номер из тетради. Такой порядок способствовал тому, что мы быстро освоили чтение и запись трехзначных чисел (книг в библиотеке было несколько сотен).

Я начал чтение со сказок, былин, житий святых и летописных отрывков, которые очень по-

« любил. За короткий срок и с большим удовольствием прочел также «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород» Гоголя. Я часто заходил в монастыре на могилу Гоголя, смотрел на неугасимую лампаду на его могиле, на намогильную надпись: «Горьким словом моим по-смеюся». Может быть, все это было причиной, что Гоголь стал для меня самым любимым русским писателем.

— 48 —

У всенощной

Незадолго до двунадесятых или больших монастырских праздников Леонид Алексеевич приносил в класс хорошо литографированную картину праздника. По этой картине рассказывал нам о празднике. Мы шли на праздник хорошо к нему подготовленными, вплоть до знания тропаря праздника.

Накануне праздников, а также по субботам нас отпускали домой ранее обычного. При этом Леонид Алексеевич весело говорил:

— Быстро марш по домам. Вечером полшестого быть у школы. Идем ко всенощной.

Ходить ко всенощной всегда было радостно.

Бывало, идешь в сумерках или уже в темноте. На душе легко: уроки выучены или их не задано. Впереди сладость: полная поэзии и отрады монастырская служба. Завтра утром тоже служба, а там — целый свободный день: можешь гулять или читать, сколько тебе хочется.

Вот я у школы. Уже почти все собрались. Делимся впечатлениями, проверяем наши знания, а то и просто «жмем масло». Для нас это была одна из любимых игр, особенно удобная при ожидании: ее можно было кончить моментально.

Раздается первый удар большого монастырского колокола. Пауза. Мы сразу затихаем, снимаем шапки, крестимся. Второй удар. Опять пауза. С третьим ударом начинается непрерывный благовест большого колокола. Мы сами становимся в пары. Дверь школы отворяется, выходит Ле-

— 49 —

онид Алексеевич, говорим ему «добрый вечер», и начинается наш поход в монастырь.

Мы должны быть у всенощной там, где служит или молится настоятель монастыря, архимандрит Иоаким — попечитель нашей школы. Таков установленный им порядок.

Если служба в Троицком соборе — становимся впереди настоятельского места, между главным алтарем и правым приделом. Когда о. Архимандрит молится за службой на своем настоятельском месте (а оно на возвышении), — мы все видны ему как на ладони.

Великую ектенью произносит иеродиакон Иона — человек богатырских размеров, с богатырским красивым басом, с золотисто-рыжеватыми волосами почти до пояса и с простодушно-детской душой. Ектенья льется у него, как большая река, свободно, без какого-либо нажима.

Я любил службу о. Ионы, особенно чтение Евангелия, пение величаний и его «многолетия». Безупречная дикция — каждое слово отчетливо. Он не позволит вам задуматься о чем-либо постороннем. Он ведет вашу мысль за словами, которые он произносит. Однако слово «произносит» сюда не подходит — он не произносит, а просто говорит. Но как говорит! Не оторвешься и слушаешь-слушаешь... что говорит.

Отец Иона в свободное от службы и монастырских послушаний время выходил за монастырские ворота отдохнуть. Сядет, бывало, на каменный выступ фундамента ворот, достанет из кармана семечки или крошки и начинает кормить птичек. Лицо его при этом выражает безхитро-стно-детскую радость...

— 50 —

- К правому хору подходит монах с большой книгой в руках. Это канонарх. Он возглашает глас, на который будет петься стихира. Начинается пение стихир с канонархом. При этом пении до нас доходила каждая фраза стихиры: фразу сначала отчетливо возглашает канонарх, а потом она повторяется хором. При пении последней фразы стихиры, особо выделяемой канонархом, он переходит к левому клиросу и там начинает петь новую стихиру.

Для пения догматика (песнопения перед входом вечерни) и «Свете тихий» монахи спускались с обоих клиросов и сходились внизу, перед амвоном.

Все это вместе с кадильным дымом, восходившим кверху, было торжественно и настраивало на молитву.

Шестопсалмие. Читает его не спеша и выразительно иеромонах о. Иасон. В его чтении — это целая поэма о душевных страданиях человека и покаянии, о его надежде на Бога, о его мольбе к Богу, о благодарении и восхвалении Бога за Его великие благодеяния и помощь. Такое чтение волнует, вызывает духовные переживания и добрые мысли, возвышает душу.

Очень захватывал выход на «Хвалите имя Господне...». Свечи в паникадилах были большие, восковые. Фитили этих свечей соединялись белым, пропитанным чем-то воспламеняющимся шнурком, который был протянут от одной свечи к другой, от другой — к третьей и т.д. Свободный конец шнурка спускался к самой нижней части паникадила.

— 51 —

Незадолго до пения «Хвалите...» из отверстых Царских врат с посохом в руке, в блестящем облачении выходит архимандрит. За ним шествуют иеромонахи, позади которых о. Иона несет целый сноп горящих свечей. Отсвет от этих свечей скользит по стенам, боязливо отражаясь в вышине. И вдруг к этому свету внезапно врывается целое море света сверху. Заблаговременно подошедшие к паникадилам монахи зажгли концы пани-кадильных шнурков. Огонь заполыхал по шнуркам, зажигая по пути каждую свечу в паникадилах. Храм переполнен светом и ликующим пением «Величания» празднику. Душа празднует. После чтения Евангелия первыми после священнослужителей идем вереницей прикладываться к иконе праздника и помазываться освященным елеем; и тут же направляемся к выходу. Так благословил о. Архимандрит: ученикам школы уходить домой при начале канона, чтобы не уставали.

Когда мама узнала, что я буду ходить ко всенощной в монастырь, она выразила безпокойст-во: как же я буду возвращаться от всенощной один. Я сказал об этом Леониду Алексеевичу.

— Передай маме, чтобы она не безпокоилась. Ты будешь ходить от всенощной с Глебовым, он живет недалеко от вас, — ответил Леонид Алексеевич.

Глебов учился в третьем классе, был рослым, сильным мальчиком. Когда мама увидела его, проводившего меня до нашей квартиры, она перестала безпокоиться. Потом Глебов стал заходить за мной и по пути в школу.

— 52 —

Скверный поступок

Однажды по пути от всенощной со мной случилось весьма неприятное приключение. Я шел с Глебовым по тротуару у Павловской больницы. Впереди нас шли две девочки с бантами на косичках. Девочки были взрослее нас.

Глебов обратил мое внимание на банты и сказал:

— Если потянуть ленту за свободный конец, бант развяжется.

Меня это раззадорило, захотелось проверить, что же получится, если бант развяжется. Не говоря ни слова Глебову, я ускорил шаги, подошел к одной девочке, дернул грубо за конец ленты, и бант развязался. Девочки испугались и побежали.

Мне стало жалко девочек, и я долго раскаивался в своем глупом и нехорошем поступке. Он навсегда врезался в мою память.

Глебову были знакомы многие ломовые извозчики. Когда нас обгонял такой извозчик порожняком, Глебов окликал его по имени:

— Дядя ..., подвези!

— Подсаживайтесь, — отвечал извозчик и замедлял езду.

Мы «подсаживались». Извозчик взмахивал кнутовидными концами вожжей и подбадривал лошадь восклицанием, вроде такого:

— Но! Ты, иноходец! Держись!

— 53 —

И «иноходец» — битюг-тяжеловоз, с густыми пучками волос на лодыжках, пускался вскачь. Сани быстро мчались по ухабам, как по волнам, до места, указанного Глебовым. Такая разухабистая удалая езда мне очень нравилась. До этого мне приходилось ездить с мамой на легковых извозчиках. Езда на ломовиках была совсем другого рода и куда интереснее!

Позже, когда я читал или слышал о русских тройках, я всегда вспоминал мою школьную езду на ломовиках.

Незаметно подошли Рождественские каникулы. Леонид Алексеевич уехал на каникулы к себе на родину, и поэтому во время каникул школа к монастырским службам не ходила.

Когда мы пришли в школу после каникул, нас ждала неприятная новость: Леонида Алексееви-

Вид на Кремль со стороны Воспитательного дома и устья Яузы

— 54 —

ча взяли на войну, и вместо него у нас был но- вый учитель — Сергей Александрович Скворцов. Нам он показался хуже Леонида Алексеевича, потому что был вспыльчив. Однако общий распорядок в школе и все школьные обычаи оставались прежними, и мы скоро привыкли к Сергею Александровичу.

Говение1

Первая неделя Великого поста — трезвенное, чистое, спасительное для православных христиан время.

«Ныне бо ближайшее нам спасение, нежели егда веровахом. Нощь (убо) прейде, а день при-ближися: отложим убо дела темная и облечемся во оружие света...» (Рим. 13, 11-12).2

Какие замечательные слова!

Старой Москве в эту неделю был присущ особенный колорит.

Москва говела.

Вместо шума и разгула масленичных гуляний на тройках с бубенцами и колокольчиками всюду господствовали тишина и покой. Встречались лишь редкие скромные повозки, направлявшиеся либо на грибной рынок, либо в какой-нибудь дальний храм.

В эту тишину благозвучно «вписывался» протяжный великопостный благовест, перекликавшийся со звуком весенних капелей. Вереницы москвичей направлялись в храмы к часам или ме-

1 Говеть — в переводе на современный язык значит быть преданным. Отсюда говение — значит преданность.

г Из апостольского чтения за Литургией Прощеного воскресенья. Послание к Римлянам апостола Павла, зачало 112.

— 55 —

фимонам. У всех добродушно-сосредоточенные, спокойные милые лица. Таяла черствость человеческих сердец.

Взаимное прощение в Прощеное воскресенье и наступивший пост вовлекли теперь москвичей к совершению самого трудного и самого необходимого в христианской жизни дела — исповеди своих грехов, и к совершению другого, самого страшного и самого радостного — причащению Святых Христовых Тайн.

Хорошее, доброе в жизни православной Москвы время!

На первой неделе Великого поста мы с Сергеем Александровичем ходили в уединенный монастырский храм во имя Симеона Столпника. Храм этот находился над главными воротами монастыря, под колокольней. Со стороны монастырского двора, над воротами, на стене была написана большая картина: преп. Симеон Столпник, стоящий на столпе, и толпящийся у столпа народ, пришедший к преподобному. Выходящие из монастыря богомольцы, приближаясь к воротам, видели эту картину и вспоминали о великом угоднике Божием. Слева от картины, внизу, в левой части ворот был вход на лестницу, приводившую в храм.

В отличие от Троицкого собора и храма Вселенских соборов, в этом храме было очень мало молящихся. На первой неделе Великого поста в этот храм, кроме учеников нашей школы, приходили еще пожилые люди — беженцы из наших западных губерний, жившие в трехэтажном монастырском флигеле, примыкавшем к храму и соединенном с ним ходом. Для пожилых людей это

— 56 —

было удобно: они могли прийти в храм, не выходя на улицу.

Храм был высоко над землей, ничто не загораживало его окон с большими белыми откосами. Поэтому днем здесь было очень светло.

В храме высился белый иконостас, украшенный снизу до самого верха золочеными резными виноградными лозами. Такой же сплошной золоченой резьбой были богато украшены Царские врата. Гармоничное сочетание обильного света с белым и золотым радовало душу. В иконостасе мне запомнился своей необычностью образ Божи-ей Матери в восьмиконечной звезде, с предстоящими Ангелами, — «Неопалимую Купину» я увидел впервые в жизни.

По особенному слышался в этом храме звон на колокольне. Казалось, кто-то отрывисто ударяет чем-то звонким по потолку, но тягучести колокольного звона слышно не было.

Вечер исповеди. В храме полумрак: горели только одинокие свечи перед иконами да лампады. Этот полумрак, тишина, чтение вполголоса, редкие фигуры коленопреклоненных молящихся — все звало к уединению, размышлению и молитве.

Из северной двери алтаря вышел на левый клирос седой иеромонах в мантии и епитрахили, с Крестом и Евангелием в руках. Сергей Александрович подвел нас к левому клиросу; иеромонах положил Крест и Евангелие на аналой и стал читать молитвы перед исповедью. Мне стало жутко, как, видимо, бывает жутко человеку перед судом. Я не знал, что мне говорить иеромонаху, в чем каяться. Это чувство все более усиливалось

— 57 —

по мере того, как приближалась моя очередь подойти к духовнику. Наконец, я, совершенно растерянный, поднялся на клирос и подошел к старцу. Он наклонился ко мне и по-отечески обнял

меня за плечи.

— Как тебя звать? — спросил он меня ласково.

Я ответил.

— А кто твой Ангел? Я тоже ответил.

— Молись ему каждый день утром и вечером, чтобы он ограждал тебя от плохих дел. А теперь расскажи мне, какие у тебя есть грехи.

— Я не знаю, — ответил я очень смущенно и

совсем тихо.

— Забыл, значит, или стыдишься? — спросил он меня очень тепло и продолжал: — Ты всегда стыдись их делать, но никогда не бойся говорить о них на исповеди. Если что скроешь на исповеди, добавится новый грех: скрытия греха; а тот грех, который скрыл, Господь тоже не простит. Давай вместе вспоминать твои грехи.

И он стал перечислять грехи, которые действительно у меня были. Я подтвердил их, сокрушенно думая: «Какой же я большой грешник — грешнее всех. И почему я их не мог сказать

сам? ».

— А еще у тебя есть грехи? — спросил он.

Я вспомнил, как напугал девочек, когда шел с Глебовым от всенощной, и рассказал об этом.

— Пообещай больше этих грехов не делать. А если когда случатся какие грехи, запоминай их и говори: «Господи, прости мне», — и больше их не делай. А когда придешь исповедоваться, обязательно скажи о них на исповеди.

— 58 —

Он накрыл меня епитрахилью, от которой немного пахло ладаном, сказал разрешительную молитву, дал мне поцеловать Евангелие и Крест, и я с облегченным сердцем сошел с клироса. С этой же легкостью на душе я пошел домой после исповеди.

На другой день, в субботу, я радостно стоял обедню и с отрадой ожидал причащения. Вот читаются молитвы перед причащением. Я вслушиваюсь в них и вдруг слышу: «Пред дверьми храма Твоего предстою и лютых помышлений не отступаю». Мне стало страшно: это говорится обо мне. Ведь сегодня, по пути к обедне, я вспомнил, как мне попало от моего соседа по дому, Витьки Блинкова, когда мы с ним как-то подрались. И, вспомнив об этом, я подумал: «Хорошо бы с ним опять подраться и побить его». Правда, я тут же отогнал от себя эту мысль: «Иду причащаться, а сам...». Теперь слова молитвы вновь напомнили мне о лютом помышлении, которое посетило меня почти «пред дверьми храма», я опять почувствовал себя очень грешным и с большим сокрушением повторил про себя слова молитвы, которую прочел перед чашей иеромонах, служивший обедню: «Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистинну Христос, Сын Бога живаго, при-шедый в мир грешныя спасти, от нихже первый есмь аз...».

С этим сокрушением и страхом я подошел к Чаше, и когда причастился — вместо сокрушения и страха меня наполнила большая радость. Появилось ощущение, что и все окружающие меня люди наполнены этой радостью. Когда я шел домой, я чувствовал, что и солнце сияет, радост-

— 59 —

но поблескивает и подтаивает снег, и радостно поблескивают лужицы, и радостно дует ветерок, и радостно чирикают и перелетают воробьи. Всюду радость! И впереди тоже радость!

Говение... Оно приближает и соединяет человека с Господом. А где Бог — там настоящая, не-оскудевающая, вечная радость.

К стыду своему признаюсь, что я не узнал имени исповедовавшего меня иеромонаха. А ведь он заложил во мне основу духовного самоанализа. Позже я в монастыре его не видел, как не видел и того иеромонаха, который служил Литургию в Сергиев день, когда я в первый раз пришел в монастырскую школу. Да простит мне Господь это нерадение к именам моих молитвенника и духовника.

Данилов день

Наступил Данилов день (4 марта ст. ст. — 17 марта н. ст.). В этот день мы были у Литургии в храме Вселенских соборов. Я впервые в своей жизни увидел, хотя и частично, но вблизи, архиерейскую службу. Я сказал — «хотя и частично» — потому, что место нашего стояния в Борисоглебском приделе не позволяло нам видеть ее всю. Мы могли видеть (и то не все, а только стоявшие в первом ряду, где был я) лишь в профиль и лишь на мгновение проходивших в процессе службы из алтаря и в алтарь священнослужителей.

Несмотря на это, архиерейская служба произвела тогда на меня большое впечатление, и до сих

— 60 —

пор, когда я за ней бываю, она всегда радостно волнует меня.

Перед началом службы среди молящихся в храме — тишина и торжественное ожидание. Хор наготове. Лица у хористов напряжены. Сейчас начнется встреча архиерея. Вот из северной двери главного алтаря пронес архиерейский посох иеродиакон, облаченный в золотой стихарь, опоясанный крестообразно орарем. В то же время другой иеродиакон прошел из южной двери в таком же стихаре и ораре, с перекинутой через левую руку сложенной архиерейской фиолетовой мантией. За иеродиаконами через северную и южную двери проследовали о. Архимандрит и иеромона-

Крестный ход с мощами св. благоверного князя Даниила Московского. 12. 08. 1995 г.

— 61 —

хи — все в клобуках и мантиях, затем иеромонах в золотой фелони (он нес на серебряном блюде с золотым парчовым покрывалом напрестольный крест).

Но что такое? Это было неожиданно! Из южной двери вышел в золотом стихаре и в широком пурпурно-золотом двойном ораре красавец-богатырь протодиакон Константин Васильевич Розов с трикирием из трех белоснежных свечей в левой руке и с кадилом в правой. Он мне показался более огромным, чем в Кремле. Может быть, облачение способствовало этому впечатлению. Навстречу Розову из северной двери шел с дикирием и кадилом другой богатырь, поменьше — наш о. Иона, в таком же стихаре, но в простом ораре. У Царских врат они встретились и пошли рядом к выходу. Приятно было видеть этих двух богатырей вместе. Они замыкали шествие встречи. Благоуханный дым от их кадил поднимался кверху. Шествие прошло, и в храме сделалось еще тише. Только снаружи доносился непрестанный благовест большого колокола.

Вдруг благовест сменился радостным трезвоном всех колоколов. Хор еще более насторожился. В храме произошло какое-то движение, как будто от дуновения ветра. Отец Иона громогласно возгласил: «Премудрость!». И вслед за этим послышался мощный рокот розовского полушепота. Хор фортиссимо подхватил: «От восток солнца до запад...», перейдя затем на умилительное пианиссимо входного «Достойно есть...». При этом пении архиерей, маститый старец (имени его не помню), медленно и величественно шествовал в мантии, придерживая левой рукой свисавший с

— 62 —

плеча снятый клобук, к иконам Спасителя и Богоматери, делал перед иконами поясной поклон и прикладывался к ним. Таким же образом он проследовал к мощам св. князя Даниила и приложился к ним. Затем певчие пропели «Тон деспотии...». И началось облачение архиерея.

Из этой службы мне особенно запомнилось чтение апостола о. Ионой: «Плод же духовный есть любы, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание...»1 и чтение Евангелия Розовым: «Во время оно, ста Иисус на месте равне: и народ ученик Его, и множество много людий от всея Иудеи и Иерусалима, и помория Тирска и Сидонска...».2 Все это было прочитано необыкновенно выразительно и живо, поражало и сразу же запоминалось. Но при чтении оказалось, что голос о. Ионы, казавшийся раньше удивительно сильным и красивым, померк по сравнению с необъятной мощью и величественной красотой голоса Розова. По силе звучания ионовский голос составлял, может быть, одну только треть розовского голоса. Я потом наблюдал, что голос Розова обладал феноменальным свойством наполнять помещение, независимо от его величины. Где бы ни служил Розов, всегда казалось, что стоишь рядом с ним: так отчетливо было слышно каждое слово. Это явление наблюдалось и в огромном храме Христа Спасителя, где даже такой исключительный голос, как голос народного артиста Василия Родионовича Петрова, которому завидовал Ф. И. Шаляпин, не

1 Гал. 5, 22-23.

2 Лк. 6, 17.

— 63 —

мог заполнить колоссальный объем храма. Очевидно, эту особенность голоса Розова имел в виду маршал Георгий Константинович Жуков, когда в своих воспоминаниях писал: «В храме Христа Спасителя было приятно послушать протодиакона Розова. Голос у него был, как иерихонская труба».1

Невыразимое впечатление произвел на меня молебен св. князю Даниилу после обедни, когда весь народ, находившийся в храме, пел, повторяя за священнослужителями: «Святый благоверный княже Данииле, моли Бога о нас». В этом всенародном призыве слышалась неразрывная связь святого с молящимися. Подтверждалась истинность обещания святого князя: «Аз есмь с вами». Святой здесь, с нами, он слышит нас, и поэтому такое вдохновенное воодушевление и единение в храме.

1 Маршал Г. К. Жуков. «Воспоминания и размышления», М., 1969, с. 20.

— 64 —

Мне вспомнилось из читанного в классе жития князя, как народ отовсюду стекался к нему, доброму князю, стяжавшему плод духовный, и получал здесь, в маленьком тихом московском уделе, приют и покой от притеснений князей и татар, от бурь житейских.

Вот и мне хорошо здесь, в этой тихой уютной монастырской школе, в этом святом храме, рядом со святым князем, незримо приведшим меня сюда. Хотелось просить его: «Будь всегда со мной».

И молящемуся народу здесь было хорошо. Недаром он приходит сюда, под благодатный молитвенный покров святого.

Молитвенное воодушевление и единение почувствовалось с новой силой при всенародном пении величания святому, когда могучий голос Розова спаял все голоса в одно целое.

Молебен кончился многолетием, возглашенным Розовым. Это было невыразимо. Когда Розов дошел до слов: «Многая лета!» — у меня по спине побежали мурашки, а в одном из переплетов соседнего с нами окна задрожало стекло.

После молебна архиерей, переоблаченный в мантию, вышел на амвон и стал благословлять отдельно каждого молящегося, в том числе и нас. Приложившись к мощам св. князя Даниила, мы пошли по домам.

Я возвращался домой, напоенный торжеством праздника.

Время шло к весне. Сергей Александрович начал нас вывозить «в город». Мы побывали у обед-

— 65 -

ни в храме Христа Спасителя, в Кремле, в Третьяковской галерее. Когда сошел снег, стали понемногу работать в школьном садике: очистили его от накопившегося за зиму мусора, окопали деревья, посадили новые. Все это было интересно, и работали мы с большой охотой.

Незадолго до Троицына дня, 7 мая по старому стилю, когда мы пришли в школу, Сергей Александрович сказал нам, что сегодня начнутся экзамены, что он пойдет сейчас к о. Архимандриту за благословением на экзамены и велел нам в ожидании его возвращения поработать в садике.

Работаем, а Сергея Александровича все нет и нет. Когда же будут экзамены?

Но вот и Сергей Александрович. Он весело улыбается и говорит нам:

— Отец Архимандрит велел не мучить вас экзаменами, а выставить годовые оценки по тем успехам, которые вы показали во второй половине учебного года. Он благословил вместо экзаменов поехать всем нам на три дня на богомолье в Трои-це-Сергиеву Лавру. Сейчас быстрее идите по домам и отпроситесь у родителей на эту поездку. Едем сегодня. В два часа всем быть в школе.

Я спросил:

— Сергей Александрович, а сколько денег брать с собой и что взять поесть?

— Никаких денег и никакой еды брать с собой не надо. Вот тут на всех и на все хватит.

И Сергей Александрович вынул из кармана и показал нам сторублевую бумажку, пояснив:

— Дал о. Архимандрит.

Часть третья

Интерьер храма Христа Спасителя

Помню, как в августе 1917 года я пришел в Троицкий собор Данилова монастыря ко всенощной и встал на своем обычном месте. Благовест на колокольне наполнял собор, и, казалось, этому благовесту отвечало солнце, обильно освещавшее вход в храм. Через открытые входные двери было видно, как снаружи в солнечных лучах мелькали золотистые искры летающей мошкары. Мне бросилось в глаза, что в соборе открыты все три входа, расположенные рядом, чего никогда не бывало раньше. Я отнес это на счет прекрасного погожего вечера. Молящихся было еще сравнительно мало, и с моего места хорошо просматривались все три входа. Раздался трезвон, и я стал смотреть, как войдет в собор владыка Фео-дор. Вскоре в центральном входе появился владыка, и почти одновременно с ним в правом и левом входах появились два каких-то монаха. Владыка шел прямо к главному алтарю. Два монаха шли туда же, несколько отступя от него, справа и слева.

Справа шел молодой светло-русый монах. У него были большие голубые, по-детски доверчиво смотревшие глаза, а лицо очень напоминало лицо Архангела Гавриила, изображенного на южной двери алтаря. Разница была лишь в том, что у молодого монаха была русая борода, а у Архангела ее не было. Лицо монаха было прекрасно, чувствовалось, что у него добрая открытая душа, и он никогда не может быть кому-либо врагом. Вскоре все мы узнали, что это иеромонах Гера-

— 69 -

сим, недавно успешно окончивший Московскую Духовную Академию, любимый ученик владыки Феодора.

Другой иеромонах, о. Игнатий, имел сходство с о. Герасимом, но был черноволос и более высок ростом. Лицо у него было тоже очень приветливое, располагающее, но не такое небесно-красивое, как у о. Герасима.

Отец Герасим прошел в алтарь через южную дверь, о. Игнатий — через северную. Владыка преподал с солеи общее благословение молящимся и проследовал в алтарь через южную дверь.1

Так впервые я увидел двух родных братьев, иеромонахов о. Герасима и о. Игнатия.

Во время чтения кафизм о. Герасим в мантии вышел на солею. Когда одна из кафизм была окончена, он перекрестился и обратился к молящимся со своей первой в Даниловом монастыре проповедью, которая мне хорошо запомнилась.2 Вот эта проповедь.

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогие братья и сестры! Сто тридцать четыре года назад в глухой уединенной Задонской обители тихо угасла земная жизнь одного из ее насельников, и возжегся великий светильник нашей Русской Православной Церкви.

Сто тридцать четыре года назад, 13 августа, преставился святитель Тихон Задонский.

1 Кстати надо сказать, что в те времена архиереи, и даже Патриарх, входили в алтарь через Царские врата только в мантии или в облачении. Если архиерей был в рясе, он никогда не входил в алтарь через Царские врата.

2 В монастыре был неотступный обычай: между чтением кафизм произносить проповеди или читать положенное на данный день житие святого по Минее.

— 70 —

И тогда, конечно, никто из окружавших его людей не знал, что преставившийся будет озарять лучами своего света нашу духовную жизнь.

Точно так же шестьсот с лишним лет назад, 4 марта, в день преставления св. благоверного князя Даниила Московского, никто не знал, что маленький тогда Московский удел и обитель, в которой отошел ко Господу князь и в которой мы сейчас молимся, станут колыбелью Русского Государства и будут озаряться лучами света угодника Божия. Так праведники Божий «яко финик-сы процветают»1 после своей земной жизни.

Не все, конечно, помнят и знают житие свя-1 тителя Тихона. Поэтому необходимо сейчас вкратце изложить это житие, тем более, что святитель Тихон является небесным покровителем нашего нового Московского митрополита высокопреосвященного Тихона.2 Завтра день тезоименитства нашего московского владыки».

Из изложенного о. Герасимом жития мне ярко запомнилось тяжелое детство мальчика Тимы.3 По выражению о. Герасима, «в это детство из каждого угла их бедной избушки смотрела страшная нужда». Сын бедного сельского дьячка, Тима рано лишился отца, и, чтобы помочь своей матери, мальчику пришлось батрачить. Одновременно он учился в духовном училище, а затем — в семинарии. Он очень любил читать, но читать можно было только поздними вечерами. Мальчик ¦ нередко продавал положенную ему пищу, чтобы

1 Пс. 91, 13.

2 Митрополит Тихон (Белавин), будущий Патриарх всея Руси.

3 Тимофей — мирское имя Тихона Задонского.

— 71 —

купить свечей для чтения. Меня поразило это терпение, и я невольно тогда подумал: «Я не способен на это».

Отец Герасим особо подчеркнул значение трудов святителя Тихона по управлению Воронежской епархией, по насаждению в ней подлинного благочестия. В конце изложения жития о. Герасим сказал:

«Много духовных наставлений оставил нам святитель, много потребуется времени, чтобы хотя бы вкратце рассказать о них, но сейчас хочется напомнить одно наставление, которое всегда должно быть у нас на памяти, когда мы заметим что-нибудь плохое за другим человеком. Вот что говорит святитель: "Когда что худое увидишь в твоем ближнем, то запечатлей уста твои молчанием, а о нем воздохни ко Господу, да исправит его; и о себе молись, дабы в такой же порок не впасть, потому что мы — немощные, и с нами может случиться то же или даже еще худшее". Нам это наставление надо твердо запомнить. Как часто, заметив порок ближнего, мы не только не "запечатляем уста молчанием", а, наоборот, спешим рассказать об этом другим и совершенно не помним, что и мы можем впасть в то же. А уж молиться за впадшего в порок мы и не думаем, так же как не думаем помолиться "о себе, чтобы в такой же порок не впасть". Вот сразу сколько грехов мы наделаем, заметив что-то плохое в своем ближнем. Будем же всегда помнить, как опасно мы ходим, будем всегда помнить это наставление святителя.

Смирение пронизывало все поступки, всю жизнь святителя. Считая себя многогрешным и

- 72 -

недостойным, святитель постоянно просил других молиться за него, и его последние слова при отходе от земной жизни были: "Помяните Тихона". И мы должны помянуть Тихона в наше многотрудное время, но помянуть не за упокой, а помянуть как великого светильника нашей земли: "Святителю отче Тихоне, моли Бога о нас! Аминь"».

Говорил о. Герасим горячо, вдохновенно, но без жестов. Руки его со спокойно сложенными одна на другую кистями были опущены вниз, и это свидетельствовало, что пафос его не внешний, а органически идет изнутри, от души. Лицо его было немного приподнято вверх, и туда же устремлен восторженный взор. Это был замечательный проповедник, зажигавший сердца людей.

Вскоре о. Герасим своими вдохновенными проповедями и проникновенной службой, всем своим чистым, ангельским видом, своим ровным и добрым отношением к каждому, заслужил всеобщее уважение и любовь. Через два года он был уже в сане архимандрита и наместником монастыря. Все рады были бы видеть его архиереем и ждали этого. Но Бог судил иначе. Видно, этот человек был предназначен для Неба. В 1920 году о. Герасим скончался от сыпного тифа. С большой скорбью владыка отпел и проводил его до могилы, выкопанной за алтарем правого придела Троицкого собора, симметрично с могилой Николая Рубинштейна, находившейся за алтарем левого придела. Только на могиле Рубинштейна стоял великолепный памятник, а у о. Герасима — простой деревянный крест.

— 73 —

Мне часто вспоминается о. Герасим по следующему случаю. Как-то раз под живым впечатлением только что услышанного о плохом поступке одного из священнослужителей, я рассказал об этом в алтаре о. Герасиму. Он ничего мне не ответил, лишь посмотрел на меня глубоким, ласковым, но укоряющим взором. Это был взор Ангела-Хранителя. Так воспринимаю я его сейчас и, наверное, так же он был воспринят мною тогда, потому что мне сразу стало невыносимо стыдно: я понял, что я очень глуп и очень грешен. Мой стыд превратился в какое-то адское терзание, когда на другой же день выяснилось, что услышанное мною и тут же пересказанное о. Герасиму о плохом поступке священнослужителя — сущая ложь.

Я не знал, куда деваться, — хоть сквозь землю провались, — мне было невыносимо стыдно показаться на глаза о. Герасиму.

Я и сейчас содрогаюсь при мысли, что был соучастником клеветы на священнослужителя. А об участи всех лжецов ясно сказал апостол и евангелист Иоанн Богослов: «всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая».1 Господи, прости это мое тяжкое согрешение!

Как сейчас вижу укоряющий взор о. Герасима. Сколько раз этот взор вспоминался мне и останавливал меня от осуждения другого человека. Сколько раз он вспоминался мне и заставлял каяться, когда необузданный мой язык приводил меня к такому греху.

1 Откр. 21, 8.

— 74 —

* * *

Брат о. Герасима — о. Игнатий с большим благолепием служил молебны святому благоверному князю Даниилу, у мощей которого он нес послушание. В начале 1923 года о. Игнатий был возведен в сан архимандрита, а вскоре после Пасхи совершилась его хиротония во епископа Тульского и Белевского. Это была первая виденная мною архиерейская хиротония. Совершал хиротонию в Троицком соборе митрополит Серафим (Чичагов) с другими архиереями; какими — я не помню.

Дня через два после хиротонии владыка Игнатий служил благодарственный молебен у мощей св. князя Даниила. Мне посчастливилось за этим молебном держать посох нового владыки. После молебна епископ Игнатий уехал в свою епархию, и с тех пор я о нем ничего не слышал.

В сентябре 1965 года по делам своей службы я был в Туле. В воскресный день я побывал за ранней обедней в величественном Тульском кафедральном соборе и пел в хоре. После обедни певчие пригласили меня на чай. За чаем я спросил: слышали ли певчие что-либо о епископе Игнатии? Один из певчих, по имени Димитрий,1 ответил: «В Туле мало осталось людей, которые помнят епископа Игнатия. Говорят, что это был святой человек».

Отец Поликарп

Это было спустя два-три дня после октябрьских революционных событий в Москве 1917 года.

1 Позже он был диаконом в одном из тульских храмов, но вскоре скончался.

— 75 —

Я шел в гимназию. Когда я вышел из нашего переулка на Павловскую улицу, меня поразила необычайная для того времени похоронная процессия. От Чернышевских казарм (тогда они назывались Александровскими) двигался нескончаемый поток запряженных лошадьми пушечных лафетов и просто ломовых полков, на которых стояли закрытые красные гробы. На крышке каждого гроба лежала фуражка или шапка с пришитыми к ней красными повязками. На некоторых крышках лежали сабля или шашка.

Это были похороны красногвардейцев, павших в октябрьских революционных боях. Процессия

г двигалась через Серпу-ховку и Пятницкую улицу на Красную пло-

Красная площадь. Конец XIX века

Я пошел по правой стороне улицы обычным своим путем в гимназию.

Мне было жалко павших, и я невольно думал, как же будут жить теперь их семьи. Это тягостное чувство усиливалось тем, что за некоторыми гробами шли в трауре, очевидно, родственники. Мужчины были грустно-задумчивы, женщины — заплаканы.

Случайно обернувшись назад, я увидел, что в нескольких шагах позади меня шли два монаха. Один был о. Герасим, а другой — неизвестный мне молодой брюнет лет двадцати пяти, с очень

— 76 —

бледным лицом аскета, большими выразительными черными глазами и правильными длинными бровями. Лицо этого монаха мне сразу напомнило лица молодых святых на иконах и картинах Васнецова.

Я нарочно замедлил шаги, чтобы лучше рассмотреть монаха.

Он был в клобуке с наметкой, заправленной под теплую рясу-пальто. Монах смотрел сосредоточенно, вниз перед собой, но не мрачно, а смиренно. Может быть, это была мысленная молитва.

После дождя на тротуаре было очень мокро. Видимо поэтому, монах несколько приподнял рясу левой рукой. Тем не менее ряса была очень забрызгана. Монах был сутул, что органично гармонировало с его смиренным видом.

Сутулость монаха навела меня на отвлеченный вопрос: сутулость порождает привычку, склонив голову, смотреть вниз, или наоборот, привычка постоянно клонить голову книзу приводит к сутулости? Заняться решением этого «важного» вопроса мне не удалось. Мы были уже у Серпуховской площади, и надо было решать другую задачу: как пройти на другую сторону, чтобы попасть на Полянку. Пришлось ждать подходящий интервал в процессии, чтобы прошмыгнуть через него, и я потерял монахов из виду.

Через несколько дней я увидел в Троицком соборе монастыря нового монаха, встретившегося мне во время похоронной процессии. Он служил в сане иеродиакона. Мне назвали его имя — Поликарп. Он, также как о. Герасим с о. Игнатием, пришел из академии. Служба его ничем не выделялась, но он отличался от других монахов

_ 77_

монастыря особенной сдержанностью, скромностью, молчаливостью, сосредоточенностью, внутренней самоуглубленностью. Складывалось впечатление, что он постоянно молится «про себя».

Вскоре о. Поликарп был посвящен в иеромонаха.

Некоторым молодым женщинам, посещавшим монастырские службы, нравилось подходить на монастырском дворе под благословение к молодым иеромонахам и задавать им вопросы, большей частью праздные, служившие лишь предлогом к тому, чтобы заговорить и познакомиться. Отец Поликарп появлялся на монастырском дворе, лишь следуя в храм или из храма, шел всегда быстро, потупив взор в землю. Дав благословение, он на подобные вопросы отвечал односложно, раскрывая духовную пустоту вопроса, и тут же ускоренным шагом шел дальше. Таким образом он быстро отучил задавать ему подобные вопросы.

Я мало слышал проповедей о. Поликарпа. То ли он редко проповедовал, то ли я не попадал на его проповеди. Мне запомнился лишь фрагмент всего одной из его проповедей, поразившей меня неожиданностью совпадения моей мысли с тем, что сказал о. Поликарп. Как будто он читал мою мысль и говорил для меня.

Это было в неделю о мытаре и фарисее. Когда о. Поликарп напомнил молящимся содержание притчи о мытаре и фарисее по евангельскому чтению этого дня, я подумал: «Я — не такой, как этот фарисей». И только я это подумал, как о. Поликарп сказал: «Некоторые могут подумать: «Я — не такой, как этот фарисей, я — лучше».

— 78 —

При этом о. Поликарп посмотрел в мою сторону, взоры наши встретились... Отец Поликарп продолжал: «Кто так подумает, тот сразу становится ниже фарисея, потому что осуждает его. А ведь Господь говорит в притче, что фарисей пошел домой все-таки оправданным, пусть меньше оправданным, чем мытарь, но все-таки оправданным. А мы-то пойдем оправданными?

Фарисей благодарил Бога за дарование ему добродетелей, которые у него действительно имелись. А у нас есть добродетели?

Хочешь оправдаться — думай о своих грехах И недостатках. И если будешь внимателен — содрогнешься от множества своих тяжких грехов и вспомнишь слова пред причастной молитвы: «Господи, Ты пришел в мир грешников спасти, от нихже первый есмь аз». И из твоей груди вырвется глубокий вздох и другой молитвы — молитвы мытаря: «Боже, милостив буди мне грешному» .

Если мы хотим оправдаться перед Богом — мы должны идти по пути очищения себя от грехов. Для этого необходимы: глубокое сознание своей греховности, горячее желание освободиться от греха и, конечно, Божия помощь. Путь к нашему оправданию лежит через Исповедь и Причащение Святых Христовых Тайн. Самооправдания и самоочищения нет и не может быть. Без Бога не до порога».

Отец Поликарп обладал особым даром совершения исповеди.1 Те, кого он исповедовал, говори-

1 В Даниловом монастыре совершалась только частная исповедь. Общей исповеди, как это принято теперь во многих

— 79 —

ли, что у него необыкновенно легко исповедоваться, хотя он часто накладывал на исповедовавшихся епитимий. Мне неоднократно приходилось слышать, что его духовные дети освобождались от закоренелых тяжких грехов и греховных привычек и, раскаявшись в них, никогда уже к ним не возвращались. Такова была благодатная сила совершения им исповеди и его молитв за духовных детей.

Вспоминая о. Поликарпа, нельзя умолчать о следующем случае. У владыки Феодора был келейник Ванюша, мальчик лет шестнадцати. Как сейчас его вижу: коротко стриженная белобрысая голова с косым проборчиком, лицо приветливое, круглолицый, краснощекий, с немного вздернутым носом, голубая рубашка навыпуск, подпоясанная простым тесьмяным пояском. Говорили, что он — сирота. К нему все хорошо относились, берегли его и никогда не обижали.

Однажды он сказал владыке, что вступает в комсомол. Владыка был ошеломлен.

— Но где же ты будешь жить?

— Жилье мне дадут.

— Иди, я тебя удерживать не буду.

К уходу Вани все отнеслись сдержанно. Старались с ним об этом не говорить и ни о чем не расспрашивали.

В день ухода Вани его позвал к себе в келью о. Поликарп.

храмах, в монастыре никогда не совершалось. Нередко частная исповедь за всенощной затягивалась далеко заполночь. Надо было исповедать всех желающих, а их были сотни.

— 80

— Ванюша, у меня к тебе большая просьба, — сказал о. Поликарп, — ты от нас уходишь, а у тебя ничего нет. Возьми мою личную мебель.

И о. Поликарп отдал Ване все, что имел: свою скудную мебель и вещи домашнего обихода, какие у него имелись.

Монахи и богомольцы монастыря уважали и любили о. Поликарпа. По ходатайству владыки Феодора о. Поликарп был возведен в сан архимандрита и назначен наместником монастыря. Ему довелось довольно долго, когда владыка был в заключении, управлять монастырем. Будучи наместником, о. Поликарп ввел обычай: по воскресным и праздничным дням после поздней обедни предлагать трапезу нуждающимся богомольцам. Обычно обедало человек до пятидесяти. Трапеза состояла из монастырской похлебки (постный суп или щи) с ржаным хлебом и каши. Приготовлено все было по-монастырски просто и очень вкусно. Этот обычай сохранялся и после ареста о. Поликарпа, вплоть до закрытия монастыря.

Как-то после войны, году в 1946-м, я случайно встретился с Анатолием, бывшим монастырским звонарем-любителем. В разговоре вспомнили о Даниловом монастыре, закрытом в 1930 году. На мой вопрос, известно ли ему что-либо об о. Поликарпе, Анатолий отвечал: «Мне ничего не известно. Я ведь как поступил в МГУ, так навсегда отошел от монастыря, — потом Анатолий помолчал, задумчиво посмотрел на меня и сказал: — Миша, ты знаешь, я — атеист. Но каждый раз, когда я вспоминаю Поликарпа, мой атеизм начинает рушиться, и я тут же стараюсь забыть Поликарпа, чтобы не стать снова верующим.

— 81 —

У благодарственной службы

— Я завтра должен идти с о. Феофилом в Храм Христа Спасителя на благодарственную службу Патриарха,1 — сказал мне Анатолий за шесто-псалмием в одну из субботних всенощных в храме Вселенских соборов летом 1919 года, — но я не пойду. Нам неожиданно привезли муку, и мать завтра печет пироги. Чтобы не опоздать к горячим пирогам, я пойду к ранней обедне в монастырь.2 Хочешь пойти с о. Феофилом?

— Конечно, хочу, — ответил я, — я никогда не был в алтаре храма Христа Спасителя.

Мы пошли к о. Феофилу за благословением. Он понял желание Анатолия и благословил меня идти с ним в храм Христа Спасителя. '

В воскресенье, к условленному времени — в 7 час. 30 мин. — я был в монастыре. Отец Фео-фил ждал меня. Он был в рясе и скуфье. В одной руке у него был футляр с митрой, в другой — узелок со стихарем для меня. Я взял у него узе-

1 Летом 1919 года на жизнь Патриарха Тихона было совершено покушение. После службы в храме Христа Спасителя на него напала с ножом какая-то женщина. Ее схватили, но она успела ранить Патриарха. Рана оказалась неопасной, Патриарх скоро поправился и благодарил Господа за спасение

2 Анатолий — тот самый звонарь-любитель, словами которого закончен предыдущий очерк. Желание Анатолия попасть к горячим пирогам тогда было вполне понятно. Люди в то время в Москве голодали. Очень скудный хлебный паек по карточкам выдавался не каждый день, и поесть горячих пирогов с картошкой из неожиданно полученной муки для голодного мальчика было равносильно большому празднику.

— 82 —

лок, получил благословение, и мы отправились в путь.

Архимандрит Феофил только что появился в Даниловом монастыре. Откуда он прибыл, я как-то не удосужился спросить, думая, что он будет в монастыре постоянно. Но он пробыл здесь совсем недолго, видимо, был проездом. Архимандриту на вид было лет сорок. Он был высокого роста, с могучими плечами, большим телом и красивым сильным голосом. Добродушное русское лицо, каштановые волосы на голове и богатырская борода дополняли его облик, дышавший здоровьем и силой.

На нашем пути, лежавшем через Павловскую улицу, Серпуховку, Большую Полянку, Болотную улицу и Большой Каменный мост, было девять храмов и две часовни. Как только появлялся храм, мимо которого мы должны были пройти, о. Феофил спрашивал меня, во имя кого и ко-

— 83 —

гда этот храм построен. Проходя мимо храма, он обращал к нему свой взор и на ходу широко крестился. Чувствовалось, что он не просто крестится, а молится.

Я, конечно, не мог ответить на все вопросы о. Феофила относительно храмов. О времени постройки храма я большей частью отвечал, что, видимо, он построен в таком-то столетии. При этом я исходил из того, что знал тогда из истории русской архитектуры. Но мне было очень стыдно, что я не знал, во имя кого освящены храм Третьяковской богадельни на Серпуховке (хотя в этот храм я ходил очень часто с пятилетнего возраста), храм большой больницы на Полянке и небольшой храм на набережной при подходе к храму Христа Спасителя. Но о. Феофил, проходя мимо этих храмов, так же крестился, как бы не замечая моего неведения.

В начале нашего пути, на Павловской улице, были еще два храма: храм Павловской (ныне 4-ой городской) больницы и солдатский храм в Чернышевских казармах. Но они находились в зданиях гражданского типа и были не заметны с улицы, поэтому не вызвали вопросов о. Феофила. Во имя кого были освящены эти храмы, я также не знал.

Может возникнуть вопрос: почему такой, довольно длинный, путь мы шли пешком? Страна и Москва переживали тогда очень трудное время. Еще не кончилась интервенция и гражданская война, топлива не хватало, трамваи в Москве не ходили.

Но вот мы у храма Христа Спасителя. В храм вели двенадцать входов: один большой и два ма-

— 84 —

лых на каждой из четырех сторон храма. Это были величественные входы — бронзовые врата, украшенные с наружной стороны бронзовыми скульптурами русских святых. Эти скульптуры и беломраморные скульптурные группы на обводе храма по всему его периметру, изображавшие события из Священной истории, придавали внешнему виду храма необыкновенную живость. Казалось, особенно при звоне четырех колоколен храма, что скульптуры замерли лишь на какое-то мгновение и тотчас продолжат свое движение. Сказанное о вратах и о скульптуре — лишь незначительная часть того, что можно сказать о великолепии храма Христа Спасителя.

Войдя в открытую дверь левого входа с восточной, алтарной стороны храма, и пройдя немного внутренним коридором, мы оказались в алтаре.

Алтарь состоял из двух частей. Одна часть в форме храма из белого полированного мрамора с шатровой латунной кровлей, увенчанной куполом с крестом, включала Престол. В этот храм было четыре прохода-арки: западная арка с Царскими вратами; восточная арка, ведущая к Горнему месту; северная, ведущая к жертвеннику; южная — для входа к Престолу от южной двери алтаря. Духовный восторг охватывал молящихся, когда они, войдя в храм Христа Спасителя, видели среди величия этого храма второй великолепный храм — Престол.

Вторая часть алтаря, включающая жертвенник и Горнее место, была очень-обширной. На огромной восточной стене этой части алтаря было изображено Рождество Христово по содержанию всего кондака праздника Рождества: «Дева днесь

— 85 —

Пресущественнаго раждает...».1 На фризе арки перед алтарной стеной, обращенном к молящимся в храме, красивой разборчивой вязью по золотому фону был написан весь этот кондак. Меня и раньше, когда я бывал в храме Христа Спасителя, всегда поражала эта картина, насколько ее можно было видеть со стороны молящихся, а теперь я увидел ее всю, полную духовного вдохновения и величия. Сердце мое радостно билось... Когда мы пришли, в алтаре готовились к встрече Патриарха. Сослужащих Патриарху архиере» ев облачали в мантии. Особенно красивы были светло-голубые мантии митрополитов, переливавшиеся серебром. Иподиаконы складывали ризы Патриарха для облачения его по патриаршему чину. Готовили облачения архиереев. Протоиерей Александр Хотовицкий показывал пришедшим сослужащим священникам их облачения. Протодиакон Константин Розов, облаченный в стихарь с двойным орарем в древнем стиле, стоял е трикирием. Он был нездоров: у него был насморк, и завязано ухо. Тем не менее, в продолжение всей службы голос его звучал хорошо, только несколь-

1 К описанию внутреннего вида храма надо добавить, что в большой нише стены правого клироса, обращенной к молящимся под углом 45°, было изображено поклонение вифлеемских пастухов лежащему в яслях Христу, и в такой же нише левого клироса — поклонение Христу волхвов. Удачный замысел художника показать в стенной нише вифлеемскую пещеру придавал изображениям стереоскопическую рельефность и выразительную живость.

Дивное сочетание алтарной картины Рождества Христова с этими двумя картинами заставляло ярко переживать великие события первых дней жизни Спасителя на земле. Казалось, что и я, и все мы — участники этих событий.

— 86 —

ко в нос.1 Рядом с Розовым стоял с дикирием протодиакон храма Христа Спасителя Архангельский. Два протодиакона — Шаховцев2 и Ризпо-ложенский3 были с кадилами.

Начался благовест большого колокола, наполнивший храм торжественным гулом. Встречавшие Патриарха двинулись из алтаря к западным воротам храма.

Отец Феофил на встречу не выходил, хотя сослужил в совершении Литургии. Я заметил, что в алтаре было много священнослужителей и среди них архиереев, не участвовавших в службе. Они прибыли помолиться за Патриарха и поздравить его со скорым выздоровлением.

Место о. Феофила во время Литургии было примерно посередине алтаря, т.е. далеко за престольной сенью-храмом. Я стоял сзади о. Феофила, принимая от него по ходу службы митру и опять возвращая ее ему. Мне не видно было ни

1 В то время Розов был еще в сане протодиакона. В сан архидиакона он возведен был позже, году в двадцатом, камилавка протодиаконам тогда не давалась. Камилавку имел только архидиакон Розов.

2 Шаховцев, сын известного протодиакона Андрея Шахов-цева, был протодиаконом храма Христа Спасителя. Отец Андрей Шаховцев был похоронен в Даниловом монастыре. Хорошо помню его надгробную плиту черного гранита с указанием даты его кончины — 1903 или 1910 г.

3 Ризположенский был протодиаконом Успенского собора. Поскольку Кремль уже был закрыт, Ризположенский служил где-то в приходском храме. Мне запомнился такой эпизод. Как-то в начале 1920 года я обратил внимание протодиакона, что подрясник у него очень широк. В ответ он оттянул с живота подрясник вперед. Получился большой пустой запас. «Вот какой я был до голодного времени», — сказал он мне.

— 87 —

Патриарха, ни сослужащих ему архиереев, ничего, что совершалось в сени храма. Лишь дважды я вскользь увидел Патриарха, чуть сутулившегося, шедшего величаво-спокойной походкой к Горнему месту при пении «Трисвятого» и от жертвенника к Царским вратам во время Великого входа.

На благодарственный молебен мы вышли из алтаря, и тут мне удалось увидеть всех служащих архиереев с Патриархом во главе.

В глазах Патриарха, смотревшего из-под нависших седых бровей, светилась радость, любовь и

— 88 —

добродушие. Какая-то святая бодрость и простота виделись во всем его облике. Сравнивая его с другими сослужащими архиереями, я невольно подумал: «Вот истинно святитель! Святитель по образу и подобию московских святителей».

Благодарственная служба окончилась. Переоблачившись в мантию, Патриарх благословил каждого, кто находился в алтаре, в том числе и меня, и вышел из алтаря благословлять народ. Загудел торжественный звон всех четырех колоколен храма. Отец Феофил отпустил меня, сказав, что ему нужно остаться. Я взял узелок со стихарем и отправился домой, не чувствуя ни усталости, ни голода. Отца Феофила я больше не видел.

К стыду своему сейчас я вспомнил, что за этой службой ни разу не помолился о Патриархе. Даже тогда, когда сравнивал его с другими сослужащими архиереями — и тогда не помолился.

Господи, прости мне мою рассеянность и невнимание!

Усердно молиться, просить неотступно

Прошли годы. Однажды, через несколько лет после войны, я шел мимо того места, где находился раньше храм Христа Спасителя, к тому времени уже взорванный. С сердечной горечью подумалось: как могло случиться, что такой величественный храм, русская святыня, русская драгоценность, наконец, — памятник победы в Отечественной войне-1812 года, — был разрушен и снесен?

Неожиданно возник ответ: за наше неверие, маловерие, нерадение к святым храмам был приго-

— 89 —

вор «во областях заочных» — «Се, оставляется вам дом ваш пуст...».1

* И затворились двери храма! И храм исчез!

« И сбылись слова игуменьи Алексеевского монастыря: «Окромя большой лужи здесь ничего не будет».2

Вспомнился храм во всей его красоте и богатстве. Вспомнились торжественность и благолепие Божиих служб. Вспомнился и о. Феофил...

О чем он молился, проходя мимо храмов?

И вдруг из глубины души сама собой излилась молитва: «Господи, благодарим Тебя за Твое великое милосердие и долготерпение к нам, грещ-ным. Прости нам наше неверие, маловерие, нерадение к Твоим храмам. Господи, возвесели сердца наши возвращением нам храма Твоего святого и возношением в нем молитв Тебе, Богу нашему».

— Но ведь это невозможно!

— Нет! Богу все возможно!

Если будем усердно и неотступно молиться, молиться все, едиными устами и единым сердцем, Господь услышит наши молитвы, и вновь совершится чудо.

Откроются двери храмов — закрытых, разрушенных, снесенных!

Возжгутся в них молитвенные свечи, вознесется кадильный фимиам, польются слезы покаяний, благодарений и прошений!

1 Мф. 23, 38.

2 До постройки храма Христа Спасителя на его месте находился женский Алексеевский монастырь. Когда игуменье этого монастыря объявили, что монастырь сносится и на его месте будет построен храм, она ответила: «Окромя большой лужи здесь ничего не будет».

— 90 —

Снизойдет пламень Божественной благодати.

И в этом пламени и слезах расплавятся окаменевшие сердца.

И мы станем ближе к Богу, и Бог будет с нами.

И в сто раз усилится наша Родина.

И никакая опасность не будет нам страшна, она пройдет мимо нас, потому что «живый в помощи Вышняго, в крове1 Бога Небеснаго водворится».2

Буди сие! Буди!3

Промелькнув в моей жизни «как мимолетное виденье», о. Феофил оставил в ней глубокий след. Своим примером он внушил мне внимание к святым храмам и обычай мысленно молиться, когда проходишь мимо храма, независимо от того, действует ли данный храм, закрыт или снесен. Неукоснительное следование этому обычаю приносит большую духовную пользу.

Феофил — имя греческое. В переводе на русский язык оно означает: друг Божий. Я счастлив, что побыл с другом Божиим (хотя совсем недолго, можно сказать, мимоходом) в мое назидание.

В монастыре на покое жил архимандрит Симеон. Он пользовался всеобщей симпатией и уважением. Трудно определить, что было тому причиной, но совершенно безспорно, что расположение к нему рождалось у других людей как-то само со-

1 Под покровом. — Ред.

2 Пс. 90, 1.

3 Как видим ныне, Бог услышал эту молитву. — Ред.

— 91 —

бой, с первого взгляда. Может быть поэтому, память об о. Симеоне сохраняется до сих пор, и иногда встречаются даже молодые люди, которые на вопрос, слышали ли они что-нибудь о даниловском старце Симеоне, отвечают:

— Да, это тот старец, которого возили в кресле-коляске.

Но, к сожалению, этим и исчерпывается память о нем. Поэтому хочется сообщить крупицы сведений, запомнившихся мне об о. Симеоне.

Не помню точно, когда он появился в монастыре. Мелькает в памяти, будто еще при настоятеле архимандрите Иоакиме я видел о. Симеона в храме Симеона Столпника, куда его привезли однажды в кресле-коляске из флигеля, в котором жили беженцы. Флигель этот соединялся ходом с храмом, что было удобно для перемещения о. Симеона.

Отец Симеон уже давно не мог ходить. Говорили, что в 1905 году, когда он шел по улице, началась перестрелка между войсками и восставшими рабочими. Во время этой перестрелки о. Симеон был нечаянно ранен. Вследствие ранения у него парализовало обе ноги.

Отцу Симеону было лет пятьдесят. Он был крупного сложения. Его лицо с большим лбом и выразительными глазами, вдумчиво смотревшими сквозь очки, светилось умом. Несмотря на свою «прикованность» к креслу, о. Симеон имел внушительный, можно даже сказать, величественный вид.

При настоятельстве владыки Феодора о. Симеон в храмах монастыря бывал за каждой вос-

— 92 —

кресной и праздничной службой. Обладая хорошим голосом (бас) и слухом, он пел на правом клиросе.

Келейником его был иеромонах Николай. Это был очень смиренный человек, с большой любовью ухаживавший за о. Симеоном. При первых же звуках благовеста о. Николай вез на кресле архимандрита Симеона из покоев первого этажа настоятельского дома к храму. У храма под сиденье кресла продевался прочный костыль, достаточно длинный для того, чтобы с боков кресла за него могли взяться по два человека. Охотников внести о. Симеона на довольно высокую паперть всегда хватало с избытком. Многие богомольцы специально приходили раньше, чтобы нести о. Симеона. Сзади кресло поддерживал за ручку о. Николай.

Отец Симеон сидел на своем кресле-коляске в задней части клироса у самого барьера, что позволяло молящимся видеть его лицо.

Как-то в декабре 1923 года Коля Журко1 — по-сошник владыки Феодора — разговорился со мной о протодиаконе о. Максиме Михайлове,2

1 Коля Журко — сын врача Михаила Ивановича Журко, славившегося в то время по всей Даниловке (за Камер-Кол-лежским валом). Брат Коли — Миша тоже прислуживал в алтаре. Часто ходили молиться в монастырь мамаша Коли и две его сестры Люда и Надя. Братья, сестры и их мамаша отличались выдающейся красотой. Сестры и мамаша были всегда одеты с большим вкусом, что еще больше подчеркивало их красоту. В храме они стояли чинно, строго, как-то плотно, как столпы, что выделяло их среди молящихся.

2 Максим Доримедонтович Михайлов — протодиакон при Патриархе Тихоне. Впоследствии известный солист Большого театра, Народный артист СССР, лауреат Государственных премий. Особенно впечатляюще выступал в ролях Ивана Су-

— 93 —

приехавшем незадолго до того в Москву и начавшем служить с Патриархом Тихоном вместо скончавшегося архидиакона о. Константина Розова. — На днях, — сказал мне Коля, — я слышал Михайлова у нас в монастыре на спевке с правым хором. Оказывается, Михайлов знаком с Иваном Яковлевичем1 и скоро будет служить у нас за всенощной. На спевке Михайлов пел «Блажен муж...», «Ныне отпущаеши...» и «Спаси, Боже, люди Твоя...». Голос у него красивый, сильный и очень ровный, одинаково легко звучавший на «низах» и на «верхах». Мне он очень понравился. Из оставшихся после Розова протодиаконов Михайлов, пожалуй, самый лучший. Его заслушаешься. Но не меньше Михайлова хотелбсь слушать о. Симеона, я — Разве о. Симеон солирует? — спросил я.

санина и летописца Пимена. Умирая, Михайлов просил отпеть его в церкви как протодиакона, что и было выполнено в храме Воскресения Словущего на ул. Неждановой (бывший Брюсовский переулок).

1 Иван Яковлевич — протодиакон монастыря — не был монахом, но принял обет безбрачия. Он перешел в монастырь году в двадцать первом — двадцать втором из храма Христа Спасителя, где был псаломщиком. Иван Яковлевич поселился в квадратной башне монастырской стены у храма Вселенских соборов. Он запомнился мне наружным сходством с Петром I и тем, что круглый год ходил в летней одежде и без шапки, даже в самые лютые морозы. Голос у него был глуховатый бас, но служил он торжественно. Говорили, что он большой постник. Протодиакон Михайлов, будучи хорошим знакомым Ивана Яковлевича, всегда останавливался у него в башне, когда служил в монастыре. Примечательно, что Ивана Яковлевича все в монастыре называли по имени-отчеству, а не «отец протодиакон»,или просто «отец Иоанн».

_ 94 _

— Да нет, он не пел, а говорил о церковной службе.

— Что же он говорил?

— Сейчас расскажу. Приехал Михайлов с опозданием. Пока е