Эрнест Лависс, Альфред Рамбо

ИСТОРИЯ XIX ВЕКА

К оглавлению

Том 4. Часть 2. Время реакции и конституционные монархии. 1815-1847.

ГЛАВА X. АЛЖИР И ФРАНЦУЗСКИЕ КОЛОНИИ. 1815—1847

I. Завоевание Алжира

Состояние Алжира.

В начале XIX века Алжир, замкнутый между гасанийским шерифатом Марокко и турецким регентством Тунисом, представлял в этнографическом и социальном отношениях ту же самую картину, как и в момент турецкого завоевания в XVI веке. Коренное население состояло преимущественно из берберов, исконных обитателей страны, и арабов, завоевавших ее в VII и XI веках. [Кроме этих двух главных племен, здесь жили турки, куллуклу (“сыновья рабов”) — потомки турок от туземных женщин, затем мавры — крайне неточное наименование обитателей прибрежных городов (первоначальный смысл этого слова — горцы), наконец, негры, ввезенные сюда работорговцами.] Берберы, как и ныне, составляли огромное большинство населения, хотя многие из их племен под религиозным влиянием арабов вместе с их верою усвоили и их язык. Однако ислам, исповедуемый всеми алжирцами, не объединил страну даже в религиозном отношении: не говоря уже о еретиках ибадитах, нашедших убежище в пяти городах Мзаба, правоверные мусульмане группировались в общества, или братства, хуанов (братьев), часто враждебные друг другу, и между религиозными вождями (марабу, мадхи, шерифы, начальники орденов) беспрестанно разгоралось страстное соперничество из-за влияния или приношений (циара), которыми обогащала их набожность верующих.

С социальной точки зрения туземное население Алжира заключало в себе следующие элементы: оседлые жители, особенно в Кабилии, Оресе, большинстве горных массивов и во всем Телле, т. е. на побережье; полуоседлые, кочевавшие на недалеких расстояниях, особенно в области плоскогорий; и, наконец, кочевники, кочевавшие по далеким пространствам в Сахаре. Сама Сахара имела оседлое население; это были жители ксуров, т. е. укрепленных деревень, находившихся в редких оазисах, и жители мзабского Пентаполя. Многие племена, среди них — почти все горные, имели свое общинное устройство в демократическо-республиканском духе и составляли федерации (кбила, откуда название кабилы), другие повиновались выдающимся военным предводителям или могущественным религиозным вождям. Алжир по существу представлял собой обширную “анархию”, так как здесь почти непрерывно шла война между кочевниками и оседлым населением, между крупными вождями, между племенами, а в берберской Кабилии — даже между отдельными деревнями.

На эту туземную анархию турецкий режим как бы наложил другую анархию, порожденную его собственным упадком. С тех пор как место паши, или бейлербея, присылаемого Портою, занял оджак, т. е. ополчение йолдашей, или янычар, с его выборными деями, в самом Алжире часто происходили революции. Дею приходилось ладить со своими собственными солдатами, с честолюбивыми и алчными офицерами, с таифой, т. е. с корпорацией рейсов, или капитанов судов, с мятежными кабильскими и арабскими племенами. Притом прямая власть дея простиралась лишь на северную часть Алжира. Управление остальной страной он принужден был доверять трем беям (бегам): бею Титтери, имевшему резиденцией Медею, бею Орана и бею Константины.

Организуя после завоевания управление Северной Африки, турки во многих отношениях как бы вновь изобрели административные приемы римской эпохи, к которым в свою очередь обратились и французы, по крайней мере в первый период своего владычества. Дей и трое беев держали в главных городах гарнизоны из янычар (нуба); кроме того, у них были особые отряды (махалла) для сбора дани с племен, редко обходившегося без кровопролитий. Турки умели искусно использовать туземцев как орудие своей власти, жалуя красные плащи выдающимся берберским и арабским вождям, которые принимали титулы халифов (наместников), баш-ага, ага, каидов. Турки содержали туземную конницу, так называемую сипахи, делившуюся на смалы. Они делили племена на племена райя, платившие дань, и племена махзен, свободные от дани, но обязанные помогать при сборе дани с первых. В случае войны с неверными все племена поставляли как конные (гумы), так и пехотные (сага) контингенты. Горные берберы обеих Кабилий путем побед, одержанных ими над турецкими махалла, добились того, что их не причисляли ни к райя, ни к махзен. Как и в течение почти всей римской эпохи, они сохранили свою суровую независимость.

Христианским странам алжирское регентство давало себя чувствовать преимущественно разбойническими подвигами своих корсаров. Единственное средство, при помощи которого большинство приморских государств Европы сумело гарантировать от грабежей свои торговые суда и даже самые берега, состояло в уплате регентству настоящей дани (лезма). Франция всегда отказывалась платить эту дань: капитуляции, заключенные ею с сюзереном всех трех “варварийских” (или “берберийских”) регентств — Портою, казалось, достаточно ограждали ее флаг. Наконец в 1815 году Венский конгресс взволновался и заявил, что Европа более не намерена терпеть разбоя варварийских пиратов. В 1816 году Англия, которой поручено было исполнить это решение, послала сюда внушительную эскадру под начальством лорда Эксмаута. Тунисский и триполийский беи подчинились его требованиям, выдали пленных христиан и обещали более не разрешать экспедиций корсаров. Дей Омар ответил отказом, и часть экипажей английских судов, высадившихся в Калле, была перебита. 26 августа лорд Эксмаут подверг город Алжир бомбардировке. Дей принужден был заключить договор (30 августа), в силу которого воспрещались экспедиции корсаров, уничтожалось рабство христиан и подлежали освобождению все пленные (числом до 3000).

Разрыв между Францией и алжирским деем.

Хусейн, ставший в 1818 году деем, был турком из Смирны, служил офицером в войсках султана и бросил службу, чтобы искать счастья в Алжире. Он был грамотен и потому скоро стал ходжей (писарь), а потом и ходжей-кавалло (“секретарь” кавалерии). Он сумел приобрести популярность как среди мавров-горожан, так и среди турецких янычар, несмотря на то, что они в это время яростно враждовали друг с другом. Приход к власти Хусейна был результатом их временного примирения. Его предшественник Али-ходжа путем небольшого государственного переворота перенес свою резиденцию из Дженины, дворца в нижней части города, которым в случае мятежа легко овладевали солдаты, в Касбу, представлявшую собой настоящую крепость; отсюда дей держал в подчинении и терроризировал Алжир своими пушками и своей дикой негритянской армией.

У Хусейна возник конфликт с Францией по поводу денежных претензий Бакри и Бюзнаха. Это были два еврея из Ливорно, принявшие на себя задаток в пять миллионов и подряд на поставку хлеба во Францию, взятые деем во время Директории. Так как у них у самих были кредиторы, заявившие протест, то им уплатили только 4500000 франков, а остальное удержали в сохранной кассе (Caisse des depots et consignations) до тех пор, пока французский суд выяснит законность этих протестов. Хусейн требовал уплаты семи миллионов полностью. Он писал французскому правительству письма в повелительном, иногда наглом тоне и наконец оскорбил французского консула Деваля, ударив его 30 апреля 1827 года в Касбе ручкой своего опахала.

Французское правительство потребовало соответствующего удовлетворения и в то же время отозвало Деваля. 15 июня 1827 года небольшая эскадра начала блокаду Алжира. [Завоевание Алжира было предрешено и подготовлено еще при Наполеоне I. Он велел разработать вопрос детально, и в архиве военного министерства хранились документы, которые очень пригодились, когда при Карле X решено было наконец нанести окончательный удар. “Оскорбление” Деваля отрицалось не только алжирскими арабами, но и англичанами. Полиньяк ускорил вторжение в Алжир, так как, готовя государственный переворот, он хотел предварительно “покрыть славой” непопулярное в армии белое знамя Бурбонов и показать, что не только Наполеон умел совершать завоевания. — Прим. ред.]

Военный министр Клермон-Тоннер предлагал высадить здесь целую армию, но Виллель, председатель совета министров, не согласился на это. Министерство Мартиньяка пыталось возобновить переговоры с деем, но они ни к чему не привели. Между тем блокада оказывалась безуспешной; французский адмирал снова сделал попытку добиться соглашения: он попросил аудиенции и отправился в Касбу (31 июля 1829 г.). Адмирал не добился ничего, а при выходе из гавани его судно целых полчаса служило мишенью для огня батарей (3 августа).

Известие об оскорблении, нанесенном французскому флагу, было получено в Париже как раз в ту минуту, когда власть перешла к кабинету Полиньяка. Последний принял близко к сердцу нанесенное оскорбление, и на заседании совета министров 31 января 1830 года было решено отправить экспедицию в Алжир.

Алжирская экспедиция.

Приготовления делались быстро. Собрано было 3 пехотных дивизии, 3 стрелковых эскадрона, саперы и артиллерия, в общем 36000 человек, и сформирована эскадра почти в 100 военных судов, в том числе 11 линейных и 24 фрегата, и около 500 транспортных судов. Военный министр Бурмон временно передал свою власть Полиньяку и сам принял на себя командование армией, надеясь изгладить из памяти свое поведение в 1815 году [Бурмон в июне 1815 года изменил Наполеону и перебежал к пруссакам. — Прим. ред.], но одного его имени было достаточно, чтобы сделать экспедицию непопулярной среди либеральной части французского общества.

25 мая 1830 года эскадра покинула тулонский рейд. Вследствие бурной погоды ей пришлось пережидать у Балеарских островов до 10 июня; 13-го она прошла в виду Алжира, продолжая путь к полуострову Сиди-Феррук. Этот полуостров имеет в длину около 1000 метров при средней ширине в 500; на его оконечности возвышается старинная испанская башня (Торре-Шика) и гробница св. марабу Феррука. Полуостров ничем не был защищен, и первые французские батальоны заняли его без единого выстрела. Все свои силы неприятель сосредоточил в защищенном батареями лагере на высотах плоскогорья Стауэли. Здесь было около 25000—30000 человек, собравшихся из всех четырех алжирских провинций: янычар, пехотинцев куллуклу и кабилов, турецких и арабских всадников. 19 июня, на рассвете, построившись двумя колоннами, алжирцы яростно атаковали фронт французских войск. После ожесточенной битвы нападавшие были отброшены; оттоманские батареи, а затем и самый лагерь на Стауэли были взяты; в лагере оказались громадные запасы провианта и оружия.

С 19 по 28 июня 1830 года главнокомандующий ждал эскадру, которая должна была доставить ему осадные материалы, а 29-го на рассвете французское войско двинулось на батареи, прикрывавшие неприятельский центр, и днем заняло позицию на расстоянии пушечного выстрела от Касбы.

Капитуляция Алжира.

Участь Алжира зависела от возвышающегося над ним форта Император. [Назван в память Карла V; но большинство французских солдат под императором понимало одного Наполеона.] 4 июля 1830 года, на рассвете, из всех осадных батарей был открыт огонь по форту. К десяти часам огонь со стороны осажденных почти совсем прекратился. Вдруг раздался страшный взрыв: это взлетел на воздух форт; хазнаджи (казначей), которому поручена была оборона, велел поджечь пороховой погреб. Дымящиеся развалины были тотчас заняты осаждающими, которые, установив орудия, немедленно открыли огонь по форту Баб-Азуну и по Касбе. Дей понял, что дальнейшее сопротивление невозможно. Бурмон определил условия его подчинения: 1) Касба, прочие форты и все ворота должны быть переданы французам на следующий день, 5 июля, в десять часов утра; 2) дей сохраняет свою личную казну, составлявшую 8 миллионов; 3) он вправе удалиться со своей семьей и своим имуществом, куда пожелает; 4) те же права предоставляются солдатам турецкого ополчения; 5) жителям гарантируются свободное отправление их культа и неприкосновенность их жен, собственности, торговли и промышленности. 5 июля в полдень ворота были открыты французам. Кабилы и арабы-сельчане уже раньше очистили город, а янычары, уйдя в свои казармы, ждали приказаний победителя; Хусейн-дей, кончив приготовления к отъезду, перешел в один из домов нижнего города. Хазнаджи стоял у ворот Касбы с ключами от казны регентства в руках. Эта казна была сначала исчислена в 100 миллионов; на деле в ней оказалось лишь 48684528 франков.

10 июля дей отплыл на французском фрегате со своим гаремом, министрами и слугами — всего 110 человек, в том числе 55 женщин, — а 2500 янычар на четырех французских кораблях были отправлены в Малую Азию.

Управление Бурмона.

Потребовалось лишь несколько дней, чтобы уничтожить державу, три века державшую в страхе европейские берега Средиземного моря. Но взятие главного города вовсе еще не означало покорения всего Алжира. У самых ворот столицы начиналась территория воинственных и непокорных племен; рекогносцировка в окрестности Блиды стоила французам 15 убитых и 43 раненых. В этой стране все было ново победителям, и они не умели разбираться ни в пестром разнообразии рас, ни в причинах их взаимной вражды — в их предрассудках, страстях и антипатиях. Так, Бурмон назначил алжирским агою мавританского негоцианта Сиди-Хамдана, не подозревая, какое тяжкое оскорбление он наносит “вождям большого шатра”, подчиняя их “торгашу”.

При известии о парижской революции в военном совете, состоявшемся 12 августа 1830 года, Бурмон предложил оставить в Африке 12000 человек, а с остальными отплыть во Францию на помощь королю. Но адмирал Дюперре отказал ему в своем содействии. 17 августа Бурмон был принужден поднять трехцветное знамя, приказал очистить те три изолированные укрепления, куда поставил французские гарнизоны, — Мерс-эль-Кебир, Оран и Бон, и сосредоточил все свои войска в Алжире. 3 сентября он отплыл в изгнание, передав начальство генералу Клозелю.

II. Период колебаний

Смена французских губернаторов.

Быстрая смена военных начальников, которым вверялась власть над новой колонией, ясно показывает, как неопределенны были замыслы французского правительства относительно Алжира в первые десять лет царствования Луи-Филиппа. За маршалом Бурмоном следовали: Клозель (2 сентября 1830 г.), Бертезен (2 февраля 1831 г.), Савари, герцог Ровиго, бывший дипломат и руководитель полиции при Наполеоне (7 января 1833 г.), Вуароль (апрель 1833 г.), д'Эрлон (27 июля 1834 г.), опять Клозель (8 июня 1835 г.), Дамремон (12 февраля 1837 г.), Вале (с октября 1837 по декабрь 1840 года); итого — в десять лет девять губернаторов.

В начале царствования Луи-Филиппа ввиду грозных событий, совершавшихся в Европе, французское правительство даже не знало, оставит ли оно за собой Алжир; поднимался разговор о том, чтобы сократить алжирский гарнизон до нескольких тысяч человек. Затем Клозель добился разрешения удержать при себе несколько больше одной дивизии; он занял Блиду и Медею и снова овладел Ораном и Мерс-эль-Кебиром, но отдал их одному из братьев тунисского бея под тем условием, чтобы другой брат бея прогнал из Константины враждебного французам Хаджи-Ахмеда. Преемник Клозеля Бертезен эвакуировал Медею; по просьбе жителей Бона он прислал им на помощь против горцев 127 человек, которые скоро были преданы и изгнаны из города. Зато брат тунисского бея, обрадованный известием, что французское правительство отказывается одобрить меры, принятые Клозелем, ушел со своими тунисцами от осажденных им Орана и Мерс-эль-Кебира. При герцоге Ровиго французы снова заняли Бон, наполовину уже завоеванный Хаджи-Ахмедом. В марте 1833 года Вуароль, восхищенный доблестью, с которой 1350 турок, или куллуклу, в Мостаганеме отражали все атаки разбойников, принял их на французскую службу и вслед за тем занял город. В июне по просьбе жителей он занял также Бужию. В этот момент французы располагали непрерывной цепью укреплений с запада на восток: Оран, Мерс-эль-Кебир, Мостаганем, Алжир, Бужия и Бон. Владея этими изолированными пунктами, они господствовали почти над всем побережьем; но у самых ворот Алжира французам принадлежала одна только Блида; равнину Метиджи, столь соблазнительную для колонизации, упорно оспаривали у них гаджуты. Внутри страны французы ничем не владели, их имя ничего не значило, они ничего не знали, На востоке бей Константины расширялся за пределы своей области — в Алжирскую провинцию; на западе марокканцы интриговали в Маскаре, Милиане, Медее и осадили куллуклу Тлемсена, нашедших себе убежище в машуаре, т. е. в цитадели.

В истории этих первых десяти лет, столько раз ознаменованной упадком престижа Франции и наполненной бесплодными и кровопролитными военными прогулками, которые показали только выносливость французских войск, важнейшие события группируются на западе вокруг личности Абд-эль-Кадера, на востоке — вокруг личности бея Константины.

Первые шаги Абд-эль-Кадера.

На зауйи Гетна-уэд-эль-Хаммам, близ Маскары, жил марабу, по имени Маги-эд-Дин, выдававший себя за шерифа, т. е. потомка пророка. Избранный недовольными в верховные вожди, он провозгласил джихад, т. е. священную войну. Будучи дважды отброшен от Орана французами, Маги-эд-Дин, ссылаясь на свой преклонный возраст, предложил в вожди мятежникам своего третьего сына Абд-эль-Кадера, носившего звание хаджи, так как он совершил вместе с отцом паломничество в Мекку.

Абд-эль-Кадер родился в 1807 году, и в то время ему было двадцать пять лет. Он был невысокого роста (несколько больше пяти футов), но очень изящно сложен, со смуглым цветом лица, широким и высоким лбом, голубыми глазами с длинными черными ресницами, тонким, слегка горбатым носом и очень маленькими руками и ногами: словом, совершенный образчик чистейшего арабского типа. Абд-эль-Кадер был гибок, ловок, неутомим, искусен во всевозможных военных упражнениях, смелый наездник; его отличали блестящая храбрость, фанатическое благочестие и безграничное честолюбие. Его учитель, Ахмед-бен-Тагар, обучил его всему, что может знать арабский ученый по части богословия, правоведения, философии и точных наук; кроме того, он изучил великих арабских поэтов. Он был воин, поэт и “святой”.

Племена провозгласили Абд-эль-Кадера султаном, т. е. царем, но во внимание к Марокко он удовольствовался титулом эмира. [Чтобы привлечь к себе сторонников Марокко, Абд-эль-Кадер выдавал себя лишь за халифа (наместника) марокканского султана. Он именовал себя также Наср-эд-Дином — “доставляющим торжество вере”.] Он разослал повсюду письма, извещая о своем воцарении и призывая верующих к священной войне.

Между тем мусульманский мир далеко не отличался единством ни в то время, ни позднее. Куллуклу, засевшие в тлемсенском мешуаре, марокканская партия в Тлемсене, руководимая Бен-Нуной, принявшим титул паши, оба племени махзен (дуаиры и смела), фанатики-дервиши, полчища которых, состоявшие из оборванцев, повиновались Деркауи, турки в Мостаганеме, могущественный и благочестивый марабу Аин-Мадхи из династии Тиджини, наконец, республиканские общины горных берберов не признавали как светской, так и духовной власти эмира. В округе самого Орана Абд-эль-Кадеру пришлось вступить в борьбу с двумя племенами махзен — дуаирами и смела, причем он был разбит и спасся от смерти лишь благодаря быстроте своего коня.

Он снова выступил на священную войну, но был остановлен блокгаузами, возведенными оранским комендантом, генералом Демишелем.

Обескураженный этими неудачами, Абд-эль-Кадер обратился против Тлемсена, взял город, но не сумел взять цитадели; потерпел он неудачу и под Мостаганемом.

Договор Демишеля (1834).

Как раз французы и помогли Абд-эль-Кадеру поправить свои дела. Под предлогом переговоров об обмене пленных Демишель вступил с ним в сношения, приведшие к заключению прелиминарного мира в Оране. Парижское правительство прислало инструкцию, по которой Абд-эль-Кадер должен был признать себя вассалом короля французов, платить ему ежегодную дань, отказаться от всех союзов, идущих вразрез с французскими интересами, покупать оружие и военные запасы исключительно во Франции и представить заложников, взамен чего Франция признает его беем. Но когда эта инструкция прибыла в Оран, окончательный мир был уже заключен (26 февраля 1834 г.) на следующих условиях: эмир владеет всей западной страной, исключая Оран, Мостаганем и Арзей; в этих трех городах он будет держать консулов (укиль); Франция будет представлена при нем в Маскаре несколькими офицерами; для поездок внутри страны французы должны быть снабжены паспортом, который выдается одним из укилей и визируется командующим генералом. Ни одно из этих условий не заключало в себе и намека на подчинение Абд-эль-Кадера: он не должен был платить дани, мог покупать оружие, где хотел, и, вместо того чтобы дать заложников, назначал укилей, т. е., можно сказать, шпионов. Но в Париже эта маленькая война уже до того надоела, что договор был утвержден королем. Правда, там знали только французский текст договора, а не арабский, к которому Демишель приложил свою печать, недостаточно ознакомившись с ним, и который был крайне невыгоден для французов.

Способ, которым эмир привел в исполнение договор, возбудил у французов еще большее разочарование, чем самый договор. В Оране укиль эмира грозил сторонникам Франции, арестовывал и отправлял в Маскару подозрительных, запрещал туземцам поставлять французам лошадей. На равнине Абд-эль-Кадер атаковал и рассеял племена махзен; прежде чем возобновить джихад против французов, он воспользовался перемирием, чтобы покончить счеты с непокорными его власти мусульманами.

Вскоре он написал Вуаролю, что, “умиротворив” Запад, он намерен теперь перейти Шелиф, чтобы умиротворить и Восток. Демишель, завидовавший алжирскому губернатору, поощрял эмира и писал ему, что “ждет лишь отъезда Вуароля, чтобы сделать подвластными ему все земли до Туниса”. Генерал-губернатор, беспрестанно приглашавший Абд-эль-Кадера не нарушать договора, скоро понял причину его смелости: эмир сообщил ему арабский текст договора. Тщетно Демишель заявлял, что текст этот подложен; он был отрешен от должности (16 января 1835 г.), но Абд-эль-Кадер упорно требовал себе тех льгот, которые обеспечивал ему подложный текст.

Возобновление военных действий.

Генералу Трезелю, преемнику Демишеля в Оране, было предписано на малейшее нападение отвечать разрывом. Но д'Эрлон, заместивший Вуароля, приказал Трезелю, как своему подчиненному, всеми силами поддерживать мир. Абд-эль-Кадер не преминул воспользоваться бездействием французов. Он победителем перешел Шелиф, помирился с племенами, тревожившими французских поселенцев в Метидже, вступил в Милиану, затем в Медею, где беем был назначен тоже его ставленник. Д'Эрлон, получивший приказ из Парижа не допускать нарушения границы — Шелифа, послал офицера в Медею, чтобы убедить эмира вернуться. Подарки, присланные эмиру губернатором, были с великой пышностью перевезены в Маскару, как дань Франции победителю; но Медею эмир оставил за собой. Затем, так как Трезель отказал ему в оружии, он сделал попытку взять Оран голодом. Д'Эрлон поспешил сюда, чтобы столковаться со своим подчиненным. Абд-эль-Кадер почти на его глазах пытался разбить племена махзен, скрывавшиеся под защитой оранских пушек. Чтобы защитить их, Трезель вышел из крепости с 1400 пехотинцами и 600 всадниками (14 июня 1835 г.). Колонна двигалась медленно, так как французские солдаты под этим палящим солнцем были одеты словно для европейской войны, и, кроме того, их еще задерживал обоз и обычные военные грузы. 26 июня в роще Мулай-Исмаил колонна встретила эмира с 10-тысячным войском, ядро которого составлял его отборный батальон (1340 человек), вооруженный французскими ружьями и штыками. Несмотря на смятение, охватившее обоз, битва, оказавшаяся довольно кровопролитной, была выиграна французами. 28-го Трезель велел отступить по направлению к Арзею близ болота Макты. Войско, изнуренное зноем, подверглось такой бешеной атаке, что в его рядах и особенно в обозе произошло замешательство. Бросили даже телеги с ранеными; французы оставили на поло битвы 263 убитых и увезли 308 раненых.

Таков был “разгром” при Макте. Он по крайней мере вызвал во Франции взрыв патриотизма. Д'Эрлон и Трезель были отозваны, и на место д'Эрлона назначен маршал Клозель, под начальством которого герцогу Орлеанскому разрешено было заслужить свои первые шпоры. Клозель собрал в Оране 11000 человек, в том числе около тысячи туземцев. 3 декабря на равнине Сиг это войско было атаковано конницей в 10000 человек под личным предводительством Абд-эль-Кадера. Но ее стремительный натиск разбился о штыки французской пехоты, построенной в каре. В этот же день после полудня французы у въезда в Габру обратили в бегство отборный отряд и артиллерию эмира. 7 декабря они достигли Маскары, которую он не осмелился защищать, и взорвали ее крепостную стену и Касбу, истребили пушки, арсеналы и склады провианта, заготовленные эмиром. Указом, данным в этом городе, Оранская область была разделена на три бейства: Тлемсен, Мостаганем и Шелиф. 9 декабря армия очистила Маскару, а 12-го вернулась в Мостаганем.

Плоды этой экспедиции, прозванной “маскарадом” (от слова Маскара), были незначительны. Эмир вернулся в свою разрушенную столицу и снова стал притеснять покорные французам племена.

Неудача французов под Константиной.

Между тем как французы сдерживали эмира в пределах Оранской области, на востоке Хаджи-Ахмед, бей Константины, пытался образовать независимое государство. Он властвовал над Сагелем, Малой Кабилией, Годной, Меджаной и Зибанами, т. е. областью Бискры, домогался верховенства над Оресом и южными оазисами и держал Бон как бы в осаде. Его столица Константина (древняя Сирта, пуническое имя, которое обозначало: “круто обрубленная”) была, казалось, неприступна: она лежала на утесе, окруженном с трех сторон лощинами до 200 метров глубины, и с материком соединялась лишь перешейком, на котором возвышался Кудиат-Али, и старым римским мостом Эль-Кантара, над которым господствовали высоты Мансуры. Ядро армии бея составляли янычары и регулярный конный отряд, ее массу — контингенты его крупнейших вассалов.

Начальник эскадрона, Юсуф, мусульманин итальянского происхождения, храбрый и пронырливый, мечтавший занять место Хаджи-Ахмеда, уверил Клозеля, что для свержения бея требуется лишь ничтожное усилие и что местные племена, изнуренные его кровавым деспотизмом, встретят французов как освободителей. Клозель собрал 7400 французов, 1350 солдат-туземцев, 6 полевых орудий и 10 горных. Это небольшое войско двинулось дорогами, размокшими от дождей, и шло, коченея от холода, пока 19 ноября не достигло Константины. Вопреки обещаниям Юсуфа ни один человек не перешел к французам. Бей покинул город и удерживал за собой сельские местности при помощи конницы; гарнизон состоял из кабилов, янычар и вооруженных горожан. С 19 по 23 ноября французы бомбардировали крепость, нащупывая ее слабые места. Переворота, на который они рассчитывали, не произошло. У них не было осадной артиллерии, боевые припасы и провиант были на исходе. В ночь с 23 на 24 ноября два штурма — через перешеек Кудиат-Али и через Эль-Кантара — были отбиты.

Утром 24 ноября французы начали отступать, теснимые конницей Хаджи-Ахмеда и несметными толпами арабов и кабилов. Преследование длилось три дня.

Тафнский договор (1837).

Неудача, понесенная французами под Константиною, отразилась на положении их дел в Оранской области. В этот момент Бюжо был против полного завоевания Алжира и даже готов был на эвакуацию. Он располагал войском в 7000—8000 человек, которое сулило ему блестящие победы над Абд-эль-Кадером; но он предпочел заключить с последним договор в Тафне (29 мая 1837 г.) на следующих условиях: 1) эмир признает суверенитет Франции в Африке; 2) Франция оставляет за собой Оран, Мерс-эль-Кебир, Мостаганем, Арзей и их области, внутри страны — Мазагран, а в алжирской провинции — Метиджу и Блиду; все остальное, включая Тлемсен, отдается “в управление” эмиру. Вопреки инструкциям, полученным Бюжо из Парижа, Абд-эль-Кадер не обязывался даже платить дань. Этот договор, несравненно более выгодный для эмира, нежели договор Демишеля, был все же хорошо принят алжирскими колонистами, так как они увидели в нем залог мира. Во Франции он вызвал сначала крайнее неодобрение и тем не менее 15 июня 1837 года был ратифицирован королем.

Взятие Константины (1837).

Вместо Клозеля генерал-губернатором Алжира был назначен энергичный генерал Дамремон. 7 августа Дамремон, высадившись в Боне, отправился в Меджез-Ахмар, где были собраны войска, предназначенные для второй экспедиции против Константины. [В совете министров поднят был вопрос о назначении командующим герцога Орлеанского; но так как герцог Немурский, принявший участие в первой экспедиции под Константину, был уже и во вторую назначен бригадным генералом, то не хотели подвергать опасности в одном деле двух сыновей короля. Поэтому главнокомандующим назначили генерал-губернатора Алжира.] На этот раз были сделаны все приготовления для правильной осады. Экспедиционный корпус состоял из 7500 пехотинцев и 1500 всадников, разделенных на 4 бригады. 6 октября 1837 года французы достигли Константины. Они тотчас заняли высоты Кудиат-Али и Мансуры и поставили на них батареи. В то же время они пробили брешь в воротах Эль-Кантары против Мансуры и в воротах Эль-Раиба против Кудиат-Али. Из-за дождей и холода, которые снова пришлось терпеть французам, бомбардировка длилась с 9 по 12 октября. 12-го Дамремон был убит ядром на Кудиат-Али, и начальство принял Вале. Так как брешь, пробитая в воротах Эль-Раиба, казалась достаточной, то здесь и произведен был штурм 13-го, в 7 часов утра. Ламорисьер водрузил на развалинах знамя зуавов. Французы потеряли много людей в тесных уличках города, перед баррикадами, особенно же вследствие обвала большой стены и взрыва порохового погреба. Город был покорен в два часа. Множество жителей, особенно женщин, обезумев при виде французских солдат, бросились в глубокие лощины, на дне которых течет Руммель. [Автор забыл прибавить, что французские солдаты, взяв город, учинили в нем резню и что женщины бросались в воду, не “обезумев при виде солдат”, а в результате преследований. Это в свое время дошло и до оппозиционной прессы в Париже. — Прим. ред.] Вале, назначенный маршалом и губернатором, занялся устройством провинции. Виднейшие южные вожди явились к нему с изъявлением покорности, и он назначил Мокрани халифом Меджаны, Годны и Сагеля, а Фархад-бен-Саида — шейх-эль-арабом и халифом Зибана.

Новые столкновения с Абд-эль-Кадером.

Взятие Константины почти целиком освободило для операций на западе те 49000 человек, которые составляли тогда африканскую армию. Пора было установить самый бдительный надзор за Абд-эль-Кадером. Он не давал покоя друзьям Франции и на замечания маршала Вале отвечал самым надменным тоном.

Заметив преимущества, какие давала французам дисциплина, эмир, по примеру турок и особенно французов, сформировал у себя исправную, постоянную, состоящую на жалованье армию. [Военный устав, озаглавленный “Перевязь эскадронов и убор победоносной мусульманской армии”, был составлен сирийским эмигрантом Си Каддур-бен-Мухаммедом, закончен 2 июля 1839 года и переведен на французский язык военным переводчиком П. Паторни (Алжир, 1890).] Особенностью этой организации, тем более удивительной, что она создана завзятым наездником и в стране, жители которой — как бы прирожденные всадники, является то, что пехоте было отдано предпочтение перед конницей и пехотинцы получали больше жалованья. Солдаты регулярной пехоты (аскеры) вербовались из добровольцев, особенно среди кабилов (это же племя доставило и французской армии ее лучших стрелков). Тактической единицей являлся батальон численностью в 1200 человек, под начальством ага или бин-баши (начальник тысячи), распадавшийся на роты, в 100 человек каждая, под начальством сейяфа или юз-баши. Барабанный бой и трубные сигналы были скопированы с французского образца. В 1839 году Абд-эль-Кадер располагал четырьмя регулярными батальонами. Солдаты регулярной конницы назывались хьела, артиллеристы, числом 150 при 14 полевых орудиях, — топчу. Все эти солдаты носили форму; голубые пехотинцы и красные всадники Абд-эль-Кадера стяжали немалую известность во французских войнах на африканской территории. Чины отмечались золотыми или серебряными значками; производство шло из чина в чин. Для храбрейших эмир установил знак отличия. Под его начальством состояло 8 халифов — нечто вроде маршалов, командовавших войсками по областям (Тлемсен, Маскара, Милиана, Медея, Себуа, Меджана, Зибан и Сахара). Кроме регулярных войск, они имели в своем распоряжении иррегулярную конницу — гум (не менее 50000 человек) и пехоту — сага.

У французов же эмир заимствовал систему закрепления страны посредством крепостей и кордонов. После разорения Маскары он сделал своей столицей Тагдемпт (ныне Тиаре). Остальные его крепости были расположены в местах, столь выгодных стратегически, что французы позднее воспользовались почти всеми этими пунктами. Французы, верившие в миролюбие эмира, либо дезертиры французской армии и иностранного легиона обучали его рекрутов, устраивали для него провиантские склады, лили ему пушки и делали порох. В 1839 году его военная казна оценивалась в полтора миллиона франков.

В мусульманском мире он встретил сильное противодействие. Кабильские вожди, которым он даровал титул ага Великой Кабилии, дали ему ясно понять, что в действительности означает их изъявление покорности: он мог рассчитывать на их помощь в том случае, “если бы французы захотели проникнуть в их страну”. В остальном же — “с тех пор как мы живем в наших горах, мы никогда не желали признавать ничьей посторонней власти и всегда подчинялись лишь шейхам, избранным нами из своей среды”. Абд-эль-Кадер понял, что ему нельзя требовать от них ни постоянных контингентов, ни податей.

На западе Абд-эль-Кадеру пришлось долго бороться с одним марабу, Мухаммед-эль-Тиджини, четвертым из династии Тиджини, главой могущественного братства, называвшего себя по имени этой династии Тиджиния. Его резиденцией была крепость Аин-Мадхи, расположенная среди того оазиса, где находилась мечеть-усыпальница этой династии и зауйя. Его религиозное влияние простиралось на часть Марокко, Сахары, Сенегала и Судана. [Война с этим марабу и взятие Аин-Мадхи, полные романтических эпизодов, но лишенные интереса с общеисторической точки зрения, рассказаны Леоном Рошем] После взятия Аин-Мадхи Абд-эль-Кадер стал еще вдвое требовательнее, причем обращался со своими жалобами прямо к королю и министрам. С другой стороны, он писал марокканскому султану, выпрашивая себе у него звание халифа, а сам тем временем посылал эмиссаров подстрекать марокканские племена на священную войну, хотя бы и без султана или даже против него. 3 июля 1839 года в Тазе он с великим торжеством, окруженный своими халифами, ага, каидами, в присутствии всей своей армии принял почетный бурнус, присланный ему марокканским султаном. В этот день решено было начать священную войну; только выбор дня был предоставлен мудрости эмира.

Проход через Железные ворота: разрыв (1839).

До сих пор между весьма небольшой французской провинцией Алжиром и областью Константины, разделенными на севере хребтом Кабильских гор, сообщение было возможно только по морю. Ущелье, находившееся на нижней оконечности этих гор, так называемые Железные ворота (Бибанс), казалось непроходимым для войска — не столько ввиду естественных препятствий, сколько потому, что его бдительно охраняли буйные разбойничьи племена. Французское правительство приказало маршалу Вале сделать попытку пробиться через эти ворота. 27 июля французский отряд в 5300 человек достиг Бордж-Меджаны, резиденции подвластного французам халифа Мокрани. 28-го на заре он вступил в ущелье, “мрачное до ужаса” и столь тесно сжатое между двумя высокими скалистыми стенами, что понадобилось семь часов, чтобы пройти шесть километров. Бурный ручей Уэд-Буктун, который унес бы всю колонну, если бы в нем хоть немного прибавилось воды, на этот раз был маловоден; тем не менее радость избавления от опасности при выходе из ущелья была так велика, что офицеры обнимали друг друга. На одной из стен ущелья была высечена надпись “Французская армия, 1839”, а правительство поздравило маршала Вале с тем, что он “ввел французов в этот край такими дорогами, которыми не осмеливались идти древние властители мира”. Позднее стало известно, что Мокрани обеспечил безопасность прохода, заплатив из своих средств племенам, которые могли бы здесь оказать сопротивление французам.

Когда Абд-эль-Кадер узнал об этом поступке французов, в котором увидел вызов с их стороны, он воскликнул: “Хвала богу. Неверные позаботились нарушить мир; нам остается показать им, что мы не боимся войны”. 18 ноября он послал маршалу Вале объявление войны. 19-го неисправимые гаджуты первые открыли огонь в Метидже. 20-го этот богатый край, усеянный поселками, подвергся общему нашествию. Всюду свирепствовали убийства и пожары. 21-го врасплох был захвачен французский отряд; 108 человек было увезено в Милиану. Маршал Вале знал только малую войну, почти всецело оборонительную, с укрепленными лагерями, с продовольственными отрядами, циркулирующими от лагеря к лагерю, где врагу даются свидания как бы в заранее намеченных местах. Конец 1839 года и первые месяцы следующего ушли на подобные операции. Но тут, со вступлением в министерство Гизо, генерал-губернатором был назначен Бюжо. Он первый вносит в африканскую войну правильный метод.

III. Бюжо и герцог Омальский

Бюжо: новый способ ведения войны.

Бюжо де ла Пиконнери [Он происходил из знатной, но обедневшей перигорской фамилии и родился в Лиможе 15 октября 1783 года. В сражении при Аустерлице он был простым капралом и первые чины заслужил в польской, испанской и французской (1814) кампаниях.] был тем французским уполномоченным, который подписал Тафнский мир. Но после 1837 года он уже более не колебался: бывший противник завоеваний готов был приступить к завоеванию и колонизации страны. Его деятельность в Алжире можно резюмировать его девизом ense et aratro (“мечом и плугом”). Его военная тактика была диаметрально противоположна тактике Вале: это была система наступательных действий до последнего предела. Абд-эль-Кадер, обзаведясь регулярным войском и крепостями, имел в виду заимствовать у французов преимущества основательной организации; с своей стороны, Бюжо решил перенять у арабов преимущества их подвижности и быстроты. В его армии не было ни громоздких приспособлений, ни тяжелой артиллерии: одни легкие колонны с легкими гаубицами, перевозимыми на спинах мулов.

Бюжо довершил начатое еще до него преобразование французской армии в Африке: огромные кивера, которые туземцы сравнивали с ведрами, он заменил легкими кепи с назатыльником, упругий воротник вроде ошейника — шерстяным галстуком, уничтожил излишнюю кожаную амуницию и очень облегчил ранец.

Замена старого кремневого ружья пистонным доставила французам значительное преимущество перед туземцами в смысле вооружения. Теперь же впервые появляется нарезной карабин. Мало-помалу образуются новые роды оружия, в большинстве приспособленные специально для африканской армии. Корпус венсеннских стрелков, основанный в 1838 году и переименованный в 1842 году в орлеанских егерей (по имени его основателя герцога Орлеанского), получил боевое крещение именно в Алжире. В 1831 году был сформирован первый батальон зуавов, и в том же году — иностранный легион, в 1841 году — полк туземных стрелков (тюркосов). Выше было сказано, из каких элементов образовались легкая африканская пехота, или африканские батальоны, и саперные и дисциплинарные роты.

Конница состояла из африканских егерей, сформированных в 1831 году исключительно из французов, из спаги — регулярной кавалерии, где только офицеры были европейцы, из мавританской жандармерии и из гумов — иррегулярной туземной конницы.

Эти специальные роды оружия составляли лишь ничтожную часть африканской армии. Последнюю приходилось беспрестанно пополнять полками, присылаемыми из Франции, и ее контингент все возрастал. С 17900 человек в 1831 году он достигает в 1839 — 54000, в 1840 — 63000, в 1844 — 90000, В 1847— 107000.

У Бюжо в этой войне были даровитые помощники: Ламорисьер, Шангарнье, герцог Омальский, Кавеньяк, Бедо, Барагэ д'Иллье, Мартемпре, де Негрие, Рандон, Пелисье, Канробер, Дома, Дюкро, Маргерит.

Кампании 1841 и 1842 годов: разрушение кордонов, арсеналов и складов эмира.

Прежде всего Бюжо постарался со всех сторон окружить Абд-эль-Кадера летучими колоннами; он двинул Бедо в Мостаганем, Шангарнье в Милиану, Негрие на Мсилу, Барагэ на Бохар и Тазу, а сам вместе с Ламорисьером направился в Оран, к Тагдемпту и Маскаре. В результате всех этих сосредоточенных атак эмир 25 мая 1841 года очистил Тагдемпт и, уходя, поджег его, а на следующий день французы довершили разрушение города. 30-го они вступили в Маскару, где, пощадив остатки города, устроили главную квартиру, Ламорисьера; отсюда он господствовал над всей Гашемской областью — опустошал зреющие нивы, грабил закрома, сравнял с землей ту зауйю, которая была колыбелью Абд-эль-Кадера. Тем временем Барагэ 24 мая разрушил Бохар и Ксар-Бохари, 25-го Тазу, 22 октября Сайду. Таким образом, почти все, что завел Абд-эль-Кадер, было уничтожено: плацдармы, магазины, литейные мастерские; сам он был прогнан с насиженного места, снова осужден на бродячую жизнь и из государя превращен в вождя шайки. [Геройское сопротивление Абд-эль-Кадера и примкнувших к нему племен больше всего и развернулось именно в это тяжелое для арабов время. Отчаянная борьба арабов против вторгшихся к ним французских завоевателей была для них еще гораздо труднее, чем для Шамиля борьба против царских войск: не было таких гигантских, неприступных гор, как на Кавказе. Называть соратников Абд-эль-Кадера “шайкой” непозволительно, так как борьба Абд-эль-Кадера была борьбой против иностранного нашествия. — Прим. ред.] Он ни разу не пытался дать твердый отпор врагу, стараясь только тревожить отступление французских колонн.

В следующем году Бюжо занял Тлемсен (1 февраля 1842 г.) и оставил здесь Бедо, который должен был пользоваться этой крепостью так же, как Ламорисьер пользовался Маскарой. В Себду французы разрушили последнюю крепость эмира. Затем им пришлось иметь дело с западными горцами, по преимуществу берберами. Населявшие Музайю племена подверглись преследованию, словно звери на псовой охоте; в конце концов все они, даже неукротимые гаджуты, изъявили покорность. На Шотт-эль-Шергюи голод и жажда принудили к сдаче джафров и племя гашем, к которому принадлежал сам эмир. Упорствовавшее племя флитта подверглось жестокому разграблению. В Уаренсенисе (Глаз мира) племена сдавались одно за другим. Гарары предоставляли французам своих верблюдов для преследования эмира. При одном только набеге на полчища беглецов Шангарнье захватил 1500 верблюдов, 300 лошадей и мулов, 50000 быков и пр. и более 4000 пленных (1 июля). Бюжо следующим образом подводил итог результатам своих двух кампаний: “Абд-эль-Кадер потерял пять шестых своих владений, все свои крепости и продовольственные склады, свое постоянное войско и, что для него всего хуже, престиж, которым пользовался еще в 1840 году”.

Кампания 1843 года. Взятие смалы.

Тотчас после удаления французов эмир вернулся в Уаренсенис, простил тем племенам, которые лишь по принуждению просили амана у французов, и предал разграблению племена, подчинившиеся добровольно, как, например, племя улед-коссеир и племя аттаф, вожди которых были обезглавлены. В то же время эмир распространял слух, что герцог Омальский прислан в Африку своим отцом лишь для того, чтобы наперекор губернатору заключить мир с арабами. В Даре образовалось поголовное ополчение племени бени-менасер, на границах Метиджи — племени бени-мнад, внутри Кабилии — племен себау. В январе Бюжо привел в порядок свои летучие колонны и жестоко покарал восставших. С целью изолировать горную цепь Уаренсениса, населенную мятежными берберами, он блокировал ее посредством постройки трех укреплений: Тиаре (Тагдемпт), Тениат-эль-Гаада и Орлеанвиля (Эль-Эснам).

10 мая 1843 года герцог Омальский устроил в Бохаре продовольственный склад. Затем он направился к югу в надежде напасть на следы смалы (ставки) Абд-эль-Кадера, где под защитой многочисленного воинства скрывались его семья, семьи приверженцев, его слуги, заложники, сокровища. 15 мая смала эмира остановилась в Тагуине, где ей могло, казалось, грозить нападение только со стороны западных французских колонн. Не подозревая, что эта богатая добыча так близка, герцог Омальский 16 мая подошел с востока — конница (600 сабель) шла впереди, а пехота, в 1500 человек — на расстоянии двух миль сзади. Вдруг капитан Дюриё и ага Омер-бен-Ферхад, ехавшие впереди кавалерийской колонны, взобравшись на холм, остановились как вкопанные. Пылкий Юсуф, подъехав к ним, тоже остановился, а затем галопом вернулся и сказал герцогу Омальскому: “Вся смала здесь, в нескольких шагах от нас, у истока Тагуина. Это целый город. Мы не в силах его атаковать; нам нужно соединиться с пехотой”. Ага бен-Ферхад спешился и, обняв колено принца, взмолился: “Заклинаю тебя головой твоего отца, не делай безумия”. Один лишь подоспевший подполковник Моррис высказал мнение, что не следует отступать. Герцог сказал: “В моем роду не отступают”.

Смала, эта ставка из шатров и передвижная резиденция эмира, заключала в себе, кроме множества скота, 30—40 тысяч человек. Ее охранял батальон регулярного войска, отряд иррегулярной пехоты в 3000 человек и 2000 всадников; в данный момент вся эта стража разбрелась по шатрам; если бы она успела собраться, то из 500—600 всадников, которыми располагал герцог, не уцелел бы ни один, прежде чем подоспела бы пехота, а затем та же участь постигла бы и последнюю. Герцог понял, какой опасностью грозит ему нерешительность и как важен здесь быстрый натиск. Он поспешно разделил свою конницу на две колонны: на правом фланге — африканские стрелки под командой Морриса и его собственной, на левом — сипахи под командой Юсуфа, и обе колонны бросились вперед. В смале так мало ждали нападения с этой стороны, что сначала французских спаги приняли за красных всадников эмира, и женщины приветствовали их радостным ю-ю. В одну минуту 300 арабских воинов, выскочившие в беспорядке из палаток, были изрублены. Всем, кого французы не успели окружить, удалось бежать, в том числе матери и жене эмира. В этот момент бегом подоспела французская пехота, позволившая французам удержать захваченную добычу. В их руках осталось не менее 15000 пленных и 50000 голов скота, шатер Абд-эль-Кадера, его знамена, много драгоценностей и столько денег, что на долю одних сипахи досталось около 18000 франков испанской монетой. [Автор в точности повторяет официальную версию взятия смалы, созданную тогда же, в 1843 году, династической прессой. В смале было, приблизительно, в десять раз меньше народу, чем здесь говорится. Взятие смалы сопровождалось неистовым грабежом: у женщин рубили кисти рук, чтобы не возиться долго, снимая с них золотые кольца и браслеты. — Прим. ред.] Вся эта добыча была перевезена в Медею. Удар, нанесенный эмиру “сыном короля” (ульд-эль-рей), произвел потрясающее впечатление во всем Алжире.

Этим еще не кончились несчастья эмира. Его внимание от смалы было отвлечено тем, что он зорко следил за Ламорисьером. 22 июня он был разбит у Джидды одним из помощников последнего, полковником Жери, причем потерял 300 человек регулярного войска и большой обоз. 30-го он сделал попытку захватить врасплох Маскару, но потерпел неудачу; 22 сентября он дал французам сражение у Сиди-Юсефа, где его аскеры не устояли против французских штыков. В сражении при Сиди-Иаия (11 ноября) его регулярное войско было окончательно уничтожено.

Естественно, что в кампанию следующего года об Абд-эль-Кадере уже не было ничего слышно, и французы воспользовались его вынужденным бездействием.

На юго-востоке герцог Омальский занял Батну (25 февраля 1844 г.). Затем, пройдя ущельем Эль-Кантары, он вступил в Бискру, только что эвакуированную бывшим беем Константины Хаджи-Ахмедом, и снова водворил здесь французского халифа Бен-Гана (4 марта).

На юго-западе генерал Маре углубился в страну пальм, газелей и страусов. Он произвел несколько набегов на могущественную конфедерацию улед-наиль, славившихся чистотой и благозвучием своей арабской речи. Затем, подражая тактике, впервые примененной Бонапартом в Египте, он посадил своих солдат на верблюдов, перешел Джебель-Амур и двинулся на Аин-Мадхи, куда уже успел вернуться Тиджини; он согласился не занимать священного города, удовольствовавшись посылкой туда десяти офицеров, которые сняли план крепости. Эта экспедиция кончилась занятием Лахуата (25 мая).

В Кабилии Бюжо занял Деллис, разбил “морских флиссов” и амруа, дал 12 и 17 мая сражения на Себау и близ деревни Уареццедин, назначил агу, утвердил шейхов и рассеял партию Абд-эль-Кадера, халиф которого, Бен-Салем, принужден был бежать.

Война с Марокко.

Изгнанный из своих владений, Абд-эль-Кадер пытался удержаться на границе Марокко, пользуясь попустительством беспокойного султана и помощью местных племен, более или менее покорных последнему. Чтобы прикрыть с этой стороны свою границу, французы воздвигли укрепления в Лалла-Марнии (или Махнии), Себду и Сайде. Каид Уджды заявил протест против сооружения форта в Лалла-Марнии, требовал от Ламорисьера, чтобы он очистил ее, и даже возбудил спор о направлении пограничной линии. В то же время Абд-эль-Кадер быстрыми набегами, а иногда и письменными воззваниями, рассылаемыми во все стороны, старался снова подстрекнуть к восстанию племена Оранской провинции. 30 мая отряду Ламорисьера пришлось отражать нападение марокканцев, среди которых находился один из родственников самого марокканского султана. Бюжо подоспел на призыв своих помощников, Ламорисьера и Бедо. Он решил, что положение дел на этой границе грозит опасностью и что, продолжая лишь обороняться против Марокко, он рискует “потерять Алжир”. 15 июня Бедо сделал попытку переговорить с каидом Уджды, но принужден был удалиться под выстрелами марокканцев. Тогда маршал, приблизившийся с четырьмя батальонами, дал марокканцам суровый урок: триста из них остались на месте. Спустя четыре дня (19 июня) Бюжо, несмотря на запоздалое извинение, присланное каидом, вступил в Уджду, а затем, по удалении марокканцев, вернулся в Лалла-Марнию.

Французское правительство приказало своему генеральному консулу в Танжере, Ниону, энергично потребовать от мароккского султана удовлетворения. Ультиматум ставил следующие условия: чтобы султан извинился и отрешил от должности каида Уджды, распустил свои войска, сосредоточенные на французской границе, и изгнал Абд-эль-Кадера. Эти требования были поддержаны появлением у берегов Марокко французской эскадры под командой принца Жуанвиля. Ввиду неудовлетворительности ответа, данного султаном, принц 6 августа подверг трехчасовой бомбардировке батареи и укрепления Танжера, и Бюжо написал ему: “Надеюсь, что не позднее 13-го мы расплатимся по векселю, который вы предъявили нам”.

Марокканцы заняли позицию на правом берегу Исли в числе около 45000 всадников и 2000 пехотинцев при 11 орудиях. Цвет их войска составляла конная гвардия султана в 6000 человек, набранная из негров и мулатов. Бюжо мог противопоставить им лишь 8400 пехотинцев, 1800 всадников и 16 орудий. Однако многочисленность марокканской конницы не пугала его, потому что, как он сказал Ламорисьеру, “свыше известной нормы, примерно 4000—5000, число конницы не имеет значения”. Вечером 12 августа он принял участие в пирушке, устроенной офицерами, и, поддавшись общему веселью, изложил им свой план: “Послезавтра, друзья мои, будет у нас жаркий день. С нашей маленькой армией я хочу атаковать неисчислимую конницу мароккского султана. Я хотел бы, чтобы их было еще вдвое, втрое больше, потому что чем они многочисленнее, тем больше будет их замешательство. У меня есть войско, а у него — только нестройная толпа”. Затем он объяснил офицерам, почему он построил свое войско в форме “свиной головы”, т. е. треугольника или, вернее, ромба: в таком виде оно могло врезаться в массу марокканской конницы и достигнуть главной точки сопротивления — того места, где находится сын султана, Мулай-Мухаммед. 14 августа 1844 года, на рассвете, французское войско двинулось вперед; в семь часов оно врезалось в движущиеся волны марокканской конницы, “подобно льву, окруженному 100000 шакалов”. Французские батальоны не сочли даже нужным перестраиваться в каре для отражения беспорядочных атак этой несметной конницы и только истребляли ее ружейными залпами. Когда острие ромба достигло лагеря наследного принца, маршал двинул в дело своих стрелков и спаги, которые и завладели всей артиллерией, шатром наследника, его знаменами и его легкой палаткой. [Французы называли легкую парусину, которую носили над знатными марокканцами их слуги, “зонтиком”. — Прим. ред.] К полудню битва была выиграна, и марокканская армия рассеяна, причем потери французов ограничились двадцатью семью убитыми и сотней раненых.

На следующий день после этой победы, доставившей маршалу Бюжо титул герцога Исли, эскадра принца Жуанвиля подвергла бомбардировке Могадор, разрушила его укрепления и высадила на остров гарнизон в пятьсот человек. Англия употребила все усилия, чтобы помешать этой войне, стараясь запугать то французский кабинет, то Марокканский двор. [Английский кабинет дал понять французскому правительству, что ни в коем случае не потерпит захвата Марокко. — Прим. ред.] Франция отнюдь не была намерена удержать за собою свои завоевания и по просьбе униженного и терроризованного Марокко охотно вступила с ним в переговоры. 10 сентября Нионом был заключен Танжерский договор на условиях, выраженных во французском ультиматуме, с одной поправкой: условлено было, что французы будут преследовать Абд-эль-Кадера с оружием в руках на алжирской территории, марокканцы — на своей до тех пор, пока он не будет изгнан или пойман; если его поймают французы, они обязуются поступить с ним великодушно и вежливо, если марокканцы — они должны интернировать его в одном из своих прибрежных городов до выработки обоими правительствами совместного плана мероприятий, которые могли бы помешать эмиру снова нарушить мир в Африке. В силу пункта 5 граница между обоими государствами должна была оставаться той же, как в эпоху турецкого владычества в Алжире; 18 марта 1845 года этот пункт был дополнен особым договором о размежевании. Франция сделала ошибку, не потребовав себе по крайней мере линию Мулуйи и оставив Марокко на севере устье этой реки, а в Сахаре — Фигиг и прочие оазисы Туата. Но в ту пору французы думали, что у них уже и без того слишком много земель в Африке..

Последние войны с Абд-эль-Кадером (1845—1847).

Абд-эль-Кадер смотрел на сражение при Исли с вершины соседнего холма, так как марокканский наследник не позволил ему принять участие в битве. По заключении Танжерского договора султан приказал эмиру распустить свои войска и поселиться в Феце; тот отказался, перешел обратно Мулуйю и, разослав эмиссаров как в марокканские горы (так называемый Риф), так и в горы западного Алжира, сумел вызвать обширное восстание.

В Даре и Уаренсенисе фанатики взялись за оружие по призыву Бу-Мацы — “человека с козой”. Полковник Пелисье обшарил горы, задушил дымом 500 кабилов в одном из гротов Дары (близ Некмарии) [Пелисье был не одинок в этом деле. Французы, подойдя к ущелью или к гроту, где укрывалось от них население окрестных деревень, закладывали вход дровами, сухими сучьями и пр. и поджигали. Много тысяч арабов с женщинами и детьми погибли этой страшной смертью, задушенные дымом. Пелисье получил за свои дела в Африке генеральский чин. Его образ действий нашел себе живейшее подражание. Образовалась целая школа “африканских генералов”, известных тем, что абсолютно ни перед чем не останавливались. — Прим. ред.] и обратил в бегство “человека с козой”. Но полдюжины ложных Бу-Мац продолжали распространять волнение, и заодно с ними — марабу Мухаммед-эль-Фаца, выдававший себя за воскресшего Иисуса Христа.

Затем Абд-эль-Кадер вторгся в страну племен бени-амер и трара, 13 сентября истребил вблизи марабу Сиди-Брагима отряд в 350 пеших стрелков (10-го батальона), потом близ Аин-Темушента принудил к сдаче 200 несчастных солдат, большей частью только что выпущенных из госпиталя, взял форты Себду и Сайда и всюду убивал попадавшихся в одиночку солдат и туземцев, преданных французам. Бен-Салем возмутил кабилов в Себау и Иссере. Бюжо сделал попытку поймать Абд-эль-Кадера в сеть своих летучих колонн, но эмиру удалось спастись (декабрь).

В начале следующего года маршал двинул в поход до восемнадцати летучих колонн под командой самых отважных своих офицеров; тут были даже “верблюжьи” колонны. Они принялись травить эмира, гоня его от Маскары к Себау и из Великой Кабилии в Джебель-Амур. Дважды он был настигнут врасплох, но успел бежать в Джебель-Амур. Отсюда он послал своей даире (штаб, смала), стоявшей тогда лагерем в Марокко, приказ перебить французских пленных, пощаженных в сражении при Сиди-Брагиме или взятых в плен при Аин-Темушенте. Это приказание было исполнено: 280 французов было зарезано; только 11 было пощажено. Затем эмир через Фигиг вернулся в Марокко (июль), после чего племена Сахары и кабилы из окрестностей Бужии изъявили французам покорность. Французы основали два военных поста — Омаль и Немур.

В феврале 1847 года принес покорность Бен-Салем, халиф (наместник) эмира в Великой Кабилии, в апреле — Бу-Маца, что водворило некоторое спокойствие на Западе. Но в Кабилии племена уэд-сагелей, особенно племя бени-аббес, не складывали оружия. В мае Бюжо повел против них колонну в 7000 штыков; он понимал, что Великую Кабилию нельзя умиротворить иначе, как покорив каждое племя в отдельности и отобрав у этих гордых горцев их длинные ружья. Вместе с тем он хотел получить разрешение пуститься в погоню за Абд-эль-Кадером и в пределах Марокко. Бюжо отправился в Париж, надеясь склонить к своим замыслам министерство, но это ему не удалось. С другой стороны, его обидела неудача его проекта военной колонизации. В результате он попросил назначить себе преемника по должности генерал-губернатора. [Бюжо умер в Париже 10 июня 1849 года от холеры. Ему воздвигнута 15 августа 1852 года статуя в Алжире на площади Исли.] Выбор пал на герцога Омальского, четвертого сына короля. [Родился 16 января 1822 года. Участвовал в кампаниях на Востоке (Батна, Бискра, Мшунеш), в Кабилии и на Западе (взятие смалы), основал форты Омаль в Немур, принимал деятельное участие в политическом устройстве Алжира.]

Генерал-губернаторство герцога Омальского. Изъявление покорности Абд-эль-Кадером (1847).

Султану Мулай-Абд-эль-Рахману надоела агитация, которую повсеместно вел Абд-эль-Кадер. И как султан и как шериф он видел в эмире опасного соперника — политического и военного. И вот, вверив начальство над 1100 всадниками каиду Рифа, Эль-Ахмару, и поставив во главе другого отряда из 2000 всадников, 500 пехотинцев и 4 орудий своего двоюродного брата Мулай-Хассана, он приказал им прогнать или схватить Абд-эль-Кадера. Преследуемый марокканцами и загнанный ими к Мулуйе, Абд-эль-Кадер написал три письма — герцогу Омальскому и генералам Ламорисьеру и Кавеньяку. Опасаясь, не скрывается ли в этой уловке новая хитрость, герцог Омальский приказал Ламорисьеру охранять все проходы, через которые мог бы бежать эмир. Такие же меры приняли и марокканцы. Еще до этого султан подверг эмира своего рода религиозному отлучению, лишив его титулов сиди и хаджи. Марокканскому войску числом в 40000 человек эмир мог противопоставить лишь 2000—3000 воинов, составлявших конвой вдвое большего количества женщин, детей и невооруженных. 21 декабря, прижатый к морю, он был принужден перейти на правый берег Мулуйи, причем пожертвовал остатками своей конницы и половиной своих аскеров; его бурнус был изрешечен пулями, и под ним пали три коня. Ему не оставалось ничего другого, как либо передаться французам, либо попробовать выбраться и бежать в пустыню.

Ночью он сделал неудачную попытку пробиться через охраняемое французами ущелье Кербус. Скрепя сердце он должен был просить амана. [Завоевание Алжира сопровождалось такими опустошениями и жестокостями, так уменьшило первоначальное арабское население, повлекло за собой такие огромные и последовательно проведенные захваты арабской земельной собственности французами, что обезлюдевшая страна явилась очень удобным и легким объектом колонизации для захватчиков. Ни одна из французских колоний не была так заселена переселенцами из Франции, как этот близкий к Франции, плодородный Алжир. Только с 1906—1907 годов и особенно после мировой войны и Октябрьской социалистической революции в России (произведшей огромное, признанное французами, впечатление в Алжире) начинается среди алжирских арабов национальное освободительное движение. — Прим. ред.] Он написал, что готов сдаться французам, если они обещают отвезти его в Александрию или Сен-Жан д'Акр, но не в другое место. Ламорисьер счел себя в праве обещать ему это. Абд-эль-Кадер сдался герцогу Омальскому и был перевезен со своей семьей в форт Ламальг в Тулоне. [В Тулоне эмир выразил желание уехать через Александрию в Мекку; между тем о последней вовсе и не было упомянуто в его переговорах с Ламорисьером и герцогом Омальским. Благодаря этому инциденту несомненно и затянулось пребывание Абд-эль-Кадера в форте Ламальг. Затем вспыхнула Февральская революция; новое правительство, боясь возобновления волнений в Алжире, не решилось предоставить эмиру полную свободу. Он был интернирован в По, затем в замке Амбуаз и освобожден только в 1852 году принцем-президентом. После этого он жил в Дамаске, где во время убийств 1860 года пустил в ход все свое влияние и храбрость своих приверженцев для защиты христиан. Позднее он переселился в Бруссу. Франция платила ему пенсию в 200000 франков. Он умер в 1883 году.]

27 февраля 1848 года герцог Омальский узнал о падении своей династии; вскоре за тем он прочитал в Монитере (Le Moniteur), что он, как и все его родственники, изгоняются из пределов Франции и что на его место генерал-губернатором Алжира назначен Кавеньяк. 3 марта герцог вместе с принцем Жуанвилем покинул Алжир. Однако нельзя не признать, что Июльская монархия осуществила дело, едва намеченное Реставрацией. Она доставила Франции владычество над Алжиром от Марокко до Туниса, от Средиземного моря до южных оазисов, за исключением горных цепей Кабилии и Ореса; она создала “африканскую армию”, содействовала, устройству первых поселений и заложила основы административной организации завоеванной области.

Организация управления в Алжире. Колонизация.

Первым шагом к устройству правильной администрации было учреждение в декабре 1831 года должности гражданского интенданта, который состоял при командующем войсками и которому были подчинены начальники различных гражданских ведомств. Этот дуализм власти естественно давал повод к частым столкновениям, хотя интендант и был подчинен командующему войсками. Королевским указом от 22 июля 1833 года была окончательно учреждена должность генерал-губернатора “Французских владений в северной Африке”, который был подчинен военному министру.

Для управления туземцами в крайне редко населенных территориях, занятых французами, вначале назначались ага из мавров, но этот опыт имел печальные результаты, и ага уже вскоре был заменен старшим жандармским офицером, затем Арабским бюро в Алжире (1832), потом французским подполковником в звании ага, наконец Дирекцией арабских дел (1837), упраздненной в 1839 году и восстановленной Бюжо 17 августа 1841 года. Этой дирекции были подчинены арабские бюро, учреждавшиеся постепенно (1844) в завоеванных французами округах; фактически они являлись канцеляриями “окружных начальников”. Эти бюро, несмотря на совершавшиеся в них злоупотребления, были цепным административным орудием: французские чиновники, хорошо зная наречия и нравы туземцев, могли укреплять французское влияние на обширных пространствах. Сверх того, французы заимствовали у турок обычай давать инвеституру всевозможным туземным начальникам, которые под надзором французских чиновников держали при себе военные отряды, до некоторой степени обеспечивали общественный порядок и взимали налоги. [“Общественный порядок”, о котором говорит автор и который будто бы “поддерживался” ставленниками военных властей, именно и состоял в беспрепятственном взимании всяких поборов с арабского бесправного населения и в дележе затем этой добычи между французами и “местными начальниками” из туземцев. — Прим. ред.]

В то время здесь не было ни департаментов, ни выборных советов, ни представительства во французском парламенте. Для всего Алжира существовало одно епископство, именно в городе Алжире, основанное в 1838 году; до этого времени католическое богослужение совершалось лишь полковыми священниками. Правда, эта незначительная гражданская организация удовлетворяла потребностям той горсти французов, какая насчитывалась тогда в Алжире: в 1836 году их было около 11000, десять лет спустя — 47000; к ним следует прибавить приблизительно такое же число иностранцев. Что касается собственно колонистов, то первые из них, которые поселились на равнине Метиджи, были в большинстве повстанцы 1830 года. Они были почти все или истреблены убийственными лихорадками, которые тогда свирепствовали в этой, теперь столь здоровой стране, или перестреляны гаджутами, у которых они отняли землю, или, наконец, погибли во время кровавого нашествия 1839 года. Европейское население Буфарика обновлялось до трех раз. Маршал Бюжо сделал попытку создать по образцу древних римлян военную колонизацию путем основания колоний из отставных семейных солдат; но эти села не достигли процветания, да и парламент отказал в необходимых кредитах. В 1844 году положено было начало новой системе колонизации: правительство бесплатно уступало землю поселенцам на таких условиях, которыми имелось в виду отвадить спекулянтов, но которые вследствие чрезмерной регламентации стесняли и колонистов. Дело в том, что колонист только в том случае становился полным собственником своего надела, если в пятилетний срок фактического владения построил дом определенных размеров, насадил известное число деревьев, обработал столько-то акров земли и т. д. Тем не менее именно по этой системе было основано немало сел в окрестностях Алжира, Боны и Филиппвиля. Возникли даже целые города: Гуэльма (1836), Филиппвиль (1838), Орлеанвиль (1843), Омаль и Немур (1846), бывшие раньше простыми военными постами.

IV. Остальные французские колонии

Равнодушие Франции к делу расширения колониальных владений.

Из всего вышесказанного явствует, что Реставрация, сама того не желая, завоевала Алжир, а Июльская монархия, тоже почти против своей воли, захватила Алжирскую область.

Июльская монархия, как и Реставрация, мало заботилась о расширении колониальных владений. С 1792 по 1812 год французами было сделано столько завоеваний в Европе, от которых не осталось ничего! Рядом с ними всякое колониальное завоевание казалось ничтожным да и к тому же непрочным.

Парижский трактат (1814) сократил колониальные владения Франции до минимума. Никто не поверил бы, что с XVI по XVIII век Франция владела за морем целыми державами. В Азии у нее оставалось лишь пять индийских городов, в Америке — два острова из Антильских и два островка у берегов Ньюфаундленда, в Африке — лишь несколько изолированных пунктов в Сенегале, остров Реюньон и вяло поддерживаемые притязания на Мадагаскар.

Западная Африка.

В силу Парижского договора Англия вернула французам их жалкие владения в Сенегале. Лишь в 1817 году была послана “Медуза” с чиновниками и солдатами, чтобы вступить во владение Сенегалом, и катастрофа, постигшая это злополучное судно, разумеется, не могла внушить особой любви к этой вновь обретенной колонии. В Сен-Луи губернаторы сменялись почти ежегодно, а кроме названного города французы располагали на этой обширной территории всего лишь островком Гореей да несколькими факториями на Сенегале до Бакеля (1819) и Седиу на Казамансе (1837). И только труды смелых путешественников — Молльена (1818), Бофора (1824—1825), Рене Кайе, первого европейца, посетившего Тимбукту (1828), и Раффенеля (1846) — предвещали, сколько энергии, терпения и смелости внесут позднее французы в дело завоевания Африки.

На гвинейском берегу французы появляются в Ажакути (по-английски — Тредтаун). В 1842 году правительство приобрело область Большого Басса (который не следует смешивать с Большим Бассамом) и Большого и Малого Буту. Вскоре оно уступило эти земли республике Либерии. Даже сам Ажакути, казалось, был брошен. В 1838 и 1842 годах французы приобрели от братьев Блэкуэл оба берега реки Гарровей, из которых также не извлекли почти никакой пользы.

9 февраля 1839 года майор Буэ-Вильомез заключил с одним негритянским вождем, по имени Денис, владевшим землей по берегу Габуна, договор, предоставлявший французам право создать здесь форт и гавань. 1 августа 1844 года эта концессия была закреплена новым договором. В 1847 году французский парламент вотировал кредит для основания Либрвиля, предназначенного служить открытым убежищем для беглых и вольноотпущенных рабов. Сорок лет спустя Либрвиль все еще представлял собой лишь село в 2000—3000 жителей, раскинутое на семь километров, с немногими только домами в европейском стиле и тремя церквами. За пятьдесят лет, протекших со времени первого договора, заключенного Буэ-Вильомезом, правительство не сумело извлечь никакой пользы из территории в 50000 квадратных километров, орошаемой многоводными реками.

Мадагаскар.

В районе Индийского океана Реставрация как будто пытается упрочить за Францией права, приобретенные еще в эпоху герцога Ришелье и Людовика XIV. Борьба между двумя противоположными влияниями обнаруживается здесь скоро в иной форме.

Внутри острова обитали говасы — народ малайского племени, который при своем могущественном короле Андрианампойнимерине, умершем в 1810 году, начал покорять туземные племена, так называемых малгашей и сакалавов на западном берегу, антанкаров — на севере, бетсилеосов — на юге и пр. Последние слова, обращенные завоевателем к его сыну и преемнику, Радама I, были: “Твое царство не имеет иных границ, кроме вод морских”.

Фаркуар, английский губернатор острова Св. Маврикия, желая во что бы то ни стало закрыть французам порты Мадагаскара, принялся поощрять честолюбивые замыслы Радама I. Он помог ему распространить свое владычество на племена, населявшие побережье, выговорив для британских миссионеров и купцов свободный доступ как в старые, так и в новые его владения. Победив эти племена, Радама I запретил своим новым подданным доставлять провизию на принадлежавший французам островок Св. Марии. Правительство Карла X отправило сюда под начальством адмирала Гурбейра экспедицию, которая прибыла как раз в момент смены на престоле. Радама I наследовала его вдова Ранавало. Она обнаруживала крайнюю антипатию к англичанам, но в то же время отказывалась признать права, на которые претендовали французы. Адмирал Гурбейр овладел Тинтингом, потерпел неудачу под Фульпуантом и взял реванш, разрушив форт Пуант-а-Ларе.

Июльская монархия, боясь ввязаться в конфликт с Англией, эвакуировала Тинтинг. Заходила даже речь об оставлении острова Св. Марии. Неожиданным результатом этой слабости было то, что антибританское движение, во главе которого стояла Ранавало, возобновилось с прежней силой. Королева, которой теперь уже нечего было бояться французов, возобновила гонение на англичан, запрещала их миссионерам открывать школы и обращать ее подданных в христианство и с целью подорвать английскую торговлю установила целую систему запретительных пошлин и стеснительных таможенных правил. Она беспощадно преследовала говасов, которые приняли протестантство и стали приверженцами англичан, равно как и племена малгашей, пытавшиеся свергнуть иго говасов. Убийства, совершенные по ее приказам, уменьшили народонаселение острова на три десятых. Французские купцы терпели от этого тиранического режима не меньше англичан. Оба правительства сговорились проучить говасов. Тинтинг был подвергнут бомбардировке, но попытка произвести десант не удалась, и избиение христиан возобновилось с новой силой (1845).

Между тем именно при Луи-Филиппе, с 1840 по 1842 год, Франция приобрела от независимых западных царьков островки Носси-Бэ, Носси-Мициу, Носси-Кумба и Майотт. На западном побережье острова французские поселения простирались от бухты Пасандава до мыса Св. Андрея. Антакары в северной части острова отдались под покровительство Франции.

Океания.

В Новую Каледонию французские миссионеры впервые явились в 1843 году. Научное исследование этого острова началось еще. раньше. В 1827 и в 1840 годах Дюмон-Дюрвиль нанес на карту острова Товарищества. В 1839 году в Нанте и Бордо образовалась компания для заселения Новой. Зеландии, но, прибыв сюда в 1840 году, французские суда узнали, что здесь только что провозглашена верховная власть королевы Виктории.

Острова Таити были исследованы в XVIII веке Уоллисом, Куком и Бугенвилем, а с начала XIX века — капитанами Фрейсине, Дюперре, Дюмон-Дюрвилем, Дюпти-Туаром и Лапласом. На этих островах царствовала с 1793 года династия Помаре. [Помаре I (1793—1803); Помаре II (1803—1804); Помаре III (1804—1827); королева Помаре IV (1827—1877); Помаре V, с 1877 по 1880 год — год присоединения к Франции.] В 1797 году сюда прибыла партия английских миссионеров, состоявшая преимущественно из семейных ремесленников. За четверть века они обратили в христианство не много народа, но после одного сражения, когда, по мнению туземцев, боги изменили им, протестантство быстро распространилось здесь — по крайней мере как государственная религия, — хотя эти племена остались совершенно преданными язычеству и по-прежнему были очень легких нравов. Миссионеры навязали стране и королю теократическую реформу. В 1825 году они обнародовали от имени короля Помаре III кодекс, содержавший гражданские и церковные законы. В 1842 году, при королеве Помаре IV, возник конфликт между английскими миссионерами и двумя французскими — Каре и Лавалем, которых первые не хотели допустить высадиться. Адмирал Дюпти-Туар, прибывший на рейд Палеити, принял своих соотечественников под защиту и решил добиться для всех французов права высадки и пребывания на острове. Английский миссионер Притчард до такой степени надоел королеве Помаре IV, что она и главные старейшины, воспользовавшись одной из его отлучек, отдались по соглашению от 9 сентября 1842 года под протекторат Франции.

По отъезде адмирала и возвращении Притчарда королева снова подпала британскому влиянию. Ее убедили не поднимать французского флага. В наказание за такое нарушение договора французский адмирал, снова прибыв 1 ноября 1843 года на рейд Папеити, провозгласил суверенитет французского короля и аннексию острова. Между тем Притчард подстрекал туземцев к мятежу против французов. Об инцидентах, вызванных им, уже упоминалось выше. Капитан Брюа, назначенный губернатором французских владений в Океании, встретил в остальных английских миссионерах величайшую готовность содействовать восстановлению спокойствия среди туземцев. Однако многие таитянские вожди в отдалённых частях острова продолжали восстание, королева же бежала на другой остров архипелага. Наконец взятие 17 сентября 1846 года крепости Фотоа положило конец этой войне за независимость. Лаво, назначенный губернатором, заставил королеву вернуться в ее столицу и затем подписать дополнительный акт (19 июня 1847 г.), который, восстановив ее власть под протекторатом Франции согласно договору 1842 года, в то же время предоставил французам право вмешательства во все дела внутреннего управления и участия в выработке законов. В 1852 году королева была низвергнута в результате мятежа и восстановлена на престоле французским губернатором; с этих пор она сделалась верным и преданным другом Франции. [Эта “верная” дружба выразилась прежде всего в том, что королева Помаре продала французам (концессионерам, поддерживаемым французскими губернаторами) за какие-нибудь 15 лет после 1852 года почти три четверти всей земли островов Таити, принадлежавшей не ей, но ее подданным. — Прим. ред.]

Протекторат Франции признали и другие архипелаги Океании: Маркизские острова в апреле — мае 1842 года благодаря адмиралу Дюпти-Туару; Уэльские (где с 1837 года патер Батальон насаждал христианство) — 4 ноября 1842 года; острова Футуна (где в 1841 году погиб мученической смертью патер Шанель) — также в 1842 году; Туамоту и Тюбай — около того же времени; острова Гамбье — в 1844 году.

ГЛАВА XI. АНГЛИЙСКИЕ КОЛОНИИ. 1815—1847

[Исключая Канаду и Индостан. О Канаде см. гл. VIII, об Индостане — гл. XIII.]

В 1815 году английские колонии состояли: 1) из факторий, отвоеванных в XVII веке, в XVIII веке, во время революционных и Наполеоновских войн, у французов, голландцев и испанцев и окончательно закрепленных за Англией рядом договоров, из которых выгоднейшими для нее были договоры 1763 и 1815 годов, и 2) из Австралии, которую англичане начали постепенно заселять с 1788 года. До 1783 года важнейшими колониями Англии были американские, но, потеряв Соединенные Штаты, она начала расширяться преимущественно в области Индийского океана.

С 1783 по 1840 год представительным собранием располагала одна Ямайка; в остальных колониях губернаторы — большей частью из военных — распоряжались почти самодержавно.

С экономической, как и с политической точки зрения колонии находились в тесной зависимости от метрополии. Навигационный акт 1651 года, к тому времени еще действовавший, требовал, чтобы колониальные продукты доставлялись в Англию исключительно на английских судах; с другой стороны, колонист, покупая фабричные изделия или европейские продовольственные товары не у англичанина, платил громадную пошлину. Эти два обязательства составляли колониальный пакт; экономисты критиковали его, и парламент начал его постепенно отменять. Правила Навигационного акта были отменены для Соединенных Штатов (1796—1817), Бразилии (1811), испанской Америки (1822), и движение в пользу свободы торговли все усиливалось.

Невольничество, горячо осуждаемое филантропами, было отменено в 1833 году. Торговля невольниками была запрещена еще в 1807 году, а в 1815 году английское правительство взяло на себя инициативу международного соглашения для борьбы с нею.

Внутренней жизнью колоний в описываемое время (1815—1847) руководит английское министерство, особенно в тропических владениях, где главным промыслом является производство сахара, предназначенного для метрополии, и где главную массу народонаселения составляют негры-невольники, работающие под руководством горсти белых. В колониях с умеренным климатом наиболее важные законы также исходят из Лондона; от парламента исходят решения заселять их преступниками, а затем — безработными, перевозимыми на счет государства. Английский парламент устанавливает порядок выдачи концессий на землю, реформирует управление и суд. Но иммигранты приносят с собой привычку к независимости и критике; уже в первой половине XIX века в Австралазии (так называют Австралию, Новую Гвинею и Новую Зеландию) и Капской земле возникают своеобразные формы собственности, новое общество и свое общественное мнение.

I. Пять австралазийских колоний

Австралия по площади равна трем четвертям Европы. Ее внутренние области не знают дождей; там — степи и пустыни. Места, где европейцы могут селиться и возделывать землю, находятся у морских берегов, особенно на юго-восточном берегу. На этом плохо орошаемом материке растительность скудна, звери малочисленны и малорослы. Крупнейшее млекопитающее Австралии — кенгуру. В момент появления европейских колоний на материке жило около полумиллиона человек; они были черные, но волосы у них не были курчавыми, как у негров; питались они исключительно тем, что давала охота, жили разбросанно, небольшими группами, и были вооружены деревянным и каменным оружием. Разумеется, они не могли оказать европейцам сколько-нибудь серьезного сопротивления.

На Ван-Дименовой земле климат не так жарок и дожди обильнее; по размерам своим она равна приблизительно четырем пятым Ирландии. Туземцы там были похожи на обитателей Австралии.

Колонизация Нового Южного Уэльса (1788).

Берега Нового Южного Уэльса были впервые обследованы Куком в 1770 году. Натуралист, участвовавший в этой экспедиции, в восторженных словах описал растительность, покрывавшую берега Ботанического залива (Botany Bay). В 1787 году английское правительство решило ссылать в Ботанический залив осужденных за уголовные преступления. Оно хотело, с одной стороны, разгрузить английские тюрьмы, с другой — положить основание новой колонии, взамен Соединенных Штатов. Филантропы того времени горячо рекомендовали ссылать осужденных и поручать им расчистку земли под пашню в колониях. Первая партия отплыла из Англии 13 мая 1787 года и 18 января 1788 увидела берега Нового Уэльса. Для высадки был выбран Порт Джексон, лежащий несколько к северу от Ботанического залива, и первый поселок был назван — по имени министра колоний — Сиднеем. 7 февраля 1788 года капитан Филипп, стоявший во главе экспедиции и облеченный правами губернатора, собрал ссыльных перед цепью вооруженных солдат и матросов и прочитал им парламентский акт; он увещевал их вести себя хорошо, так как здесь нечего красть, и к тому же виновные будут сразу обнаружены и повешены без пощады. Он объяснил, что желающие могут вступить в брак: и действительно, четырнадцать пар тотчас обвенчались. Матросы, солдаты и их жены, числом около 220 человек, могли получить землю в надел; ссыльные (778 человек, в том числе 200 женщин) должны были исполнять казенные работы или служить батраками или прислугой у свободных переселенцев (assignment). По истечении срока наказания им предоставлялись те же льготы, какими пользовались свободные поселенцы. Партии ссыльных прибывали регулярно с 1789 года. В 1793 году впервые прибыли настоящие колонисты (settlers). Это были английские крестьяне; каждый из них получил по 60—80 акров земли [Акр — несколько больше двух пятых гектара (в точности акр равен 40,4671 арам).] под условием уплаты подати, начиная с четвертого года; правительство в течение двух лет снабжало колонистов провизией и давало им в услужение ссыльных, которые должны были, начиная со второго года, получать от них одежду, а начиная с третьего — и пищу. Ссыльных долгое время было больше, нежели settlers'oв. С 1798 года правительство начало ссылать в Австралию наряду с уголовными преступниками ирландских революционеров, с которыми здесь обращались так же жестоко, как и с уголовными. Ссылали не менее чем на семь лет. За провинности ссыльных наказывали плетью, заключением в тюрьму на хлеб и воду, работой на каторжной мельнице (treadmill) или в рудниках. Неисправимых отправляли на каторгу на Норфолькские острова или в другие далекие тюрьмы.

В 1800 году колонизация ограничивалась Сиднеем и его окрестностями. Но английское правительство с самого начала оставило за собой право на гораздо более обширную территорию. По инструкции, полученной Филиппом, его губернаторство простиралось от мыса Йорка до южной оконечности Ван-Дименовой земли; оно начиналось от 135° восточной долготы, т. е. не распространялось на Западную Австралию, но зато обнимало все острова или архипелаги Тихого океана, расположенные к востоку от Австралии, следовательно, и Новую Зеландию. Колония была названа Новым Южным Уэльсом.

Ввоз овец.

Первые поселенцы пытались возделывать хлеб и кукурузу и разводить скот, но сухость климата препятствовала тому и другому. В первый год хлеб не уродился, и колонисты умерли бы с голоду, если бы им не прислали хлеба из Бенгалии. В 1797 году один моряк, капитан Мак-Артур, привез в Австралию несколько овец-мериносов, купленных в Капской земле. Капитан сообразил, что овцы должны легко акклиматизироваться в этой сухой стране и что их шерсть будет иметь хороший сбыт в Европе. Но для пастбища нужны были большие угодья, а губернатор обыкновенно давал колонисту только 40—60 акров, потому что хотел образовать население из одних хлебопашцев. Мак-Артур отправился в Англию (1803) и выхлопотал там право занять под пастбище участок в 5000 акров; правительство могло отнять у него эту концессию для нарезки из нее мелких наделов, но в таком случае оно должно было сдать ему в аренду такой же величины участок в каком-нибудь другом месте. Примеру Мак-Артура последовало еще несколько капиталистов. С этих пор образовались две категории колонистов: 1) мелкие хлебопашцы — свободные эмигранты из Англии или отбывшие срок ссыльные и 2) собственники больших гуртов овец.

Первые социальные и политические столкновения.

Овцеводы составляли аристократию; они хотели иметь больше влияния, нежели крестьяне и рабочие, и протестовали против предоставления отпущенным на волю ссыльным (expirees, emancipists) тех же прав, какими пользовались остальные граждане. Первые губернаторы умели давать отпор их притязаниям. В 1807 году губернатор Блай запретил уплачивать жалованье батракам спиртными напитками. Он сохранил в силе запрещение выделывать спирт и заставил увезти обратно перегонный куб, привезенный для Мак-Артура. По настоянию последнего и его друзей командующий войсками посадил Блая в тюрьму, и английское правительство принуждено было отозвать его. Преемник Блая, Макуэри (1809—1821), обращался с освобожденными ссыльными как с гражданами и допускал их к даче показаний перед судом. Правление генерала Дарлинга (1825—1831) было ознаменовано реакцией, во время которой Мак-Артур с товарищами пытались уничтожить независимую прессу. Новый Южный Уэльс имел официальную газету с 1803 года, но лишь в 1824 году Уэнтворт, называвший себя первым австралийцем (он родился в 1791 году), получил разрешение издавать независимую газету. Это был орган демократический, благоприятно относившийся к отбывшим свой срок ссыльным (emancipists); он говорил в своей программе, что пора “превратить тюрьму в колонию, где могли бы жить свободные люди”. В 1827 году Мак-Артур жаловался, что “издаются четыре газеты, и все четыре — в интересах ссыльных” и что “редактируются они бешеными радикалами, лишенными стыда и нравственных принципов”. По его настоянию только что учрежденный законодательный совет установил предварительную цензуру и гербовый сбор в один шиллинг с номера (эту меру остановило veto председателя судебной палаты как противную английским законам), наказывал за проступки по делам печати изгнанием, что практиковалось до 1831 года, а также штрафами и тюремным заключением, что было отменено лишь в 1841 году. Несмотря на все это, Уэнтворт и его соперник Голл сумели развить в Сиднее агитацию в пользу колониальной автономии; с этой целью они созывали митинги и посылали в Англию петиции и протесты.

Первые вольности.

В первые пятьдесят лет колонизации губернаторами Нового Южного Уэльса были обыкновенно военные, и до 1823 года они пользовались неограниченной властью. На эту колонию смотрели главным образом как на место ссылки, где необходима железная дисциплина. При губернаторе состоял исполнительный совет из заведующих отдельными отраслями администрации, которые все назначались английским министерством. Суд вершили в последней инстанции три судебные палаты — в Сиднее (1788), Норфольке (1795) и Гобарте (1821), организованные наподобие военных судов. Статутом 1823 года были созданы суды, состоявшие из одних только гражданских судейских чинов, было введено жюри и организован в Сиднее верховный апелляционный суд. Тем же статутом был учрежден законодательный совет из семи чиновников; губернатор должен был советоваться с ним по финансовым вопросам, равно как и относительно своих указов, причем председатель верховного суда должен был предварительно удостоверять, что они соответствуют английскому законодательству, “насколько состояние колонии допускает это”. Это была первая брешь в осадном положении, и мы видим, что, как только она была пробита, начали основываться газеты и собираться митинги. В 1828 году состав законодательного совета был доведен до пятнадцати членов, половину коих назначал губернатор из числа колонистов, платящих известную сумму налогов. Отныне метрополия несла издержки только по обороне колонии и по перевозке ссыльных; остальные расходы должна была покрывать сама колония. Таможенный тариф устанавливался законодательным советом. Но в случае разногласия решающий голос принадлежал всегда губернатору.

В 1830 году едва только началось заселение тех частей Австралии, где позднее образовались колонии Виктория и Квинсленд. В 1813 году овцеводы впервые перешли Голубые горы; затем открыли реку Макуэри и основали город Батёрст (1815). Начали возделывать табак, сахарный тростник (1821), добывать каменный уголь. Приток эмигрантов был незначителен.

Ван-Дименова земля (1825).

В 1799 году Басс убедился, что Ван-Дименова земля отделена от Австралии. В 1803 году из Сиднея была прислана свода экспедиция с целью устроить поселок для неисправимых преступников. Был основан Гобарт (1804). До 1813 года Ван-Дименова земля служила только местом ссылки. Свободные эмигранты начали прибывать сюда в значительных количествах с 1817 года. Они возделывали хлеб и разводили тонкорунных овец. В 1821 году на острове насчитывалось 7400 жителей; 14000 акров под пашней и 180000 овец; управлял островом в это время вице-губернатор, подчиненный сиднейскому губернатору. В 1825 году остров сделался самостоятельной колонией. В силу статутов 1823 и 1828 годов он получил, как и Новый Южный Уэльс, правильный суд и законодательный совет. В 1830 году колонисты, которых было уже 18000, начали преследовать туземцев, убивать их или выселять на мелкие соседние острова.

Аннексия и колонизация Западной Австралии (1829).

В 1829 году английское правительство, боясь, чтобы западное побережье Австралии не было занято французами, само заняло его и тем закончило аннексию всего материка. Оно стремилось в это время побудить к эмиграции избыточное неимущее население Англии и устроить его в колониях. Один предприниматель, по имени Пиль, взялся поселить большое число хлебопашцев у устья Лебяжьей реки. Он получил концессию на 250000 акров, распространил проспекты, собрал тысячи три колонистов и высадил их в 1829 году на том месте побережья, где теперь находится Фримантл. Он рассчитывал нарезать им участки из предоставленной ему земли. Но он не заготовил ни съестных припасов, ни семян. Колонистам приходилось кормиться рыбой, которую они ловили. Большинство перебралось на Ван-Дименову землю. Западная Австралия, пока в ней не нашли золота, оставалась жалкой колонией под неограниченной властью особого губернатора.

Уэкфильд и систематическая колонизация.

Экономист Уэкфильд в своих сочинениях Письмо из Сиднея (A letter from Sidney, 1829) и Англия и Америка (England and America, 1833) предложил продавать колонистам землю небольшими участками и по высокой цене. Таким образом колонизация была бы концентрирована, т. е. народонаселение сделалось бы более густым; колонистам необходимо было бы теперь привозить с собой деньги. По его мысли, деньги, вырученные от продажи земли, должны были окупать перевозку поденщиков и рабочих, которые, будучи выброшены на колониальный рынок в большом количестве, обеспечат землевладельцев дешевой рабочей силой да и сами будут рады найти в Австралии работу, которую тщетно искали дома. Ссылка сюда преступников должна была быть прекращена, так как, пока длился срок наказания, затраты на содержание ссыльных превышали доставляемые ими доходы, а получив свободу, они, вместо того чтобы работать, становились кабатчиками, разбойниками или бродягами. Уэкфильд склонил на сторону своего проекта многих членов парламента и публицистов. Его план был почти тотчас приведен в исполнение.

Основание колонии в Южной Австралии (1834).

В 1834 году английский парламент предпринял попытку систематической колонизации. Он приступил к организации Южной Австралии за счет двух остальных колоний и назначил комиссаров для заселения этой территории. Посредницей при продаже большей части земель явилась Южно-Австралийская компания — общество спекулянтов без политических полномочий. Цена наделам была назначена в 12 шиллингов за акр; такой высокой цены до сих пор в Австралии не существовало. Ссылка преступников в новую колонию не допускалась. Первые эмигранты высадились в 1836 году и основали город Аделаиду. К 1838 году число белых достигло уже 15000. Благодаря системе продажи земли это были почти исключительно мелкие собственники или фермеры, возделывавшие хлеб. Вопреки посулам компании английское правительство не раз должно было приходить им на помощь. В 1841 и 1842 годах Южная Австралия стоила Англии 215000 фунтов стерлингов.

Прекращение ссылки.

Последствия пропаганды Уэкфильда сказались во всех австралийских колониях. Одним из важнейших результатов ее было упразднение ссылки преступников в Новый Южный Уэльс (1840) и Ван-Дименову землю (1847). В промежуток времени с 1788 по 1840 год в первый было сослано 83290 преступников, во вторую с 1803 по 1845 год — 55000; там и здесь их оставалось около 30000. [В новейших работах по истории английских колоний, вышедших уже после появления труда Лависса и Рамбо, приводятся любопытные цифры, касающиеся Нового Южного Уэльса: в 1833 году там было 60000 жителей (с женщинами и детьми), и в этом году было повешено за тяжкие преступления 69 человек, а в 1834 году — при том же общем числе населения — было повешено 83 человека. Эта статистика и заставила отменить ссылку. (См. Williamson, Short history of British expansion, II, 98, L., 1931.) — Прим. ред.] Между тем в 1851 году Новый Южный Уэльс имел 360000 жителей. Следовательно, нельзя сказать, что народонаселение Австралии создано преступниками; на долю свободной эмиграции приходилась гораздо большая часть.

Законы о продаже земли по высокой цене.

Идеи Уэкфильда о продаже земли были осуществлены во всех английских колониях, куда направлялась иммиграция, рядом законодательных актов. Важнейшие из них: закон 1831 года, предписывавший продавать землю с публичного торга и не дешевле 5 шиллингов за акр, и закон 1842 года, поднявший минимальную цену до 1 фунта стерлингов. Если бы эти законы применялись строго, то овцеводы неминуемо разорились бы. Но последние отказались приобретать землю на таких невыгодных условиях, какие ставило им правительство, а заняли через своих погонщиков громадные пространства выгонной земли (runs) в местах, удаленных от всякого надзора; эти захватчики получили прозвище squatters. [Это слово скоро утратило свой одиозный смысл и стало употребляться просто для обозначения овцеводов.] Губернаторы пробовали выгонять их силой и принуждать к покупке захваченных ими runs, но с 1837 года правительству пришлось оставить их в покое под тем условием, чтобы они платили подать и признавали себя лишь арендаторами коронных земель. В 1839 году была проведена граница между территорией, отведенной для колонизации, и районом земель, временно занятых скуотерами, и эта межа поставлена под наблюдение полиции. Тогда насчитывали 5380 скуотеров с 33000 лошадей и миллионом овец (свободное народонаселение Нового Южного Уэльса составляло приблизительно 50000 человек). Число колонистов в собственном смысле слова (settlers) возрастало теперь быстрее, нежели до 1830 года. Деньги, выручаемые от продажи земли, шли, согласно плану Уэкфильда, на покрытие расходов по перевозке батраков и рабочих. В 1830 году насчитывалось не более 300 эмигрантов, направлявшихся в Австралию, а с 1831 по 1836 год число их возросло до 7849. В 1837 году английское правительство учредило официальное эмиграционное агентство (называвшееся с 1840 года Colonial Land and Emigration Board), Колонизация Нового Южного Уэльса теперь уже не ограничивалась окрестностями Сиднея. Бухта Порт-Филипп была заселена между 1824 и 1831 годами переселенцами частью с Ван-Дименовой земли, частью с Лебяжьей реки, куда они прибыли с злополучной экспедицией Пиля; все они занялись скотоводством или земледелием, не покупая земли. Тут вмешался сиднейский губернатор. В 1838 году он прислал в Порт-Филипп полицейский наряд, приказав продать землю колонистам сообразно законам, построить тюрьму и суд. Так был основан Мельбурн. В 1840 году население округа Порт-Филипп составляло 10000 человек.

Представительное правление в Новом Южном Уэльсе.

Со времени Адама Смита либералы требовали автономии для колоний. Вскоре после того как они стали у власти, они были напуганы восстанием в Канаде (1838); оно внушило им мысль, что единственный способ отбить у колоний охоту последовать примеру Соединенных Штатов заключается в том, чтобы предоставить колонистам самоуправление под контролем метрополии. В 1840 году был учрежден первый колониальный парламент в Канаде. Второй был дарован статутом 1842 года Новому Южному Уэльсу. В этой колонии законодательный совет состоял с тех пор из 36 членов, из которых 24 выбиралось среди землевладельцев, получавших ежегодный доход с земли по крайней мере в 100 фунтов стерлингов. Чтобы стать избирателем, надо было располагать известным имущественным цензом. Губернатору принадлежало право veto и право законодательной инициативы. Совет избирал председателя и издавал законы по всем вопросам, касавшимся колонии, за исключением продажи земельных участков, по-прежнему зависевшей от английского парламента. Он не был в праве отказывать в средствах на содержание администрации и церкви. С тех пор как была отменена ссылка, метрополии ничего не приходилось тратить на Новый Южный Уэльс. Совет, состоявший в большинстве из овцеводов, столкнулся с губернатором в вопросе о “захватах” (squatting). Консервативное министерство Пиля поддержало губернатора; но после его падения (1846) власть перешла к либеральному министерству Росселя, и государственный секретарь по делам колоний лорд Грей признал правыми скуотеров. Постановлением совета 1847 года им было разрешено снимать в аренду пастбищные земли (runs) на один год в местностях, уже колонизованных (settled), куда до сих пор их вовсе не пускали, на 8 лет в местах, только еще заселявшихся и на 14 — в местах, еще совсем не занятых постоянными жителями (unsettled). В двух последних случаях аренду можно было возобновить на 5 лет, а в случае продажи земли по участкам скуотер получал преимущественное право на покупку. Арендная плата была 10 фунтов стерлингов за 4000 овец; пастбища занимали до 32000 акров. Постановление 1847 года распространялось на все австралийские колонии. Оно знаменовало собой победу аристократии и положило начало образованию некоторых больших состояний в Австралии.

Первые английские колонии в Новой Зеландии.

Английские колонисты и миссионеры стали селиться в Новой Зеландии с 1814 года. Они состояли под защитой и властью сиднейского губернатора. В 1839 году торговая компания, возникшая по инициативе Уэкфильда, привезла эмигрантов в бухту Порта Никольсона и основала там город Веллингтон. Затем она заняла часть берегов южного острова, оттеснив вглубь туземцев, часть которых в 1846 году восстала. В то же время назначенный английским правительством губернатор купил часть северного острова у маорисов и утвердился в Ауклэнде (1840—1841).

II. Мыс Доброй Надежды и Наталь

По климату Южная Африка похожа на Австралию. По устройству поверхности она отличается от последней высотой внутренних плоскогорий, но распределение районов по их естественным условиям почти то же: на юге — береговая равнина, пригодная для возделывания хлеба и винограда; на побережье Наталя — жара, дожди и тропическая растительность; внутри — степь вплоть до пустыни Калагари и берегов Атлантического океана. Из животных здесь водятся овцы, козы и домашние быки. Бушмены (лесные люди) — племя столь же первобытное, как австралийцы, — и готтентоты были оттеснены в западные степи. Различные племена кафрской расы (негры банту) занимали до прихода европейцев Наталь и прибрежную равнину; они разводили быков, отличались храбростью и силой, были вооружены копьями и щитами, жили в поселках, огороженных плетнями (kraals). Они долгое время сопротивлялись английскому завоеванию. [Когда голландцы поселились тут, они застали на юго-западе Капской Земли готтентотов и бушменов — два слабых и безобидных племени, у которых европейские колонисты без труда отняли их землю. Но в течение XVII и XVIII веков медленно, но все в одном направлении, из центра Африки к югу, двигались племена банту, из которых наиболее сплоченным и многочисленным был народ каффиров, или кафров. Кафры, нападая на готтентотов и бушменов, столкнулись с грабителями: голландцами и — с начала XIX века — с англичанами. Борьба была довольно упорной и тянулась с перерывами до 80-х годов XIX века. Победителями оказались европейцы, лучше вооруженные и сплоченные. — Прим. ред.]

Капская Земля превращается в английскую колонию.

Капская колония, управлявшаяся с XVII века голландской Индийской компанией, была в 1806 году завоевана английской экспедицией и согласно договору 1815 года осталась за Англией. Колония не имела строго определенных границ с севера и запада; к востоку она кончалась у Рыбьей реки, где начиналась территория кафрских племен. В ней насчитывалось 17637 готтентотов и бушменов, 29656 невольников и 26720 белых. Эти последние происходили от голландских колонистов, к которым присоединились 200 или 300 французских кальвинистов после отмены Нантского эдикта. В колонии господствовал голландский язык, а из религий — кальвинизм. Колонисты называли себя боёрами, или бурами (крестьяне); часть их возделывала хлеб и виноград вокруг Капштадта. Остальные были рассеяны внутри страны, где жили, занимаясь разведением быков, вдали от цивилизованного общества, отдельно один от другого. Бур, говорит пословица, не любит видеть дым своего соседа.

Появление английских колонистов в Порту Елизаветы.

До 1820 года из Англии в Капскую Землю приезжали только чиновники и коммерсанты. В 1819 году парламент ассигновал 50000 фунтов стерлингов на перевозку и устройство там английских колонистов; явилось 90000 желающих, из них были выбраны 4000, которые и высадились в 1820 году в бухте Алгоса, где они основали Порт Елизаветы. Вновь прибывшие стали возделывать землю и поставили на широкую ногу разведение мериносовых овец, впервые привезенных из Испании в 1790 году (шерсть туземных овец не имела никакой цены). В Капской земле, как и в Австралии, английские колонисты вели борьбу с самовластием губернаторов. С 1826 года в Капской земле была введена английская система судопроизводства. В том же году был отозван губернатор Сомерсет, закрывавший газеты и запрещавший митинги. В 1824 году Фэрбэрн основал оппозиционную газету и открыл поход в пользу местной автономии; ему помогал один из переселенцев 1820 года, шотландский поэт Прингль, находившийся в сношениях с великобританскими литераторами и филантропами. В Англию была отправлена петиция, требовавшая выборного законодательного собрания (1827), и за ней последовали другие. Но правительство метрополии не пожелало удовлетворить колонистов в этом пункте. Оно ограничилось тем, что наряду с губернатором учредило исполнительный совет, (1826), затем законодательный совет (1834), состоявшие оба из чиновников. Число переселенцев было невелико, и английское население увеличивалось только путем естественного прироста. Внутренняя история Капской земли в первую половину XIX века представляет мало достопримечательного. Главными событиями были войны с кафрами и столкновения с бурами.

Войны с кафрами.

Свободные черные были уравнены с белыми перед лицом закона. Но бурские или английские колонисты смотрели на себя как на высшую расу по сравнению с неграми. Они считали себя в праве пользоваться ими как поденщиками на условиях, ничем не отличавшихся от настоящей кабалы. Они требовали, чтобы кафры были прогнаны в глубь страны и их земли отданы белым. Они хотели, чтобы за кражу скота кафры подвергались жестоким наказаниям. Губернаторы в общем были склонны действовать в ущерб туземцам. Но последних отстаивали миссионеры, жалобы которых встречали в Великобритании большое сочувствие со стороны филантропов и противников рабства. [Это утверждение нуждается в больших ограничениях. “Филантропия” миссионеров не мешала им всячески поддерживать плантаторов и давать на суде и при опросе для анкет часто самые лживые и пристрастные показания, клонившиеся к выгоде белых. Мало того, когда случайно в прессу проникали сведения о безобразном закабалении туземного населения, то миссии сплошь и рядом выступали с опровержениями.

Неточно и насчет “запрета войн с кафрами”. Автор не мог воспользоваться новейшими трудами по истории Южной Африки: Hardindge, Life of lord Carnarvon (в трех томах, 1925) и Walker, History of Soud Africa. L., 1928. — Прим. ред.] Когда у власти стали либералы, то под давлением общественного мнения правительство метрополии бывало иногда вынуждено запрещать войны с кафрами. В связи с этим чередовались периоды успехов и периоды приостановки в расширении пределов колонии.

Борьба начинается с 1809 года, когда колонисты вздумали принудить кафров очистить плодородные земли в бухте Альгоа и переселиться на левый берег Рыбьей реки. Дело началось с непрерывных стычек между кафрскими племенами и группами буров и колонистов, организованными в виде милиции (commando). Кафры нападают на фермы, убивают жителей и уводят стада; колонисты преследуют грабителей до первой туземной деревни, казнят предполагаемых виновников грабежа и забирают их быков. Этой милиции обыкновенно достаточно для охраны восточной границы, так как кафры не объединены. Но предводитель Тшака (1812—1828), а затем его брат и преемник Дингаан собирают под своим начальством много кафрских племен и организуют целую армию. Сами они не нападают на англичан, но их военное могущество придает смелость племенам Рыбьей реки, которые поднимаются в огромном количестве. В 1834 году 30000 кафров напали на фермы и селения. Губернатор д'Юрбан подходит с регулярным войском, разбивает черных, заменяет их начальников белыми чиновниками и объявляет их территорию присоединенной к английским владениям. Известие об этом приходит в Англию в самый разгар движения в пользу либеральных реформ. Министерство не одобряет действий д'Юрбана, возвращает кафрам независимость и посылает на границу вице-губернатора, которому поручает блюсти права туземцев (1835). Эта должность была упразднена в 1839 году, но в положении кафров ничто не изменилось до войны “топора” (1846—1853). До этого времени политика миссионеров одерживала верх над завоевательной политикой.

Первое “Voorttrekken” (исход) буров. Наталь.

В 1826 году были упразднены голландские суды, и английский язык объявлен единственным допускавшимся в судопроизводстве. Это оскорбило буров. Их недовольство еще возросло вследствие уничтожения рабства (1834) и недостаточности предоставленного им вознаграждения. В то время колонисты имели 35755 невольников, стоивших 3 миллиона фунтов стерлингов; а им дали всего 1200000 фунтов стерлингов и еще заставили получать причитающуюся каждому сумму в Лондоне. Буры по дешевой цене продали свои претензии спекулянтам, а некоторые даже вовсе не извлекли из них пользы. Их раздражение дошло до крайних пределов, когда правительство остановило д'Юрбана в его попытке раздвинуть границы колонии. Многие из них решили уйти в глубь страны, подальше от английских законов. В 1835 году 10000 буров выступили в путь вместе со своим скотом; они ехали в повозках, запряженных несколькими парами волов. Вечером они располагались лагерем под прикрытием повозок. Это был первый “исход” (Voorttrekken). Часть переселенцев направилась на северо-восток, перешла горы Дракенберг и в 1837 году спустилась в равнины Наталя. Кафрский завоеватель Дингаан только что разорил и опустошил эту страну. Он сделал вид, будто готов допустить водворение буров в Натале; но пока шли переговоры, он окружил их своими воинами, которые и перерезали буров. [Дингаан был вождем зулусов. Он перерезал в общем 360 буров. Он был разбит и убит новым отрядом бурских переселенцев. Эти переселенцы постепенно двигались все дальше и дальше к северу по мере того, как англичане занимали территорию их нового государства. Только 16 января 1852 года было официально англичанами объявлено о существовании нового государства, уже за рекой Ваалем (Трансвааль), и другого маленького государства буров (Оранжевой республики) в феврале 1854 года. — Прим. ред.] Но затем явилась новая многочисленная партия переселенцев; под предводительством Андрея Преториуса они разбили Дингаана; затем они организовали независимое государство с парламентом (фольксраад) и национальным знаменем. Английское министерство, всегда косо смотревшее на расширение Капской колонии, не пожелало вмешаться; но губернатор Нэпир послал войска, которые взяли главный город этого независимого штата, Питермарицбург. Буры покорились, сняли свое знамя и позволили распустить фольксраад (июль 1842 г.). 12 мая 1843 года Наталь был официально присоединен к Капской колонии. В скором времени заметили, что его климат и слишком жарок и слишком влажен для европейских колонистов; поэтому решено было обратить его в негритянскую колонию с особым губернатором. Туземцам позволили сохранить все их обычаи, исключая тех, которые шли вразрез с гуманностью; их вожди сохранили свою власть под контролем небольшого числа белых чиновников. В колонии насчитывалось тогда 100000 туземцев; их число затем быстро возросло. Наталь был отделен от Капской земли независимой Кафрарией.

III. Рабовладельческие колонии

Остров Св. Маврикия и подвластные ему колонии.

Иль-де-Франс, занятый одной английской экспедицией в 1810 году, был уступлен Англии по договору 1815 года вместе с Сейшельскими и Амирантскими островами. Под владычеством Англии он снова принял имя Св. Маврикия, данное ему голландцами. Населению разрешено было сохранить французский язык и католическую религию; из Англии иммигрировали лишь отдельные лица. Главным продуктом острова был сахар, добываемый невольническим трудом (около 1/5 части сахара, ввозимого в Англию). В 1832 году население состояло приблизительно из 89610 жителей, в том числе 63500 рабов. С уничтожением невольничества (1834) плантаторам пришлось выписывать индусских кули, которых за время с 1834 по 1850 год ввозили в среднем по 5000 ежегодно. Важнейшими фактами внешней истории острова Св. Маврикия являются старания первого английского губернатора сэра Роберта Фаркуара подчинить английскому влиянию Мадагаскар. Сначала он намеревался аннексировать этот остров, но так как правительство не поддержало его, то он ограничился тем, что вступил в сношения с королем Радама I, который незадолго перед тем объединил говасов и доставил им верховенство. Несколькими договорами, заключенными с 1817 по 1825 год, Радама позволил англичанам селиться, торговать и учреждать миссии на острове Мадагаскаре.

Гвинейские фактории.

Фактории, основанные в Гамбии в 1588 году, и Золотой берег, уступленный голландцами в 1667 году, эксплуатировались монопольными компаниями, производившими невольничью торговлю с Вест-Индией до запрещения этой торговли в 1807 году. Сиерра-Леоне, приобретенная в 1787 году, служила убежищем для негров, сумевших ускользнуть из рук работорговцев. Здесь торговали только пальмовым маслом.

Веет-Индия. Бермудские острова. Гвиана.

Английская Вест-Индия (Антилы) заключала в себе в 1815 году: Ямайку, отнятую в 1655 году у испанцев; Британский Гондурас, занятый около того же времени; Багамские острова (1629—1667); Подветренные острова (Св. Кристофа, 1623; Нефисс, 1628; Монсера, о. Антигуа и его придатки, 1632—1663; острова Девы, Ангуилья, 1666; Доминика, уступленная французами в 1763 году); Наветренные острова (Барбадос, 1605—1625, Гренада, Санта-Лючия, Сан-Винсент, Тобаго, которые долго оспаривались и наконец были уступлены французами — первые два в 1783 году, остальные в 1815); Тринидад, уступленный Испанией в 1802 году.

К Вест-Индии можно причислить Бермудские острова (1609), военную стоянку и место ссылки, лежащие на расстоянии 950 километров от Каролины, и британскую Гвиану, образовавшуюся из поселений, отнятых у голландцев в 1803 году, закрепленных за Англией в 1815 году и слитых в одну колонию в 1831 году. Гвиану исследовал в 1835—1839 годах Шомбрук, которому в 1840 году поручено было провести пограничную черту между этой колонией и Венесуэлой. Последняя еще оспаривает эту границу; точно также оспаривает свою границу и Бразилия. Гвиана — крупнейшее из английских владений в тропической Америке, а наиболее населенным и богатым из них является Ямайка.

Уничтожение рабства и свобода торговли.

Все эти колонии (исключая Багамских и Бермудских островов) выделывали сахар рабским трудом и экспортировали невольников на французские и испанские Антильские острова. Они ввозили лес, фабричные изделия, съестные припасы и рыбу, покупая все это, как того требовал колониальный договор, у англичан. В 1831 году Вест-Индия представила парламенту петицию, где доказывала, что переплачивает в силу колониального договора 187000 фунтов ежегодно на покупке предметов первой необходимости. В 1841 году ей была предоставлена свобода торговли. Но неудобства экономического и политического либерализма оказались для вест-индских плантаторов более крупными, нежели его выгоды. За время с 1834 по 1838 год на Антильских островах было уничтожено рабство. С этих пор плантаторы начали выписывать китайских кули (впервые они появились на Тринидаде в 1816 году). Но метрополии пришлось в защиту вест-индского сахара обложить высокой пошлиной сахар с острова св. Маврикия и из Ост-Индии. Антильские острова по-прежнему поставляли четыре пятых потребляемого Англией сахара; но плантаторы с Индийского океана и сторонники свободной торговли нападали на эту привилегию, а в 1848 году она была отменена и пошлина на сахар уравнена.

IV. Дальний Восток и морские стоянки

Война из-за торговли опиумом; Гонконг.

Занятие Гонконга было следствием установления свободы торговли и того влияния, какое приобрели на правительство крупные английские промышленники. В 1834 году была отменена монополия британской торговли с Китаем, принадлежавшая Ост-Индской компании. После этого вывоз фабричных изделий, особенно бумажных тканей, из Англии в Китай стал быстро возрастать (в 1832 году сумма экспорта равнялась 842852 фунтам стерлингов, в 1836 году 1326368 фунтам стерлингов). Но китайское правительство по-прежнему держало открытым для европейской торговли только один порт — Кантон. После войны из-за торговли опиумом китайское правительство заключило с Англией Нанкинский договор (1842), которым оно открыло для английской торговли порты Амой, Фучжоу, Нинбо, Шанхай и уступило Англии островок Гонконг при входе в Кантонскую бухту. Гонконг сделался крупным складочным местом, а население его быстро увеличилось (с 5000 жителей в 1841 году до 21 514 жителей в 1848 году).

Морские стоянки.

В эту группу входят: 1) колонии Малаккского пролива, история которых тесно связана с историей Индии; 2) колонии Борнео (с 1846 года, Лабуанс 1847 года, протекторат над брунийским султаном; с 1841 года англичанин Брук был саравакским раджой); 3) при входе в Красное море — Аден (1838); 4) на пути в Индию через Кап и остров Св. Маврикия— остров Св. Елены (1651) и остров Вознесения (1815); 5) по дороге в Индию через Магелланов пролив — острова Фолкленд (1833); 6) в Европе англичане сохранили Гибралтар и по договору 1815 года окончательно приобрели Мальту и Ионические острова в Средиземном море и Гельголанд в Северном.

ГЛАВА XII. ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС. 1817—1847

I. Махмуд, Мехмед-Али, Абдул-Меджид

Завоевания Мехмеда-Али.

С 1815 по 1830 год политическая и военная мощь Мехмеда-Али, зарождение которой было описано нами раньше, настолько возросла, что казалось — он неминуемо рано или поздно займет место султана или по крайней мере создаст первоклассное, вполне независимое государство.

Уничтожив ополчение мамелюков и став с тех пор неограниченным властелином Египта (1811), честолюбивый и предприимчивый паша завоевал затем священные города Аравии и оттеснил ваххабитов внутрь этой страны. Правда, эти фанатики снова продвинулись к морю во время его отсутствия и заключили с его старшим сыном Туссуном сравнительно выгодный для них мир, но Мехмед отказался ратифицировать этот договор и в 1816 году поручил руководство военными действиями своему второму сыну, Ибрагиму. Последний с первых же шагов показал себя выдающимся полководцем и за два года сумел привести ваххабитов в полную покорность; их вождь, Абдалла-бен-Сауд, гонимый из убежища в убежище, попал наконец в плен при взятии его последнего города Деррейэ и был отправлен в Константинополь, где и обезглавлен по приказанию султана (1818). В награду за свои победы Ибрагим получил от Махмуда меккский пашалык и с тех пор в согласии со своим отцом управлял всей турецкой Аравией. Спустя два года Мехмед-Али предпринял завоевание Нубии и Сенаара, двух отдаленных областей, где укрылись последние мамелюки и откуда они часто совершали набеги на южные границы Египта. Другой его сын, Измаил-паша, произвел туда смелый набег, рассчитывая в одну кампанию закончить все дело. Но его вымогательства и насилия скоро вызвали здесь восстание, стоившее ему жизни. Впрочем, его смерть очень скоро была отомщена его шурином, дефтердаром Ахмед-беем, который своими репрессиями терроризировал не только Нубию и Сенаар, но даже Кордофан, где с того времени надолго установилось египетское владычество (1822). Вскоре за тем это владычество еще упрочилось и в Аравии (1823—1824) вследствие подавления восстания, которое было поднято бедуинами, ваххабитами и большим числом беглых феллахов. Это восстание Ибрагим утопил в крови.

Правление Мехмеда-Али.

Мехмед-Али стал грозной силой не только благодаря расширению своей территории, но также особенно благодаря накоплению и естественному росту находившихся в его распоряжении всякого рода ресурсов, постоянному развитию и высокому качеству военных сил, наконец, благодаря энергичному управлению страной. Сельскохозяйственное богатство Египта, о котором не знали или не хотели заботиться его предшественники, удесятерилось под его влиянием и надзором. Способы обработки земли быстро усовершенствовались благодаря ему. Улучшились и породы лошадей и овец; с большим успехом была введена культура тутового и оливкового дерева. То же самое было и с хлопчатником, разведение которого приобрело в Нильской долине за несколько лет огромное значение. Всюду возникали сахарные и селитряные заводы, всевозможные фабрики и заводы под руководством европейских и особенно французских инженеров, так как Мехмед с давних пор поддерживал сношения с Францией и питал к ней особенную симпатию, которой не изменил до смерти. Молодые египтяне посылались в Париж и Лондон для изучения наук, законов, промышленности, вообще западной цивилизации. Предпринималось или продолжалось сооружение новых путей сообщения. Между Александрией и Каиром был прорыт канал Махмудие. Снова принялись искать истоки Нила и подумывали о соединении каналом Средиземного и Красного морей. Торговые сношения внутри страны были облегчены учреждением строгой полиции, благодаря которой в стране водворилась полная безопасность.

Вследствие всех этих успехов финансы египетского правительства вскоре достигли блестящего расцвета, и оно получило возможность создать грозную армию и флот. Приглашаемые им в большом количестве французские офицеры обучали на европейский лад войска, численность которых ежегодно возрастала и в конце концов достигла почти двухсот тысяч. Это преобразование египетской армии было проведено под руководством полковника Сельва (известного больше под именем Сулейман-бея). Преобразованием флота руководил другой француз, Серизи. С 1820 года Мехмед располагал 60—80 хорошо построенными, хорошо вооруженными военными судами с прекрасным экипажем, тогда как экипаж во флоте султана был из рук вон плох. Мехмед обезопасил берега и границы Египта от внезапных нападений, построив ряд новых крепостей и исправив старые. У него были свои строительные верфи, пушечные, оружейные и машиностроительные заводы, арсеналы, магазины — словом, все необходимое для того, чтобы стране не приходилось ввозить извне орудия обороны и нападения. Впрочем, это громадное сосредоточение сил было ему облегчено чрезвычайно простыми правительственными приемами, которые, однако, мог безнаказанно позволять себе лишь восточный деспот. Дело в том, что он объявил себя единственным собственником земли и, следовательно, мог эксплуатировать ее систематически и совершенно по своему желанию. Он присвоил себе монополию не только на земледелие, но и на промышленность и торговлю. Для производства всевозможных работ, необходимых по его мнению, у него были феллахи, которых он заставлял работать по своему произволу (подобно древним фараонам) и по прихоти своей пересылал с одного конца страны на другой. Для пополнения армии и флота он и подавно без всякой церемонии распоряжался этими бедными людьми. Их отрывали от семьи и плуга, уводили в лагерь со связанными руками и с цепью на шее, и все-таки в конце концов, вследствие своей необычайной покорности, они становились хорошими солдатами.

Первое столкновение между Махмудом и Мехмедом-Али.

Легко понять, что рано или поздно должен был наступить такой момент, когда помощь паши, располагавшего всем, что требовалось для войны, сделается необходимой для султана, который не располагал ничем. Мы видели выше, при каких обстоятельствах Махмуд счел нужным обратиться за помощью к Мехмеду-Али, который не отказал ему в ней, но, разумеется, потребовал плату за услугу. В 1822 году султан должен был предоставить ему командование на острове Крите, чтобы побудить его прислать сюда войско и эскадру против греков. В 1824 году, чтобы подбить его на экспедицию в Морею, он должен был обещать Ибрагиму морейский пашалык. Этого унижения он никогда не мог забыть. Зато, когда после битвы при Наварине Ибрагим принужден был очистить Пелопонес, Мехмед-Али не забыл об условленной плате за свою услугу и не преминул потребовать по крайней мере равноценной награды. Такой наградой могла быть, на его взгляд, только Сирия, эта естественная ограда Египта, давно привлекавшая его внимание, или по меньшей мере добрый кусок ее. Но Махмуд, и без того считавший Мехмеда-Али слишком сильным, согласился предоставить ему лишь пашалык Крита, который египтяне занимали уже несколько лет. Это значило — ничего не дать, и паша не без основания обиделся. В ответ на его жалобу султан довольно колко поставил на вид своему вассалу, что он уже полтора года не платит никакой дани Порте. Мехмед совершенно справедливо отвечал, что он авансом передал своему сюзерену гораздо больше, чем должен был: война обошлась ему в 30000 человеческих жизней и в 20 миллионов франков, принеся взамен лишь разочарование и досаду. Словом, он ничего не заплатил, и отношения еще больше обострились.

Походы Ибрагима в Сирию и Анатолию.

Спор длился уже больше года, когда Мехмед, более чем когда-либо зарившийся на Сирию, вздумал выместить свою злобу на паше Сен-Жан-д'Акра, Абдалле, давшем убежище нескольким беглым феллахам и отказавшемся выдать их ему. Не добившись от Порты позволения напасть на Абдаллу, Мехмед решил все-таки сделать это, и в октябре 1831 года Ибрагим вступил в Сирию с 30000 солдат, 50 полевыми орудиями и 19 мортирами. В течение нескольких недель он занял города Газу, Яффу и Кайфу и 9 декабря осадил Сен-Жан-д'Акр. На эту неслыханную дерзость султан отвечал фирманом, который объявлял Мехмеда-Али отрешенным от должности, назначал на его место Хусейна-пашу и предписывал последнему, собрав большое войско, идти на Ибрагима (март 1832 г.). Но прежде чем тот успел подойти, сын Мехмеда одержал еще несколько блестящих побед. 27 мая он взял штурмом крепость, отразившую некогда все атаки Бонапарта, и затем победителем вступил в Дамаск (15 июня). Отсюда, продолжая свой путь на север, он двинулся к Гомсу, где опрокинул авангард Хусейна (9 июля), затем овладел Алеппо, наголову разбил у Бейлана турецкую армию, оставившую в его руках всю артиллерию (29 июля), и спустя два дня вступил в Антиохию. Вся Сирия лежала у его ног. Но так как Махмуд и теперь отказывался предоставить Мехмеду пашалык Акра, то Ибрагим, упоенный своими успехами, вторгся в Аданский округ, перешел Тавр и быстро овладел Конией — в самом сердце Малой Азии (ноябрь). Здесь напал на него с шестидесятитысячным войском его старый соперник по Мисолунги, великий везир Решид-паша. 21 декабря перед Кенией произошло ожесточенное сражение, стоившее жизни 30000 человек и окончившееся поражением турок: Решид был не только разбит, но и взят в плен. Победитель, не теряя ни минуты, двинулся на Бруссу и Скутари, т. е. на Константинополь.

Теперь, казалось, уже ничто не могло его остановить. Мусульманское население Анатолии не оказало ему ни малейшего сопротивления. Впрочем, Ибрагим, как и его отец, неустанно афишировал свою преданность трону Османлисов: “Моя цель, — говорил он, — не низвергнуть, а упрочить его”. Многие турки, даже в Константинополе, где султан гяур был крайне непопулярен, горячо симпатизировали ему. Ибрагим, выставлявший себя мстителем за Коран, был вполне уверен, что не встретит сопротивления в Стамбуле. А Махмуд не сомневался, что мятежник, вступив в столицу, немедленно свергнет и умертвит его, чтобы царствовать от имени какого-нибудь другого принца из Оттоманской династии. Сбитый с толку, почти обезумев от страха и ненависти, он не задумался обратиться с мольбою о помощи к великим европейским державам и