Род. 1875 в семье бедных крестьян. В крещении Егор Кисляков. Мать Пелагея. Помнит себя с 4 лет, тогда же почувствовал "влечение к одиночному созерцанию Бога и природы" (9), начал сторониться товарищей (житийный штамп!). Размышлял "о том: есть ли Бог, есть ли у Него жена, дети, что Он ест, пьет, откуда Он явился, кто Его родители, почему Он Бог, а не кто-либо, почему я не Бог, что такое я, почему я хожу, киваю головой, говорю, ем, пью, сижу, лежу и т.д., а деревья, травы, цветы этого не могут делать?" (9).

11 "Я с самого детства своего почему-то любил молиться без чтения молитв, и это чувство до сего дня меня не покидает".

13 Школу не любил. "Из всех святых на меня больше других производили впечатление мученики и пустынножители, но между ними почему-то я очень много думал об Оригене. Не могу сейчас припомнить, почему Ориген так глубоко врезался в мою детскую память. Я даже в то время Оригена однажды видел во сне. Он с котомкою на спине, длиноликий, безбородый, босой, с палкою в руках явился мне во сне".

В Киев на богомолье подростком с Семен Самсоновичем - 1889 год - тот ему говорит: с. 19: "Для меня муки не так страшны, страшно лишь то, что Бог лишит грешников Своей милости. Я как об этом подумаю, то мне становится очень страшно. Я готов просить Бога не только о всех христианах, но и о тех, которые не крещеные. Мне их всех становится очень жалко. Жалко мне евреев, татар, удавленников, самоубийц, жалко мне некрещеных младенцев, умерших всех мне жаль, даже и дьявола жаль". /.../ Слова Семена переворачивали все мое существо. Мне становилось как-то легко и светло на душе, я минутами плакал /.../ Ты знаешь, дедушка Семен, я от Бога ничего не желаю, даже и не желаю быть таким праведником, чтобы сиять подобно солнцу, но я желал бы всем своим существом любить Его ак, чтобы больше меня Его никто не мог любить. ... Пусть я и не наследую Царствия Божия, пусть я и никогда не увижу Христа на том свете, но я хотел бы быть не человеком, а одною к Нему любовью. Я, Семен Самсонович, как-то в лужках молился Богу, и от этой молитвы я чуть не умер".

Разжалобив одесского градоначальника Зеленого, попадает на Афон - с. 26. Очень понравилось в Андреевскому монастыре, где стал послушником. Настоятелем был о. Феоксит. Прозвали мальчика "японец". Видение рая как сада, после которого "трое суток не ел и не пил, а только от какой-то великой внутренней радости беспрестанно плакал".

29 "Жизнь моя на Афоне, при всех моих стремлениях к духовному подвиге, встречала со вне большие соблазны. Они проявлялись больше всего в том, что афонцы больше, чем самого дьявола, боятся национального безразличия. Для малоросса великоросс - сатана, а для великоросса малоросс - демон. Кроме сего, все они, еще того хуже, разделяются на губернсое, уездное землячество. ... Третий соблазн, самый коренной -- деньги, деньги и деньги! ... Если и приходилось с некоторыми подвижниками сближаться, то я скоро разочаровывался в них, ... потому, что у них, как я замечал, при всех их духовных подвигах, отсутствовала нравственная сторона в жизни, особенно это было заметно по отношению к ближним".

30 - из Афона с СПб. на афонское подворье, познакомился с митр, Палладием, тот за свой счет отправил в Томск к еп. Макарию, а тот к начальнику Алтайской духовной миссии.

39: на третий год проповеди пал с одной девицей, хотел на ней жениться, она умерла - "С этого момента исчезла сила моих проповедей и оставила меня самая молитва и любовь к Богу на время" (40). Пошел в Палестину. Потом проповедовал в Забайкалье, хотел жениться, епископ Мефодий не дал согласия, подчинился -- "И свидетель Бог, сам не знаю почему в эти дни ночью снился мне Лев Толстой //ср. ниже//, и я с ним много во сне говори об Евангелии" (45) покушение на самоубийство (45), стал иеромонахом. Сила проповеди уже не прежняя.

47: слушая жалобы окрестившегося бурята "Я как-то сразу понял, что значит обокрасть духовно человека, лишить его самого для него ценного, вырвать и похитить у него его святое святых, его природное религиозное мировоззрение, и взамен этого ничего ему не дать, за исключением разве лишь нового имени и креста на грудь" (47). "По моему убежеднию, так обращать людей ко Христу, как поступали наши миссионеры с бурятом, это значило бы являться прежде всего палачом душ человеческих, а не Христовым апостолом. Не знаю, прав я был или не прав, но с этого времени я только проповедовал Слово Божие, предоставляя другим миссионерам крестить инородцев".

Скорбит о грехах христиан. Проповедь на Нерчинской каторге. Рассказы осужденных. В том числе - один, учитель, социалист, но христианский, посаженный по доносу священника, которому он на исповеди сказал: "Я не верю в святость Александра Невского, Владимира святого, царевича Дмитрия, Бориса и Глеба, последние пали от острия меча из-за политических целей, а первые свою святость не опр //79// равдали жизнью ... не верю им еще и потому, что от них исходит война и всякое насилие". "Я ведь себя не считаю анархистом, пусть власть была бы, пусть начальство существовало бы, я против этого ровным счетом ничего не имею, но зачем, зачем низводить Христа на степень жалкого служки, который обязан обслуживать этих насильников, кро //80// вопийц и тиранов человеческой жизни. А архиереи, им только давай деньги, награждай орденами, дай им власть, и тогда говори: прощай Христос, прощай христианство, идеалистическая утопия, недомыслие и невежество галилейских рыбаков".

Гм! А ведь это было напечатано - значит, подобный донос и приговор не казались невероятными. Отец Спиридон его утешает, призывает терпеть, и тот возщобновляет посещение церкви. С. 81. "Как-то он обратился ко мне и спросил меня, как я понимаю Л.Н.Толстого. Я ответил ему: если бы мир так понимал Святое Евнгелие, то он наполовину был бы христианином.

Беседа с мусульманином, с. 82: "Добрый Али, и Магомет ваш получит там по своим делам, я, дорогой мой, не думаю, чтобы он Богом был окончательно отвергнут".

Воспоминания производят впечатления неоконченных - последний эпизод с офицером, который накануне войны продавал немцам планы Варшавских укреплений и поражался тому, как много немцы знают.

В общем, крайне "либеральная" позиция, сильно беллетризованные, сентиментальные. Готовность простить мусульманина, но не немца.