М. Геллер, А. Некрич
ИСТОРИЯ РОССИИ:
1917-1995
Книга вторая
Мировая империя
К оглавлению
Свержение Хрущева завершило послесталинский период советской
истории. Одиннадцать лет, минувших после смерти наследника Ленина, были временем
борьбы за «сталинский мундир», годами приспособления советской системы к существованию
без Сталина и его диктатуры.
Система продемонстрировала свою устойчивость во время борьбы
«на верхах», подавления, часто кровавого и беспощадного, центробежных сил, выявившихся
после разоблачения «культа личности» внутри метрополии, но особенно на внешних
границах империи — в восточном Берлине, в Венгрии, в Польше. С другой стороны,
режим пытался ослабить центробежные силы не только путем репрессий, но и путем
«усыновления» реформаторских тенденций, проявившихся в период «растерянности».
Иногда его называют «оттепелью».
В новых, значительно более благоприятных для советской системы
обстоятельствах, повторились основные черты послеленинского «междуцарствия»:
выявление в рядах коллективного руководства вождя, подминающего под себя всех
остальных, некоторое ослабление репрессивной системы во всех областях жизни,
связанное с отсутствием Вождя. Все перипетии борьбы советского руководства за
«сталинизм без Сталина» повторила история Китая после смерти Мао Цзедуна. В
Китае цель борьбы — «маоизм без Мао».
Борьба за «сталинский мундир» была испытанием на прочность
[180/181 (672/673)]
основы советской системы — борьбой партийного аппарата со всеми,
кто претендовал на увеличение своей роли в структуре управления, уникальная
особенность советской системы состоит в том, что партия руководит всем, контролирует
все, но ни за что не отвечает, ибо осуществляет общее руководство. Она принимает
все решения, дает указания, в том числе нигде не зафиксированные устные и телефонные,
но за неудачи отвечают государственные органы и руководителя предприятий и учреждений.
Партия всегда права. Она исправляет все ошибки других, она
наказывает и милует. Партию — хранительницу Идеологии, то есть хранительницу
Истины — Хрущев хотел «приблизить к практике», сделать ответственной за практическое
руководство страной. Тем самым он посягнул на форму существования коммунистического
государства — уникального в истории человечества.
Разделение партии напугало партийный аппарат, хотя, быть может,
не все понимали революционный характер реформы. Вторая реформа привела аппарат
в ужас и лишила Хрущева опоры в партии: Первый секретарь ЦК добился введения
в Устав партии принципа обязательной ротации: при каждых выборах полагалось
менять одну треть числа членов партийных комитетов от Президиума ЦК до районных
комитетов. Исключение делалось только для Первого секретаря и кучки «опытных
и заслуженных работников». Введен был принцип нестабильности положения партийного
работника, с которым партийный аппарат не мог и не хотел согласиться. Партийный
аппарат покорно перенес сталинский принцип ротации путем террора, который был
лотереей и создавал иллюзию возможности выиграть счастливый номер, но не хотел
принять неизбежность ротации «по закону».
После свержения Хрущева принцип ротации был немедленно отменен.
Бунт партийного аппарата против Первого секретаря, олицетворяющего
власть партийной машины, был актом самозащиты — защиты своей власти и своих
привилегий.
Существует версия, будто, готовя свержение Хрущева, партийные
заговорщики хотели передать пост первого секретаря ЦК А. Н. Шелепину, в прошлом
секретарю ЦК комсомола, а затем председателю КГБ и члену Президиума ЦК. Об этом
упоминает и А. И. Солженицын.1 Однако Шелепин своей сталинистской
радикальностью (утверждают, будто он собирался помириться с Китаем, снова «зажать»
экономику и управление и повести решительную борьбу со всеми отклонениями от
ортодоксальной идеологии) отпугнул высших партийных иерархов и аппарат. Они
предпочитали человека более спокойного, достаточно консервативного и не подверженного
[181/182 (673/674)]
крайностям. В аскетизме и пуризме Шелепина было что-то угнетающее.
Московские интеллигенты в насмешку и по аналогии с «Железным Феликсом», Дзержинским
(оба руководили аппаратом террора — ВЧК и КГБ), прозвали Шелепина «Железным
Шуриком». Но аппарат жаждал спокойствия.
Первым секретарем был избран Л. И. Брежнев.
Биография Брежнева — образец жизненного пути партийного работника,
взобравшегося на высшую ступень лестницы власти. Образцовость биографии в ее
обыденности, в отсутствии «взлетов», в цепкости, с какой Брежнев шаг за шагом
шел вверх, приобретая на этом пути покровителей и клиентов. Будущий генеральный
секретарь родился в 1906 году в заводском поселке Каменское (переименованном
впоследствии в Днепродзержинск), что находится в 35 км от Екатеринослава (переименованного
в Днепропетровск). Сын рабочего Леня Брежнев поступил учиться в каменскую классическую
гимназию, которую окончил уже в советское время, когда она превратилась в «трудовую
школу». Автор единственной сравнительно полной биографии Брежнева,2
американский журналист Джон Дорнберг, смог собрать свидетельства его одноклассников,
но многие детали жизненного пути будущего главы партии и советского государства
остаются неясными, необъяснимыми. Закончив после школы землемерный техникум
в Курске, Брежнев несколько лет работает в земельных отделах исполкомов в Белоруссии,
Курске, Свердловске. Затем внезапно возвращается на родину и меняет профессию:
поступает в металлургический институт. И в 25-летнем возрасте вступает в партию.
Начинается карьера.
Поворот в жизни Л. И. Брежнева совпадает с поворотом в истории
страны, с годами «большого террора». В мае 1937 года он избирается заместителем
председателя городского совета Днепродзержинска, в мае 1938 года Брежнев переводится
в Днепропетровск в областной комитет партии на должность заведующего отделом
агитации и пропаганды. Он входит в систему власти, и происходит это в Днепропетровске,
где Брежнев найдет сподвижников, которые будут его сопровождать до Кремля.
Восхождение Брежнева начинается под покровительством нового
первого секретаря ЦК украинской компартии Н. Хрущева. Посланный для наведения
порядка, Хрущев беспощадно «чистит» республику, начиная с ее партийного аппарата.
Сталин совершенно серьезно требовал от партийных руководителей подготовить «по
два-три заместителя». Брежнев принадлежал к «третьему гарнитуру» руководителей,
шедших на смену двум первым, ликвидированным во время «чисток». Он обнаружил
идеальный набор качеств, необходимых
[182/183 (674/675)]
для неторопливого и неуклонного восхождения. Без блеска, но
надежный работник, он получает поддержку Хрущева в обкоме, а потом в армии,
где занимает должности начальника политотдела армии, заместителя, а в конце
войны — начальника политуправления фронта, продвинувшись в званиях от подполковника
до генерал-майора. Его замечает фаворит Сталина Л. Мехлис.
Брежнев проявляет единственный талант, необходимый партийному
руководителю, — умение руководить: давать общие указания по всем вопросам, не
будучи специалистом ни по одному из них. На посту секретаря областного комитета
в Запорожье и Днепропетровске, он возглавляет восстановление разрушенных во
время войны предприятий и городов. Взятый в 1950 году в Москву Хрущевым, которого
Сталин назначил секретарем ЦК, Брежнев в июле направляется в Кишинев на должность
первого секретаря ЦК молдавской компартии. Он становится руководителем одной
из пятнадцати советских республик. Из Днепропетровска в Кишинев он забирает
с собой группу друзей, которые составят ядро группы ближайших его сотрудников,
будущей «днепропетровской мафии». К этому ядру примкнут «верные люди», которых
Брежнев найдет в Кишиневе. В их числе окажется заведующий отделом пропаганды
и агитации ЦК молдавской компартии К. Черненко, который станет начальником личного
кабинета генерального секретаря, ближайшим его советником, будет введен в Политбюро
и займет в 1979 году место «кронпринца».
В 1952 году, на XIX съезде партии, Брежнев стал кандидатом
в члены вновь созданного Президиума ЦК. Возможно, что Вождь предвидел для молодого
секретаря из Кишинева место, которое должно было освободиться после намечавшейся
чистки. При реорганизации органов власти немедленно после смерти Сталина Брежнева
назначают начальником политуправления Военно-морского флота. Пост второстепенный,
который дает, однако, будущему генеральному секретарю возможность приобрести
себе верных друзей среди маршалов и адмиралов.
Усиление позиции Хрущева, ведшего непрекращающуюся борьбу за
власть, означает одновременно и продвижение Брежнева по лестнице власти: секретарь
ЦК Казахстана, председатель Верховного Совета СССР, секретарь ЦК КПСС. В октябре
1964 года он предает своего покровителя и поднимается на высшую ступень. Но,
как обычно после прихода к власти нового руководства — оно коллективное. Пройдет
более десяти лет прежде чем станет очевидно, что процесс превращения руководства
«коллективного» в единоличное идет при Брежневе точно так же, как он шел при
Сталине и Хрущеве,
[183/184 (675/676)]
но идет медленно, очень осторожно, почти незаметно. До тех
пор, пока не станет очевидным, что кропотливая политика по устранению «чужих»
и замещению их «своими» дала результаты. В конце 70-х годов ключевые посты в
партии были заняты «брежневцами» в центральном аппарате — в Политбюро и Секретариате
— расположились члены «днепропетровской мафии». Их люди заняли посты на нижних
ступенях системы.
В конце 70-х годов завершился процесс перехода от «коллективного»
к единоличному руководству. После смерти Ленина, после смерти Сталина, после
свержения Хрущева система неизменно и неуклонно шла к нему. Осуществлялся важнейший
закон социалистического общества, подмеченный Лениным в 1918 г. Неотъемлемым
элементом этого процесса было создание очередного «культа» очередной «личности».
В числе обвинений, предъявленных Хрущеву, было обвинение в «культе личности».
Сменивший Хрущева Брежнев сделал первый шаг на пути к «культу» через полтора
года после прихода к власти: на XXIII съезде он предложил переименовать Президиум
ЦК в Политбюро, а должность первого секретаря ЦК в должность генерального секретаря
ЦК.
Брежневу понадобилось около десяти лет, прежде чем в его руках
оказались все атрибуты социалистического Вождя. Брежнев не стал Сталиным. Но
он занял место Сталина. «Единоличное руководство» означает, что все решения
принимаются узким кругом. Так было при Ленине, так было и при Сталине. Вождь
воплощает в своей «личности» мощь партии.
Свержение Хрущева было бунтом жрецов против Верховного жреца,
осмелившегося посягнуть на касту служителей культа. Вопрос о том, кому принадлежит
власть в советском государстве, первым поставил Ленин. Развивая замечание Ленина
о «бюрократическом извращении», Троцкий, потеряв власть, говорил о бюрократии,
захватившей власть в СССР. Милован Джилас обновил точку зрения Троцкого, популяризировав
выражение «новый класс». Значение книги Джиласа заключалось в том, что он показал
— на примере Югославии — идентичность процессов, происходящих во всех странах,
в которых власть берет в свои руки коммунистическая партия.
Конституция Советского Союза называет коммунистическую партию
руководящей силой советского общества. На XXVI съезде
[184/185 (676/677)]
(1981) партия насчитывала 17,480,000 членов и кандидатов, что
составляло чуть больше 9% населения.3 Нельзя, однако, говорить о
том, что «Партия» держит власть в стране.
Джордж Орвелл говорил о «внешней» и «внутренней» партии. В
1969 году ленинградцы, преподаватель С. Зорин и инженер Н. Алексеев написали
работу, которая получила в «Самиздате» название «Ленинградской программы». Анализируя
советское общество конца 60-х годов, С. Зорин и Н. Алексеев констатировали:
«Партия и государственный аппарат составляют в нашей стране подлинную и решающую
политическую силу. Высший слой этой пирамиды составляет аппарат номенклатурных
чиновников, верхушкой которого является ЦК КПСС, Политбюро ЦК, Секретариат и
отделы ЦК. К ним присоединяются: генералитет, аппарат Министерства внутренних
дел и государственной безопасности, верхний слой государственного аппарата.
Авторы «Ленинградской программы» видят в «номенклатуре» подлинный «правящий
класс». То, что Орвелл называл «внутренней партией».
«Номенклатура» возникает в первой половине 20-х годов, как
перечень должностей, находившихся в ведении отдела кадров ЦК. Быстро этот список
включил в себя список всех «руководящих должностей» в партийном, государственном,
профсоюзном, армейском, культурном аппарате страны. Возникла стройная иерархическая
система, имеются номенклатура ЦК КПСС, номенклатуры ЦК республиканских партий,
номенклатуры областных и районных комитетов партий
По переписи населения, проведенной в 1970 году, группа «руководителей»,
включавшая секретарей первичных партийных организаций и председателей и секретарей
сельских советов, насчитывала 405,784 человека, то есть составляла 0,35% населения.5
Обладая разной степенью власти, в зависимости от принадлежности
к номенклатуре того или иного уровня, «номенклатурные работники» представляют
собой олигархию особого типа — группу, объединенную участием в управлении страной.
Аристотель относил «олигархию» к «плохим» формам правления,
определяя ее, как власть ради власти. Номенклатура — олигархия, которая скрывает
суть своей власти за идеологической ширмой, объявляя себя — властью народа.
Номенклатура воспроизводит сама себя, отбирая в число олигархов
людей с необходимыми качествами и щедро их вознаграждая. Андрей Сахаров рассказывает
о том, как происходит отбор кадров: Недавно большую группу хороших студентов
выпускников различных ВУЗов страны собрали на месяц в Ленинграде... (комсомольцев,
[185/186 (677/678)]
конечно)... Их сытно кормили и много поили в лучших ресторанах,
всячески развлекали — все бесплатно. В общем, дали «покататься как сыр в масле».
А потом спросили — хотите всегда так жить? Поступайте в ВПШ! (Высшая партийная
школа), самый бездарный станет там, минимум, вторым секретарем райкома».6
Номенклатура состоит из взаимоподдерживающих групп, вступающих
в союзы или конфликты. Ее можно сравнить с вассально-сюзеренной системой, типичной
для феодального общества. Каждый номенклатурный работник имеет своих вассалов,
в то же время являясь вассалом вышестоящего руководителя. Больше всего вассалов
у генерального секретаря — у него нет сюзерена, но он не может не учитывать
желаний своих вассалов.
Программа номенклатуры сводится к трем пунктам: расширение
власти, расширение привилегий, возможность спокойно пользоваться властью и привилегиями.
Хрущев посягнул на эту программу.
Герой сатирической комедии Маяковского «Баня», символ бюрократа
и номенклатурного работника Победоносиков, кричит: «Попрошу меня не будоражить!».
Коллективное руководство, избранное октябрьским пленумом ЦК, приступает к успокоению
«номенклатуры». В первой большой речи после начала нового правления Л. Брежнев
не перестает говорить о «проблемах»: он говорит о «нерешенных проблемах», «новых
проблемах», «бесчисленных проблемах», «проблемах, которые следует решить». Совершенно
естественно, что он не забывает о многочисленных «недостатках», «нуждах», «требованиях»,
задачах, «которые следует решить». Брежнев как бы забывает, что он был вторым
секретарем при Хрущеве и рисует черное прошлое, когда царили «субъективизм»
и «волюнтаризм». Новый первый секретарь предлагает в качестве панацеи: «объективную
оценку», «правильное использование», «необходимые меры», «научные методы» и
«гармоническое развитие».7
Первые действия нового руководства состоят в отмене хрущевских
реформ: отменяются деление партии и ротация, ликвидируются совнархозы и восстанавливаются
традиционные министерства, восстанавливается традиционная десятилетняя школа,
которую Хрущев пытался заменить «политехнической» одиннадцатилеткой. Для успокоения
населения восстанавливаются приусадебные участки, прекращается активное преследование
церкви и религии. Новое руководство прежде всего желает показать, чего оно не
хочет.
Положительная программа была представлена на первом послехрущевском
пленуме ЦК в мае 1965 года, посвященном сельскому хозяйству. Как Хрущев после
смерти Сталина, так и Брежнев после свержения «царя Никиты» возлагал вину за
сельскохозяйственные
[186/187 (678/679)]
неудачи на своего предшественника. Новый первый секретарь предлагал
меры, которые должны были, наконец, решить сельскохозяйственные проблемы СССР.
С первых послереволюционных дней коммунистическая партия ищет
философский камень, который позволил бы совершить чудо — обеспечить страну сельскохозяйственными
продуктами. Был ленинский план кооперации, затем была сталинская коллективизация.
После коллективизации испытывались самые различные волшебные средства: шарлатанские
рецепты Лысенко, фантастические проекты посадки лесов и орошения пустынь, глубокая
вспашка и торфяные горшочки, «кукурузация» страны и «освоение целины». Все планы
были основаны на принципе экстенсивного развития сельского хозяйства.
Программа Брежнева обещала колхозникам освобождение от «кукурузной»
обязанности и перенос внимания с целинных земель на земли в центре страны. Сокращались
обязательные поставки и устанавливалась — до конца 1970 года — сравнительно
низкая норма обязательных поставок, что должно было повлечь за собой увеличение
закупок сельскохозяйственных продуктов государством по повышенным ценам. Программа
Брежнева делала упор на значительное расширение мелиоративных работ, строительство
каналов, увеличение производства удобрений, сельскохозяйственных машин и предусматривала
в связи с этим выделение огромных средств на капиталовложения в сельское хозяйство.
В программу были включены давно ожидаемые социальные меры: право колхозников
на пенсию и введение минимальной месячной заработной платы для колхозников,
которая была значительно ниже не только заработной платы на заводских предприятиях,
но и в совхозах.
Особенность «новой программы» состояла в том, что она не была
новой: основные ее линии продолжали политику, начатую Хрущевым еще в 1958 году.8
Политика Хрущева была очищена от рекламных эффектов, безудержного хвастовства
и невероятных обещаний и представлена, как «научный план», дающий гарантию «подъема
сельского хозяйства».
Инициатором реформ, исправляющих «волюнтаристские ошибки Хрущева
в промышленности», выступил председатель Совета министров А. Косыгин. Реформа,
предложенная Косыгиным, и утвержденная пленумом ЦК в сентябре 1965 года, а затем
XXIII съездом в марте 1966 года, была начата Хрущевым. Главная ее идея была
изложена в статье «План, прибыль, премия», опубликованной в «Правде» 9 сентября
1962 года. Автор статьи проф. Харьковского инженерно-экономического института
Евсей Либерман предложил
[187/188 (679/680)]
сделать критерием оценки деятельности предприятия его рентабельность,
то есть прибыльность. Это значило учитывать неизвестные советской экономике
принципы — спрос и предложение, используя материальное стимулирование рабочих
и предприятий. Необходимым условием осуществления этой реформы было предоставление
предприятиям широкой автономии, освобождение их от мелочной опеки со стороны
плановых органов и «госконтроля».
Идеи Либермана, статья которого произвела колоссальное впечатление
на Западе как свидетельство изменения характера советской системы, не были открытием.
В 1956 году польские экономисты, прежде всего проф. Оскар Ланге, предлагали
все эти меры. Хрущев в неутомимой жажде изменений пожелал использовать предложения
Либермана, поддержанные крупнейшими советскими экономистами Л. В. Канторовичем,
В. С. Немчиновым, В. В. Новожиловым. Незадолго до падения, в августе 1964 года,
Хрущев согласился на испытание системы Либермана на двух текстильных фабриках:
«Большевичка» в Москве и «Маяк» в Горьком. Через два дня после падения Хрущева
Косыгин распространяет эксперимент на ряд других предприятий и объявляет о подготовке
программы реформ, охватывающих всю промышленность страны.
Программа, принятая пленумом и утвержденная XXIII съездом,
была заранее обречена на провал, ибо пыталась сочетать несовместимое: расширение
прав предприятий и восстановление центральных министерств, ликвидированных Хрущевым.
О подобной попытке решить квадратуру круга писал В. Ключевский, характеризуя
реформы Петра I: «Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном
обществе... хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно».9
В 60-е годы на Западе прошли бурные выступления молодежи. Во
Франции, США, Западной Германии студенты бунтовали, они были недовольны условиями
жизни, ее бесперспективностью. Их вырастило общество потребления, поднявшее
впервые в истории материальное благосостояние на небывалый уровень. Однако была
утрачена духовность. Молодежь ищет замены. В странах Запада начинаются волнения,
демонстрации.
Советская печать, сообщая о беспорядках, расписывая и смакуя
их, сравнивала положение молодежи в капиталистическом мире со спокойной уверенностью
советской молодежи в завтрашнем дне, с ее
[188/189 (680/681)]
стремлением отдать все свои силы делу строительства коммунизма.
Однако за фасадом обычного хвастовства скрывалась совсем иная действительность.
60-е годы для советской молодежи также были временем исканий, связанных и с
диспутами, и с открытыми проявлениями недовольства режимом и с активными выступлениями
против него. Секретарь ЦК ВЛКСМ Г. С. Павлов писал летом 1966 года в журнале
«Коммунист» не без беспокойства об усилившейся тяге молодого поколения к истории
и теории коммунистического движения. Как и каждое новое поколение, те, кто родились
в конце 40-х годов, жаждали узнать правду о своей стране. Снова перед партией
встала та же самая задача, что и в прошлом: фальсификация коллективной памяти
народа, создание легенд о прошлом. Павлов предлагал собирать молодежь и старых
большевиков, свидетелей прошлого, чтобы молодые люди из уст очевидцев событий
узнали «правду».10 Повсеместно начали организовывать встречи с теми,
кто случайно уцелел во время террора, или наоборот активно участвовал в нем.
И те, и другие рады были рассказать молодежи «правду». В связи с этим по стране
пошли гулять анекдотические истории, вроде рассказа ветерана, который, описывая
взятие Зимнего дворца в октябре 1917 года, заключает, сокрушенно качая головой:
«Да, погорячились мы тогда малость»...
Но молодежь, особенно студенческая, не удовлетворяется встречами
с ветеранами. Студенты требуют открытых диспутов, дискуссий, свободного обмена
мнениями. Среди студентов, особенно высших учебных заведений, Москвы, Ленинграда,
Киева, Горького растет и крепнет настроение покончить с цинизмом, пронизывающим
советское общество сверху донизу. Академическое начальство, райкомы комсомолов
и партии, местные активисты стремятся ограничить состав и число участников таких
диспутов, но это не всегда удается. На дискуссии, организованной студентами
физико-математического факультета МГУ на тему «Цинизм и общественные идеалы»
(март 1965), прозвучали резкие выступления против дезинформации официальной
печати и требования сказать о совершенных преступлениях в годы сталинского террора.
Неверие, скептицизм и цинизм, распространяющейся среди молодежи, называют результатом
политики партии, скрывающей правду. Один из выступавших предложил переименовать
газету «Правда» в «Ложь». Другие студенты требовали привлечь к ответственности
соратников Сталина: были названы имена Шверника, Суслова и Микояна. Полтора
часа длилось выступление пришедшего на диспут художника Кузнецова, говорившего
о преступлениях сталинских времен.11 Позднее Кузнецов был упрятан
властями в «психушку». Переполох, вызванный диспутом,
[189/190 (681/682)]
выразился вскоре в «закручивании гаек» в высших учебных заведениях,
в усилении преподавания предметов марксизма-ленинизма (научного коммунизма)
и установлении правила, по которому неуспевающие по этому предмету не допускаются
к сдаче других экзаменов.
Разочарование, недовольство, связанное с крушением старых идеалов
и поисками новых охватывает не только студентов, но и часть школьников. В Москве,
в школе № 16, группа старшеклассников расклеивает по ночам листовки в защиту
Синявского и Даниэля. Участники группы разосланы по разным школам. Наказаны
директор школы и учительница Бараль. Последней было вменено в вину, что она
устроила два вечера в память Тухачевского и Якира, расстрелянных в 1937 году.12
По некоторым данным, в стране в 1967 году насчитывалось около
400 различных неофициальных молодежных групп, находившихся фактически в оппозиции
к режиму. Участники групп придерживаются самых различных взглядов, от народнических
до фашистских. К ним применяют профилактические меры — беседы, уговаривание,
посылку на производство для «исправления», раскассирование по различным школам,
беседы с родителями, собрания, обсуждения и прочее. Однако к более активным
применяются суровые меры: аресты, суд, заключение в лагери и тюрьмы.
Арест в сентябре 1965 года писателей Андрея Синявского и Юлия
Даниэля, а затем в феврале 1966 года суд над ними и жестокий приговор (7 лет
лагерей Синявскому, 5 лет — Даниэлю), свидетельствовали о решимости нового руководства
покончить с наиболее неприятным источником беспокойства — родившимися в хрущевскую
эпоху надеждами на либерализацию системы.
Осуждение «культа личности», на XX съезде, освобождение миллионов
заключенных, реабилитация некоторых из них, использованная рядом писателей возможность
поставить вопросы — о терроре, причинах военных неудач после гитлеровского нападения,
структуре советского общества, а главное, поведение Никиты Хрущева, не перестававшего
кидаться из крайности в крайность — посеяли надежды на возможность реформ режима,
на возможность формирования общественного мнения. Хрущев разрешил опубликовать
«Один день Ивана Денисовича» и тем самым позволил родиться феномену Александра
Солженицына. Нет сомнения, что даже гений Солженицына не мог дать его повести,
а затем его другим книгам и прежде всего «Архипелагу ГУЛаг» силу, потрясшую
сознание мира, если бы подлинность описанного не была подтверждена публикацией
«Одного дня Ивана Денисовича» в Москве. Подлинность свидетельства
[190/191 (682/683)]
была подтверждена палачами. Но, разоблачая некоторые преступления
Сталина, давая согласие на издание повести Солженицына, Хрущев не отказывался
от репрессий. Первая книга о хрущевских лагерях, получившая широкое распространение
в «Самиздате», «Мои показания» Анатолия Марченко — свидетельствовала о том,
что, если население советских лагерей сократилось по сравнению со сталинскими
временами, их характер остался неизменным.
Репрессивная политика Хрущева, несмотря на ее усиление в 60-е
годы, носила случайный характер и не могла прекратить послесталинское бурление
в обществе. К тому же репрессии носили «закрытый» характер: суды не были гласными,
расстрел рабочих Новочеркасска в 1962 году и подавление выступлений рабочих
в других городах долгое время оставались неизвестными.
Суд над Синявским и Даниэлем был первым публичным политическим
процессом послесталинского времени. Значение его заключалось прежде всего в
том, что на скамью подсудимых были посажены писатели, которых обвиняли в «агитации
или пропаганде, проводимой в целях подрыва или ослабления Советской власти»,
в «распространении в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский
государственный и общественный строй». Подсудимым было предъявлено обвинение
по статье 70 Уголовного кодекса, принятого в хрущевское время. «Агитация или
пропаганда», «клеветнические измышления» — были книгами, написанными А. Синявским
и Ю. Даниэлем; повестями, рассказами, критическими статьями. Материалом обвинения
были литературные произведения: авторов отождествляли с героями произведений.
Возможно, что это был первый случай в мировой юридической практике. До сих пор
никому не приходило в голову, что Достоевского можно было судить за убийство,
ибо Раскольников его совершил — с заранее обдуманным намерением.
Суд над писателями означал формальное завершение послесталинской
эпохи «разброда и шатания», конец «оттепели». После смерти Сталина писатели
первыми стали задавать вопросы. Статья В. Померанцева «Об искренности в литературе»13
была первым публичным осуждением лжи, пронизавшей все клетки общества, и первым
выражением потребности в искренности, в правде. Писатели — в разной форме и
разной степени выражают в печати пробуждение мысли и чувств, казалось бы, навсегда
вытоптанных в послереволюционные годы. Рождающаяся мысль, не находя возможностей
в Подцензурной литературе, уходит в «Самиздат». Начинается, по выражению Анны
Ахматовой, «догутенберговский период» советской литературы: сначала стихи, а
затем и проза переписываются и
[191/192 (683/684)]
распространяются — без разрешения цензуры. Открываются — в
«Самиздате» — вычеркнутые из официальной литературы писатели (Булгаков, Платонов,
Цветаева, Мандельштам), появляются новые писатели. Награждение в 1958 году Нобелевской
премией Бориса Пастернака за роман «Доктор Живаго» дает могучий импульс «Самиздату».
Нецензурованная литература находит путь на Запад: рождается «Тамиздат» — опубликованные
на Западе книги возвращаются на родину и распространяются неофициальным путем.
Суд над Синявским и Даниэлем был расправой над обеими формами
свободной литературы: обвиняемые не только писали без цензуры, но и посылали
свои рукописи на Запад, откуда они возвращались в форме книг в Советский Союз.
Что еще хуже, они печатали свои произведения под псевдонимами! Жестокий приговор
был предупреждением всем авторам «Самиздата» и «Тамиздата», несомненной победой
просталинского крыла партии. Выступления, восхваляющие Сталина, происходят то
здесь, то там.14 Сталинисты активно готовятся дать бой на XXIII съезде
КПСС. За неделю до открытия съезда запрещаются представления на сценах московских
театров «крамольных» спектаклей: «Живые и павшие» (театр на Таганке), «Теркин
на том свете» (театр Сатиры), «Снимается кино» (театр им. Ленинского комсомола)
и «Дион» (театр им. Вахтангова). Из плана издательства «Московский рабочий»
выбрасывается переиздание книги В. Дудинцева «Не хлебом единым». Из списка кандидатов
в делегаты на XXIII съезд от московской партийной организации вычеркивается
имя А. Т. Твардовского, редактора «Нового мира».15 Где-то в Удмуртии
делегатом на съезд избирается реакционнейший писатель В. Кочетов, главный редактор
журнала «Октябрь».
Угроза официальной реабилитации Сталина сплачивает на короткое
время зарождающуюся, пока аморфную, оппозицию среди интеллигенции.
Осуждение Синявского и Даниэля, посеяв разброд и смятение в
рядах «прогрессистов», тем не менее находит отпор с их стороны. 63 члена Союза
Советских писателей, к которым затем присоединились еще 200 интеллигентов, обратились
с письмом в адрес ХХIII съезда и президиумов Верховных советов СССР и РСФСР
(последние обладают правом помилования) с призывом выпустить А. Синявского и
Ю. Даниэля на поруки.16
Академик А. Берг, один из крупнейших ученых в области кибернетики,
узнав о возможной реабилитации Сталина на съезде партии, заявляет, что в этом
случае он демонстративно выйдет из Академии Наук СССР.17
Рождается первое слово, означающее человека, согласного открыто
[192/193 (684/685)]
выразить свое отношение к действиям советской власти: «подписант».
Оно предшествует последующим определениям: «инакомыслящий», «диссидент». «Подписанты»
действуют в строгих рамках советского закона и не требуют ничего иного, кроме
соблюдения закона. В письме 63 писателей просьба выпустить осужденных на поруки
аргументировалась тем, что «этого требуют интересы нашей страны. Этого требуют
интересы мира. Этого требуют интересы мирового коммунистического движения».18
Протесты вызывают новые репрессии. В 1966—67 годах политические
процессы организуются по всей стране: в Москве и Ленинграде, Киеве и Львове,
Горьком и Риге, Ташкенте и Омске. Суд над Синявским и Даниэлем вызывает протесты
на Западе, где не хотят верить в неизменность советского строя. «Правда» отвечает
четко и ясно: «Оркестрованная на западе с небывалым размахом кампания в защиту
двух диверсантов от литературы дезориентировала кое-кого из честных людей. Видимо,
не располагая должной информацией и восприняв писания буржуазной прессы, которая,
утратив всякий стыд, ставит Синявского и Даниэля в ряд с Гоголем и Достоевским
и уверяет, будто на суде шла речь о проблемах литературы и свободе творчества,
некоторые прогрессивные деятели встревожились».18а
Суд над Синявским и Даниэлем был расценен советской интеллигенцией
как угроза возвращения к «сталинским временам». Протесты против процесса носят
подчеркнуто антиоппозиционный характер: «подписанты» не считают себя оппозицией,
ни в коем случае не хотят быть оппозицией. Около 100 человек демонстрируют 5
декабря 1965 года в день Сталинской Конституции на Пушкинской площади, требуя
соблюдения конституции. Во всех коллективных протестах подчеркивается их легальность.
Требования соблюдения советского закона рассматриваются руководителями
советского государства как явная оппозиция, угрожающая существованию системы.
Требование поставить закон между гражданином и государством, сделать закон обязательным
и для граждан, и для государства рассматривается как преступление, наказуемое
лагерем. Возникает круг: процессы вызывают протесты, протесты влекут за собой
аресты и новые процессы. Александр Гинзбург, основатель в 1960 году одного из
самых первых «самиздатовских» журналов «Синтаксис», арестованный и осужденный
за него в 1962 году, собирает документальный сборник «Белая книга» по делу Синявского
и Даниэля. В январе 1967 года его арестовывают и осуждают на 5 лет лагерей.
Материалы процесса Гинзбурга и его друга Юрия Галанскова, основателя «самиздатовского»
журнала
[193/194 (685/686)]
«Феникс» (1966), осужденного на 7 лет лагерей, собираются в
книгу «Процесс четырех» Павлом Литвиновым, осужденным в 1968 году на 5 лет ссылки.
Складывающееся после свержения Хрущева общественное движение
называет себя Демократическим. Его участник и первый исследователь Андрей Амальрик
отмечает, что Демократическое движение включало в себя представителей трех основных
идеологий, кристаллизовавшихся в послесталинскую эпоху, как альтернативные программы:
«подлинного марксизма-ленинизма», «либерализма» и «христианской идеологии».19
Первая из альтернативных программ исходила из того, что Сталин исказил марксистско-ленинскую
идеологию, а возвращение к ней позволит оздоровить общество; вторая — полагала
возможным постепенный переход к демократии западного типа с сохранением принципа
общественной и государственной собственности; третья — предлагала в качестве
основы общественной жизни христианские нравственные ценности и, следуя традициям
славянофилов, подчеркивала особый характер России. В начале 70-х годов, одновременно
с обособлением трех оппозиционных течений, произойдет их персонификация. Каждая
из программ станет отождествляться с личностью, наиболее ярко ее выражающей:
Андрей Сахаров будет восприниматься, как воплощение либерально-демократической
оппозиции; Александр Солженицын превратится в символ «христианской идеологии»,
Рой и Жорес Медведевы становятся наиболее известными глашатаями «подлинного
марксизма-ленинизма».
А. Амальрик констатировал в 1969 году, что «число участников
Движения в общем столь же неопределенно, как и его цели. Оно насчитывает несколько
десятков активных участников и несколько сот сочувствующих Движению и готовых
его поддержать».20 Не имея возможности назвать число участников Демократического
движения,21 Амальрик делает опыт анализа его социального состава.
В числе 738 человек, подписавших коллективные и индивидуальные письма протеста
против суда над Галансковым и Гинзбургом было 45% ученых, 22% деятелей искусства,
13% инженеров и техников, 9% издательских работников, учителей, врачей, юристов,
6% рабочих, 5% студентов.22
Протесты против произвола, против процессов, нарушающих закон,
в защиту прав человека воспитывают общественное сознание, пробуждают к жизни
гражданские чувства, безжалостно истреблявшиеся долгие десятилетия. Протесты
подрывают государственную монополию на тайну и предают гласности репрессивную
деятельность государства. Важную роль играет в этом «Хроника текущих событий»,
[194/195 (686/687)]
начавшая выходить в 1968 г. Строго придерживаясь рамок закона,
«Хроника» предает гласности все его нарушения советскими органами. Влияние идеологии
«подлинного марксизма-ленинизма» проявляется в распространении убеждения, что
главная цель Демократического движения — не допустить возвращения сталинизма,
реабилитации Сталина.
Отсутствие глубоких теоретических исследований советского общества,
советской системы вело к тому, что замена тотального террора выборочным рассматривалась
как прогресс, как завоевание, которое необходимо беречь и защищать. Страх перед
возвращением сталинизма вел к тому, что существующий режим казался мягким, либеральным,
слабым. А. Амальрик приходит к выводу в 1969 г., что «режим не нападает, а обороняется.
Его девиз: не троньте нас, и мы вас не тронем».23 Но Амальрик ошибался.
Оборона была лишь временной.
Во второй половине 50-х и в 60-е годы советская система впервые
за долгие десятилетия столкнулась с феноменом оппозиции. Это еще не была подлинная
оппозиция — только ее зародыш. Но сам факт появления советских граждан, задающих
вопросы о характере функционирования режима, вызывал страх у власти. Лояльное
требование соблюдения закона не только казалось, но и в действительности было
покушением на основы советского государства, ибо разоблачало фикцию закона,
обнажало подлинную реальность, скрывающуюся за иллюзорностью слова.
Репрессии не прекращаются после смерти Сталина. Они лишь приобретают
иной характер и сокращаются в масштабе. «Либерал» Хрущев, распустивший сталинские
лагеря, очень скоро начал их снова наполнять, добавив к гамме репрессивных мер
психиатрические больницы, как место заключения для инакомыслящих. Иллюстрацией
к хрущевской политике репрессий могут быть аресты молодых москвичей, выступавших
с чтением стихов в центре города — на площади Маяковского. Аресты — в числе
арестованных были Ю. Галансков, В. Буковский, Э. Кузнецов — были произведены
в октябре 1961 года, за три дня до XXII съезда партии, на котором впервые открыто
говорилось о сталинских преступлениях. XXII съезд решил вынести тело Сталина
из Мавзолея, но дух его жил в арестах, проводившихся в то же самое время.
Чудовищность сталинских преступлений превосходила воображение
и породила убеждение, что террор, жертвами которого падают миллионы, неотъемлемая
часть сталинизма. В годы правления Хрущева было доказано, что, не меняя ничего
в основах сталинского социалистического государства, можно обойтись без массового
тотального
[195/196 (687/688)]
террора. Хрущев продемонстрировал возможность делимости террора.
Инерция сталинского террора неумолимо захватывала все население — щадился, оставался
неприкосновенным только Великий Кормчий. Хрущев остановил террор на пороге ЦК.
А. Авторханов пишет: «Уже во время ликвидации «антипартийной группы» Молотова,
Маленкова, Кагановича Хрущев допустил роковую при данной системе ошибку, которая
предрешила, в конечном счете, его собственную гибель: он оставил на свободе
участников этого первого заговора против себя. Если бы он уничтожил участников
июньского заговора 1957 года, то октябрьский заговор 1964 года вообще не состоялся
бы. Октябрьские заговорщики точно знали, что в случае неуспеха их ждет не пуля,
а пенсия».24
Террор не ограничивался — он делился. Менялся его характер,
неизменной оставалась сущность. Как неизменной оставалась сущность государства.
Делимость террора свидетельствовала о стабильности режима, о том, что тотальный
террор эпохи Ленина и Сталина сделал свое дело: позволил уничтожить оппозицию,
изменить социальный состав общества, создать государство, основанное на страхе.
Тотальный террор после смерти Сталина оказался ненужным, опасным для «номенклатуры».
Террор эпохи Хрущева, а затем эпохи Брежнева казался мягким, незначительным,
либеральным только по сравнению со сталинскими репрессиями. 7 и 5 лет за публикацию
литературных произведений за границей для Синявского и Даниэля — наказание,
которое вызвало бы возмущение, если бы касалось писателей любой капиталистической
страны, казалось проявлением доброты по сравнению со сталинским временем. Лауреат
Нобелевской премии Михаил Шолохов с тоской вспоминал на XXIII съезде партии
времена, когда «судили, не опираясь на разграниченные статьи уголовного кодекса»,
а «руководствуясь революционным правосознанием», и когда непременно бы расстреляли
«оборотней». Любое наказание казалось мягче расстрела. В результате эпоха Брежнева
представлялась несравнимо «мягче» эпохи Сталина. И это было верно, до тех пор,
пока сталинский террор продолжал считаться нормой. Он продолжал считаться нормой
руководителями страны, полагавшими, что они проявляют мягкость, не расстреливая
инакомыслящих. Он продолжал считаться нормой участниками Демократического движения,
ждавшими в тревоге реабилитации Сталина и автоматического появления затем нового
Сталина.
Владимир Буковский, один из участников и наиболее ярких представителей
Демократического движения, делит рождавшуюся оппозицию на «подпольную» и «открытую»,
видя в этих двух формах выражение двух психологии, «двух способов жить: потаенного,
[196/197 (688/689)]
подпольного, раздвоенного — и открытого, апеллирующего к закону,
активно отстаивающего гражданские права».25 Буковский вспоминает,
что «все пятидесятые и шестидесятые годы, словно грибы, вырастали организации,
союзы, группы и даже партии самых различных оттенков».26 Часть из
них, преимущественно в Ленинграде, конспирировалась, пыталась действовать в
подполье.
Подпольные «организации», многие из них насчитывали по несколько
членов, пытались, как метко подмечает В. Буковский, «повторить историю КПСС».
История «подпольного движения» этого времени прекрасный образец воздействия
мифа, созданного коммунистической партией СССР, даже на тех, кто в него перестал
верить. «Подпольщики» старались создать организацию, которая, распространяя
литературу, собирала бы единомышленников, чтобы затем перейти к осуществлению
программы. Миф о том, что именно таким образом совершила революцию партия большевиков,
убедил даже самих большевиков. Подпольные организации преследовались особенно
жестоко. Причем независимо от программы: была ли это организация подпольных
марксистов «Колокол» (процесс в 1965 году) или подпольных социал-христиан (процессы
1967-68 годов). Всероссийский Социал-Христианский Союз Освобождения Народа (ВСХСОН),
созданный в феврале 1964 года четырьмя выпускниками Ленинградского университета,
просуществовал 3 года. ВСХСОН, насчитывавший 28 членов и 30 кандидатов, готовившихся
вступить в Союз,27 был крупнейшей из раскрытых подпольных организаций.
Идеология ВСХСОН питалась прежде всего «русской идеей» Н. Бердяева. Программа
отвергала существующий в СССР строй, видя в нем «разновидность государственного
монополистического капитализма» с экономической точки зрения, и «крайний тоталитаризм,
вырождающийся в деспотию» с политической. Отвергая коммунистическую систему
и критикуя пороки капитализма, программа ВСХСОН предлагала государство «теократическое,
социальное, представительное и народное».28
Члены Союза рассматривали программу, сочетавшую идеи персонализма,
корпоративизма и социал-христианства, как перспективную цель. Своей практической
задачей Союз ставил рост численности организации и самообразование. Но включение
в программу пункта, гласившего: «Освобождение народов от коммунистического ига
может быть достигнуто только вооруженной борьбой. Для полной победы народу необходима
своя подпольная армия освобождения, которая свергнет диктатуру и разгромит охранные
отряды олигархии»,29 дало возможность КГБ представить ВСХСОН террористической
организацией.
[197/198 (689/690)]
История Социал-Христианского Союза характерна для «подпольного»
типа мышления, вдохновленного большевистской мифологией. ВСХСОН строился как
настоящая партия, с «главой организации», «начальником идеологического отдела»,
«хранителем материалов». Руководитель Союза Игорь Огурцов был осужден на 15
лет заключения, в том числе на 7 лет в печально знаменитой Владимирской тюрьме.
Власти, перепуганные подпольной организацией, нераскрытой в течение 3 лет, безжалостно
расправились с «террористами», хранившими один заржавленный пистолет.
Подпольный характер Союза, закрытый суд над его членами были
причиной того, что его деятельность, его программа оставались долгие годы почти
неизвестными.
Значительным событием общественной жизни страны стало письмо
А. Солженицына, адресованное IV съезду Союза писателей в мае 1967 года. Ни один
из 300 делегатов съезда, получивших письмо, не прочитал его с трибуны. Но 80
писателей (затем к ним присоединилось еще 9) потребовали обсуждения вопросов,
затронутых Солженицыным. Автор «Одного дня Ивана Денисовича» выступил против
цензуры: «Не предусмотренная конституцией и потому незаконная, нигде публично
не называемая, цензура под затуманенным именем «Главлита» тяготеет над нашей
художественной литературой и осуществляет произвол литературно-неграмотных людей
над писателями. Пережиток средневековья, цензура доволакивает свои мафусаиловы
сроки едва ли не в XXI век!»30
Осторожно, в завуалированной форме А. Солженицын высказывает
мысль о том, что цензура представляет собой основу советской системы, живущей
на лжи, запрещающей правду. Три года спустя в Нобелевской лекции 1970 года по
литературе он выразит эту мысль в лапидарной форме: «Одно слово правды весь
мир перетянет».31
Непрочитанное на съезде писателей в Москве, письмо Солженицыны
было прочитано на съезде писателей в Праге и получило поддержку подавляющего
большинства чешских и словацких писателей.
«Пражская весна», как принято называть события в Чехословакии
1967—68 годов, многими чертами (несмотря на многие различия) сходна с событиями
1956 г. в Венгрии. Подобный процесс проходил и в Польше — в 1956 г. и в 1968
г.32 Всюду нараставшее недовольство населения находило выражение
прежде всего в кругах интеллигенции: писатели излагали чувства и требования
народа;
[198/199 (690/691)]
программы реформ находили сторонников не только среди рядовых
членов коммунистических партий, но и в руководстве. Появились руководители,
обещавшие устранить недостатки коммунизма, сохранив систему, обещавшие «социализм
с человеческим лицом».
Смерть Сталина и XX съезд дали толчок к «польскому Октябрю»
и революции в Венгрии. Свержение Хрущева и нарастание оппозиционных
настроений в Советском Союзе дали импульс «пражской весне» и событиям 1968 г.
в Польше.
Рождение оппозиционного движения в СССР в 1964-68 гг., появление
зародыша общественного мнения сопровождалось усилением национальных чувств в
советских республиках. Политика советского руководства носит присущий ему в
это время двусмысленный характер: в 1967 г. завершается многолетняя борьба малых
народов, депортированных во время войны на восток, за официальную реабилитацию.
Изданы соответствующие указы. Как будто все в порядке, но одновременно крымским
татарам не разрешают вернуться на родину — в Крым, месхам (грузинам-мусульманам)
не разрешают вернуться в Грузию, немцам Поволжья — в Поволжье.
В середине 60-х годов усиливаются национальные движения на
Украине, в Литве, Закавказье.
В 1965 году волна арестов прокатилась по Украине. Удар был
нанесен по интеллигенции, преимущественно молодежи. Литературный критик Иван
Дзюба направил первому секретарю ЦК Украины П. Шелесту и председателю Совета
министров В. Щербицкому длинный меморандум «Интернационализм или русификация»,
в котором объяснял причины беспокойства украинской интеллигенции. И. Дзюба протестовал
против «русификации», в которой видел угрозу существованию украинского народа,
обвиняя украинское правительство в нарушении «ленинских принципов национальной
политики и национального строительства».33 В 1966 году известный
украинский журналист Вячеслав Чорновил, вызванный в качестве свидетеля по Делу
Михаилы Осадчего, арестованного за книгу «Бельмо», описывавшую жизнь в лагере,
заявил протест против нарушений советского закона. Затем он обратился к прокурору
республики с жалобой на преследования, которым подвергалась украинская интеллигенция.
И был арестован.34 За резкий протест против «русификации» был арестован
в 1965 году учитель истории Валентин Мороз.
Судьба этих зачинателей украинского национального движения
в середине 60-х годов отражает судьбу движения: после первого ареста их снова
сажали в лагерь. В 1980 году В. Чорновил и М. Осадчий отбывали срок. В. Мороз
после 13 лет заключения был в 1979 году обменен — вместе с А. Гинзбургом, М.
Дымшицем, Э. Кузнецовым
[199/200 (691/692)]
и пастором Винсом — на двух советских шпионов, арестованных
в США. И. Дзюба, осужденный в 1973 году на пять лет лагеря, раскаялся. Сначала
в статье в газете «Лiтературна Украiна», а затем в книге «Грани кристалла» он
отказался от своих прежних взглядов, горько сожалея, что они были «подхвачены
враждебной, буржуазно-националистической пропагандой за границей».35
Оппозиционное движение в Литве неразрывно связано в 60-е годы
с преследованиями, которым подвергается католическая церковь. Даже по официальным
данным не менее 50% жителей республики — практикующие католики. Во второй половине
60-х годов Верховный Совет Литвы принял специальные указы, имевшие целью окончательно
закрыть молодежи путь в церковь. С 1968 года десятки петиций, протестующих против
религиозных преследований, адресуются правительственным органам. Суд над двумя
священниками, обвиненными в обучении детей катехизису, вызывает демонстрацию
протеста.
Вслед за «Хроникой текущих событий» появляется в 1970 году
«Украiнски висник», а в 1972 — «Хроника католической церкви Литвы»: рождается
самиздатовская печать, ставящая перед собой одну цель — регистрацию репрессий.
Тем самым подрывается один из устоев советской системы — тайна террора, дававшая
власти полную безнаказанность. Одновременно гласность является необходимым условием
существования общественного мнения.
Политический кризис в Чехословакии, вызванный целым рядом экономических,
социальных и национальных причин, разрешается заменой на посту первого секретаря
ЦК Антонина Новотного Александром Дубчеком. 46-летний словак, выпускник московской
Высшей партийной школы, сын коммуниста, приехавшего до войны в СССР строить
социализм, — Александр Дубчек, Саша, как называли его советские руководители,
казался верной гарантией стабильности в Чехословакии.
Деятельность Дубчека и его сторонников с января по август 1968
года была очередной — после Польши, Венгрии, Советского Союза хрущевского периода
— попыткой улучшить систему, реформируя ее, не меняя основы. Как и во всех других
случаях, осуществление реформ начиналось после персональных изменений в партийном
руководстве. Инерция борьбы за власть, сочетавшаяся с очевидностью кризисных
явлений и возможностью возложить вину за все неудачи на предшественника, неизменно
вела к тому, что проводимые реформы начинали угрожать основам строя. Никита
Хрущев великолепно выразил чувство руководителя коммунистической партии, вынужденного
согласиться на некоторые реформы: «...шли на оттепель в
[200/201 (692/693)]
руководстве, и шли сознательно, и сознательно побаивались этой
оттепели, потому что как бы из этой оттепели не наступило половодье, которое
бы захлестнуло и с которым трудно бы было справиться... Боялись тогда, что народ,
что руководство не сможет справиться со своими функциями и направлять это по
советскому руслу...» Как обычно, Хрущев завершает свою мысль поговоркой: «И
хочется, и колется, и мама не велит».36
В каждой из социалистических стран, переживавших кризис, граница
системы достигалась в разных пунктах. Образование рабочих советов и требование
вывода советских войск из Будапешта стали поводом для интервенции. Хрущев обрек
себя, разделив партию. В Чехословакии граница допустимых реформ была достигнута
после отмены цензуры. На совещании руководителей социалистических партий, созванном
в Варшаве 14 июля 1968 года, В. Гомулка, настаивая на прекращении «чехословацкого
эксперимента», аргументировал: «Отмена цензуры означает, что партийное руководство
отказалось оказывать малейшее влияние на жизнь страны».37 Для Гомулки,
поддержанного всеми собравшимися, отмена цензуры была равносильна отказу от
власти. Советская печать объявила отмену цензуры контрреволюцией, которая «состояла
в том, чтобы, захватив средства массовой информации, деморализовать население
страны, отравить сознание трудящихся ядом антисоциалистических идей».36
Переводчик Гомулки, присутствовавший на совещании в Варшаве,
рассказал в своих воспоминаниях о чувстве страха перед «ядом антисоциалистических
идей», которое звучало в речах всех руководителей коммунистических стран. «Мы
имеем дело с контрреволюцией, в которой противник не стреляет, — объяснил Гомулка
собравшимся. — Если бы он стрелял, все было бы для нас гораздо проще, ибо тогда
мы могли бы реагировать иначе».39
Александр Дубчек и его сторонники пытались изо всех сил убедить
руководителей «братских стран» в своей способности провести реформы, которые
позволили бы ликвидировать кризис, не подрывая основ социализма. Целый ряд встреч
между чехословацкими реформаторами и руководителями «братских стран» не дали
результатов. А между тем один из вдохновителей «Пражской весны», горячий сторонник
«социализма с человеческим лицом» Йозеф Смрковский, в 1968 году член Политбюро
и председатель парламента, написал в 1973 году письмо Л. Брежневу, в котором
подтверждал, что его «социалистические взгляды не изменились, что он с удовольствием
следит за советской политикой разрядки».40 Через 5 лет после интервенции
войск Варшавского пакта И. Смрковский
[201/202 (693/694)]
верил, что Л. Брежнев положительно отнесется к его совету «начать
переговоры между представителями СССР, политиками 1968 года и сегодняшними политическими
руководителями» для того, чтобы сделать Чехословакию «надежным союзником СССР».41
Умерший в феврале 1974 года И. Смрковский продолжал до конца жизни верить,
что «в ближайшие несколько месяцев можно ожидать каких-то конкретных шагов...»42
Иллюзию относительно советских намерений, иллюзию относительно
борьбы «голубей» и «ястребов» в Политбюро КПСС И. Смрковский сохранил до своей
смерти. На этой иллюзии строят свою политику Дубчек и его сторонники летом 1968
года. Как свидетельствуют, ставшие известными, материалы переговоров советских
и чехословацких руководителей, материалы совещаний «братских» стран, решение
о вмешательстве было принято после публикации в июне обращения к народу, вошедшего
в историю как «2 тысячи слов». Манифест, под которым поставили свою подпись
десятки тысяч чехословаков, констатировал, что «аппарат власти вышел из-под
контроля народа», что компартия Чехословакии «превратилась из политической партии
и идейного союза в орган власти и стала притягательной силой для властолюбивых
эгоистов, для трусов и людей с грязной совестью».43
После публикации манифеста вопрос о вторжении стал проблемой
тактической. Среди руководителей социалистических стран были сторонники немедленной
интервенции — В. Гомулка, В. Ульбрихт, Т. Живков, были сторонники выжидательной
тактики — Я. Кадар. С принципом интервенции были согласны все. И в Политбюро
КПСС, как можно судить, дискутировались только сроки. Сосед Чехословакии, первый
секретарь компартии Украины П. Шелест настаивал на скорейшей ликвидации «Пражской
весны», заражавшей «ядом антисоциалистических идей» украинцев. Брежнев, только
еще укреплявший свою власть, готов был выжидать.
Советские руководители, наученные опытом Венгрии, решают осуществить
интервенцию в Чехословакии силами всех социалистических государств. И. Тито
и Н. Чаушеску заявляют о своей поддержке политики А. Дубчека. Румыния отказывается
включить свои войска в экспедиционный корпус.
В ночь с 20 на 21 августа 1968 года советские военные самолеты
высаживают парашютистов на аэродроме в Праге. Воинские соединения СССР, ГДР,
Польши, Венгрии и Болгарии вступают на территорию Чехословакии (часть этих войск
уже находилась там для «маневров»). Арестованных членов Политбюро чехословацкой
компартии доставляют в кандалах в Москву. Руководители Чехословакии
[202/203 (694/695)]
не выдерживают нажима Политбюро КПСС и подписывают (только
Ф. Кригель отказался это сделать) оглашение с СССР о пребывании советских войск
на территории Чехословакии. Они обязываются также вновь ввести цензуру и отменить
все те реформы, которые придавали «человеческое лицо» социализму.
Ровно за 30 лет до того, в 1938 году в Мюнхене, президент Чехословакии
Гаха, плача, подписал навязанное ему Гитлером соглашение, обрекавшее страну
на поглощение Третьим рейхом. В 1938 году нацист Гитлер сломал волю демократа
Гахи. В 1968 году советские коммунисты ломали чехословацких коммунистов, попытавшихся
реформировать систему социализма, нарушивших таким образом обязательную для
всех коммунистов дисциплину. «Все, что мы хотим сделать, — заявил чехословацкий
лидер, — это создать социализм, не теряющий своего человеческого характера».44
Наивный Дубчек! Ведь это и есть самая настоящая крамола, прямое
обвинение, брошенное в лицо реальному советскому социализму. Новые руководители
Чехословакии приступили к «нормализации» страны: суровыми репрессиями были подавлены
все проявления недовольства.
Вторжение в Чехословакию не было случайным актом, который «коршуны»
навязали «голубям» в Политбюро КПСС. Это было выражением принципов «пролетарского
интернационализма» и советской внешней политики, на которых Ленин начал строить
советское государство. Вторжение в Польшу в 1920 году, установление советской
власти в Закавказье в 1920—21 годах, организованные Лениным, были первыми проявлениями
этих принципов. Эти принципы не соблюдались лишь в тех случаях, когда советское
государство было слишком слабо для их реализации.
Ленинские принципы были повторены после вторжения в Чехословакию
в статье, опубликованной в «Правде». Автор статьи изложил теоретическое обоснование
вторжения в Чехословакию явно и недвусмысленно: «...Каждая коммунистическая
партия ответственна не только перед своим народом, но и перед всеми социалистическими
странами, перед всем коммунистическим движением... Социалистическое государство,
находящиеся в системе других государств, составляющих социалистическое содружество,
не может быть свободным от общих интересов этого содружества».
Переходя от общих положений к конкретному случаю Чехословакии,
«Правда» констатировала: «Коммунисты братских стран, естественно, не могли допустить,
чтобы во имя абстрактно понимаемого суверенитета социалистические государства
оставались в бездействии,
[203/204 (695/696)]
видя, как страна подвергается антисоциалистическому перерождению».
«Правда» заключала: «Те, кто говорит о «незаконности» действий
союзных социалистических стран в Чехословакии, забывают, что в классовом обществе
нет и не может быть неклассового права. Законы и нормы права подчинены законам
классовой борьбы, законам общественного развития... Нельзя за формально-юридическими
рассуждениями терять классовый подход к делу».45
Поскольку в социалистических странах классов нет, рассуждение
о «классовом праве», о «классовой морали», о «формальном» праве и «абстрактном»
суверенитете могли относиться только к классовой борьбе, понимаемой в масштабе
земного шара. «Классовая борьба» — борьба между миром социализма и миром капитализма.
Накануне вторжения в Чехословакию братских армий «Правда» торжественно заявила:
«Для марксистов-ленинцев не могут быть и никогда не будут безразличными судьба
социалистического строительства в других странах, общее дело коммунизма и социализма
на земле». Статья называлась «Фронт непримиримой борьбы».46
Западные журналисты назвали изложенные в «Правде» принципы
— доктриной Брежнева. Это было очередным свидетельством незнания советской истории.
2 сентября 1920 года командующий частями Красной армии, распространявшими советскую
власть в Средней Азии, телеграфировал Ленину после штурма Бухары: «Пал последний
оплот бухарского мракобесия и черносотенства. Над Регистаном победоносно развевается
Красное Знамя мировой революции».47 В 1968 году командующий союзными
войсками, оккупировавшими Чехословакию, мог телеграфировать наследнику Ленина
о том, что «Красное Знамя мировой революции» продвинулось далеко на Запад.
Подавление советскими войсками революции в Венгрии было потрясением
для многих советских юношей В. Буковский пишет о трагедии своего поколения:
«После того, как краснозвездные танки — мечта и гордость нашего детства — давили
на улицах Будапешта наших сверстников, кровавый туман застилал нам глаза. После
того, как весь мир предал нас, мы никому не верили. Наши родители оказались
доносчиками и провокаторами, наши полководцы — палачами, даже наши детские игры
и фантазии были пронизаны обманом».48 12 лет спустя значительная
часть населения воспринимает вторжение в Чехословакию, как необходимый и справедливый
акт Советская пропаганда использует в качестве основного аргумента, объясняющего
необходимость вторжения, угрозу Чехословакии, а следовательно, и всем социалистическим
странам, со стороны ФРГ
[204/205 (696/697)]
Советской пропагандистской машине удается осуществить образцовый
дезинформационный маневр. Правительство «Большой коалиции», в котором социал-демократ
Вилли Брандт занимал пост вице-канцлера и министра иностранных дел, пришедшее
незадолго до событий в Чехословакии к власти в ФРГ, изображается как прямой
наследник Гитлера. Горькие воспоминания о минувшей войне используются для оправдания
советской политики. Используется также чувство, старательно воспитываемое у
советских людей, что мир должен быть благодарен Советскому Союзу за жертвы,
которые он понес в ходе строительства социализма, во время войны с гитлеровской
Германией, за помощь, которую он оказывал, оказывает и будет оказывать. Советские
средства массовой информации не перестают твердить о «неблагодарности» чехов
и словаков, забывших, кто их освободил в 1945 году. И этот аргумент воспринимается
многими советскими гражданами.
Полностью задавить родившееся общественное мнение уже нельзя.
Раздаются голоса протеста: на митингах и собраниях, организованных для одобрения
вторжения в Чехословакию, в письмах в редакции газет. 25 августа 1968 года студентка
Татьяна Баева, филологи Лариса Богораз и Константин Бабицкий, поэт Владимир
Делоне, рабочий Владимир Дремлюга, физик Павел Литвинов, поэт Наталья Горбаневская,
искусствовед Виктор Файнберг выходят на Красную площадь. На руках у Горбаневской
трехмесячный ребенок. Демонстранты разворачивают плакаты с надписями: «Да здравствует
свободная и независимая Чехословакия!», «Позор оккупантам!», «Руки прочь от
ЧССР!», «За вашу и нашу свободу».49 Немедленно арестованные агентами
КГБ, демонстранты предаются суду и подвергаются суровому наказанию. 95 деятелей
советской культуры обращаются в Верховный Совет СССР с письмом протеста.
Летом 1968 года, в дни, когда готовилась ликвидация «Пражской
весны», раздался голос Андрея Сахарова. В Самиздате появились «Размышления о
прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Программа, предложенная
Сахаровым, была основана на идее конвергенции: сближения социализма и капитализма,
теряющих в процессе свои отрицательные стороны. Сахаров очень быстро убедился,
что социалистическая система отвергает идею «конвергенции», как смертельную
опасность для себя. Главным направлением его деятельности становится борьба
за защиту прав человека. В 1970 году академик Сахаров и физики А. Твердохлебов
и В. Чалидзе организуют Комитет защиты гражданских прав. Несмотря на открытый
характер Комитета и соблюдение им советского
[205/206 (697/698)]
законодательства, он подвергается жестоким преследованиям.
Но голос Сахарова не удается заглушить.
А. Солженицын объяснил значение «феномена Сахарова»: «Когда
Ленин задумал и основал, а Сталин развил и укрепил гениальную схему тоталитарного
государства, все было ими предусмотрено и осуществлено, чтобы эта система могла
стоять вечно, меняясь только мановением своих вождей, чтоб не мог раздаться
свободный голос и не могло родиться противоречие. Предусмотрено все, кроме одного
— чуда, иррационального явления, причин которого нельзя предвидеть, предсказать
и перерезать. Таким чудом и было в советском государстве появление Андрея Дмитриевича
Сахарова — в сонмище подкупной, продажной, беспринципной технической интеллигенции,
да еще в одном из главных, тайных, засыпанных благами гнезд — близ водородной
бомбы».50
Подобным чудом было и появление Александра Исаевича Солженицына.
После пятидесяти лет существования тоталитарного советского
государства, все усилия которого были направлены на создание Нового Человека,
Хомо Советикус, появление А. Сахарова, Солженицына, демонстрантов, протестовавших
на Красной площади против оккупации Чехословакии, «подписантов», требовавших
освобождения Синявского и Даниэля, рождение «Самиздата», создание полулегальных
и нелегальных групп и организаций — свидетельствовало о поразительной силе человеческого
духа.
За очень редкими исключениями «диссиденты», как станут называть
всех тех, кто ставит под сомнение божественную мудрость государства, не были
организованной оппозицией с программой и планом действия. «Диссиденты» требовали
от государства соблюдения государственных законов и соблюдения прав граждан
— в том числе национальных и религиозных. Их было очень немного: это свидетельствовало
о том, что сбросить страх, которым дышали советские граждане полвека, — необычайно
трудно. Появление «диссидентов» свидетельствовало о том, что это возможно, что
государство не всемогуще.
К диссидентам советские граждане относятся по-разному. Одни
с ненавистью, другие с опаской, третьи с симпатией. Есть слой образованных людей
либерального образа мыслей — у них преобладает чувство неловкости. Оно вызвано
раздвоенностью их натуры: с одной стороны, советская действительность угнетает,
вызывает раздражение, с другой стороны, материальные условия их жизни совсем
неплохие по советским меркам — квартира, устойчивая заработная плата, а у кого
есть и автомобили, и дачки. Их немного тревожит будущее,
[206/207 (698/699)]
главным образом будущее их детей. Они во многом несогласны
с властью, но предпочитают «не связываться». Знают, что могут быть неприятности.
Кроме того, их несогласие с властью не принципиальное. Либералы готовы негласно
помочь диссидентам деньгами, одеждой для семей заключенных, берут тайком читать
самиздатовскую литературу, слушают заграничное радио на русском языке, поругивают
радиостанцию «Свобода» и одобряют «Би-Би-Си»: умеренность им больше по душе.
Для оправдания своей позиции, большей частью совпадающей с позицией власти (как
правило, либералы всегда голосуют «за»), в своих собственных глазах, а особенно
чтобы не терять уважение в глазах подрастающих потомков, они придумывают «теорию»
— Галилей и Джордано Бруно. Первый отрекся под пытками инквизиции от своих взглядов
и сохранил жизнь, второй открыто отстаивал свои взгляды, но потерял жизнь. Галилей
воскликнул перед смертью: «А все-таки она вертится!», показав тем самым, что
он, публично отрекшись от своих взглядов, лишь подчинился насилию. Либералы
предпочитают Галилея, делая вид, что этот выбор они делают также... под пыткой,
хотя их еще не пытали, но ведь могут же быть неприятности! И это свое слабодушие
они стараются внушить своим детям, превращая их в циников, конформистов и прагматиков.
Вторжение войск Варшавского договора в Чехословакию было встречено
Западом, как нормальная мера по наведению порядка в принадлежащей СССР зоне.
Президент США Джонсон 10 сентября 1968 года, через три недели после оккупации
Чехословакии, заявил: «Мы надеемся, что эта неудача не будет иметь длительных
последствий, и мы об этом постараемся».51 Премьер-министр Франции
Мишель Дебре дословно назвал вторжение «неприятным дорожным инцидентом». Министр
иностранных дел ФРГ Брандт, встретившись через несколько недель после «инцидента»
в Нью-Йорке с министром иностранных дел СССР А. Громыко, заверил его, что начатые
переговоры о заключении договора об отказе от применения силы будут продолжены.
«Что мы могли сделать? — вздыхает в своих воспоминаниях посол ФРГ в Москве Гельмут
Аллард. — В США Ричард Никсон поторопился еще быстрее, чем Жорж Помпиду, забыть
об этом эпизоде».52 Генри Киссинджер, готовивший программу внешней
политики США для Никсона, избранного в ноябре 1968 года новым президентом, приводит
в своих мемуарах множество объяснений
[207/208 (699/700)]
причин поспешности, с какой Запад, забыв о Чехословакии, вернулся
к политике «разрядки международной напряженности», получившей в западных странах
французское наименование «детант».
Посол ФРГ в Москве ссылался на то, что это Никсон поторопился
вернуться к «детанту». Киссинджер говорит о том, что эта западноевропейские
страны давили на США, настаивая на соглашении с СССР. В числе других причин
Киссинджер называет: надежду на то, что Советский Союз поможет США найти во
Вьетнаме выход из войны; нажим деловых кругов, не перестававших надеяться на
волшебный «советский рынок»; давление специалистов по Советскому Союзу — бывших
послов в СССР А. Гарримана, Д. Кеннана, Л. Томпсона, Ч. Болена, настаивавших
на «скорейшем принятии советских предложений, ибо соотношение сил в Кремле может
измениться и ястребы начнут более жесткую политику».53
Непонимание Западом советской политики красноречиво выразилось
в разном наименовании этой политики. В переводе на русский язык «детант» означает
«расслабление». «Краткий политический словарь» — энциклопедия партийного агитатора
— определяет «разрядку» как результат «неуклонного укрепления позиции стран
социализма», как поражение «сил империализма».54
«Разрядка международной напряженности» была иным названием
политики, основы которой наметил Ленин. Он любил повторять — как только мы будем
сильны настолько, чтобы сразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за
шиворот. Сослагательное наклонение выражало надежду, но и констатировало невозможность
в тот момент «схватить капитализм за шиворот». До тех пор пока это невозможно,
необходимо — учил Ленин — идти на временные соглашения: «договор есть средство
собирания сил».55 На заре советской власти чрезвычайный VII съезд
партии принял решение, оставшееся законом советской внешней политики: «Съезд
особо подчеркивает, что ЦК дает полномочие во всякий момент разорвать все мирные
договоры с империалистическими и буржуазными государствами, а равно объявить
им войну».56
Наступивший после смерти Сталина период растерянности, усугубленный
раскрытием в ходе борьбы за власть глубокого экономического кризиса, в котором
оказалась страна, вынудили новое руководство отказаться от политики «холодной
войны». Резолюция XX съезда партии (1956) провозгласила: «Генеральной линией
внешней политики Советского Союза был и остается ленинский принцип мирного сосуществования
государств с различным социальным строем».57 После падения Хрущева
внешняя политика Советского
[208/209 (700/701)]
Союза меняет название своей генеральной линии, но сохраняет
ее содержание. На XXIII съезде (1966), на первой послехрущевской ассамблее,
Брежнев заявляет: «Советский Союз рассматривает сосуществование государств как
форму классовой борьбы между социализмом и капитализмом».58 На XXIV
съезде (1971), в медовые месяцы «детанта», приветствуя победы всемирного коммунистического
движения, Брежнев говорит о «неутихающей идеологической борьбе», подчеркивая:
«Полное торжество дела социализма во всем мире неизбежно. И за это торжество
мы будем бороться, не жалея сил».59 «Краткий политический словарь»,
языком, доступным каждому члену партии, объясняет: «В условиях разрядки международной
напряженности идеологическая борьба между капитализмом и социализмом не только
не затихает, а наоборот, усложняется, приобретает все более многообразные формы.
Разрядка напряженности создает благоприятную обстановку для широкого распространения
в мире коммунистической идеологии, идейных ценностей социализма, способствует
развертыванию наступательной идеологической борьбы в условиях мирного сосуществования
государств с различным социальным строем».60
«Мирное сосуществование» или «разрядка международной напряженности»
это, по любимому выражению Ленина, продолжение войны другими средствами (Ленин
любил приводить это изречение Клаузевица). Запад понимал «генеральную линию»
советской внешней политики, как «детант», то есть возможность достижения «прочного
мира путем урегулирования политических разногласий...»61 В советском
политическом словаре понятие «прочный мир» существует только в том контексте,
в каком использовал его Сталин, назвав орган международного коммунистического
движения: «За прочный мир, за народную демократию». «Прочный мир» — ступень
к народной демократии.
Стремление Запада к «детанту» объяснялось, прежде всего, небывалым
экономическим расцветом: «общество потребления» жило стремлением потреблять
все больше и больше и страхом потерять благосостояние. Никогда в истории человечества
такой высокий жизненный уровень не был уделом таких широких слоев населения.
Уступки, необходимые для соглашения с Советским Союзом, казались минимальной
платой за «детант», за «прочный мир». Другой причиной стремления Запада к «детанту»
было резкое ослабление позиции США в мире, вызванное катастрофической войной
во Вьетнаме. Первая в истории война перед телевизионной камерой была одновременно
классическим примером попытки выиграть идеологическую войну военными средствами.
[209/210 (701/702)]
Советская политика «разрядки международной напряженности» была
прежде всего вызвана необходимостью «передышки». В конце 60-х — начале 70-х
годов Советский Союз переживает очередной кризис. Кризис был политическим. «68-й
год, — вспоминает В. Буковский, — был кульминацией. Казалось, еще немного —
и власти отступят, откажутся от саморазрушительного упрямства... Целые народы
грозили прийти в движение, и это ставило под угрозу уже само существование последней
колониальной империи».62 Кризис был экономическим. В конце 60-х годов
экономическое развитие страны резко снизилось даже по официальным статистическим
данным. Стало очевидным, что экстенсивный период развития, характеризовавшийся
обильными резервами рабочей силы, закончился.
Экономическая реформа, торжественно провозглашенная после свержения
Хрущева, осталась на бумаге. Оказалось невозможным видоизменить советскую экономическую
систему для эффективной замены рабочей силы капиталом и широкого внедрения новой
техники и технологии. Экономическая реформа требовала от советских граждан —
рабочих, инженеров, технических руководителей — самостоятельности, инициативы,
смелых решений. Одновременно подчеркивалось, что все эти качества можно проявлять
только по указанию центральных органов и под контролем партии.
Выступая на очередном пленуме ЦК КПСС с очередной критикой
недостатков советской экономики, Л. Брежнев спрашивал: «Товарищи! Возникает
вопрос, чем объяснить невозможность для нас избавиться от таких узких мест,
которые не позволяют нам идти вперед еще быстрее?»63 Единственный
реальный способ исправления всех недочетов, которые мешали «идти вперед еще
быстрее», был найден еще Сталиным: «Самым плодотворным временем Сталина были
ночи. Недоверчивый мозг его медленно раскрывался с утра. Хмурым утренним мозгом
он смещал с должностей, срезал расходы, сливал министерства по два и по три
вместе. Гибким же, исхищренным мозгом ночи он придумывал, как министерства дробить,
делить, как называть новые...»64 В правление Брежнева продолжается
описанная Солженицыным сталинская игра в укрупнение и разукрупнение, объединение
и разъединение, которые оставляют без изменения чудовищную бюрократическую машину
советского государства.
Причиной кризиса советской экономики является, однако, не бюрократический
аппарат, а идеологический контроль, осуществляемый партией. Партия все направляет
и все контролирует: каждая самостоятельная инициатива рассматривается как угроза
авторитету партии, как удар по идеологии.
[210/211 (702/703)]
Самой отсталой, хронически отсталой отраслью советской экономики
является сельское хозяйство. Отказавшись от волшебных средств, которые Хрущев
насильно вливал в горло советскому сельскому хозяйству — от кукурузы, дальнейшего
расширения посевов в засушливых районах и тому подобного, администрация Брежнева
обратилась к другим волшебным средствам, прежде всего к капиталовложениям и
химии. После неурожая 1963 года, который был поставлен в вину Хрущеву, последовали
неурожаи 1965, 1967, 1972 и самый серьезный — 1975 года. Для предотвращения
неурожаев на сельское хозяйство был пролит золотой дождь: в 1973 году доля капиталовложений
в сельское хозяйство составляла 26,5% по сравнению с 23% в конце 60-х годов,
в 1975 году доля эта достигла 27%.65 Капиталовложения пошли в основном
на строительство химических предприятий, и с 1970 года Советский Союз опередил
США по потреблению удобрений.
Кризис советского сельского хозяйства не был преодолен. Положение
в сельском хозяйстве отражало положение в экономике СССР, который в 60-е годы
начинают повсеместно называть второй экономической державой мира. В начале 30-х
годов Сталин осуществил насильственную коллективизацию, которая должна была
доказать преимущество коллективного способа ведения хозяйства по сравнению с
индивидуальным. Ценой коллективизации был геноцид крестьянства страны.
Одним из важнейших аргументов в пользу коллективизации была
необходимость машинизировать сельское хозяйство, ибо, учил Сталин, машина производительнее
ручного труда, а индивидуальный крестьянин не имеет ни возможностей приобрести
машины, ни достаточно земли, чтобы использовать их. В 1973 году в Советском
Союзе один 70-сильный трактор обрабатывал 114 га пахотной земли, один комбайн
— 185 га. В США один трактор обрабатывал в это время 35 га, один комбайн — 58
га. В соответствии с планами понадобится — в случае выполнения планов — от 10
до 30 лет, пока советская промышленность не оснастит сельское хозяйство достаточным
парком машин. Наиболее красноречивым показателем эффективности производства
является производительность труда. В 1971—1973 годах с одного га в СССР собиралось
в среднем 14,7 центнера зерна, то есть столько же, сколько собирали в Греции
и Югославии в 1956—59 годах. В 1970 году один работник советского сельского
хозяйства собирал 4,5 тонны зерна в год, один американец — 54,7 тонны; соответственно
мяса — 320 и 4570 килограммов, молока — 2,8 и 11,8 тонны.
Один работник советского сельского хозяйства обрабатывает в
[211/212 (703/704)]
среднем 5,4 га, то есть столько же, сколько обрабатывал русский
крестьянин в 1913 году, когда на семью приходилось в среднем по империи 15 га.66
Советские руководители давно уже молчаливо признали, что колхозная
система является нерентабельной. Слияние маломощных колхозов, начавшееся вскоре
после войны, превратилось постепенно в ликвидацию колхозов и организацию вместо
них совхозов. Об этом красноречиво свидетельствуют статистические данные. В
1965 году в распоряжении колхозов было 44,7% используемых для сельскохозяйственных
нужд земель, в 1970 г. — 34,7%, в 1978 г —24,2%. В то же время доля совхозов
выросла с 55,1% в 1956 г. до 65,6% в 1970 г., до 75,2% в 1978 г.67
На четверть сократилось количество рабочих рук в колхозах, зато в совхозах их
стало на 39 процентов больше.
Это может означать ликвидацию колхозной системы в недалеком
будущем. Но это означает еще большую централизацию управления сельским хозяйством
со всеми вытекающими из этого неблагоприятными последствиями.
В конце 60-х годов разрыв между победными цифрами и реальностью
стало трудно скрывать. «В последние тридцать лет СССР развивался быстрее, чем
США», — констатировал английский экономист Алек Нов.»68 По статистическим
данным оказалось, что с 1928 по 1969 год СССР подготовил в 2,5 раза больше инженеров,
чем США.69 Победные цифры оглушали западных ученых и государственных
деятелей, но даже советская статистика должна была признать, что советская экономика
в 1979 году производила не более 60% американской продукции.70
Можно полагать, что Брежнев, задавая в 1979 году риторический
вопрос о причинах невозможности «избавиться от узких мест», догадывался каков
ответ, а может быть и знал. Первой причиной была и остается сама советская система.
Она и есть самое узкое место. Другая причина — нежелание советских трудящихся
«расшибаться» на работе, за которую их так плохо вознаграждают. Знаменитый анекдот:
государство делает вид, что платит, рабочие делают вид, что работают — объясняет
причину низкой производительности труда. Наконец, препятствует работе экономики
система чудовищно гипертрофированного планирования и централизованного управления.
Кардинально же реформировать эту систему партия категорически отказывалась.
История «социально-экономического эксперимента» Ивана Худенко
продемонстрировала невозможность коренных реформ. 12 ноября 1960 года Совет
министров СССР разрешил ответственному сотруднику
[212/213 (704/705)]
аппарата Совета министров Ивану Худенко провести эксперимент
по организации в совхозе новой системы труда и оплаты. У власти был Хрущев,
искавший волшебные средства для лечения советского организма. Худенко предложил
распределить все работы между звеньями — небольшими группами рабочих, получающими
полную хозяйственную самостоятельность. Единственное требование, которое им
ставится: произвести такой-то продукт в такой-то срок. Оплачиваются достигнутые
результаты без ограничения заработной платы. Результаты были поразительны. Себестоимость
зерна упала в 4 раза, зарплата возросла в 4 раза, а прибыль на одного работающего
в 7 раз. Рабочие стали работать — как на себя. Иван Худенко представил расчеты,
из которых следовало, что введение его системы по всей стране позволит увеличить
производство зерна в 4 раза, сократив число занятых в сельском хозяйстве в 6
раз: вместо 35 — немногим более 5 миллионов.
Советская печать встретила в первые годы эксперимент восторженно,
ему был посвящен фильм «Человек на земле». Когда стало очевидно, что «социально-экономический
эксперимент» Худенко, в случае его распространения, приведет к коренной реформе
советской экономики — расширению самостоятельности и ограничению планирования
— эксперимент был «закрыт», Худенко арестован и приговорен к большому лагерному
сроку по обвинению в «хищении государственного имущества в крупных размерах».
12 ноября 1974 года Иван Худенко умер в тюрьме.71
Неспособность прокормить население собственной страны указывает
не только на органические пороки советской системы, но и на ее социальную отсталость.
В США, экономическую и социальную систему которых советские пропагандисты не
устают поносить по поводу и без оного, в сельском хозяйстве страны занято всего
2,5-3% самодеятельного населения. В Советском Союзе —25%.72
Это факты, а факты, как говорил самый последовательный коммунист
мира, И. В. Сталин, «упрямая вещь».
И все же, с трудностями и перебоями, но советская экономика
работает. Работает по нескольким причинам. За счет огромных расходов, которые
покрываются национальным богатством страны — происходит проедание наследства
потомков. На помощь «первой», государственной экономике приходит «вторая» экономика,
никакими законами не предусмотренная и никем не спланированная. Это неофициальная
система, действующая согласно законам рынка. В Москве и Ленинграде, в Прибалтике,
в закавказских республиках,
[213/214 (705/706)]
в Средней Азии существуют подпольные фабрики, артели, частные
столовые, частные такси, идет бойкая торговля валютой и вещами, привезенными
с Запада. Все, в чем отказывает потребителю государственная промышленность,
поставляет на рынок «вторая» экономика. В 60-е и 70-е годы по всей стране прошли
процессы по обвинению в создании подпольных предприятий, торговле бриллиантами
и валютой и прочее. На процессах выяснилось, что производство «второй» экономики
тесно связано с государственной распределительной сетью, что подпольные предприятия
получали необходимое оборудование по нарядам министерств, или закупали его непосредственно
на государственных предприятиях как «вышедшее из употребления». Установлено
было, что свою продукцию подпольные предприятия сбывали через государственные
торговые точки. Но это лишь одна сторона «второй» экономики. Было немало случаев,
когда государственные предприятия выпускали сверхплановую продукцию за счет
сырья, не использованного в производстве, производили больше товаров, чем то
предусматривалось планом (путем незаметного снижения их качества), а затем сбывали
излишки продукции через государственную торговую сеть.
В этих грандиозных по масштабу финансово-торговых операциях,
где счет идет на сотни миллионов рублей, принимает участие с немалой для себя
выгодой министерская бюрократия. Дельцы находятся под оплаченной ими защитой
милиции, органов прокуратуры, районного или областного партийного руководства.
В финансово-валютных махинациях, во взяточничестве оказались
замешанными такие высокопоставленные лица, как кандидат в члены Политбюро, первый
секретарь КП Грузии Мжаванадзе, как председатель Совета Национальностей Верховного
Совета СССР Нассрединова.73 Они лишились своих постов, но никто из
них не был привлечен к уголовной ответственности.
Одной из наиболее распространенных форм коррупции в Советском
Союзе является взяточничество, принявшее характер национального бедствия. Взятки
берут в высших учебных заведениях при приеме студентов, а иногда и при сдаче
ими очередных экзаменов, в медицинских учреждениях за оперирование больных и
за уход за ними. Взятки в торговой сети стали регулярной данью, которую платят
все, начиная с директора торговой точки и кончая руководителем торга. Круг замыкается
обычно где-то в первом эшелоне союзных или республиканских министерств.
Торгуют не только товарами, продается положение в обществе
в виде должностей в партийном и государственном аппарате, почетных и научных
званий и пр.
[214/215 (706/707)]
Партия ограничивается косметикой существующей системы, разрешая
«менеджерам» увлекаться — в ограниченных рамках — модными теориями, приходящими
с Запада: «система управления», «маркетинг», «системные исследования». Польский
сатирик Станислав Ежи Лец предупреждал: «Не рассказывайте снов, к власти могут
прийти фрейдисты». Соцреалистическая литература рассказывает сны советских руководителей.
Трехтомная сага Михаила Колесникова о сибирском кузнеце Сергее Алтунине, идеальном
советском человеке, который становится заместителем министра — в СССР дорога
вверх открыта всем! — представляющая собой образец воинствующей графомании,
интересна описанием механизма принятия решений на верхних этажах советского
руководства. Сергей Алтунин, высококультурный советский человек признается жене:
«Рембрандта люблю, ей-богу. И «Лебединое озеро» обожаю». Он направляется за
границу. «Придется посетить лондонскую и манчестерскую школу бизнеса, Британский
институт управления... Потом махну в США перенимать опыт гарвардской и слоуновской
школ бизнеса... Есть еще Швеция, есть общеевропейские центры...»
Сергей Алтунин делает блистательную карьеру, ибо хорошо знает,
что все западные «школы бизнеса» — только украшение. Власть находится в руках
партийного комитета: «Партком был здесь деятельным органом. Все время контролировал
работу аппарата (министерства). Очень бдительно контролировал».73а
Работники парткома, очень бдительно все контролирующие, не кончали Гарварда
и лондонской «школы бизнеса». Они кончили высшую партийную школу и поэтому знали
все лучше всех. Ибо владели «марксизмом-ленинизмом» — учением единственно правильным,
потому что победоносным, и победоносным, потому что единственно правильным.
В конце 60-х годов брежневское руководство принимает решение
использовать Запад для ликвидации «узких мест» советской экономики, для получения
«передышки».
Запад восторженно приветствовал советское предложение о «разрядке
международной напряженности», увидев в ней политику «детанта». Естественной
была радость коммунистических партий мира и левой западной общественности: на
конференции европейских коммунистических партий в Карловых Варах в 1967 г. Брежнев
не скрывал, что, «последние несколько лет ясно показали, что в условиях Разрядки
международной напряженности стрелка политического барометра идет влево».73б
К детанту побуждал и страх народа перед опасностью термоядерной
войны. Проблема обуздания гонки ядерных вооружений, ограничения зоны их распространения
находилась в центре внимания
[215/216 (707/708)]
международных отношений в 60-е и 70-е годы. Советский Союз
ставил своей целью — и довольно успешно реализовал ее — не допустить передачи
ядерного вооружения ФРГ. Была найдена соответствующая формула о предотвращении
распространения ядерного вооружения. США были также заинтересованы в сохранении
хотя бы частичной монополии в своих руках.
Опасность изготовления атомного оружия в зонах постоянного
напряжения (Ближний Восток, Юго-Восточная Азия) была слишком явной. Супердержавы,
стараясь избежать прямого вовлечения в международные вооруженные конфликты,
не могли игнорировать возможность овладения атомным оружием и отдельными террористическими
организациями. В 1968 году по инициативе СССР и США был подписан Договор о нераспространении
ядерного оружия.74 В 1970 году был заключен Договор о запрещении
размещения на дне морей и океанов всех видов оружия массового уничтожения.
В 70-е годы США и СССР заключают соглашения об ограничении
стратегических вооружений. Уже первый договор — ОСВ-1 (1973) подтвердил и зафиксировал
тот факт, что СССР достиг паритета в стратегических вооружениях с США. ОСВ-2
(1979) зафиксировал уже некоторое преимущество СССР. Оба соглашения были фактически
соглашениями о довооружении. ОСВ-2 было достигнуто после семи лет переговоров
в момент, когда обе супердержавы подошли вплотную к проблеме использования лазерных
лучей для создания принципиально нового типа оружия.
Термоядерного оружия накоплено СССР и США вполне достаточно,
чтобы обратить нашу планету в звездную пыль. Соглашения ОСВ означают лишь незначительный
спад непосредственной угрозы, но не могут изменить опасной ситуации, в которой
находится мир.
Историки XXI века отметят, наверное (если цензура им разрешит)
, как наиболее удивительный парадокс XX века ничем непоколебимое стремление
капиталистов помогать коммунистическим государствам, не скрывавшим своей цели:
ликвидации капитализма. На протяжении шести десятилетий существования советской
власти в СССР капиталисты не переставали бежать за синей птицей: не переставали
верить в трансформацию коммунизма, в его превращение в капиталистическое государство
высшего типа — с твердой властью, без права забастовок, с неограниченной возможностью
получения прибылей.
Известный американский историк Майкл Флоринский в начале 30-х
годов был уже твердо уверен: «Бывшие ярые сторонники мировой
[216/217 (708/709)]
революции заменили шпагу станком и рассчитывают сегодня больше
на результаты своего труда, чем на радикальные действия для обеспечения окончательной
победы пролетариата».75 Война подтвердила все надежды. После Ялтинской
конференции ближайший советник Рузвельта Гарри Гопкинс, самый горячий поклонник
Сталина в окружении президента США, не имел сомнений: «Русские доказали, что
они могут быть рассудительными и осторожными. Ни у президента, ни у кого из
нас нет никаких сомнений, что мы можем сожительствовать с ними без всяких проблем
сколько угодно времени».76 Анкета, проведенная журналом «Форчюн»
в 1945 году, показала, что из всех групп американского населения больше всех
возлагают надежды на послевоенные намерения Советского Союза бизнесмены. Они
верили, в частности, что не менее 1/3 американского экспорта пойдет в СССР.77
Тот факт, что экспорт в Советский Союз после войны не превысил
1% американского вывоза, не остудил надежд западных бизнесменов и политиков.
Пугала их только перспектива смерти Сталина и прихода на его место «настоящего
коммуниста».
Гарри Гопкинс предупреждал, что надежды на сотрудничество могут
развеяться «если что-либо случится со Сталиным. Мы хорошо знаем, что он может
быть рассудительным, здравомыслящим и понимающим...»78 Американский
посол в Москве Чарльз Болен успокоил Вашингтон относительно преемника Сталина
Г. Маленкова: «...Маленков произвел на меня впечатление человека с более западно-настроенным
умом, чем у других советских руководителей. Во всяком случае, кажется, что он
понимает нашу точку зрения, не соглашается с ней, но ее понимает».79
Болен возлагал серьезные надежды на Маленкова и потому, что тот «выделялся среди
советских руководителей этого периода тем, что он не пил». Американский посол
заметил, что Маленков не пил, как другие руководители, на дипломатических приемах.
Когда Маленкова заменил советский руководитель, который пил даже на приемах,
оптимизм американцев продолжал торжествовать. Аверелл Гарриман писал в 1959
году: «Я думаю, что г-н Хрущев проявляет глубокое желание повысить жизненный
уровень своих сограждан. На мой взгляд, он рассматривает нынешний семилетний
план, как увенчание коммунистической революции и исторический поворот в советской
жизни».80 Излишняя экспансивность Хрущева, его способность творить
то, что он думает (неприятно удивило Запад заявление Хрущева: «Мы вас похороним»),
его эксцентричность (башмак, которым он бил по столу на Генеральной Ассамблее
ООН) объясняют некоторое безразличие, проявленное на Западе к его судьбе
[217/218 (709/710)]
и вспышку надежд, связанных с «коллективным руководством»,
с генеральным секретарем Л. Брежневым.
На этот раз сомнений не было: к власти пришли инженеры. Не
имело значения, что большинство из членов Политбюро, получивших в далекие годы
юности инженерные дипломы, никогда не работали по специальности, сразу же выбрав
профессию партийного работника. Посол ФРГ в Москве не находит слов для выражения
своего восхищения «технократами в лучшем смысле этого слова» Косыгиным и Громыко.81
«Технократы», «менеджеры», консерваторы — так видит Запад администрацию Брежнева.
Цели ее — по мнению Запада — мирные. Подсчитано, что после
окончания Второй мировой войны Советский Союз принимал участие в 190 военных
акциях.82 Г. Киссинджер, готовя для вновь избранного президента США
внешнеполитическую программу, указывает, что во внешней политике СССР ведут
борьбу две линии. Первая —тенденция к примирению с Западом, основанная на страстном
желании приобрести потребительские товары и на страхе перед войной. Киссинджер
не скрывал, что есть — по его мнению — и вторая линия, основанная на коммунистической
идеологии, линия столкновения с США, выражающая подозрительность руководителей,
аппарата партии, армии и тех, кто опасается, что разрядка напряженности приведет
к ослаблению уз, привязывающих страны-сателлиты к Советскому Союзу.83
Профессиональный политолог (в течение многих лет профессор Гарварда) и руководитель
внешней политики США в администрации Никсона Киссинджер был убежден, как и все
другие американские государственные деятели, что Советский Союз руководствуется
в своих внешних сношениях двумя линиями: политической и неполитической. Сторонники
этих двух линий ведут между собой борьбу, следовательно, необходимо помогать
«технократам» против «идеологов». К этому распространенному на Западе взгляду
Киссинджер добавил план заключения с СССР многочисленных соглашений о сотрудничестве
в разных областях, чтобы связать его паутиной совместных интересов и обуздать
таким образом экспансионистские намерения.
В 1978 г., уже потерявший власть Киссинджер,84 признавая
крах своей политики, объяснил ее тем, что «в 1972 г. мы были посреди вьетнамской
войны, а в 1974 г. посреди Уотергейта».85
Основная причина неудачи политики «детант», ставшей очевидной
для Запада в конце 70-х годов, заключалась в непонимании главной черты советского
государства, каждое действие которого носит политический характер. Накануне
Олимпиады 1980 г. в Москве противники бойкота утверждали, что нельзя смешивать
спорт и
[218/219 (710/711)]
политику. Деловые круги утверждали, что нельзя смешивать торговлю
и политику, но необходимо оказывать всяческую помощь Советскому Союзу. Они резко
протестовали против «вмешательства правительства в их дела». Менее чем через
год после вторжения в Чехословакию войск Варшавского договора «Нью-Йорк Таймс»
предупреждал правительство США, что ограничения торговли с социалистическими
странами «обречены на провал».86 «Если они готовы строить автомобили,
станции обслуживания, паркинги, мотели, рестораны, — призывал наиболее красноречивый
из представителей деловых кругов, международный адвокат Самюэль Пи cap, —помочь
им лежит в наших очевидных интересах».87 Американский эксперт Теодор
Шабад утверждает: необходимо помочь Советскому Союзу разведывать и использовать
энергетические резервы.88 И даже «проблемы ограничения вооружений»,
по мнению «Вашингтон пост», «являются абсолютно независимыми от политических
проблем».89
В числе причин, побудивших советских руководителей предложить
Западу «разрядку», был конфликт с Китаем. Разрыв с Китаем вменялся, среди прочих
обвинений, в вину Хрущеву. После свержения Хрущева новое руководство сделало
попытку улучшить отношения с Китаем. Мао Цзедун, ведший ожесточенную борьбу
за власть, получившую название «культурная революция», отверг все предложения
Москвы. «Культурная революция», поразительно схожая с периодом «большого террора»
в СССР (по своим целям: трансформация страны по плану обожествленного Вождя,
по своим методам: тотальный, не щадящий никого террор),90 нуждалась
во внешнем враге как факторе объединения народа. Многомиллионные «демонстрации
ненависти», подобные тем, какие периодически организовывались и организуются
в СССР, сценарий которых с поразительной точностью представил Орвелл в «1984»,
проходили по всему Китаю против «ревизионистов», «новых царей» и тому подобное.
Напряжение нарастало и на советско-китайской границе.
2 марта 1969 года 300 китайских солдат встретили пулеметным
огнем советский пограничный патруль, высадившийся на пустынном островке Даманский,
расположенном на реке Уссури. Китайцы, называющие остров Чен-бао, считают его
частью своей территории, советские карты оспаривают это утверждение. Советские
пограничники, потеряв 23 человека убитыми и 14 ранеными, отступили. 15 марта
обе стороны, подготовившись, организовали настоящий бой за пустынный, в один
квадратный километр остров. Бой длился 9 часов, в нем участвовали танки, артиллерия
и ракетное оружие. Обе стороны понесли тяжелые потери. Впервые после венгерских
[219/220 (711/712)]
событий 1956 года вооруженный конфликт вспыхнул между двумя
коммунистическими государствами.
Обе стороны использовали конфликт во внутриполитических и внешнеполитических
целях. В Пекине советское посольство было подвергнуто многонедельной осаде,
в Москве китайское посольство стало объектом гнева многотысячной демонстрации,
получившей разрешение разбить все окна и облить стены чернилами. Руководители
Китая и Советского Союза используют в своей пропаганде националистические мотивы:
китайцы обвиняют Москву в продолжении «царской империалистической политики».
Е. Евтушенко синтезирует советскую пропаганду в стихотворении «На красном снегу
уссурийском», призывая бороться «за Русь и за веру» против «новых батыев».91
Советские руководители пытаются в период вооруженных столкновений
на китайской границе — после Уссури они вспыхивают в Синьцзяне, на Амуре — получить
первые дивиденды политики «разрядки международной напряженности». Главный аргумент
Москвы «желтая опасность» грозит Западу. Обозреватель советского агентства печати
«Новости» использует предоставленную ему страницу парижской газеты «Ле Монд»
для предупреждения европейцев: китайцы угрожают не только России, они грозят
Европе. Советский обозреватель утверждал, что территория, отошедшая к России
в 1858—60 годах была не китайской, а ничейной и поэтому Пекин не имеет на нее
никаких прав. К тому же, добавлял он, Великая китайская стена стоит не на Уссури,
и даже не в Маньчжурии.92 Советский посол в Вашингтоне 11 марта горячо
убеждал Киссинджера, что «Китай — общее дело всего мира».93
18 августа сотрудник советского посольства в Вашингтоне неожиданно
спросил завтракавшего с ним чиновника государственного департамента, как будет
реагировать американское правительство, если советские самолеты уничтожат китайские
ядерные установки.94 Через месяц Виктор Луи, единственный советский
«независимый журналист», выполняющий различные деликатные задания различных
«органов», опубликовал в лондонской газете статью, в которой писал о том, что
«теоретики-марксисты» предвидят «советско-китайскую войну», воздушную атаку
против китайских ядерных установок в Лоб-Нор, обращение «антимаоистских сил»
в Китае за «братской помощью к другим социалистическим странам».95
Сценарий (за исключением удара по ядерным установкам) был хорошо
знаком: он был использован в 1956 г. в Венгрии, в 1968 г. в Чехословакии и —
снова 12 лет спустя — в Афганистане. Его выполнение,
[220/221 (712/713)]
однако, всегда требовало согласия Запада. Известно, что оно
было дано в 1956 г. Было оно дано и в 1968 г. Член Политбюро чехословацкой компартии
в 1968 г. Зденек Млынар рассказал, эмигрировав на Запад: в конце августа 1968
г. Брежнев заявил руководителям «пражской весны», что он получил заверение президента
Линдона Джонсона о невмешательстве США в чехословацкие дела.96
В 1969 г. США отказались дать свое согласие на превентивную
войну. Неясно до сих пор, действительно ли Советский Союз разрабатывал план
нападения, или лишь специально распускал слухи о возможности войны, чтобы повлиять
и на Китай, и на Запад.
Китайское правительство, приняв советские угрозы всерьез, объявило
в 1969 г. о согласии возобновить переговоры с СССР. Осенью 1970 г. послы СССР
и Китая, отозванные за несколько лет до того, возвратились на свои посты. Начал
расти торговый оборот.97 После смерти Мао Цзедуна в 1976 г. китайское
руководство постепенно отходит от ярко выраженной антисоветской политики. В
1979 г. возобновились переговоры об урегулировании пограничных проблем и демаркации
границы. Не исключено, что советско-китайские отношения будут медленно улучшаться.
В то же время Китай предпринял в 70-е годы серьезные шаги для
улучшения отношений с США.
Образуется треугольник Москва—Вашингтон—Пекин, который, начиная
с 70-х годов, определяет мировые события. Свидетельством нового соотношения
сил на земном шаре является тот факт, что два угла треугольника занимают коммунистические
державы. Капиталистический мир, прежде всего США, пытается использовать советско-китайское
соперничество, поддерживая то одного, то другого противника: результатом является
усиление идеологии, ставящей своей конечной целью ликвидацию всех других систем
и идеологий
Первая половина 70-х годов представляет собой замкнутый период:
подходит к концу первое десятилетие власти Брежнева, завершается IX пятилетка,
сильно уже задетая первыми волнами мирового экономического кризиса, подписывается
финальный акт Европейского соглашения в Хельсинки — долгожданный плод «разрядки».
В первой половине 70-х годов происходит событие, означающее поворот в мировой
политике. Советский Союз достигает в области ядерного вооружения паритета с
США в количестве стратегических
[221/222 (713/714)]
ракет. Американское превосходство, длившееся весь послевоенный
период, пришло к концу. К 1969 году число советских ракет, способных достичь
американской территории, сравнялось с числом американских ракет и продолжало
неуклонно расти.98 А. Сахаров в статье о положении в мире и в Советском
Союзе, написанной 4 мая 1980 года в ссылке в Горьком, отмечает как важнейший
факт «кардинальное переоснащение и расширение вооружений», осуществленное в
СССР в 60-е и 70-е годы». На XXIV съезде партии министр обороны СССР маршал
Гречко утверждает: «Советский Союз способен на силу ответить превосходящей силой».100
По американским и английским данным (достоверных советских
данных нет) военный бюджет Советского Союза возрастал в 1965—1977 годах ежегодно
не менее чем на 4,5%, составляя не менее 11-13% национального продукта.101
В это же время США предназначали на военные расходы 6% национального продукта,
хотя он вдвое превышает советский.102
Характерно, что Советский Союз тратит на нужды личного состава
вооруженных сил 16% военного бюджета, США — 56%.103
Цифры красноречиво демонстрируют изменившееся соотношение сил.
В 1967 году США располагали 1054 межконтинентальными баллистическими ракетами,
а Советский Союз 570. В 1979 году США сохранили число этих ракет неизменными,
Советский Союз увеличил их до 1409.104
Состав американской армии сократился на десятилетие с 3,5 млн.
военнослужащих до 2,06 миллионов. Советская армия увеличилась с 3,68 до 4,19
миллионов.105
Еще разительнее соотношение сил на так называемом европейском
театре между силами НАТО и силами Варшавского пакта: по танкам 1:2; бронетранспортеры
— 1:2; противотанковые ракеты 2:1; артиллерийские системы и минометы — 1:2.106
Стратегическое преимущество Советского Союза определяется и
тем, что союзник Западной Европы США находится далеко за океаном, а основная
сила Варшавского договора — советская армия — рядом.
60-е и 70-е годы были временем бурного развития советского
военно-морского флота. Один из вдохновителей создания советского океанского
флота адмирал Горшков определяет морскую мощь Советского Союза, как «реальную
способность государства эффективно использовать Мировой океан в интересах коммунистического
строительства».107 Ссылаясь на Ленина, «уделявшего господству на
море... серьезное внимание»,108 командующий советским военно-морским
флотом признает, что «завоевание господства на море
[222/223 (714/715)]
продолжает сохранять актуальность».109 Он лишь добавляет,
что «советское военно-морское искусство полностью отвергало попытки отождествить
понятие «господство на море» с понятием «господство над миром».110
Советский военный флот стал важным элементом глобальной советской
стратегии, «важным инструментом политики в мирное время, осуществляя защиту
интересов Советского Союза и поддержку дружественных стран».111
Мечты Ленина, полагавшего, что Красная Армия, вторгшаяся в
1920 году под командованием Тухачевского в Польшу, принесет Европе «счастье
и мир», осторожность Сталина, отвергавшего в 30-е годы планы строительства «большого
флота», ибо «не у берегов Америки воевать будем», кажутся наивными наследникам
создателей советского государства. В середине 70-х годов они имели, наконец,
средства для осуществления утопии.
Американский военный министр Гарольд Браун признавался: «Почему
Советский Союз так настойчиво стремится увеличить свои стратегические ядерные
возможности нам неясно».112 Советский военный теоретик М. Скирдо
дает ответ: «Решающее значение ныне приобретают не потенциальные экономические
возможности государства, которые можно привести в ходе войны, а соотношение
тех сил и средств, которыми вступившие в борьбу стороны располагали еще до начала
военных действий».113
Советские руководители стремятся создать колоссальный военный
перевес до начала военных действий, ибо они хорошо знают об экономической слабости
СССР.
Слабость советской экономики побуждает советское руководство
расходовать все больше и больше средств на вооружение и армию, необходимых для
осуществления их планов, а эти непомерные расходы не перестают ослаблять советскую
экономику.
В конце ноября 1961 года XXII съезд партии принял новую программу,
которая, твердо опираясь на самую передовую науку, обещала: «В ближайшее десятилетие
(1961—1971 годы) Советский Союз, создавая материально-техническую базу коммунизма,
превзойдет по производству продукции на душу населения наиболее мощную и богатую
страну капитализма — США; значительно поднимется материальное благосостояние
и культурно-технический уровень трудящихся, всем будет обеспечен материальный
достаток; все колхозы и совхозы превратятся в высокопроизводительные и высокодоходные
хозяйства; в основном будут удовлетворены потребности советских людей в благоустроенных
жилищах; исчезнет тяжелый физический труд; СССР станет страной самого короткого
рабочего дня».113а
[223/224 (715/716)]
В январе 1970 года в передовой «Правды» были изложены основные
тезисы доклада Брежнева на пленуме ЦК, состоявшемся в декабре 1969 года. Генеральный
секретарь констатировал, что обещания Программы не могут быть выполнены, что
Золотой Век откладывается: «В ряде республик и областей страны допущено необоснованное
сокращение поголовья скота и птицы, производства мяса, молока, яиц, вследствие
чего начали появляться трудности в снабжении населения продуктами животноводства,
особенно в крупных промышленных центрах...» Кроме того, констатировались: «Отставание
темпов развития ряда отраслей промышленности, медленный рост производительности
труда, эффективности общественного производства».114
IX пятилетка (1970—75) должна была, впервые в советской истории,
обеспечить быстрейшее развитие средств потребления (группа Б) по сравнению со
средствами производства (группа А). Фантастические обещания Хрущева уступили
место невыполнимым обещаниям Брежнева. И прежде всего, было объявлено о переходе
в «реальный социализм» — на новую высшую ступень по направлению к Цели.
Прилагательное было выбрано безошибочно: слово «реальный» прикрывало
ирреальность экономики, всего советского общества, Цели. План выполнялся, перевыполнялся
и слегка недовыполнялся. Центральное статистическое управление публиковало цифры.
В то же время за всеми продуктами необходимо было стоять в очередях, и неисправимые
сочинители анекдотов говорили, что повышение жизненного уровня советских граждан
выражается в том, что очереди стали лучше одеты. К великому празднику — столетию
со дня рождения Ленина — гражданам обещали «забросить» в магазины нитки.
Парадоксы советской экономики делают из нее особый феномен,
понять который, используя традиционные способы экономического анализа, невозможно.
Подводя итоги IX пятилетки, Брежнев говорил на XXV съезде (1976) о замечательных
успехах промышленности, об увеличении выпуска товаров. То же самое он повторил
и на XXVI съезде (1981). Выступая в Тбилиси накануне XXV съезда КПСС, первый
секретарь ЦК грузинской компартии Шеварднадзе, наводивший в то время порядок
в республике, приоткрывал реальность: «Каждое четвертое изделие массового потребления
— неудовлетворительного качества... На каждые 10 тыс. жителей за 4 года девятой
пятилетки в Грузии ежегодно строилось в среднем 50 квартир, на Союз — 91 квартира».
Брежнев говорил на съезде об ассигновании в новой пятилетке на сельское хозяйство
172 млрд. рублей,115
[224/225 (716/717)]
а Шеварднадзе признал: «На каждый рубль, вложенный в наше сельское
хозяйство, мы получаем 39 копеек в виде отдачи».116
Производительность труда, по данным академика А. Хачатурова,
в советской промышленности в два раза ниже, чем в США, в сельском хозяйстве
ниже в 4—5 раз.117 Советская система планирования и учета построена
таким образом, что повышение производительности чрезвычайно невыгодно предприятию:
чем выше производительность труда, тем меньше число рабочих, что влечет за собой
повышение плана и снижение общего фонда заработной платы. «Существует порог
производительности труда, признает советский экономист, переходить который не
целесообразно, так как может последовать резкое повышение планового задания».118
В результате «на большинстве отечественных машиностроительных заводов численность
работников в 1,3—1,4 раза выше, чем на подобных же предприятиях за рубежом».119
Использование ненужных рабочих позволяет сохранять полную занятость, но является
одной из причин низкой заработной платы.
Подсчет заработной платы в СССР, производимый часто западными
экономистами, прекрасный пример ирреальности советской экономики. Лучший знаток
советской экономики во Франции проф. Кербле скрупулезнейшим образом подсчитал
на основе советских и западных источников среднюю заработную плату в СССР, Франции
и США на 1973 год — третий год IX пятилетки. Зарплата нетто в СССР составляла
121,90 руб., во Франции — 1496,61 франка, в США — 606,51 долл. Переведя рубли
и франки в доллары по официальному курсу, проф. Кербле получил среднюю зарплату
соответственно в 168,14 долл., 361,64 долл. и 606,51 долл.120 Академик
Сахаров в это же время на основании наблюдений внутри страны пришел к выводу,
что средняя зарплата в СССР равна 110 руб., что «по покупательной способности...
приблизительно соответствует 55 долларов или 275 франкам».121 Однако
и этот подсчет не отражает всей реальности. А. Сахаров принял стоимость доллара,
слегка завысив, в 2 рубля, полагая, что такова реальная покупательная способность
рубля. Академик Сахаров решил, видимо, не осложнять подсчет анализом стоимости
рубля — самой удивительной из монет, существующих в мире.
Стоимость рубля определяется волей партии и правительства:
в Советском Союзе существует несколько видов «валютных рублей», позволяющих
приобретать в специальных учреждениях товары, которых нет в обыкновенных магазинах.
В 30-е годы они назывались сухо и таинственно «торгсин» (торговля с иностранцами),
в
[225/226 (717/718)]
эпоху реального социализма они называются лирико-поэтически
«Березка». В «Березках» — рубль цены не имеет. Это, возможно единственный случай
в мире, когда отечественная валюта не принимается магазинами страны. Кроме «Березок»
существует разветвленная сеть специальных магазинов для «номенклатуры», в которых
цены продуктов варьируются в зависимости от положения покупателя на иерархической
лестнице. Наконец, хроническое отсутствие продуктов превращает рубль в иллюзорную
монету, на которую нельзя купить товары.
М. Вселенский предлагает ввести наряду с «реальной заработной
платой» понятие «эффективная заработная плата», которая определяет «подлинное
количество товаров потребления и услуг, которые работающий может получить за
свою заработную плату».122
Ничтожность «эффективной заработной платы» влечет за собой
снижение производительности труда, плохое качество работы, прогулы. В августе
1979 года «Правда» публиковала победные реляции: «Выдающееся достижение советской
космонавтики: успешно завершен самый длительный в истории пилотируемый полет
в космос продолжительностью в 175 суток».123 В это же время «Комсомольская
правда» напечатала подборку писем читателей, которые жаловались: поезд из Красноярска
в Москву прибыл с опозданием на 14 часов, из Новокузнецка в Челябинск с опозданием
на 17 часов 30 минут, из Воронежа в Москву — на 4 часа.124
Полеты в космос — область военных усилий СССР и успехи в ней
несомненны. Военная промышленность занимает в советской экономике особое место
не только потому, что ей уделяют особое внимание, но и потому, что это единственная
отрасль, работающая в условиях подлинной конкуренции с Западом. Изделия советской
военной промышленности должны не уступать по качеству изделиям «передовых в
промышленном отношении стран». Это не значит, конечно, что военная промышленность
не страдает общими пороками советской экономики, но это значит, что лечению
этих пороков уделяется внимание.
В двухтомнике речей и докладов Брежнева, подготовленных в подарок
XXV съезду и подытоживших взгляды брежневского руководства после десятилетия
пребывания у власти, определялись условия развития страны на стадии «зрелого
социализма». Брежнев ясно и открыто говорил: никаких реформ, никакой «научно-технической
революции»: «Только партия, вооруженная учением марксизма-ленинизма и опытом
политической организации масс, способна определять главные направления общественного
развития». Главные качества, которые партия требует от руководителей: «высокая
идейность
[226/227 (718/719)]
и компетентность».125 Идейность вначале, компетентность
— потом.
Неудача IX пятилетки (советская статистика косвенно признала
это, объявив о том, что вопреки обещанию «группа А» развивалась быстрее «группы
Б») официально объяснялась двумя плохими урожаями: в 1972 и 1975 годах. Последствия
неурожаев, особенно катастрофического в 1975 году, могли бы быть необычайно
тяжелыми для страны и для власти, если бы не немедленная помощь Запада, прежде
всего США.
Закупки зерна за границей начал Хрущев в 1962 году. С тех пор
Советский Союз из года в год покупает зерно в США, Канаде, Австралии, Аргентине
и Бразилии. Политические соображения играют не последнюю роль. Нехватка продовольствия
ведет к волнениям рабочих. В 60-е и 70-е годы в Советском Союзе вспыхивают забастовки
в крупных промышленных центрах. Наиболее крупное волнение произошло после Новочеркасских
событий 1962 года на автомобильном заводе в Тольятти в 1980 году. Происходили
забастовки на предприятиях центральной России (Ярославль, Муром). Причины одни
и те же — нехватка продовольствия, тяжелые материальные условия жизни. Не прекращались
волнения в наиболее уязвимой зоне советской империи — в Польше. В 1970 году
рабочие волнения заставили сменить на посту первого секретаря партии В. Гомулку
Э. Тереком, а спустя 10 лет в 1980 году заменить Терека на том же посту С. Каней.
Вывод ясен — экономические трудности чреваты политическими осложнениями. Урок
был учтен и закупки зерна и других продовольственных товаров растут. В 1972
году СССР закупил в США 18 млн. метрических тонн зерна.126 Но этот
рекорд был превзойден в 1979 году — СССР закупил 25 млн. тонн зерна и пшеницы
в США.127 Согласно ранее заключенному договору, СССР мог закупать
в течение 5 лет ежегодно 15 млн. тонн зерна без специального разрешения американского
правительства.
Подписание этого первого в своем роде соглашения было откровенным
признанием краха советской аграрной политики.
25% всего самодеятельного населения Советского Союза занято
в сельском хозяйстве (в США от 2,5 до 3 процентов).128 Не помогает
ни количество рабочих рук, ни техника, ни химия.
Поразительный факт: почасовая оплата работника сельского хозяйства
в СССР составляла 44 копейки (59 центов по официальному советскому курсу), а
в США 2 доллара 30 центов.129 Тонна зерна, закупленного в США, обходится
вдвое дешевле произведенного в СССР. Советскому Союзу дешевле покупать зерно
за границей, чем производить его у себя. Необходимые средства — в
[227/228 (719/720)]
условиях «детанта» — также оказалось возможным получить на
Западе.
Вот что говорит по этому поводу сенатор Джексон: «Облегчение
контроля над торговлей стратегическими материалами с Советским Союзом является
принципом политики детанта». И далее: «Выгодой, которая должна быть достигнута
этим, было большее сотрудничество с советской стороны. Но Советский Союз использовал
детант для приобретения новейшей технологии Запада для укрепления советского
военно-индустриального комплекса».130
Была решена трудная дилемма пушек или масла. Разрядка позволила
Советскому Союзу посвятить себя производству «пушек», приобретая на благоприятных
условиях, в случае особо острой необходимости, «масло» на Западе. Но не только
«масло». Продукты потребления уже в конце 20-х годов были зачислены в «группу
Б», как предмет второстепенный. Запад оказывает — как оказывал всегда — помощь
прежде всего в производстве «пушек»: в период разрядки практически было отменено
эмбарго на поставку стратегического оборудования Советскому Союзу. 25 февраля
1976 года государственный департамент признал, что с 1972 года в СССР производятся
по американской лицензии миниатюризованные шарикоподшипники, без которых невозможно
создать систему управления ракет дальнего действия с разделяющимися ядерными
боеголовками.131 Американские ЭВМ служат основой компьютерной системы,
управляющей воздушной обороной стран Варшавского договора.132 Поставив
на 500 миллионов оборудования, без которого строительство гигантского автозавода
на Каме (КАМАЗ) было невозможно, американцы «обнаружили», что завод строит моторы
для военных машин.133 Помощь и сотрудничество успешно развивались
во всех областях: во время вьетнамской войны США делились опытом с Советским
Союзом, посылая военные учебники типа: «Тренировка для операций в джунглях»,
«Террористическая тактика вьетконга в Южном Вьетнаме», «Система операций Воздух-Земля»,
«Использование химических и биологических средств»134 и так далее.
Расследование, проводимое в Сенате США летом 1980 года, обнаружило,
что американские и западноевропейские фирмы снабжают СССР химическим оборудованием
и обеспечивают экспертизу, которая облегчает Советскому Союзу развитие химического
и биологического оружия. 80% советского производства полиэтилена и 75% химических
удобрений обеспечено благодаря оборудованию, поставленному Западом.135
В распоряжении ру |
