Михаил Геллер

ИСТОРИЯ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

К оглавлению

Cр. 17 век.

М.Я. Геллер

История Российской империи
Том 1

Глава 4
РОССИЯ МОСКОВСКАЯ

Итоги смутных времен

Итог смуты для Авраамия Палицина, как и для всех современников, — избрание царя, ликвидация хаоса, властвовавшего на просторах Московского государства. В 1922 г. русское эмигрантское издательство в Берлине, переиздавая «Героев Смутного времени» Николая Костомарова, объясняло в предисловии: «Мы полагаем, что основательное знакомство с деятелями этой эпохи настоятельно необходимо русским людям теперь... И теперь, как тогда, Российский престол остался пустым, и теперь, как тогда, нет прямого и бесспорного наследника последнего царя, а потому, может быть, и теперь, как и тогда, единственный выход, который нам остается, это повторение 1613 г., т.е. народное избрание на царство монарха, наиболее отвечающего соображениям о благе и чести Великой

[317/318]

России...»¹. Через 70 лет после написания этих слов в России вновь ищут, может быть, не монарха, но президента, «наиболее отвечающего соображениям о благе и чести Великой России». Первым итогом смуты было решение политический проблемы — проблемы власти. Она возникала после каждой государственной катастрофы: в 1613, в 1917, в 1991 годах.

Причины избрания Михаила объясняют многое в характере разрушенного государства и в характере государства восстановленного. Прежде чем перейти к спору историков относительно сходств и различий между Московией конца XVI и начала XVII вв., важно подчеркнуть, что сам принцип выбора царя воспринимался с огромным трудом. Как если бы, — писал В. Ключевский, — от них требовали выбирать отца и мать. Утвердившееся представление о божественности царя-отца было одной из главных причин легкого принятия Михаила. Слабый, болезненный юноша (родился в июне 1596 г.), не выделявшийся никакими талантами, был потомком не княжеской, но родовитой фамилии Романовых. Анастасия Романова, первая жена Ивана Грозного, связала семью с царским родом. Историки напоминают, что отец Анастасии, Никита Романов, остался в народной памяти, в былинах как модель боярина, защитника слабых и обиженных. Его сын Федор (в монашестве Филарет) обладал качествами государственного деятеля, но во время выборов находился в польском плену. Его роль была очень важной, однако второстепенной по сравнению с тем, что Михаил был двоюродным братом (по материнской линии) царя Федора и мог, что он и делал, говорить о себе как прямом наследнике Ивана Г/. Именно эта династическая связь, как бы натянута она ни была, дала основание, как пишет Палицин, видеть в избраннике царя, «Богом избранным и Богом дарованным». Царь Михаил обладал в глазах московских людей необходимой государю легитимностью.

Была и другая легитимность. В ополчении Дмитрия Пожарского казаки составляли важную часть вооруженных сил. Все те, кто претендовал на управление государством или хотя бы на активное участие, ушли с Иваном Заруцким, были разогнаны ополченцами. Но та часть, которая примкнула к Пожарскому, возглавляемая князем Трубецким, продолжала оказывать давление на собор, где была широко представлена. Их кандидатом был Филарет Романов, любимец двух самозванцев. Лжедмитрий I назначил его митрополитом, Лжедмитрий II — патриархом. После поражения Тушино Филарет сохранил только

¹ Костомаров Н. Герои Смутного времени. Берлин, 1922. С. 3—4.

[318/319]

звание митрополита, но не потерял популярности среди сторонников самозванцев. Как обычно, наиболее красочно представил ситуацию на соборе В. Ключевский: казаки, увидя, что не могут добиться выбора сына своего тушинского царя, поддержали сына своего тушинского патриарха².

Ничем не запятнанный во время смуты Михаил, связанный родственными узами с исчезнувшей династией, был принят земцами. Сын Филарета, он был принят и казаками. В момент избрания Михаил жил с матерью в Ипатьевском монастыре, близ Костромы. История любит задавать загадки, на которые нет ответа: Николаи II, последний царь из династии Романовых, был убит вместе с семьей в Екатеринбурге, в доме купца Ипатьева.

Избрание нового царя было важным итогом смуты, ее завершением. На этот счет ни у кого сомнений нет. Споры шли и продолжают идти относительно других итогов: что изменили Смутные времена, каким пришли государство и его жители в XVII век после четверти столетия войн, переворотов, разорения, смертей?

Спор о последствиях Смуты сводится, в конечном счете, к поискам ответа на вопрос: возможно ли возвращение назад к старому, к старой системе управления после революции, возможно ли возвращение истории вспять? Николай Костомаров был категоричен: «Чаще всего за потрясениями этого рода следовали важные изменения в политическом, общественном и нравственном строе той страны, которая их испытала; наша смутная эпоха ничего не изменила, ничего не внесла нового в государственный механизм, в строй понятий, в быт общественной жизни, в нравы и стремления; ничего такого, что, истекая из ее явления, двинуло бы течение русской жизни на новый путь в благоприятном или неблагоприятном для нее смысле. Страшная встряска перебурлила все вверх дном, нанесла народу несчетные бедствия... но в строе нашей жизни нет следов этой страшной кары Божией... Самодержавие ничем не было ограничено и приняло тут же прежние, неограниченные формы... Примеры смутного времени прошли бесследно, народная громада после того погрузилась в безгласие и ничтожество глубже, чем было до переворота»³.

Взгляды либерального Н. Костомарова совпадают с точкой зрения певца самодержавия Н. Карамзина, изложенные на полстолетия раньше. Меняется только знак. То, что Костомаров

² См.: Ключевский В. Курс русской истории. М., 1912. Т. 3. С. 65.

³ Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства// Исторические монографии и исследования. 1880. Т. 2—5. С. 636—638.

[319/320]

критикует, Карамзин восторженно приветствует: «...единодушно наименовали Михаила самодержцем, монархом неограниченным ... воспламененные любовью к отечеству, взывали только: Бог и Государь». Историк добавляет: «Самое личное избрание Михаила доказывало искреннее намерение утвердить самовластие»⁴. С этой точкой зрения совершенно согласен в последнем десятилетии XX в. Л.Н. Гумилев: «Люди того времени (он имеет в виду Смуту. — М.Г.) полагали (и не без основания), что для уверенности в завтрашнем дне мало безликого правительства, а нужен один государь, который был бы символом власти и к которому можно было бы обращаться как к человеку»⁵.

Исследователь Смуты С. Платонов спорит с Н. Костомаровым и другими историками, считавшими, что смута ничего не изменила в ходе московской истории и, в конце концов, вернула московскую жизнь в старое русло, «как при прежних великих государях бывало». По его мнению: «Смута сделала московскую жизнь иною во многих отношениях»⁶.

Изменения, несомненно, были. Прежде всего произошла смена господствующего класса, сходит со сцены родовитое боярство, потомки «княжат», его место займет дворянство. Появляются новые политические понятия. Н. Карамзин отмечает это. Напомнив о существовавшей системе управления — «монарх рядил государство через своих наместников или воевод», — историк констатирует: «Сия восточная простота уже не соответствовала государственному возрасту России, и множество дел требовало более посредников между царем и народом»⁷. Современник Смуты дьяк Иван Тимофеев считал, что в числе грехов, за которые была наказана русская земля, первое место занимает «бессловесное молчание народа», причем, как пишет мемуарист, «согрешили все от головы и до ног, от великих до малых...»⁸. На это В. Ключевский отвечает, что настроение народа переменилось: «С воцарением новой династии в продолжение всего XVII в. все общественные состояния немолчно жалуются на свои бедствия, на свое обеднение, разорение, на злоупотребление властей, жалуются на то, отчего страдали и прежде, но о чем прежде терпеливо молчали»⁹.

⁴ Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России. С. 29.

⁵ Гумилев Л.Н. От Руси к России: Очерки этнической истории. М., 1992. С. 233.

⁶ Платонов С. Смутное время. С. 230.

⁷ Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 30.

⁸ «Временник Ивана Тимофеева». М.; Л., 1951. С. 263—265.

⁹ Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 95.

[320/321]

Несмотря на все изменения, государство и народ вернулись к самодержавию, к Богоданному царю. Смутное время продемонстрировало возможность существования государства с подозрительными царями на троне, даже — хотя коротко — совсем без государя. Открылись возможности для самостоятельной инициативы и деятельности в политической жизни. XVII в. будет временем поисков монархами путей сохранения абсолютной самодержавной власти и искоренения тенденций к ее ограничению.

Важным последствием смуты были территориальные потери. В первые годы царствования Михаила будут заключены мирные договоры с Польшей и Швецией, которые подтвердят лишение Москвы выхода к Балтийскому морю. Арнольд Тойнби видит в дальнейших событиях подтверждение своей концепции вызова и ответа. С его точки зрения, могучее давление на Россию со стороны западного мира в XVII в., которое привело польскую армию в Москву и отдало шведам балтийское побережье, было «главным фокусом русской жизненной силы». На это давление, пишет английский историк, «ответил Петр Великий, построив в 1703 г. Петербург на территории, отвоеванной у шведов...»¹⁰.

Трудное выздоровление

История России организуется, еще до возникновения понятия «Россия», вокруг главных задач, которые можно назвать стратегическими целями: собирание земель Москвой; преодоление татарского ига; строительство централизованного государства; борьба за море и т.д. Первая половина XVII в. была временем восстановления государства, приведения его в порядок. Эпоха Смуты — демонстрация модели разрушения государства, ответ на вопрос: как государство разрушается? Царствование первого из Романовых дает ответ на вопрос: как государство

¹⁰ Toynbee A.J. A study of history. L., 1946. Vol. 1. P. 143.

[321/322]

восстанавливается? Совершенно очевидно, что оба ответа не носят универсального характера, они применимы, прежде всего, к Московскому государству: как оно развалилось и как оно собралось.

Выздоровление началось избранием на престол государства, переживавшего глубочайший кризис, слабого юноши, напоминавшего современникам царя Федора. Ключевский признает: выбрали не самого способного, но самого удобного. К. Валишевский более жесток и пишет: «Восшествие на трон первого Романова, положившее конец Смутному времени, должно служить блестящим опровержением народной пословицы, по которой для приготовления рагу необходим заяц»¹¹. К тому же мать Михаила, инокиня Марфа, «своенравная интриганка», по словам того же Ключевского, крепко держала сына в руках. Отец Михаила, который сыграет потом важнейшую роль в жизни государства, был в польском плену.

Михаил Романов вступил на престол в стране, разоренной дотла: города и деревни сожжены, крестьяне бросали пашню и бежали спасать жизнь, в казне не было денег, развалилось войско. К тому же, как выразилась мать Михаила, не желая отдавать сына в цари, московские люди «измалодушничались». Николай Костомаров констатирует: «Прежняя печальная история русского общества приносила горькие плоды». Историк безжалостно называет поколение, вышедшее из смуты, «жалким, мелким, поколением тупых, узких людей, которые мало способны были стать выше повседневных интересов»¹².

В этих условиях началось восстановление государства. Избранный на царство, Михаил дал «крестоцеловальную грамоту», ограничивавшую его власть. Грамота никогда не была найдена, и единственным источником, на который ссылаются историки, говорящие о «грамоте», является упоминание о событии Григорием, Котошихиным. Свидетельство Котошихина, современника и человека, много знавшего, дополняется предшествующими примерами: как правило, цари после Ивана Грозного давали обещание судить по старым законам, никого не судить и не осуждать по своей воле, не вводить новых законов и новых налогов без земского собора. Действительно, в царствование Михаила соборы созывались часто и решали все

¹¹ Валишевский К. Начатки современной России. Первые Романовы// Былое: Сб. соч., до сих пор печатавшихся за границей. СПб., 1910. Т. 1. С. 6.

¹² Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях главнейших деятелей. СПб., Б.г. Т. 2. С. 4.

[322/323]

важнейшие проблемы государственной жизни. Первая половина XVII в. — время расцвета соборной деятельности. Лев Гумилев пишет: «Выбор был крайне удачен, ибо, процарствовав с 1613 по 1645 г., сам Михаил ничего не предпринимал». В 1992 г. историк приходит к любопытному выводу: первоначально «работу по устроению государства выполняли земские соборы... Позже ... в государстве был наведен относительный порядок и нужда в земских соборах отпала»¹³. Иначе говоря, по мнению русского историка, писавшего в конце XX в., представительное учреждение необходимо только в минуты кризиса, в эпохи «беспорядка».

Соборы в царствование Михаила были широко представительными органами, отражая участие в государственных делах всех слоев населения в последний период смуты. Они всегда утверждали царские предложения. Единственный раз, когда собор принял решение, шедшее вразрез с мнением царя, Михаил поступил по-своему. Выборные представители рассматривали свою деятельность в соборе не как право или привилегию, а как обязанность, выполнение долга. Тем не менее, царь рассматривал присутствие собора как ограничение власти. Так видели это и современники. Григорий Котошихин, объясняя, что такое самодержец, сравнивает «своего» царя Алексея Михайловича с отцом, Михаилом Федоровичем. Алексей никакой грамоты не давал. Кроме того, «царь Михайло Федорович, хотя самодержец писался, однако без боярского совету не мог делать ничего»¹⁴. Царь Алексей обходился без «боярского совета» и поэтому был подлинным самодержцем.

Несмотря на ограниченность его функций, роль земского собора в царствование первого Романова была значительной. Собрания представителей «всея земли» легитимизировали нового царя, новую династию. Это было тем более важно, что Михаил был мягким, послушным окружению человеком. Живший в то время в Москве голландец Исаак Масса писал, что он надеется на Бога, который откроет царю глаза: России нужен новый Иван Грозный, это единственное средство удержаться на троне, русский народ благоденствует только под дланью своего владыки и только в рабстве он богат и счастлив¹⁵. Чрезвычайно знаменательно, что мнение о необходимости тяжелой царской

¹³ Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 234.

¹⁴ Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича СПб., 1884. С. 141-142.

¹⁵ Цит. по: Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях... С. 5.

[323/324]

руки и кровавых репрессий высказывает гражданин свободной голландской республики. Необходимость деспотии в России для русских станет главной темой, основным выводом всех западных путешественников, приезжавших в империю царей. Возможно, что это связано, прежде всего, с тем, что от самодержавных правителей России иностранцы всегда получали такие привилегии, которые они не могли рассчитывать получить от земских соборов.

Восстановление государства требовало прежде всего наведения хотя бы минимального порядка в государстве. Первым шагом было обуздание разбойничьих банд, гулявших по Руси. Разбойники были «благородные», боровшиеся за какие-то права, против произвола, были и обыкновенные, грабившие всех, кто попадался под нож. Еще долго продолжал беспокоить Москву Иван Заруцкий, которого сопровождала Марина с сыном, «воренком». Отбиваясь от преследователей, отряд Заруцкого уходил все дальше на юг. В июне 1614 г. около 600 волжских казаков, все, что оставались у Заруцкого, были окружены московскими стрельцами. Казаки выдали атамана и Марину с сыном, объявив, что целуют крест Михаилу. В июле пленники были привезены в Москву: Заруцкого посадили на кол, четырехлетнего сына Марины и второго самозванца повесили, а сверженную царицу посадили в тюрьму, где она вскоре умерла от болезни и, как пишет биограф, «с тоски по своей воле». А слухи о спасшемся сыне Марины продолжали жить и пугать Москву...

В северных областях — от Холмогор до Архангельска — хозяйничали банды Баловня и других вожаков: они любили набивать рот и уши жертв порохом и зажигать его.

В центральных областях бушевал Александр Юзеф Лисовский, талантливый кавалерийский командир и безжалостный разбойник. Только в 1616 г. он умер, по-видимому, отравленный. «Лисовчики» были так хорошо известны не только на Руси, но в Польше и других странах Европы, что сейм Речи Посполитой принял специальный закон, освобождавший от наказания того, кто убьет «лисовчика».

Тяжелое положение страны усугублялось наличием на территории Московского государства двух враждебных армий: шведы держали в своих руках территорию вдоль Балтийского побережья и Новгород, поляки не теряли надежды посадить Владислава на московский трон: формально он был московским царем, законно избранным земским собором. Московское войско практически не существовало. Две неразрывно связанные проблемы стояли перед молодым царем: необходимы были деньги для создания войска. Как собрать налоги в разоренной

[324/325]

стране, как создать вооруженные силы, способные защитить государство от притязаний поляков, обладавших опытным войском, и шведов, которые под водительством Густава-Адольфа создали самую сильную армию в Европе?

Попытка собрать подати окончилась неудачей: никто не хотел платить; если же сборщики добивались уплаты, то брали деньги себе. В 1616 г. Земский собор постановил собрать со всех торговых людей «пятину», пятую деньгу с имущества (20%), причем обязательно деньгами, а не товарами, а с каждой сохи — по 120 рублей. Самые богатые люди в государстве — Строгановы — должны были заплатить 16 тыс. рублей, а потом от них потребовали дополнительно еще 40 тыс. Главным источником их богатства были сибирские меха — один из важнейших предметов русского экспорта, и соль.

Население, разоренное войнами и поборами, не могло платить того, что требовало государство, подати буквально выбивались палками. Должников били до тех пор, пока они не уплачивали налога или не умирали. В 1620 г. собранным московским купцам было сказано царем: «Ведомо вам всем, что по грехам в московском государстве от войны во всем скудость и государственной казны нет нисколько, кроме таможенных пошлин и кабацких денег государевым деньгам сбору нет»¹⁶. Питье всячески поощряется, продажа алкоголя является царской монополией: «Опричь государевых кабаков никто питья на продажу не держит». Идут поиски займов. Джон Мерик, управляющий «Московской компанией английских купцов», возникшей в XVI в. и монополизировавшей московский рынок, дал царю заем на 100 тыс. фунтов¹⁷.

Главной задачей была война, которая шла на двух фронтах. Заключение мира с Польшей и Швецией стало самым неотложным делом. Прежде всего начались переговоры со шведами, ибо их притязания носили только территориальный характер. К тому же Густав-Адольф находился в неприязненных отношениях с Польшей и Данией, а, кроме того, имел широкие планы в Германии. В переговорах участвовали в качестве посредников англичане (Джон Мерик) и голландцы. Русские послы, отправившиеся в Голландию договариваться о посредничестве, были так бедны, что в Амстердаме им дали 1000 гульденов на содержание. Несмотря на тяжелое положение, несмотря на поражение московских войск в схватке со шведами, переговоры шли долго и трудно. Наконец 27 февраля 1617 г. был

¹⁶ См.: Пыжов И.Т. История кабаков в России. М., 1991.

¹⁷ Горсей Д. Записки о России XVI—начала XVII в. М., 1990. С. 139.

[325/326]

подписан вечный мир. Русские получили обратно Новгород, Старую Ладогу, Гдов и их окрестности, за Швецией оставалось приморье и Ивангород, Ям, Копорье, Орешек, Корела с уездами. Московское государство потеряло выход к Балтийскому морю и приобрело цель внешней политики на сто лет.

Победа Швеции, страны, насчитывавшей примерно 900 тыс. жителей, а вместе с Финляндией — 1250 тыс., была успехом молодого короля Густава-Адольфа, поощрявшего промышленное развитие страны, ставшей главным производителем и экспортером железа и меди в Европе, и проведшего реформы — финансовую, административную, системы образования. Это дало ему возможности и средства на создание армии, которая была, возможно, лучшей в мире в 30-е годы XVII в., когда она включилась в Тридцатилетнюю войну.

Значительно сложнее были отношения с Польшей. Королевич Владислав продолжал считать себя московским царем и надеялся сесть на трон в Кремле. Его отец Сигизмунд III пришел, наконец, к выводу, что ему самому это не удастся. Он решил довольствоваться достигнутым: захватом Смоленска, триумфом в Варшаве с показом захваченного в плен московского царя Василия Шуйского. 7 апреля 1617 г. глава польской церкви архиепископ Гембицкий напутствовал в варшавском соборе Владислава на поход в Москву, вручив ему меч и хоругвь. Летом 1617 г. королевич отправился в поход. Войском командовал один из самых знаменитых польских полководцев гетман Ходкевич. В сентябре 1618 г. поляки снова были под Москвой. Вместе с ними пришли 20 тыс. запорожцев во главе с Петром Конашевичем Сагайдачным, получившим от Владислава знаки гетманской власти — булаву, хоругвь и бубны. Православные казаки вместе с польско-литовскими католиками не смогли убедить русских в необходимости поддержать польского претендента. У Владислава были аргументы. В грамотах, которые рассылались от его имени, перечислялись лишения, которым подвергались жители московского государства «от советников Михайловых, от их упрямства, жадности и корыстолюбия». Со своей стороны королевич обещал «милость, жалованье и призрение». Собранный в Москве 9 сентября земский собор постановил единодушно стоять за православие и государя, «не щадя своих голов биться против его недруга, королевича Владислава и идущих с ним польских и литовских людей, и черкас». Черкасами называли украинцев.

После неудачного приступа войско Владислава отступило от Москвы и остановилось в Тушино. Странным образом это место влекло тех, кто мечтал о московской короне. Подошедшие

[326/327]

московские войска были слишком слабы, чтобы атаковать противника, который, в свою очередь, не имел сил для наступления. 1 декабря 1618 г. Москва и Варшава подписали в Деулине перемирие на 14 лет и 6 месяцев. Москва соглашалась на потерю Смоленска, она не добилась отказа Владислава от притязаний на московский престол. Царь Михаил получил перемирие и своего отца Филарета, который был, наконец, освобожден из польского плена. Далеким откликом на события начала XVII в., свидетельством возможностей, которые дает прошлое политикам, было решение, принятое летом 1993 г. властями молодой суверенной украинской республики. Первый корабль украинского военно-морского флота получил имя «Сагайдачный».

Возвращение отца царя изменило положение в Кремле. Молодой и слабый царь целиком подчинялся своей матери и ее родственникам — Салтыковым. Михаил был самодержцем только в титуле. Филарет, получивший после возвращения в Москву звание патриарха (церемонию совершил находившийся в Москве вселенский патриарх Феофан), был возведен в сан «великого государя». Этот титул обозначал одинаково и царя, и патриарха. Историки говорят о наступившем «двоевластии». Имея одного царя, государство управлялось двумя государями. У Филарета были те качества, которых не хватало его сыну: честолюбие, любовь к власти, жизненный опыт, авторитет. Он не имел религиозного воспитания и был известен своими светскими вкусами. Но в его эпоху это не мешало делать государственную и церковную карьеру. Современником Филарета был Ришелье. Московский патриарх имел сходные взгляды на роль монарха и государства, а кроме того власть, безоговорочно отданную сыном отцу, о которой Ришелье мог только мечтать.

Иностранцы свидетельствуют, что после возвращения Филарета были переменены должностные лица во всех приказах, были приняты меры по исправлению законодательства, прежде всего, усилилась борьба со злоупотреблениями. Одновременно огромные области, находившиеся в управлении патриарха, монастырские владения, вотчины митрополитов освобождались от податей.

Реконструкция государства имела первоначальной целью наполнение казны. Организуется перепись населения и земельных владений (писцовые книги), которая должна дать представление о состоянии государства и облегчить сборы податей. Злоупотребления переписчиков, за взятки вносивших в книги фальшивые данные, обратили внимание собора 1619 г. Тем

[327/328]

не менее, писцовые книги давали представление о положении в стране, вышедшей из смуты.

В поисках денег государство не чурается никаких средств: накладывает налог на все, что можно, берет монополию на товары, которые вывозятся за границу: в 1635 г. монополизирована торговля льном, в 1642 г. — селитрой. Охотно использует систему откупов.

В борьбе с разбойничеством, приобретшим пугающие размеры, используется самоуправление, возвращается использованная Иваном Грозным система выборных губных старост. Страна делится на административные единицы — губы, которые выбирают старосту из числа зажиточных дворян хорошего поведения и умеющих грамоте. Случалось, что из-за отсутствия желающих старосты не выбирались, а назначались. Губным старостам поручалось обеспечение безопасности во вверенном им районе, но права их были резко ограничены: они не могли выносить судебные приговоры без согласия Разбойного приказа в Москве, в их деятельность вмешивались воеводы. Положение губных старост — характерная особенность московской администрации, где обязанности, как правило, точно не разграничивались.

Сокращение населения после войн, голодных лет, бегства из разоренных областей в Степь, на окраину, вызвало острую нехватку крестьянских рабочих рук. Дворяне жаловались, что не могут «служить», т.е. становиться в ряды войска, ибо не имеют крестьян для обработки земли. В результате закрепление, закрепощение крестьян усиливается. Лев Гумилев, отмечая, что «крепостного права как такового в Польше не было: каждый крестьянин мог уйти от пана, если хотел», считает, что «отсутствие крепостного права создавало для крестьян условия жизни гораздо худшие, нежели при крепостном праве, имевшем место на Московской Руси»¹⁸. Крепостное право в Польше было, очень тяжелое на Украине, но русскому историку важно доказать, что жизнь в коллективе, о котором заботится государь, гораздо лучше беспокойной, отягощенной налогами, свободы. Взгляды Льва Гумилева, горячего пропагандиста русской самобытности, удивительным образом совпадают с точкой зрения голландца И. Масса, писавшего, что «народ этот (русский. — М.Г.) благоденствует только под дланью своего владыки и только в рабстве он богат и счастлив»¹⁹.

¹⁸ Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 245.

¹⁹ Цит. по. Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях... С. 5.

[328/329]

Особенность реконструкции страны состояла в желании вернуться, насколько это возможно, к старым московским традициям, получившим серьезные удары во время Смуты. Происходила реставрация самодержавной системы, которая не встречала сопротивления, главный ее противник — высший боярский слой — был разбит и дискредитирован. «Назревшие в эпоху смуты идеи избирательной и ограниченной монархии не пустили глубоких корней», — замечает историк А. Кизеветтер²⁰.

Время первого Романова было периодом наплыва в Москву иностранцев. Их видели в столице княжества уже при Иване III, в тесных отношениях с некоторыми был Иван Грозный; самозванцы широко раскрыли ворота для авантюристов, присутствие которых не оставило хороших воспоминаний у населения. Страна оставалась тем не менее закрытой: даже значительное количество чужеземцев, посещавших Московию в разных ипостасях, не меняло этого факта. Все было странным, чужим, иногда отвратительным для иностранцев в московском государстве, для обитателей страны — в иностранцах. Взаимно непонятными, следовательно чужими, что, как правило, значило враждебными, были верования, обычаи, география, климат.

Две главные проблемы, стоявшие перед царем Михаилом, два главных фактора восстановления страны — деньги и войско — были связаны с иностранцами. Зарубежье являлось источником средств, которых болезненно не хватало. Они могли иметь форму прямого займа: 100 тыс. фунтов (превратившиеся в 20 тыс. «благодаря» посредникам), полученных от англичан, форм таможенных пошлин, взимаемых за ввоз или провоз через московскую территорию товаров. Враждебные отношения с католической Польшей определяли «протестантскую» направленность московской внешней, в том числе внешнеторговой, политики. Главными торговыми партнерами Москвы были Англия, Голландия, Швеция (после заключения мирного договора), Голштинское герцогство. Подробности отношений между компанией голштинских купцов и Московским государством особенно хорошо известны, ибо в составе голштинского посольства посетил Москву Адам Олеарий, придворный математик и библиотекарь герцога. Его «Описание путешествия в Московию» (был дважды, в 1633 г. и в 1635—1639 гг.), — ценнейший источник сведений о Руси XVII в. Олеарий сообщает, в частности, что за право возить в течение 10 лет товары в Персию через московскую территорию голштинские

²⁰ Кизеветтер А. История России// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1899. Т. 28. С. 462.

[329/330]

купцы внесли в казну 600 тыс. ефимков²¹ (в английском фунте того времени было 14 ефимков).

Важной формой связей с иностранцами становится разрешение чужеземцам ставить разного рода «полезные учреждения»: заводы по производству железа, отливке пушек и ядер, выделке стекла, обработке лосиных шкур, фабрику часов и золотых изделий. На этих предприятиях работали почти исключительно иностранцы. На Руси не было мастеров, но правительство не поощряло обучение русских, требовавшее общения, ибо, нуждаясь в иностранцах, не переставало им не доверять, подозревать, видеть в них «латинян» и «люторов» — противников истинной христианской веры. Недоверчивым оставалось и отношение к промышленности. Иностранцы получали значительные льготы и привилегии, за которые они платили, но им разрешалось строить предприятия только вдали от городов, вдали от населения.

Колеблющаяся между необходимостью и чувствами политика по отношению к иностранцам в царствование Михаила вызывает диаметрально противоположные оценки историков. Польско-французский историк К. Валишевский писал в начале XX в., что Михаил и Филарет «предавали страну эксплуатации иностранцами и препятствовали ее свободному развитию». Лев Гумилев в конце XX в. писал: «В отличие от Ивана Грозного и окружения самозванцев правительство при Михаиле Романове ввело строгие ограничения для иностранных купцов... Во внешней торговле Русское государство начало безоговорочно ориентироваться на интересы своих, русских купцов».

Каждый из исследователей прошлого мог бы привести факты, подтверждающие его взгляд. Валишевский мог сослаться на жалобы псковских купцов, которые страдали от конкуренции шведов, на широкие привилегии, данные голландцам. Для Льва Гумилева важно решение земского собора, отказавшегося предоставить Джону Мерику, главе Английской компании, право торговать по Волге с Персией, по Оби с Китаем. По настоянию «торговых людей», купцов, собор отказал англичанам, недавно давшим заем молодому царю. Собор аргументировал отказ тем, что с Персией москвичи торгуют сами, перекупая товары у англичан, к тому же волжский путь опасен из-за разбойников. Еще опаснее — объясняли Джону Мерику — Обь, постоянно подо льдом, к тому же Китай государство невеликое и бедное. О Китае московские люди кое-что уже знали: в 1618 г. в Пекине

²¹ Название обращавшейся в стране серебряной монеты происходит от искаженного «иоахимсталер».

[330/331]

побывали первые посланники — казаки Иван Петлин и Андрей Мундов. Делиться с англичанами возникшими возможностями Москва не хотела.

Различная оценка внешнеторговой политики первого Романова связана с тем, что для Михаила и Филарета главным были интересы государства, как они его понимали, т.е. интересы государя. Все другое имело второстепенное значение. Немедленное получение денег — за привилегии, особые льготы — было гораздо важнее долговременных целей, способствовавших развитию городов или облегчению положения населения. Немаловажную роль играли пристрастия царя. Михаил окружил себя врачами, аптекарями, окулистами, алхимиками, часовщиками (царь очень любил часы и во время обеда возле него стояло двое часов), фабрикантами органов.

Олеарий рассказывает, что в Москве во время его визитов жило много иноземцев, в том числе 1 тыс. протестанских семейств. Сначала они селились где хотели и повсюду ставили свои молитвенные дома (кирки). Против этого восстали священники, видевшие опасность в близком соседстве русских и «люторов». Все кирки были сломаны и разрешено иметь одну в Немецкой слободе, вдали от православных церквей. Иностранцы, жившие в Москве и обслуживавшие двор, находились в ведении аптекарского приказа. Им платилось жалованье деньгами и мехами, они получали кроме того довольствие: определенное количество пива, вина, меда, овса и сена.

Прежде всего иностранцы были нужны в армию. Иноземцы служили в московском войске издавна. Во второй половине XVI в. число наемных пехотных солдат, как сообщает Флетчер, достигало 4300 человек, около 4000 казаков (черкасов), около 150 голландцев и шотландцев, около 100 греков, турок, датчан и шведов. По мере роста значения пехоты в московском войске увеличивалось число стрельцов — пехотинцев, употреблявших огнестрельное оружие — мушкеты с фитилями, карабины и пистоли. Для обучения их требовались иностранные специалисты. Это было тем более необходимо, что в XVII в. московское войско сильно отставало по подготовке солдат и вооружению от западных армий. Посетивший Москву в конце века австрийский (имперский) дипломат И. Корб замечает, что только татары боялись московского оружия; западные соседи смеялись и над духом, и над искусством московских ратников²².

²² Цит. по: Ключевский В.О. Сказания иностранцев о Московском государстве. М., 1991. С. 79.

[331/332]

Приглашение иноземцев-наемников было обычной практикой в европейских армиях эпохи. В лучшей из них, шведской, 4/5 армии составляли наемники — шотландцы, англичане, немцы. Но в армии Густава-Адольфа офицерами были шведы, солдатами — наемники. В московское войско приглашали наемников на офицерские, инструкторские должности. В 1626—1632 гг. в московское войско набирают около пяти тысяч наемников-пехотинцев. В инструкции вербовщикам говорилось, что могут нанимать людей всех наций, но только не католиков. Нужда в военных специалистах была очевидной для правительства. Их нанимали за дорогую цену. К ним относились подозрительно и настороженно. Аугустин Мейерберг, опубликовавший в Париже в 1661 г. рассказ о поездке в Москву, приводит высказывания иностранных офицеров на русской службе. Несмотря на высокое жалованье, многие сожалели, что пошли искать счастья в Москву: по выслуге установленного срока не было возможности вырваться домой. Если для удержания иностранца на службе долее срока не помогали разные приманки и награды, упрямца ссылали так далеко, что выбраться оттуда не представлялось возможным²³.

Моделью отношений к иностранцам может быть история неудавшегося бракосочетания дочери Михаила Ирины с иностранным принцем. Эту историю можно назвать романом Вольдемара. Ни один из историков царствования первого Романова не мог пройти мимо этой печальной повести. В 1643 г. в Москву прибыл со свитой в 300 человек сын датского короля Христиана IV Вольдемар. До этого, в результате долгих переговоров, было достигнуто соглашение: королевич берет в жены царевну Ирину, получая в приданое Суздальское и Ярославское княжества и сохраняя свою протестантскую веру. Портрета невесты ему не показали, опасаясь колдовства. Это было в порядке вещей: супруг, как требовали того московские нравы, мог увидеть впервые супругу только в брачной спальне. Григорий Котошихин, описывая свадебные обычаи и возможности подмены невест, которых жених до брака не видел, заключает: «во всем свете нигде такова на девки обманства нет, яко в Московском государстве; а такого у них (т.е. у русских. — М.Г.) обычая не повелось, как в иных государствах, смотрити и уговариватися временем с невестою самому»²⁴. Хлопоты Вольдемара были связаны с другим обманом. От него потребовали, чтобы он перешел в православие. Когда он

²³ Там же. С. 89.

²⁴ Котошихин Г. Указ. соч. С. 178.

[332/333]

отказался и попросил разрешения вернуться домой, ему отказали. Королевич попробовал бежать, но был схвачен. Согласие Вольдемара на то, чтобы будущие дети стали православными, дела не продвинуло. Царь Михаил не хотел ничего слушать. Только смерть Михаила позволила Вольдемару через два года после приезда в Москву вернуться домой.

Принципиальная закрытость Московского государства, продиктованная страхом и самоуверенностью, подозрительностью и гордостью, усиливалась сознанием нужды в презираемых иностранцах. Им много платили, но их всегда рассматривали как шпионов или заложников. Война становилась наиболее простым, самым недвусмысленным выходом из закрытости, оставаясь одновременно наиболее эффективным способом сохранения обособления.

Набор наемников, увеличение армии и улучшение ее подготовки имели совершенно определенную цель. Начиная с 1626 г. идет планомерная подготовка войны с Польшей. Близился к завершению срок перемирия, и Москва собирала силы, твердо намереваясь вернуть захваченные Речью Посполитой русские земли. В апреле 1632 г. умер Сигизмунд III. Покойник был положен в гроб с московской короной на голове, его наследник Владислав IV продолжал считать себя избранным московским царем. Пока шла процедура избрания короля Речи Посполитой, в Москве собрался собор и постановил начать войну с Польшей. Тем более что была готова новая армия — 158 пушек, 32 тыс. воинов, в том числе около 4 тыс. швейцарских и немецких наемников. Командование было вручено боярину Михаилу Шеину, прославившемуся двадцать лет назад обороной Смоленска, и окольничему Артемию Измайлову.

Кампания началась блестяще, были захвачены многие города, но, подойдя к Смоленску, армия остановилась и начала осаду, которая не давала результатов 8 месяцев. За это время, уладив проблемы, связанные с выбором, новый король Владислав IV подошел к Смоленску и в свою очередь осадил осаждающих, войско Шеина. В феврале 1634 г. русские капитулировали, приняв условия победителей. 1 октября 1633 г. умер Филарет, уже знавший о поражении. Царь Михаил жестоко наказал побежденных командиров: Михаил Шеин, Артемий Измайлов и его сын были казнены, их подчиненные наказаны кнутом и сосланы. Суровость наказания была связана со смертью патриарха, покровительствовавшего Шеину, и возвращением к престолу родственников царя Салтыковых, ненавидевших воеводу.

[333/334]

Русские историки говорят о «Смоленской катастрофе». Действительно, поражение Шеина было сокрушительным. Но поляки не воспользовались успехом, несмотря на то что Москва, ведшая военные действия на Западе, подверглась жестокому набегу с юга: отряды крымских татар появились по соседству со столицей. Владислав первым предложил начать мирные переговоры. Мечта о шведской короне, которая не давала спать Сигизмунду III (ее положили рядом с его гробом), мучила и его сына, предпочитавшего Стокгольм Москве. 16 ноября 1632 г. в битве под Лютценом был убит Густав-Адольф. Наследнице Кристине было 6 лет. Владиславу показалось, что его час настал. Он не хотел принимать во внимание того, что не хотят авантюр на севере его польско-литовские подданные, что его не хотят шведы. Урегулирование отношений с Москвой было условием реализации шведских планов польского короля.

В 1635 г., сначала в Кремле, затем в Варшаве, был закреплен «вечный мир» между Московским царством и Речью Посполитой, названный Поляновским по речке Поляновке, на берегу которой встретились парламентеры в марте 1634 г. Москва согласилась отдать «навечно» то, что поляки уже получили по Деулинскому перемирию: Черниговскую землю (с городом Черниговом и Новгород-Северским) собственно Польше, Смоленскую землю (со Смоленском, Рославлем, Трубчевским и др.) — Литве. Победители получили 20 тыс. рублей контрибуции (хотя просили 100 тыс.) Владислав отказался от притязаний на московский престол, было отвергнуто польское предложение разрешить строить в Московском государстве костелы, вступать свободно в брак подданным обоих государств, приобретать вотчины полякам в Московском государстве, русским в Речи Посполитой. Варшавские дипломаты добивались, чтобы Михаил не писался «царем всея Руси», а «царем своей Руси», ибо часть Руси находилась в польском владении. Московские дипломаты категорически отвергли это требование. Наконец, поляки предложили, чтобы мир был утвержден присягой всех чинов Московского государства, на что получили ответ: «Мы холопи государя нашего и во всей его царской воле».

В начале февраля 1635 г. польские послы были приняты в Грановитой палате и поцеловали Михаилу руку. По московскому обычаю царь, давши поцеловать руку иностранцам, немедленно мыл ее из стоявшего рядом с троном рукомойника. Некоторых чужеземцев этот обряд обижал.

Условия Поляновского мира, которые могли быть гораздо более тяжелыми для Москвы, продемонстрировали важную черту московской дипломатии, ее внешнеполитической стратегии. Территориальные потери

[334/335]

были тяжелыми, но они были, во-первых, неизбежными, как результат тяжкого военного поражения, во-вторых, ограниченными: Владислав не потребовал практически ничего, кроме того, что уже было в польских руках. Московские послы защищали прежде всего то, что было для них, для царя и государства самым важным — характер московского царства, его закрытость и твердость по отношению ко всем иноземным соблазнам, религиозным и бытовым.

Дополнительным примером отношения к территории как важному, но не единственному фактору государственной силы, стало «Азовское сидение», захват крымской крепости Азов казаками и отношение к этой победе Москвы. Начиная с 1627 г. Москва и Стамбул вели тайные дипломатические переговоры: Турция, воевавшая с Польшей, поощряла Москву, готовившуюся к войне с Варшавой. Константинопольский патриарх (с 1621 г.) кипрский грек Кирилл был ярым врагом «латинян», которых он хорошо знал, преподавая много лет в православных школах в Остроге и Вильне. Во время подписания унии он находился в Бресте, принадлежа к числу активнейших противников объединения церквей. Это принесло ему большой авторитет среди запорожского казачества. Патриарх склонял Москву присоединиться к альянсу протестантских государств, воевавших с Габсбургами и связанной с ними Польшей. Верным союзником протестантов была католическая Франция, враждовавшая с империей. Московское правительство не соглашалось ввязываться в 30-летнюю войну, не видя в этом особых интересов, не желая к тому же растрачивать силы разоренной страны на авантюры. Таковой не считалась, конечно, война с Польшей за «исконные земли».

В июне 1637 г. царь Михаил получил «подарок»: казаки захватили город Азов, принадлежавший Турции. Первый самозванец был убит в момент, когда он готовил поход на Азов, лежащий в устье Дона и препятствовавший выходу русских в Черное море. Царь сделал казакам выговор за самозванство, но велел город не отдавать, послал оружие, припасы и хлеб. После того как Турция разбила персов, с которыми вела войну, после того как место умершего султана Мурада занял султан Ибрагим, огромное турецкое войско осадило Азов. «Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков», поэтическое описание событий, сделанное современником, подробно рассказывает об осаде, длившейся 93 дня, о предложениях султана казакам уйти из города, захватив всю добычу, и о героическом сопротивлении 7590 казаков трехсоттысячной армии турок, крымских татар и

[335/336]

наемников²⁵. Осада Азова началась в июне 1641 г., не взяв город, турки ушли, но проблема осталась. Султан потребовал от царя вернуть Азов. Михаил поставил вопрос Земскому собору: стоит ли захваченный казаками город и возможности, открывающиеся перед тем, кто им владеет, войны с Турцией? Собор открылся в январе 1643 г., собравшимся было предложено письменно ответить на вопросы: воевать с турками или нет? Если воевать (война будет долгой), то где взять средства? Все единодушно объявили, что полагаются на государеву волю, но на вопросы отвечали по-разному. Служилые люди высказывались за войну, полагая, что сохранение Азова — в государственных интересах. Торговые и тягловые люди подчеркивали свое крайне тяжелое положение, невозможность платить больше, чем они платят, налогов.

Царь принял решение помириться с турками и отдать им Азов. Сыграло роль, несомненно, нежелание обложить налогами духовенство и монастыри, как предлагали дворяне и дети боярские северных уездов московского государства, и, возможно, понимание опасности усиления поборов с тяглового населения. Но, прежде всего, царь не хотел бросаться в рискованное предприятие, в которое хотели его втянуть «вольные казаки», мало считавшиеся с московскими интересами. Азов станет русским в 1696 г.: его возьмет армия, которой будет командовать внук Михаила — Петр I.

В апреле 1642 г. в Москву приехал посол султана и царь послал на Дон приказ казакам вернуться в свои курени. Далекое продвижение на юг казалось в Москве преждевременным. Пока велись (особенно активно в 1635—1638 гг.) работы по укреплению. Сооружаются города (1635 г. — Тамбов), строятся земляные валы, укрепленные пункты, засеки.

Московское государство потеряло во время смуты, в результате ослабления, территории на западе. Продолжая политику предков, бились в морские ворота Иван Грозный, Борис Годунов, Михаил Романов. Балтийское побережье осталось в руках противников. Более сильных, обладавших более совершенной военной техникой.

С большим напряжением сил защищало московское государство свои южные границы и не решалось, как показал Азов, двигаться вперед. Иначе обстояли дела на востоке. Даже смутные времена не остановили продвижения русских в Сибири. В царствование Михаила движение к океану значительно ускоряется. Власть Москвы закрепляется традиционным

²⁵ Изборник: Сб. произв. лит. древней Руси. М., 1969. С. 550—566. 336

административно-династическим способом, внук сибирского царя Кучума, противника Ермака, назначается царем в Касимов (1641). Но, прежде всего, власть московского государства реализуется быстрым продвижением на восток, захватом земель, строительством укреплений, сбором ясака (налога мехами) с местного населения. На востоке Москва была носителем высшей цивилизации, не встречавшей к тому же серьезного сопротивления. В 1621 г. патриарх Филарет посвятил в Сибирь первого архиерея, архиепископа Киприана. В 30-е годы русские колонизаторы дошли до реки Лены, в 1632 г. был поставлен город Якутск.

Главное богатство Сибири — меха — составляли важнейший источник пополнения московской казны. Было очевидно, что закрепление приобретаемых огромных территорий возможно только в случае заселения русскими. Прежде всего, была нужда в земледельцах, пашенных крестьянах, как их называли. Они набирались из добровольцев, крестьянам давалась земля, деньги на обзаведение хозяйством и налоговые льготы на несколько лет. Десятую часть земли они должны были пахать в казну, этот хлеб шел на прокорм служилых людей. Добровольцев не хватало, и правительство переселяло крестьян насильственно из ближних, уже освоенных мест, в отдаленные. Это вело к побегам. Повторялось то, что хорошо знали центральные районы Московского государства, в Сибири появились беглые, вольные люди Историки отмечают, что пороки тогдашних русских людей проявлялись в Сибири с особой силой. Слабая власть, туземное население, с которым нетрудно было справиться, особый климат создавали условия для проявления самых хороших и самых плохих черт характера. Пьянство дошло до таких размеров, что в Тобольске правительство закрыло кабаки, чего нигде в Московском государстве нельзя было делать, поскольку это наносило ущерб казне.

Потери на Западе не могли компенсироваться завоеваниями на Востоке, но государство, движимое внутренними импульсами, хотело распространяться во всех направлениях. Особенность русской истории в том, что задержка продвижения в одном направлении не мешала успехам в другом. Восток открывал замечательные перспективы. В 1636 г. томские казаки сообщили в Москву о существовании реки Амур, а через некоторое время известили, что достигли ее берегов. Посланники тобольского воеводы князя Куракина, отправившиеся в 1618 г. в Пекин, привезли два письма от императора Минг Ван-ли царю Михаилу. Из-за незнания китайского языка письмо оставалось

[337/338]

непрочитанным до 1675 г. Император²⁶ объяснял, что не может отправить своих послов к царю, ибо дорога очень длинная, но предлагал приезжать с товарами. Пройдет некоторое время, пока предложение китайского императора будет принято. Пока оно спокойно ждало в московских дипломатических архивах.

12 июня 1645 г. царь Михаил умер. Ему было 49 лет, 32 года он провел на троне. Биограф, заключая жизнеописание первого Романова, перечисляет его качества: «Михаил Федорович был задумчив, кроток, послушлив, тих и религиозен». На его долю выпало управлять государством, которое, пережив страшную катастрофу, казалось, развалилось, перестало существовать. Царь передал своему наследнику страну в очень тяжелом положении, но начавшую приходить в себя. Михаилу очень помогал авторитет отца, патриарха, взявшего на себя основную тяжесть правления. Но не государственные таланты на троне были причиной выхода из кризиса. В числе важнейших факторов выздоровления была нацеленность на восстановление в первую очередь системы управления. С 1625 г. царь официально принимает титул самодержца. В это же время принимается множество законов, организующих административную структуру, прежде всего центральную бюрократию. Григорий Котошихин перечисляет, описывая их организацию и функции, 35 приказов, ведавших всеми государственными делами, в числе которых были как внешние сношения (посольский приказ), так и пушкарский, хлебный, ямской и другие. Государство стремилось контролировать все, управлять всеми сторонами жизни. Естественно, что бюрократическая машина московского государства работала со скрипом, медленно, ее необходимо было подмазать взятками, но она гарантировала порядок. Каким бы он ни был. Это было тем более необходимо, что народ вышел из Смутного времени гораздо впечатлительнее и раздражительнее, чем был прежде. Начинается время мятежей, «Бунташное время», как говорили современники. В царствование Михаила «раздражительность», нежелание терпеть лишения и своеволие помещиков и властей, выражается в появлении множества разбойничьих банд. В следующее царство недовольство взорвется мятежами, которые будут трясти государство.

Важным фактором стабилизации государства было международное положение. Михаил вел три войны: одну со шведами, две с Польшей. И все три проиграл. Москва вынуждена была признать территориальные потери, но это не стало трагедией. Ключевский констатирует: «Государство царя Михаила

²⁶ См.: Bennigsen A. Russes et Chinois avant 1917. Paris, 1974. P. 99—100.

[338/339]

было слабее государства царей Ивана и Федора, но было гораздо менее одиноким в Европе»²⁷. Тридцатилетняя война (1618—1648), совпавшая с царствованием Михаила, превратила Московское государство, благодаря, прежде всего, географическому положению, в завидного партнера. Острая враждебность православной церкви по отношению к «латинянам», католикам привлекало к Москве внимание протестантских участников войны (и их союзника Франции). В Москве не любили «лютеров» тоже. Великолепный мастер слова Иван Грозный обнаружил, что Лютер происходит от русского слова — лютый. Но к «латинству» отношение было совершенно нетерпимым. В 1620 г. церковный собор по настоянию Филарета определил, что при переходе в православие католиков и униатов их следует перекрещивать. Более того, подлежали перекрещиванию и те православные, которых крестил униатский священник.

Внешнеполитическая ситуация принесла с одной стороны помощь московскому государству западных стран, противников католических Габсбургов, а с другой стороны определила первенствующую роль в Москве протестанских государств — Голландии, Дании, Англии, Швеции. Северные страны несли в Московию новую военную технику (в 1632 г. голландцы строят в Туле первый русский современный оружейный завод и арсенал), военную тактику и систему обучения солдат (в 1647 г. в Голландии было напечатано на русском языке первое пособие по подготовке пехотинцев). Административные порядки, организация бюрократической машины также были во многом заимствованы в протестанских странах.

²⁷ Ключевский В. О. Сказания иностранцев... С. 134.

[339/340]

Алексей Тишайший

После смерти Михаила никаких проблем с наследованием на царском троне не было. Брачное счастье пришло к первому Романову не сразу. В 1616 г. он выбрал в жены дочь бедного дворянина Марью Хлопову. Мать царя категорически воспротивилась и помешала браку. Восемь лет спустя, в 1624 г., царь женился на дочери князя Владимира Долгорукого, которую также звали Мария. Она умерла через 4 месяца, видимо, была отравлена. Только в 1626 г. Михаил нашел, наконец, себе жену, которая всех устроила, дочь незнатного дворянина Евдокию Стрешневу. Она родила ему десятерых детей, но шестеро умерли в юности. После смерти царя оставались в живых наследник Алексей и три дочери — Ирина, Анна, Татьяна.

Алексей вступил на престол, как и его отец, в 16 лет. Современники удивлялись мягкому, доброжелательному характеру царя, и в русскую историю он вошел под именем Тишайшего. Письма Алексея Михайловича — он любил их писать и писал много — подтверждают впечатление тех, кто встречался с государем. Царское добродушие сменялось иногда вспышками гнева, но он проходил быстро. В пятилетнем возрасте царевича стали учить грамоте: первым чтением были часовники, псалтыри, деяния апостолов. Он не перестанет читать религиозные книги всю жизнь — глубокая религиозность, проявлявшаяся, в частности, в ревностном исполнении церковных обрядов, была одной из важнейших черт его характера.

Биографы упоминают, что в небольшой библиотеке будущего царя были среди религиозных книг лексикон и грамматика, изданные в Литве, а также «Космография» и «печатные листы», т.е. картинки. Они подчеркивают, что ребенком его и брата одели в «немецкое платье». Новые, нетрадиционные формы воспитания наследника были введены воспитателем, «дядькой», как он официально назывался, боярином Борисом Морозовым. После

[340/341]

восшествия на престол Алексея Морозов в течение долгих лет был главным советником царя. Отношения между монархом и советником были очень дружеские, что вообще было характерно для Алексея: он очень привязывался к близким людям, с трудом расставался с ними, даже когда этого требовали обстоятельства. Обладая созерцательной, пассивной натурой, он легко поддавался влияниям, чем, как правило, советники пользовались. Соглашаясь с мнением современников, в первую очередь иностранцев, Сергей Соловьев считает Бориса Морозова умным правителем, который, как выражается историк, «не сумел возвыситься до того, чтобы не стать временщиком».

Умный, образованный для своего времени, не только много читавший всю жизнь, но и писавший — ему принадлежит книга о соколиной охоте, которой он очень увлекался («Урядник сокольничья пути»), отрывки воспоминаний о польской войне (начатые и не законченные), опыты версификации, — Алексей Михайлович правил московским государством в тяжелые времена. Его называли Тишайшим, но вторая половина XVII в. была на Руси необыкновенно шумной. Царствование сына Алексея — Петра Великого — затмит годы правления отца. Но по своему значению в русской истории они, возможно, не менее важны. Во всяком случае, бесспорно, что без успехов, достигнутых в царствование Алексея, реформы Петра I были бы невозможны.

Относительность понятия «успех» не нуждается в доказательствах. В истории это особенно очевидно: вчерашний успех оказывается завтрашней неудачей — и наоборот. Московское государство при Алексее ведет бесконечные войны, в большинстве своем неудачные, его потрясают бунты, мятежи, восстания, налоговый гнет давит все сильнее и сильнее, православная церковь переживает самое тяжелое испытание в своей истории. И одновременно, несмотря ни на что, Москва становится сильнее и сильнее. Могучие соседи. Речь Посполитая и Швеция, которые в начале века, казалось, подписали ей смертный приговор, слабеют и к началу будущего века перестанут быть значащими факторами в истории Европы.

В самом начале XVI в. предсказание монаха Филофея (Москва — третий Рим) было выражением безумной мечты, иррациональной веры в Божественное предназначение, в избрание столицы небольшого княжества, затерявшегося в лесах, центром истинно христианской империи. В XVII в. после всех потрясений, пережитых московским государством, появляется материальная основа, позволяющая верить в возможность реализации пророчества.

[341/342]

Историки, философы, социологи, идеологи давали множество разных объяснений. Особенности русской истории и русского характера находили в географии (пространство и климат, лес и реки), в этнографии (смешение славян, финнов, татар), в геополитике (месторасположение в Евразии). Общий знаменатель разнообразных историософских теорий: выделение как важнейшего фактора феномена отношений между государством и подданными. Василий Ключевский изложил русскую историю в лаконичной формуле: государство тучнело, народ хирел.

Взгляд Ключевского не вызывал и не вызывает возражений. Меняются, в зависимости от взглядов историков, оценки: одни считают, что рост силы государства — это успех, несмотря на хирение народа. Другие, это были, прежде всего, советские марксисты, одинаково высоко ставившие государство и народ, видели в классовой борьбе один из инструментов усиления государства. Николай Бердяев, констатируя «духовный провал идеи Москвы как Третьего Рима», объясняет его тем, что «идеология Москвы как Третьего Рима способствовала укреплению и могуществу московского государства, царского самодержавия, а не процветанию церкви, не возрастанию духовной жизни»²⁸.

Николай Бердяев, можно сказать, перефразирует Ключевского: государство тучнело, духовная жизнь хирела. Возникает вопрос, почему так происходило? И на этот вопрос есть много ответов. Прежде всего — мессианский. Люди Московского царства, — пишет Н. Бердяев, — считали себя избранным народом. Философ добавляет: «Русское религиозное призвание, призвание исключительное, связывается с силой и величием русского государства, с исключительным значением русского царя»²⁹. Дореволюционные историки объясняли необходимость могучего государства необходимостью защиты от иноземных захватчиков, неизбежностью сильного государства на евразийской равнине. Советские историки, называвшие централизованное государство прогрессивным, ибо более сильным, чем раздробленное, видели его миссию в строительстве социализма.

Во второй половине XIX в. историк Иван Забелин подробно изложил идею «родового начала» как объяснение русского отношения к самодержавию, к государству. Он начал со ссылки на Григория Котошихина, который, объясняя, почему иностранным послам никогда не разрешали передавать подарки своих монархов русским царицам лично, писал: «Для того, что

²⁸ Бердяев Н. Русская идея. Париж, 1971. С. 12, 13.

²⁹ Там же. С. 11, 12.

[342/343]

московского государства женский пол грамоте неученые, и не обычай тому есть, а породным разумом простоваты, и на отговоры несмышлены и стыдливы: понеже от младенческих лет до замужества своего у отцов своих живут в тайных покоях, и опричь самых ближних родственных, чужие люди, никто их, и они людей, видети не могут»³⁰. И. Забелин видит в описании положения женщины в русском обществе характеристику самого общества, состояние его умственных и нравственных сил, состояние его образованности и гражданской свободы. Историк рассуждает: отчего такому обществу быть гораздо умным и смелым, т.е. свободным, когда оно неученое, умственно неразвитое; когда от младенческих лет и до старости оно живет в тайных покоях, т.е. во всякой умственной и нравственной опеке и цензуре и никогда и ничего не видит, т.е. ничего не знает кроме самых ближних, родственных учений и наказаний Домостроя. Содержание общества, как и женщины в тереме, закрытым, объясняет, «отчего в нем не действует живая сила человеческой свободы и нет в нем развязных свободных движений ума и воли»³¹.

Иван Забелин пишет это во второй половине 60-х годов XIX в., в эпоху великих реформ, которые меняли жизнь общества, пробуждали «развязные свободные движения ума и воли». В поисках причин, объяснения характерных особенностей русского общества, человека и государства, историк обращается к древнейшим временам и обнаруживает семью семей, т.е. род, как первоначальную клетку древнего русского общества. Поэтому древняя власть была власть по преимуществу родовая. В семье управлял и властвовал отец, родитель властвовал в роде. Он же властвовал в государстве: «Где бы, в какой бы форме родовая власть ни возникала, она везде и всегда была властью отеческой со всеми своими свойствами: с одной стороны, с непомерной жестокостью безотчетного произвола; а с другой — с той любовной родственностью в отношених, которая всегда ставила ее в непосредственные родственные, братские отношения к подвластной среде»³².

Родовые отношения — это отношения отца и детей, опекуна и опекаемых. Это было, — пишет И. Забелин, — «начало нашего развития, такое крепкое начало, по которому русский народ даже и до сих пор понимается и ведется как малолеток, недоросль,

³⁰ Забелин И. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII вв. М., 1869. С. 2.

³¹ Там же. С. 73.

³² Там же. С. 30.

[343/344]

требующий на всяком шагу, во всех его жизненных стремлениях и движениях неусыпных забот и попечений родительских». И. Забелин пишет «до сих пор» в 1869 г. Он мог бы повторить эти слова более столетия спустя: родовое начало остается, как писал автор «Домашнего быта русских цариц», «нашим нравственным и политическим бытовым воздухом, которым мы жили, дышали в течение всей нашей истории»³³.

Характер родовых отношений определяет принципиальное различие русского общества от западного. Родовой дух препятствует строгому распределению, разграничению прав, все сливается в одну нераздельную массу родства. Личность понимается только по отношению к отцу: старше или младше. Общество на Западе, пишет И. Забелин, является «совокупностью независимых друг от друга равноправных личностей, у нас совокупностью родни».³⁴ Историк иллюстрирует свою мысль примером. Идеалом западного средневекового общества был рыцарь: он становился рыцарем не потому, что его посвящали в это звание, а потому, что личными качествами и доблестями он воплощал идеал достойного человека. На Руси «идеал хорошего достойного человека личность искала не в себе самой, а в своем отечестве, в своем роде, в своем родовом старшинстве»³⁵. По нашим старым понятиям, — объясняет И. Забелин, — человек почитался в обществе достойным не потому, что на самом деле высок был своими нравственными или умственными качествами или какими заслугами и доблестями, а прежде и первее всего потому, что высок был своим родовым старшинством, т.е. старшинством своего рода или старшинством в своем роде»³⁶. Место в обществе человеку указывали его род, его отечество, а не личные заслуги, таланты или доблести. Это значило также особое понимание чести. Рыцарская честь строго охраняла неприкосновенность личности. Честь рыцаря лежала в идее собственного достоинства. Честь русской личности лежала в идее достоинства рода или отечества. И. Забелин высказывает предположение, что само слово честь происходит от слова «отчить», т.е. относиться к человеку, как к отцу, воздавать человеку отеческое уважение. В связи с этим для русского боярина не было никакого бесчестия в наказании, которому его мог подвергнуть государь, воплощение отца.

³³ Там же. С. 28.

³⁴ Там же. С. 32.

³⁵ Там же. С. 33.

³⁶ Там же. С. 33.

[344/345]

Иван Забелин отвергает предположение, объяснение, даваемое некоторыми русскими историками, что московское самодержавие было «татарской идеей», формой власти, принесенной и навязанной Батыем. По его мнению, «самодержавие в своей самовластной форме XVI и XVII вв. явилось роскошным цветом, плодом именно родовой культуры, которая заботливо воспитала нас с самых первых времен нашей истории»³⁷.

В царствование Алексея Тишайшего, длившееся 31 год, произошли события исключительной исторической важности: Украина перешла «под руку» московского царя; православная церковь раскололась на сторонников реформы патриарха Никона и на «старообрядцев», верующих, отказавшихся принять нововведения. Кроме того, государство вело войны с Речью Посполитой, Швецией, Турцией. На фоне этих событий шло усиление самодержавной власти, которая крепла в условиях глубокого социального кризиса.

Осень Московии

Новое время приходило в Москву, и часы на кремлевской башне были тому свидетельством. Менялись нравы. В 1648 г. Алексей Михайлович, 19-летний государь, приказал разослать по всем городам грамоту, запрещавшую «бесовские мирские игры,

³⁷ Там же. С. 59.

[345/346]

сатанинские песни и позорища (представления)», ослушников на первый раз велено было бить батогами, а на второй бить батогами и ссылать, все музыкальные инструменты надлежало отобрать и уничтожить. Однако позже царь Алексей позволил прибывшим в Москву странствующим немецким актерам показать во дворце «свое искусство и представлять историю Ассуира и Эсфири, написанную комически». Прошло четверть века после запрещения «бесовских игр», и в Москве появился театр. Историки объясняют, что царь недавно, после смерти жены, вступил во второй брак, а молодая царица, Наталья Нарышкина, была очень веселого нрава и влюбленный в нее Алексей старался доставить ей удовольствие. Несомненно, однако, что изменение отношения монарха к веселию отражало перемены, наступившие в государстве. Бесспорно также, что изменения шли с запада и из Кремля.

Время не было веселым. Молодой царь обнаружил это очень скоро. Едва достигнув 18 лет, Алексей решил жениться. Собрали около 200 девиц, царю представили шесть, он выбрал ту, которая ему больше всего понравилась. С точки зрения организатора свадьбы Бориса Морозова, выбор был неправильным. Воспитатель царевича стал после восхождения Алексея на престол правителем государства и хотел с помощью брака упрочить свое положение. В царские невесты была выбрана старшая дочь дворянина Ильи Милославского Мария, на младшей дочери женился Морозов. Бракосочетание царя произошло 16 января 1648 г. Брак был счастливый, Алексей очень любил жену, которая родила ему 13 детей. Брак 60-летнего Морозова с юной Анной Милославской не принес радости царскому фавориту. С. Коллинс, английский врач Алексея, в рассказе о своем девятилетнем пребывании в Москве, насплетничал, сообщив, что «вместо детей у Морозовых родилась ревность, и молодой жене старого боярина пришлось изведать кожаную плеть в палец толщиной».

Главными были не семейные хлопоты. 25 мая 1648 г. толпа москвичей остановила царя, возвращавшегося из церкви, чтобы пожаловаться на правление Морозова и его подручных: Леонтия Плещеева, ведавшего земским приказом, куда приходили жалобы населения, и Петра Траханиотова, ведавшего пушкарским приказом и жестоко обходившегося со служилыми людьми. Всех троих обвиняли в повышении налога на соль в несколько раз. Возмущение соляным налогом, введенным в 1647 г., было так велико, что его вскоре отменили, но память о несправедливости была еще очень жива, и недовольные многим другим москвичи требовали наказания инициаторов налога. Царь убедил толпу

[346/347]

разойтись, но затем бунт вспыхнул с новой силой, мятежники бросились к Кремлю, разгромили дом Морозова и его соратников. Бунт продолжался и на следующий день. Чтобы спасти своего друга и воспитателя, царь отдал на растерзание Плещеева и Траханиотова, но защитил, не выдал Бориса Морозова. Начавшийся пожар в городе отвлек внимание бунтовщиков. В народе говорили, что пожар прекратился, когда догадались бросить в огонь тело Плещеева. Как сообщает Олеарий, огонь после этого стал утихать. Волнения в Москве вошли в историю под названием «соляного бунта».

Первой причиной бунтов были налоги. Тяжелейший налоговый пресс на московское население объясняет непрекращающиеся бунты, мятежи, восстание Степана Разина, сотрясавшие Москву в XVII в., в особенности в царствование Тишайшего царя. Были и другие причины: не улеглись еще волны Смуты; появление в большом количестве иностранцев, очевидные знаки их влияния вызывали недовольство; завершилось (законодательным путем) закрепощение крестьян, ограничение прав городских жителей равнялось их закреплению по месту жительства. Раскол церкви подольет масла в огонь мятежей.

На соборе 1620 г., созванном для решения вопроса о торговле с Английской компанией Джона Мерика, царь и патриарх ясно сказали: «Ведомо вам всем, что по грехам в московском государстве от войны во всем скудость и государской казны нет нисколько, кроме таможенных пошлин и кабацких денег государевым деньгам сбору нет»³⁸.

Эти статьи продолжали оставаться главными источниками государственных доходов и при Алексее. Некоторые историки не стесняются называть московское возмущение 1648 г. кабацким бунтом, ибо бунтовщики настаивали, в числе других просьб, на отмене откупной системы на кабаки и виноторговлю. В челобитной царю московские выборные люди писали: «На Москве и около Москвы устроены патриаршие, монастырские, боярские и других чинов людей слободы... В них живут закладчики и их дворовые люди, которые... откупают таможни, кабаки... и от этого они, служилые и тяглые люди, обнищали и одолжали...». Царя просили, чтобы «везде было все государево»³⁹.

Москвичам, которых безжалостно эксплуатировали частные виноторговцы, казалось, что в «государевом кабаке» напитки будут дешевле. Было в требовании и нежелание дать обогащаться

³⁸ Пыжов И.Т. Указ. соч. С. 108.

³⁹ Похлебкин В.В. История водки. М., 1991. С. 148.

[347/348]

кому-то, а не государству. В 1652 г. вопрос о кабаках рассмотрел Собор, решивший ввести винную монополию. Частные кабаки были запрещены, а в каждом городе были учреждены кружечные дворы, откуда вино отпускалось во все кабаки и шинки. Ими заведовали двое присяжных, которые должны были ежегодно вносить в казну известную сумму денег. Олеарий сообщает: «В настоящее время таких кружечных дворов во всем государстве считается до тысячи. Они приносят государю огромные деньги»⁴⁰. В кабаках висел указ царя, предупреждавший «Питухов от кабаков не отзывати, не гоняти, ни жене мужа, ни отцу сына, ни брату, ни сестре, ни родне иной, покудова оный питух до крест не пропьется». Крест был единственным предметом, который нельзя было заложить в кабаке. По словам Коллинса, жившего в Москве в период винной монополии, ежегодно в царскую казну поступало в Москве по 10-20 тыс. рублей с кабака. Кабаков, замечает современник, было множество. Государственные напитки стоили действительно дешевле частных: цена была установлена в полтину за ведро (12 литров). Современный исследователь, написавший первую историю водки в России, настаивает на русском приоритете в деле изобретения популярного напитка, но признает, что в русском языке термин появился не ранее XIX в. До этого времени водку называли вином: хлебное вино (по происхождению — спирт делался из хлеба), жженое вино (перевод немецкого «брантвайн») и т.д.

Основной налог взимался с земли — посошная подать. Очень тяжелым был целевой налог (стрелецкие деньги), собиравшийся на содержание войска. В 1618—1663 гг. он увеличился в 10 раз. В 50—60-е годы, когда велись долгие, изнурительные войны с Польшей и Швецией, регулярно проводились сборы «пятой деньги», «десятой деньги», «двадцатой деньги», размер которых равнялся соответственно 20, 10 и 5% всего дохода и имущества. Этот налог взимался с торгово-ремесленного населения городов.

В 1656 г., во время войны с Польшей московское правительство нашло простой и легкий способ пополнить государственную казну: был выпущен медный рубль, который получил официально цену серебряного рубля. Соотношение цен обоих металлов составляло 62,5 : 1. На медные рубли стали скупать серебряные, легкость производства искусила многих: медные деньги появились в количестве, далеко превышавшем государственную эмиссию. Цена медного рубля стремительно падала, цены так же стремительно росли. Народное возмущение достигло точки взрыва, когда стало известно, что активно

⁴⁰ Цит. по: Пыжов И.Т. Указ. соч. С. 110.

[348/349]

производит фальшивую монету тесть царя Илья Милославский, ведавший в то время пятью приказами, в том числе Большой казны приказом. По свидетельству современников, отец царицы, глава департамента министерства финансов (как можно перевести на современный язык его пост) отчеканил на свой счет 120 тыс. рублей. О размерах этой суммы можно судить, учитывая, что ежегодно в это время в казну поступало, как сообщает Котошихин, 1311000 рублей.

25 июля 1662 г. Москва взорвалась: толпа отправилась в село Коломенское, где находился царь, с требованием выдать виновников тяжелого положения. Царь вышел на крыльцо и уговаривал москвичей. Они, как записал свидетель, хватали его за пуговицы и кричали: «А чему нам верить?» Царь призвал в свидетели Бога и ударил по рукам с одним из мятежников. «Медный бунт» продолжался еще два дня и прекратился только после вмешательства стрельцов. Мятежники были сурово наказаны: многие были повешены возле Коломенского села, других подвергли пытке и отсекали руки и ноги, менее виновных били кнутом и, заклеймив буквой «б» (бунтовщик), сослали на вечное жительство в Сибирь. Медный рубль был отменен только через год.

Соляной (или Кабацкий) бунт 1648 г. и Медный бунт 1662 г. произвели огромное впечатление на современников и историков, ибо трясли столицу государства. Но полтора десятилетия, отмеченные московскими мятежами, были временем непрерывных волнений, вспыхивавших в разных городах Московского государства: в Новгороде, Пскове, Устюге Великом, Курске, Воронеже, Тотьме и других. География бунтов свидетельствует, что волнения вспыхивали в центре, на юге и на севере страны. Это были преимущественно городские восстания. Во второй половине 60-х годов на Дону начинается казацко-крестьянское волнение, которое в 1670—1671 гг. превратится в крестьянскую войну, возглавляемую Степаном Разиным.

Недовольны все слои населения, но бунты, мятежи, восстания были выступлениями против порядков, но не против порядка, в центре которого стоял царь. Алексей твердо верит в богоустановленность и даже боговдохновенность своей власти. Мягкий и отзывчивый человек, Алексей резко отрицал наличие каких бы то ни было прав у государевых людей, всех жителей Московского государства, перед верховной властью. «Кого не слушаешь? — упрекал царь боярина, не выполнившего царского указа, — самого Христа?» Народ имел такое же представление о царе, видя в нем источник высшей справедливости. У него искали защиты от произвола властей, от бесправного положения.

[349/350]

Царь действовал, если доходили до него челобитные, вмешивался в работу приказов, организуя (пытаясь организовать) надзор за администрацией.

Народные выступления всегда были направлены против бояр и приказных людей, против «злых советников». Народ не возражает против опеки, но только в том случае, если это будет опека царская. Справедливая по определению, ибо идущая от Бога. В русском языке слово «свобода» не равнозначно слову «воля». Свобода приходит в язык поздно, воля присутствует всегда. Свобода — иностранного происхождения и означает личную свободу. Воля — выход, как правило, насильственный из-под опеки. Философия и практика власти состояли в том, чтобы не давать воли младшему, низшему по положению. Обретение воли становилось актом насильственным. Волю можно было дать, волю можно было взять. Она носит характер материальный, внешний, не имея нравственного смысла свободы. Взять волю можно было в двух случаях: когда человек обладал богатырской силой, позволявшей ему сбрасывать мягкие цепи опеки, или когда ослабевала внешняя сила, охранявшая опеку.

Воля, вырвавшаяся наружу, приобретала нередко формы необузданного самоволия, жестокого веселия вседозволенности. В XIX в. Пушкин, оглядываясь на историю своей страны, предупреждал об опасности русского бунта, «бессмысленного и беспощадного». Бунт, казавшийся великому русскому поэту из рационального XIX в. бессмысленным, имел для мятежников XVII и XVIII вв. свой глубокий, очевидный им смысл: участники Соляного и Медного бунтов ходили искать правду к царю, в армии повстанцев Степана Разина два струга — один был покрыт красным, другой черным бархатом — были отведены «царевичу Алексею Алексеевичу» (умершему до начала восстания сыну царя) и «патриарху Никону». Почетных гостей разинской армии никто никогда не видел, но это не мешало восставшим воевать против бояр, воевод и приказных, за царевича, Никона и Степана Разина. Разницы выражали недовольство царем Алексеем, но смягчали его, перенеся свою веру в царя на его сына.

Через несколько недель после Соляного бунта царь, посоветовавшись с церковными иерархами и думскими боярами, приказал пересмотреть и исправить существующие законы. К. Валишевский, указывая, что законодательная деятельность была главной задачей века, добавляет: «Москва опередила в этом отношении Францию Людовика XIV и Кольбера, где лишь в 1663

[350/351]

г. приступили к составлению «французского права»⁴¹. Комиссия под председательством князя Никиты Оболенского принялась за работу 16 июля 1648 г. В ее задачу входило выбрать из апостольских правил, писаний отцов церкви, из византийских законов («номоканона») статьи, пригодные для царской юстиции, сверить указы прежних государей и решения боярских дум с постановлениями древних уложений, отредактировать выбранные тексты, добавить необходимые новые постановления. Работа была выполнена в необыкновенно короткий срок. 1 сентября 1648 г. был созван Собор, а в январе 1649 г. Уложенная книга, или Уложение, т.е. свод законов, была утверждена. Уложение действовало почти два века, до составления свода законов в 1833 г. Ироничный Ключевский считает, что «это говорит не о достоинствах Алексеевского свода, а лишь о том, как долго у нас можно обойтись без удовлетворительного закона».

Бесспорно, Уложение постаралось ответить на все вопросы. В нем было около тысячи статей. Оригинальный текст, обнаруженный в 1767 г. в кремлевской Оружейной палате, представлял собой свиток шириной в 22—26 см и длиной в 308 м. Он был составлен из 959 листов пергамента.

Свод законов — Уложение — регламентировал обязанности общества по отношению к государству и упорядочивал систему управления. Московское общество, вышедшее из Смуты, состояло из четырех основных групп: 1) люди служилые, 2) тяглые посадские, 3) тяглые сельские, 4) холопы. Они различались, прежде всего, родом повинностей: служилые служили государству в армии или администрации, посадские (жители городов) платили налоги от торговой или промысловой деятельности, сельские тяглые (крестьяне) платили сельскохозяйственными продуктами. Уложение установило, возможно, не имея этого в виду, точную классификацию социального положения всех групп населения, установив тариф наказаний за оскорбление чести. Думные люди — бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки — стояли на самой высокой ступени социальной лестницы (вслед за царевичами — потомками мусульманских правителей, принявших христианство, и князьями). За бесчестие, нанесенное им, наказывали кнутом и тюрьмой. В остальных случаях за бесчестие платили штраф от 5 рублей до 1 рубля: его размер соответствовал социальному положению оскорбленного. Особый класс составляли Строгановы, богатейшие купцы, поставщики серебра. Их бесчестие «стоило» 100 рублей. Кара за бесчестие, нанесенное

⁴¹ Валишевский К. Начатки современной России. Указ. соч. С. 49.

[351/352]

женщине, была вдвое выше, чем за оскорбление мужчины, а за девицу платили вчетверо. Холоп не получал за бесчестие ничего и ценился по закону в 50 рублей.

Особенностью московской социальной структуры была ее подвижность, между группами имелись подгруппы: посадские занимались земледелием, крестьяне — торговлей, желавшие уйти от тягла записывались в кабальную зависимость к помещику. Уложение ликвидирует мобильность, закрепляет посадских в городе, запрещая им записываться на службу, отдавать себя в кабалу и даже переходить из посада в посад. Город превращался в административный центр, где жили чиновники и обслуживавшие их нужды посадские, и не играл важной роли в экономической и социальной жизни страны.

Уложение окончательно и безоговорочно закрепощает крестьян. Закон запрещал переход от помещика к помещику, крестьянин прикреплялся к земле. Были отменены сроки давности поисков беглых, беглеца возвращали хозяину, независимо от времени, прошедшего после побега: крестьянин прикреплялся к помещику. Он одновременно прикреплялся к государству: труд на помещика рассматривался как род службы на государство, как материальное обеспечение служебных обязанностей помещика. Закрепление крестьян значительно увеличило удельный вес дворян, класса, ставшего после разгрома боярства в смутное время, господствующим военно-служилым и землевладельческим классом. Перепись 1678 г. свидетельствует, что в стране насчитывалось 888000 дворов, из них крестьянам или свободным мещанам (посадским) принадлежало 10,4%, церкви — 13,3%, двору — 9,3%, боярам — 10%, дворянам — 57%⁴².

Крепостное право, крепостная зависимость крестьян, подавляющего большинства населения, на протяжении последующих двух столетий будут основной особенностью русской государственной системы, источником ее силы и ее слабости, фактором, определяющим превращение московского государства в российскую империю и отсталость страны. Характер крепостной зависимости крестьян будет меняться, но в главном останется таким, каким определило положение сельского тяглового населения Уложение 1649 г. Уложение подчеркнуло различие в положении крепостного крестьянина и холопа, раба. Может быть, самым красноречивым выражением сути крепостничества было вписанное в закон запрещение крепостному крестьянину продавать себя в холопство, в полное

⁴² Ключевский В. О. Указ. соч. С. 250.

[352/353]

рабство, что, как упоминалось выше, делалось для ухода от уплаты тягла. Основное различие между холопом и крепостным заключалось в том, что первый являлся частной собственностью владельца, второй, как настаивает и подчеркивает Уложение, — собственностью государства. Василий Ключевский объясняет: «Государство, воспрещая лицу частную зависимость, не оберегало в нем человека или гражданина, а берегло для себя своего солдата или плательщика. Уложение не отменяло личной неволи во имя свободы, а личную свободу превращало в неволю во имя государственного интереса». Как обычно, историк резюмирует лаконичной формулой: «Личная свобода становилась обязательной и поддерживалась кнутом».

«Личная свобода», о которой говорит В. Ключевский, была свободой крепостного состояния, если можно использовать взаимоисключающие понятия. Крепостной мог считаться «свободным», ибо, в отличие от холопа, личной собственности помещика, он был прежде всего собственностью царя. Иван Посошков (ок. 1652—1726), первый русский политэконом, выпустивший в царствование Петра I «Книгу о скудности и богатстве», писал, что помещики владеют крестьянами временно, а «царю они вековые». Царь передал крестьян помещикам, возложив на них заботу о сборе тягла, сделав их финансовыми агентами государства. Существование высочайшего хозяина и покровителя не смягчало тяжести крепостного состояния, но крепостной не ощущал себя полным рабом помещика, ибо над помещиком и над ним был царь.

Отражением особого характера крепостной зависимости была община, возникающая в XVI—XVII вв. Не замечаемая и внезапно «открытая» в XIX в., община превратится в объект беспощадных идеологических споров, эхо которых слышно и в конце XX в. Община, включавшая всех обитателей деревни, возникла как инструмент, способствовавший взиманию налогов с крестьян. Члены общины были связаны коллективной ответственностью за уплату тягла, которое разделялось между всеми. Постепенно община становилась формой самоуправления, распределяла земельные участки, обрабатываемые крестьянами, предотвращала бегство (сокращение числа членов увеличивало налог, который должны были платить оставшиеся), позднее определяла, кому служить в армии и т.д. Решения принимались общим собранием всех членов общины. Община была формой прямой демократии. Автор «Восточного деспотизма» Курт Витфоегль называет ее «демократией нищих». Для членов общины она была формой существования, миром. До реформы русской орфографии, проведенной в 1917 г. Временным правительством, можно было

[353/354]

по написанию знать, идет ли речь о мире — планете, земном шаре, или о мире — общине. После реформы оба слова пишутся одинаково, подчеркивая общность понятий. Для русских крестьян мир — община был миром, в котором они жили, не зная часто о наличии внешнего мира, в котором все были равны, ибо никто не имел прав, а на всех лежали одинаковые обязанности.

Борис Чичерин (1828—1904), консервативный историк и правовед, представил очень сжато русскую историю как процесс закрепощения: в средние века, хотя и существовали рабы, значительная масса населения была свободной. Бояре, слуги и крестьяне ходили с места на место, из одного княжества в другое, вступая только в срочные связи на основании свободного договора. Это бродячее состояние было несовместимо с новым государственным строем. Когда московские цари стали строить единое здание государства, они наложили на все сословия государственное тягло. Переход был воспрещен; свобода исчезла. «Прежде всех укреплены были бояре и слуги: из вольных людей они превратились в холопей государя, обязанных служить ему всю свою жизнь. Затем укреплены были посадские; наконец дошла очередь и до крестьян. Для того, чтобы служилые люди могли нести свою службу, им необходимы были средства, а пустая земля, которую они получали от правительства, средств не давала; пришлось прикрепить к ней население. Таким образом, закрепощение одних влекло за собой закрепощение других». Борису Чичерину эта стройная схема нравится, ибо он пишет через 20 лет после того, как были освобождены крестьяне и завершился обратный процесс — раскрепощения России. Он шел, по мнению историка, от освобождения дворян, потом городского сословия и, наконец, крестьянства.

«Всеобщее крепостное право, — подводит итог Борис Чичерин, — несомненно содействовало общественному развитию; благодаря ему Россия сделалась великим и образованным государством»⁴³.

Закрепив на месте население, подробно определив положение дворян, нового господствующего общественного слоя (поместья были приравнены к вотчинам, т.е. могли передаваться по наследству), Уложение дает ответ на вопрос об управлении государством, в котором все расставлены по полкам, имеют свое место. Изменения не носили характера реформ, они диктовались практическими нуждами, т.е. прежде всего неудовлетворительностью старых учреждений. Целью изменений

⁴³ Чичерин Б. Собственность и государство. М., 1882. Ч. 1. С. 24.

[354/355]

были поиски новых средств для лучшего решения старой, но ставшей во второй половине XVII в. особенно актуальной задачи: извлечение из населения наибольшего количества средств, необходимых войску.

Первым средством была централизация. Уложение сделало попытку навести некоторый порядок в необыкновенно сложном аппарате центрального управления, насчитывавшем около 50 приказов и подведомственных им ведомств. Каждый из них старался захватить себе как можно больше функций, что вело к переплетению обязанностей и полной неразберихе. Приказ Большого дворца, объединявший все другие, обеспечивавшие функционирование царского двора, не мог доставлять государю чулок и перчаток, ибо это было обязанностью посольского приказа, ведавшего иностранными делами. Приказ тайных дел, в котором некоторые историки видят зародыш политической полиции, занимался прежде всего соколиной охотой, великим любителем и знатоком которой был Алексей, а также производством гранат; через него царь вел личную переписку, особенно по дипломатическим и военным делам. Наблюдение за порядком в стране входило в функции Разбойного приказа. Уложение включило в систему управления приказ «слова и дела государева», который и был прообразом политической полиции. Достаточно было произнести «слово и дело государево», что означало наличие информации о государственном преступлении, чтобы оказаться перед следователем. Ограничением волны доносительства был принцип «доносчику первый кнут». Несмотря на изъявленное доносчиком добровольное желание поделиться сведениями о преступлении, его подвергали порке кнутом, чтобы проверить подлинность показаний.

Архаическая приказная система не была изменена, если не считать таковым увеличение числа приказов. Нововведением были перемены в управлении областями. Органом централизации стала должность воеводы. До сих пор воеводами называли командующих войсками, Уложение назвало воеводами представителей центральной администрации, присылаемых в области для управления от имени государя. Воеводы заменили наместников, которых посылали кормиться в награду за службу: он «собирал» «корм» для себя. Теперь воевода действовал как представитель государства. Древняя и архаичная система «кормления» была ликвидирована в 1556 г., но нравы не переменились. Воеводам жалованья от правительства не полагалось, зато они могли получать добровольные приношения, «подарки» от управляемых. Земские учреждения, существовавшие в уездах, ведавшие судебно-полицейскими делами, были

[355/356]

подчинены воеводам, ставшим полновластными хозяевами подчиненной им территории, ответственными перед приказами, перед центральной администрацией.

Уложение 1649 г. стремится улучшить деятельность старой машины путем увеличения контроля, подчинения всех государственных функций надзору. Начинается медленный переход — он будет завершен при сыне Алексея Петре — к новой форме государственного управления, к полицейскому государству. Его главные черты: правительственная опека и полицейское вмешательство во все области жизни, подчинение экономики казне, наличие широко разветвленной бюрократии. Полицейское государство не только устанавливает правовые нормы, но и берет на себя заботу о благополучии подданных. Московское полицейское государство доводило заботу о благе подданных до крайних пределов. Запрещалось (но когда финансовые трудности были очень велики, разрешалось) курить или нюхать табак. В разгар антитабачной кампании (против дьявольского зелья) за курение отрезали нос. Определялись нормы питья водки (при острой фискальной необходимости питье поощрялось). Предписывалось хождение в церковь и число говений в году. Наказания в московском государстве в XVII в. не были более жестокими, чем в европейских государствах того времени. Они только применялись чаще, ибо государство больше заботилось о своих детях. Уложение предусмотрело наказание кнутом в 141 случае. Кроме кнута, короткой, утончавшейся к концу веревки из пеньки или свитых ремешков, часто использовался батог — гибкая палка толщиной в мизинец.

[356/357]

Раскол

Сдержанное объективное определение понятия «раскол», сделанное русским историком во второй половине XIX в., резко контрастирует со страстным, гневным обвинением патриарха Никона нашим современником во второй половине XX в. Можно бы сказать, что актуальность «раскола» возросла.

Католическая церковь пережила, начиная с XVI в., реформу и контрреформу. Употребление этих понятий по отношению к православной церкви было бы неверным. Раскольники, которые называют себя старообрядцами или староверами, не расходятся с официальной православной церковью, «никонианцами», ни в одном догмате веры, ни в одном основании вероучения. «Поэтому, — пишет В. Ключевский, — мы и считаем их не еретиками, а только раскольниками».

Одно из важнейших событий XVII в., последствия которого продолжают жить в конце XX в., было вызвано множеством религиозных, политических, психологических проблем. В нем отразились главные вопросы русской жизни: место и характер веры, отношения между церковью и государством, роль русского православия, борьба старого и нового, отношение к науке и искусству.

Со времен Максима Грека были замечены расхождения в богослужебных книгах. На протяжении веков переписчики накапливали ошибки переводчиков и свои собственные. Патриарх Филарет приказал собрать по всем городам древние списки и начать сравнение и исправление текстов. Работу

[357/358]

продолжил его преемник патриарх Иосиф, собравший в Москве справщиков, которые должны были сверить переводы. Однако сами справщики не вызывали особого доверия. Приглашенный в Москву грек Арсений писал о них: «Иные едва азбуке умеют, а уж наверное не знают, что такое буквы согласные, двоегласные и гласные, а чтоб разуметь восемь частей речи и тому подобное, как-то: род, число, времена, лица, наклонения и залоги, то этого им и на ум не приходило».

В 1652 г. по настоятельному желанию царя патриархом на освободившееся после смерти Иосифа место был избран Никон. Он заставил долго себя уговаривать и согласился занять патриарший престол только после того как царь, став на колени, стал кланяться ему в ноги, умоляя принять сан. «Будут ли меня почитать как архипастыря и отца верховнейшего, и дадут ли мне устроить церковь?» — спросил Никон. Царь, духовные власти и бояре поклялись подчиняться будущему патриарху во всем.

Василий Ключевский категоричен: «Из русских людей XVII в. я не знаю человека крупнее и своеобразнее Никона»⁴⁴. Это поразительная оценка, если учесть, что человеком XVII в. был и Петр I. Николай Костомаров подтверждает оценку: «Патриарх Никон, один из самых крупных, могучих деятелей русской истории»⁴⁵. Биография шестого русского патриарха по быстроте и неожиданности взлета может быть сравнима только с жизнью первого самозванца. Будущий патриарх родился в 1605 г. в крестьянской семье. Позднейшие враги никогда не забывали напомнить, что его отец был черемис, а мать — татарка. Рано выучившийся читать, увлеченный божественными книгами, он в 20 лет стал священником, его начитанность обращает на себя внимание московских купцов, пригласивших молодого попа в столицу. Потрясенный смертью своих трех детей, он уговаривает жену постричься в монахини и постригается сам, приняв имя Никона. Выбранный настоятелем Кожозерского монастыря, Никон приезжает в 1646 г. в Москву, чтобы, по обычаю, представиться царю. 40-летний монах производит неизгладимое впечатление на Алексея. По настоянию царя Никона посвящают в архимандриты Новоспасского монастыря, где была родовая усыпальница Романовых и куда часто приезжал Алексей. В 1648 г. его возводят в сан митрополита новгородского — он занимает второй по значению пост в русской церковной иерархии. В Новгороде митрополит проявил те черты характера, которые потом — на патриаршем престоле — развернутся во всю ширь:

⁴⁴ Ключевский В. О. Указ. соч. С. 320.

⁴⁵ Костомаров Н.И. Указ. соч. С. 120.

[358/359]

властолюбие, крутой, не терпящий прекословия нрав. Царь всегда был на его стороне. В 1651 г. Никон продемонстрировал свои взгляды на взаимоотношения между церковью и царем, убедив Алексея перенести мощи св. митрополита Филиппа, убитого по приказу Ивана Грозного, из Соловецкого монастыря в московский Успенский собор. В грамоте, отправленной в Соловецкий монастырь, царь по совету Никона умолял святого простить царю Ивану грех, совершенный «нерассудно завистью и неудержанием ярости». Церемония должна была доказать превосходство церкви, ее правоту, обличить неправду светской власти, посягнувшей на власть церковную.

Причин раскола, как сказано выше, было много. Форма, которую принял конфликт, разорвавший православную церковь, была результатом характера патриарха и характера отношений между ним и царем. Письма, которые Алексей писал Никону, производят странное впечатление. Царь называет патриарха. «Великое солнце сияющее»; «наставник душ и телес», «возлюбленный мой и содружебник»; «друг собинный». При отце Алексея Михаиле стоял патриарх Филарет, деливший трон с царем. Но Филарет был отцом Михаила. Алексей ставит рядом с собой патриарха, ибо беспредельно верит в него, доверяет ему, любит его. Никон титуловал себя: «... Государь, старейший Никон, архиепископ московский и всея Великия, Малыя и Белыя России и многих епархий, земли же и моря сея патриарх».

Патриарх Никон принял русскую православную церковь, чтобы навести в ней порядок. Прежде всего укрепить дисциплину. А также завершить начатое уже давно исправление богослужебных текстов.

Раскол нередко представляют как борьбу старого с новым, недаром противники Никона назвали себя «старообрядцами». Это, однако, совсем не очевидно. Подлинным защитником старины был Никон, который решил обратиться к первоисточникам, древним византийским текстам, чтобы очистить русское богослужение от «нового», от изменений, возникших в результате ошибок переводчиков и переписчиков. На первый взгляд, повод для раскола, для жесточайших преследований и репрессий не был серьезным. Среди поправок были изменения в написании имени Христа: вместо принятого «Исус» реформа возвращала форму «Иисус», вместо крещения двумя пальцами было введено крещение тремя перстами. С точки зрения Никона, эти изменения были возвращением к старому, древнему, с точки зрения многих православных это были новшества, отвергавшие привычное, традиционное, русское.

[359/360]

Спор кажется несерьезным только на первый взгляд. Противники Никона стояли на очень прочной почве, на почве традиции. Француз Анатоль Леруа-Болье обнаруживает в этом туманном средневековом споре главную причину раскола: «дословный культ буквы, формализм». Для русского народа, пишет автор «Империи царей и русских», «оставшегося наполовину языческим в христианском облачении, религиозные воззвания были чем-то вроде магических формул, малейшее изменение которых разрушает их силу»⁴⁶. Французский историк почти дословно повторяет мысль русского историка Н. Костомарова, писавшего: «Благочестие русского человека состояло в возможно точном исполнении внешних приемов, которым приписывалась символическая сила, дающая Божью благодать»⁴⁷.

Два источника питали враждебное отношение к поправкам Никона. Первым было подозрительное и надменное отношение к участию разума и научного знания в вопросах науки. Для того, чтобы обнаружить подлинные оригинальные тексты, по приказу Никона были собраны рукописи и древние книги, которые сверялись справщиками. Это ставили в вину патриарху. «Гадливое и боязливое чувство, — пишет В. Ключевский, — овладевало древнерусским человеком при мысли о риторской и философской еллинской мудрости». Историк цитирует древнерусского книжника: «Аще не учен словом, но не разумом, не учен диалектике, риторике и философии, но разум христов в себе имею»⁴⁸.

Вторым источником было отношение к византийскому прошлому, к грекам. Царь Алексей питал сильную симпатию по отношению ко всему греческому, считая греческий восток древнейшей частью православного мира. Грекофильство перешло к Алексею от его деда патриарха Филарета, видевшего в московском царе преемника греческих православных царей (византийских императоров). Алексей считал себя не только царем всея Руси, но царем вселенским, всего православного востока. В этом его с энтузиазмом поддерживал Никон, также ярый грекофил. Внесение поправок в богослужебные книги виделось Никону важной мерой устранения разногласий с греческой церковью, возникших в результате ошибок в русских священных книгах. Противники Никона не спорили с концепцией русского царя как царя вселенского. Они отвергали необходимость искать

⁴⁶ Leroy-Beaulieu A. L'Empire des Tsars et les Russes. Paris, 1990. P. 1123.

⁴⁷ Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях... С. 130.

⁴⁸ Ключевский В.О. Указ. соч. С. 318.

[360/361]

источники истинного православия у греков. Грекофилии Никона его противники противопоставляли грекофобию. Падение Византии они считали наказанием за согласие (хотя оно было временным) на объединение церквей, данное на Флорентийском соборе; греческую церковь, жившую под игом турок, не хотели рассматривать как авторитет. С точки зрения противников Никона, это греческая церковь должна была принять русские религиозные обряды и тексты, а не наоборот.

В. Ключевский называет «органическим пороком древнерусского церковного общества» то, что оно считало себя единственным истинно правоверным в мире, свое понимание божества — исключительно правильным, творца вселенной представляло своим собственным русским Богом⁴⁹. Можно считать, однако, эти убеждения источником силы, связью, державшей русское общество в самые тяжелые, смутные времена. Леруа-Болье полагает, что «привязанность московского народа к своим обрядам и текстам была тем менее оправданной, чем более в них было изменений»⁵⁰. Но это взгляд французского рационалиста. Убедительнейшим оправданием споров вокруг действий Никона, приобретших неистовый, беспощадный, кровавый характер, было желание обеих сторон видеть Москву Третьим Римом. Патриарх был таким же врагом «латинства», как и главный его противник Аввакум, ставший знаменем раскола. Они расходились в одном: Аввакум довольствовался достигнутым, он хотел только оградить Третий Рим от врагов, угрожавших истинному православию, изолироваться от внешнего мира и жить в своем, московском мире. Патриарх искал пути превращения русской церкви во вселенскую, выходя за пределы Москвы, привлекая в нее все, что может способствовать укреплению, расширению влияния и власти русского православия, русской веры.

На поверхности спор шел о том, являются ли русские обряды, которые со свойственной ему страстностью отвергал патриарх, — двуперстие, восьмиконечный (вместо четырехконечного греческого) крест, хождение во время совершения обрядов «посолонь», по солнцу, или в другую сторону и ряд других — истинными или возникшими в результате искажения богослужебных книг? В глубине спор шел о том, каким быть русскому государству. Будучи религиозным, он носил несомненный политический характер. Но также — и психологический.

⁴⁹ Ключевский В. С. 319.

⁵⁰ Leroy-Beaulieu А. Указ. соч. Р. 1124.

[361/362]

Советский историк говорит о том, что в 60—80-е годы XVII в. возникает раскол, «новая в русской истории форма массового антифеодального движения». Основанием для такого утверждения является участие старообрядцев в бунтах, восстаниях, в том числе в движении Степана Разина. В действительности раскол не имел антифеодальной направленности. Немало «феодалов» покинуло «никонианскую» церковь, приняв мученическую смерть за веру. Одно из украшений московской Третьяковской галереи — картина В. Сурикова (1848—1916) «Боярыня Морозова». Художник изобразил высылку Федосьи Морозовой: на простых дровнях вывозят из Москвы неистовую противницу Никона, которая, не сдаваясь, поднимает высоко над головой два перста, знак верности старой вере. Федосья Морозова была женой одного из виднейших бояр при дворе Алексея, брата царского воспитателя и любимца Бориса Морозова. По отцу она была родственницей царицы. Федосья и ее сестра княгиня Урусова после страшных пыток, имевших целью вынудить отречение от старой веры, умерли в тюрьме.

Раскол был бунтом — идеологическим — против нового, чужого, следовательно враждебного. Страх перед новым и чужим оказался у части верующих сильнее чувств к царю. Не к царю вообще, но к Алексею, поддерживавшему патриарха. Вместо Алексея ждали «настоящего царя», «избавителя». Это ожидание приняло форму религиозного экстаза.

Столкновение между двумя концепциями русского государства было неизбежно. Мученическая казнь Федосьи Морозовой и Евдокии Урусовой, представителей высшей московской аристократии, увещеваемых царем и патриархом, свидетельствовала о готовности сторонников политики «открытости» идти до конца. Это не была только политика Никона, который наводил порядок в церкви (имея, впрочем, и более широкие амбиции), но также царя и его ближайших советников. Они менялись: после Бориса Морозова пришел Афанасий Ордин-Нащокин, канцлер и глава посольского приказа, затем Артамон Матвеев, но каждый из них, имея свои взгляды на внешнюю политику, действовал в пользу расширения внешних связей, активной русской заграничной политики.

Расширение связей с Малороссией, начавшееся еще при Михаиле, продолжалось, усиливаясь, при Алексее. Николай Костомаров считает, что «перенесение киевской учености в Москву было важнейшим событием в истории русской

[362/363]

образованности XVII в.⁵¹. Прежде всего, речь шла о перенесении «богословской образованности». Киевский митрополит Петр Могила (1633—1647) привел в порядок православное богослужение в 30—40 годы, опередив Никона на несколько десятилетий и не вызвав на Украине ничего, подобного протестам старообрядцев. Важнейшим делом Петра Могилы было создание в Киеве коллегии, готовившей образованных духовных лиц, каких не было в московской церкви. Осип Ртищев, министр двора, которому очень доверял царь Алексей, пригласил в Москву киевского монаха Епифания Славинецкого, студента, а потом преподавателя киево-могилянской коллегии. Епифаний, вместе с группой приехавших с ним монахов, а также грек-монах Арсений, осуществили работу по введению поправок и изданию в поправленном виде богослужебной литературы. Никон, встретивший приезжих недоверчиво, вскоре переменил отношение к Епифанию Славинецкому, поддерживая его в работе. Тот факт, что внесением поправок занимались киевские монахи, изучавшие в коллегии латинский язык, соприкасавшиеся с польскими католиками, а также грек Арсений, бывший католик, перешедший в православие, вызывали недоверие и прямую вражду к «никонианцам».

Александр Солженицын через два столетия после «бездушных реформ Никона» убежден, что они начали «вытравление и подавление русского национального духа»⁵². На церковном соборе 1656 г. Никон изложил свое кредо, объявив: «Я — русский, сын русского, но моя вера — греческая». Патриарх не был менее русским, чем его противники, прежде всего самый знаменитый из них, протопоп Аввакум. Патриарх не меньше противников поправок ненавидел латинскую веру, включая латинский язык. «Ты зачем говоришь со мной на проклятом латинском языке?» — бросил Никон в лицо митрополиту газскому греку Паисию Лигариду, явившемуся увещевать порвавшего с царем патриарха. Упрек Александра Солженицына Никону справедлив только в том случае, если автор «Красного колеса» принимает точку зрения старообрядцев, которые превратили православие в национальную монополию, или, как выразился В. Ключевский, «национализировали вселенскую церковь». Петр I, продолжавший, по мысли А. Солженицына, борьбу с «русским национальным духом», осуществил

⁵¹ Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях... С. 298.

⁵² Солженицын А.И. Раскаяние и самоограничение// Из-под глыб: Сб. статей. Париж, 1974. С. 125.

[363/364]

«национализацию» православия в современном понимании этого термина — он огосударствил церковь.

Раскол был спором религиозным, конфликтом, поделившим церковь и верующих. Но в конце патриаршества Никон в разговоре с раскаявшимся бывшим противником Иваном Нероновым о старых и исправленных книгах, соглашался: «И те, и другие добры; все равно, по коим хочешь, по тем и служишь». В значительно большей степени раскол был спором политическим. Старообрядцы выступали, возможно, не сознавая этого, противниками имперской идеи. Начиная с XV в. Москва шла, останавливаясь, но не сбиваясь с курса, к империи. Старообрядцы уводили государство в сторону, отвергая, под предлогом защиты «старины», динамику расширения границ и развития. Никон построил неподалеку от Москвы монастырь — дворец, названный Новый Иерусалим. Плита в зале возвещала: «Здесь центр земли». Столетия спустя Маяковский напишет: «Как известно, от Кремля начинается земля». Для Никона было несомненно, что центр вселенной находится в столице Третьего Рима. Но для Никона было целью превращение Москвы в столицу вселенской православной церкви. Помощь греков была нужна для ее достижения. Старообрядцы защищали, не щадя жизни, свершившееся. Их цель была достигнута, у них не было сомнений: православная вера есть русская вера, не русская вера — не православная вера.

Николай Бердяев написал в 1937 г.: «Московское православное царство было тоталитарным государством»⁵³. Не придавая еще малопопулярному до начала войны термину позднейшего смысла, философ хотел подчеркнуть неразрывность в московском государстве православия, т.е. веры, и царства, т.е. власти. В качестве примера Н. Бердяев ссылается на «замечательного теоретика самодержавной монархии», который учил, что царь должен не только управлять государством, но и спасать души.

Истинный царь был хранителем веры. Царь Алексей, посягнувший на древние русские обряды, не мог быть подлинным царем. Властью овладевает антихрист. Происходит разрыв «тотальности», органической связи между властью и верой. Московское государство, видевшее себя Третьим Римом, было одновременно царством Христовым — царством правды — и государственной властью, управлявшей неправдой. Раскол, пишет Николай Бердяев, «нанес первый удар идее Москвы, как

⁵³ Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955. С. 10.

[364/365]

Третьего Рима»⁵⁴, идее слитности двух царств в одном. Он добавляет: второй удар был нанесен реформой Петра Великого. Александр Солженицын, говоря о бездушных реформах Никона и Петра, соглашается с Бердяевым, но оценивает по-своему эти удары, считая, что они были направлены против русского национального сознания.

Старообрядцы усомнились в истинности царя, они заподозрили его в измене. Не менее тяжкий удар по идее Третьего Рима нанес главный борец за исправление книг, за восстановление чистоты обрядов, главный враг старообрядцев патриарх Никон. Он посягнул на вторую часть двухчленной формулы Третьего Рима — вера и власть. По убеждению патриарха, «священство царства преболее есть», иначе говоря, власть церковная, т.е. власть патриарха, выше царской власти. Видный славянофил Юрий Самарин (1819—1876) писал, что Никон хотел «основать в России частный национальный папизм»⁵⁵.

Рядом с факторами религиозными, политическими выступили факторы психологические, персональные. В предисловии к исправленному Служебнику 1655 г. о царе Алексее и патриархе Никоне говорится как о «богоизбранной и богомудрой двоице», за которую «вси живущие под державою их ... и под единым их государским повелением утешительными песньми славити имут воздвигшего их истинного Бога нашего». Двоевластие в Московском государстве всегда означало смуту. Положение Никона вызывало нараставшее недовольство царского двора. Патриарх делал все, чтобы восстановить против себя всех. Безудержное самовластие, вулканический темперамент, безмерная гордыня пугали и возмущали тех, кто попадал под руку патриарха. Он был строг и неумолим, нередко мелочен в административных делах. Для наблюдения за духовенством он имел свою полицию и стрельцов. Своим высокомерием и властолюбием, своим постоянным вмешательством в мирские дела он восстановил против себя бояр. Наконец началось охлаждение чувств всемогущего покровителя — царя. Николай Костомаров, рисуя портрет Алексея Михайловича, заметил, что царь не мог жить без друзей и всегда подпадал под их влияние, но, спохватившись и увидев свою зависимость, начинал тяготиться дружбой⁵⁶.

⁵⁴ Там же. С. И.

⁵⁵ Никон: Биографический очерк// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1897. Т. 21. С. 140.

⁵⁶ Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях... С. 139.

[365/366]

Обнаружив изменение отношения к нему царя, Никон в июле 1658 г. сложил с себя патриарший сан. Нерешительность Алексея, не желавшего слишком строго осудить бывшего друга, споры иерархов о процедуре лишения сана патриарха, привели к тому, что церковь оставалась без главы до ноября 1666 г. Собор в присутствии александрийского и антиохийского патриархов осудил Никона за то, что он назвал царя латиномудренником, т.е. приверженцем латинской веры, и мучителем, за то, что он обвинял русскую церковь в принятии латинских догматов, и постановил лишить его сана и сослать в Белозерский Ферапонтов монастырь. Никон был переведен затем в более тяжкое заключение в Кирилло-Белозерский монастырь, где умер в 1681 г.

Историки отмечают (на основании свидетельств современников) немало положительных черт в характере Никона. Главную роль в его падении и, что несравненно важнее, в расколе русской церкви сыграли его отрицательные качества. Есть все основания полагать, что исправление богослужебных книг могло произойти без взрыва. Пример киевского митрополита Петра Могилы достаточно убедителен. Можно также предположить, что если бы Никон не покинул патриарший престол, оставив в разгар конфликта церковь без руля, раскол не принял бы характера открытой беспощадной репрессии со стороны официальной церкви. Не было бы отчаянного сопротивления, принявшего форму бегства в леса, пустыни, массовых коллективных самосожжений со стороны старообрядцев.

Сторонники древних обрядов, проверенных и подтвержденных в их глазах тем, что русские святые, обращавшиеся к Богу «по-старому», были им услышаны, выделили из своей среды талантливых проповедников, пылких распространителей «истинной веры». Одним из первых, самых выдающихся борцов с нововведениями Никона был протопоп Аввакум (1620—1682). Поразительно сходство двух главных деятелей раскола. Аввакум, как и Никон, родился в крестьянской семье, приобрел известность как ревнитель веры, занимавшийся и изгнанием бесов; в 1647 г. входил вместе с будущим патриархом в кружок ревнителей благочестия, хорошо знакомый царю, был включен в число правщиков. Увидев в «новшествах» покушение на православие, начал борьбу с Никоном и «никонианцами», проявляя беспредельную самоуверенность (в рассылаемых по всей Руси проповедях он называл себя «посланником Иисуса Христа»), волю к власти духовной, нетерпимость.

Его символ веры был прост, не допускал никаких толкований: «Держу до смерти яко приях... до нас положено — лежи оно так

[366/367]

во веки веков!». Защищая эти взгляды, Аввакум претерпел чудовищные мучения. Последние 14 лет жизни он просидел в земляной тюрьме в г. Пустозерске на хлебе и воде. Дерзкое письмо, посланное сыну Алексея царю Федору, в котором Аввакум поносил покойного Алексея Михайловича и патриарха Иоакима, решило его участь. 1 апреля 1682 г. он был сожжен вместе с двумя соратниками.

Идейный противник науки — «понеже ритор и философ не может быть христианин», гордо настаивавший на своем невежестве, «простец человек и зело исполнен неведения», Аввакум оставил после себя более 50 сочинений разного характера: религиозные беседы, полемика по догматическим вопросам, богословские сочинения. Особое место среди них занимает «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» (1672—1675), которое было первым, замечательно удавшимся, опытом использования разговорного русского языка в литературе. В одном из посланий царю Аввакум убеждал его отказаться от греческого языка: «Ты, ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком; не унижай его ни в церкви, ни в дому, ни в простой речи... Любит нас Бог не меньше греков, предал нам и грамоту нашим языком через Кирилла и Мефодия. Чего же нам еще хочется лучше того? Разве языка ангельского? Да нет, ныне не дадут — до общего Воскресения».

«Житие» не было написано ангельским языком (Аввакум широко употреблял «непристойные» слова, так называемую ненормативную лексику), но, пишет историк русской литературы, «то, что он сделал с русским языком, ставит его в первый ряд русских писателей». И заключает: «Ни один русский писатель еще не превзошел его в силе и аромате, в искусстве призвать все выразительные средства каждодневного разговорного языка для создания максимального литературного эффекта»⁵⁷.

«Житие» Аввакума, первая автобиография, написанная русским и по-русски, книга борца, не знающего пощады врагам, до смерти защищающего свои взгляды, отважно бросающего вызов власти, духовной и светской, начинает новую русскую литературу. Типично русским парадоксом было то, что начало новой русской литературе дала книга, неистово защищающая старое, старую веру, старые идеи, проповедующая борьбу с «иностранщиной», с заграницей.

⁵⁷ Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен до 1925 г. Лондон, 1992. С. 53—54.

[367/368]

Важным результатом раскола была потеря церковью политической роли, которую она играла много веков. Она еще сохраняет некоторые привилегии: имущественные, право суда, благодаря нерешительности, колебаниям царя Алексея. Решительный Петр I завершит полное подчинение церкви государству. Причиной ослабления церкви было усиление государственной власти, которое в свою очередь было функцией слабости церкви. Николай Костомаров, рассказав о мятеже Соловецкого монастыря, отказавшегося служить по исправленным книгам и в течение нескольких лет отбивавшего атаки царских войск, посланных силой оружия заставить молиться «правильно», заключает: «Смело можно сказать, что половина Великой Руси отпала тогда от церкви». К расколу, пишет историк, «примыкало все, что было в русском народе недовольного властями и светскими, и духовными»⁵⁸. Павел Милюков говорит то же, но несколько иначе: «За церковью (он имеет в виду официальную. — М.Г.) пошли немногие, переросшие старую веру, и все равнодушные к религии»⁵⁹. Отпадание горячо верующих означало внутреннее ослабление религиозного рвения среди тех, кто оставался в «ограде церкви».

Социальный анализ сторонников старины раскрывает содержание понятия «половина Великой Руси», употребленного Костомаровым. Против новшества Никона прежде всего восстало рядовое духовенство. Затем к «раскольникам» примкнули посадские люди, городские жители, изнемогавшие под тяжестью налогов, имевшие в Никоне жестокого противника, страдавшие от конкуренции с иностранными купцами, пользовавшимися в Московском государстве рядом привилегий. Посадское население, значительно более энергичное, предприимчивое, по сравнению с крестьянством, более зажиточное, составляло собой внушительную социальную силу. Она была тем значительнее, что к нему примыкало стрелецкое войско, смыкавшееся частью с посадскими людьми, частью с крестьянством. Позднее к старообрядцам примкнуло крестьянство, окончательно закрепощенное и жившее в крайней нужде. Наконец, против официальной церкви выступила и часть боярства. Осколки знатных боярских родов, помнившие страшные удары, нанесенные им государством, начиная с Ивана Грозного, присоединились к мятежникам.

⁵⁸ Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях... С. 166.

⁵⁹ Милюков П. Очерки по истории русской культуры. Париж, 1931. Т. 2. С. 175.

[368/369]

Удар, нанесенный расколом идее Третьего Рима, не разрушил ее, но трансформировал. Пророчество Филофея, ставшее идеологическим обоснованием тесного союза между государством и церковью, было благотворно для обоих, способствовало их возвеличению. Государство извлекло из союза с церковью все возможности, какие давало сотрудничество, а когда партнер ослаб, отвело ему служебную функцию. В начале следующего века Московское государство станет официально Российской империей. Москва уступит место новой столице Третьего Рима — Санкт-Петербургу.

Преобразование доктрины будет завершено: в определении «православная Россия» главным станет — Россия, т.е. государство.

В 1993 г. русский писатель объявит: «Россия — вот наша вера!.. Бог хочет, чтобы Россия возродилась, это мозг и сердце планеты»⁶⁰.

На юг и север