|
|
|
Состав участников гипотетического ("вымышленного") Совета и "плача" практически идентичен: великий князь, бояре, высшее духовенство, а при "плаче" еще и семья князя. Такой Совет, восходящий к традиции Владимира Святого был одной из основных форм принятия государственных решений, о чем уже говорилось в первой главе. Столь же возможны были ритуальные церемонии, близкие по своему содержанию к "плачу", то есть такие, в которых выражалось единение князя с городской общиной. В Лаврентьевской летописи под 1230 г. указаны сразу две такие церемонии, одна во Владимире, другая в Ростове:
Участие в церемонии - это форма легитимации принятого решения, но она еще ничего не говорит о способе его принятия. Было ли оно публичным, то есть принятым на Совете или "единодержавным" точно сказать нельзя, но сомнения в "карамзинском" прочтении летописного материала остаются по двум причинам. Причина первая - существует, по крайней мере, одно свидетельство того, что решения, принимаемые великим князем Юрием Всеволодовичем, формировались с участием городской общины: это описание "поставления" игумена Симона на владимирскую епископию в 1214 г. В Лаврентьевской летописи события 1214 г. даны в "прокняжеской" редакции: "Князь Гюрги, сын Всеволожь, извед Симона игумена блаженаго от Ржева святыя Богородица и посла в Кыевъ к митрополиту и постави и епископомъ Суждалю и Володимеру".13 А вот в "Летописце русских царей" (отражающем, по мнению А.А. Шахматова, а, вслед за ним и О. В. Творогова и Ю. А. Лимонова владимирское летописание начала XIII в.14) подчеркнута роль городской общины: "Того же лета володимерци с князем своим Гюрьем изъгнаша Иоанна из епикупства, зане неправо творяше, а Симона поставишя еп(и)ск(о)помъ (...) вь граде Володимери".15 Причина вторая - на возможность княжеского совета с боярством, духовенством и представителями города, пусть косвенно, но все же может указать роль епископа Митрофана и городской общины в обороне Владимира. В переговорах с осадившими город татарами вдадимирцы четырежды упомянуты как самостоятельная сила,16 а при осаде города вдохновителем защитников назван епископ Митрофан17 - основная фигура в "плаче" (по Никоновской летописи). Видимо, все же можно сделать осторожный вывод, что великий князь Владимирский, при приближении монгольской угрозы действовал так, как предписывала традиция и решил, покинуть город не самостоятельно, а на княжеском совете, гипотетический состав которого, может быть обозначен следующим образом:
Козельский вариант. "Козляне же, - сообщает Ипатьевская летопись, - свет створше, невдатися Батыю, рекше яко аще князь нашь млад есть, но положим животы свои за нь, и сде славу сего света приимше..."19 При всей лаконичности этой записи она, видимо, отражает форму и последовательность принятия легитимного решения. Первое - Совет, собранный жителями Козельска, вероятнее всего не вече (иначе бы уместнее был термин "сдумаша"), а именно княжеский совет того же типа, что был описан выше, но только не при активном, а при пассивном участии князя, чье присутствие легитимизировало выработанное решение. Второе - принятое решение получило одобрение всей городской общины, отраженное в устойчивой формуле "положим животы свои за нь". Киевский вариант. По той же Ипатьевской летописи: "Михаил бежа по сыну своемъ перед Татары (въ) Угры". Своим отъездом (бегством) князь Михаил Черниговский показал, что он добровольно складывает с себя властные полномочия и любой князь, занявший его место, будет (для него) легитимным правителем. Таким правителем и стал Ростислав Мстиславич Смоленский. В конечном итоге бегство Михаила привело к возрождению легитимного захвата города Даниилом Романовичем Галицким: "Данилъ же еха на нь, и я. И остави в нем Дмитра, и вдасть Кыев в руце Дмитрове обедержати противу иноплеменных язык, безбожных Татаров".20 Любопытно, как следующей фразой летописец (возможно со слов Даниила) объясняет причину, по которой галицкий князь не только выгнал смоленского, но и превратил бывшую столицу Древней Руси во второстепенный (в правовом отношении) город, управляемый не князем, а княжеским наместником: " Яко бежал есть Михаил ис Кыева в Угры". Впрочем, и сам Даниил воспользовался той же возможностью, отъехав в Венгрию на время монгольского вторжения в Южную Русь. В столкновении Руси и Орды отчетливо выявились все возможные варианты легитимных действий, предпринимаемых в случае военной угрозы:
И только один гипотетически возможной вариант поведения здесь не представлен - добровольная сдача на милость победителю. В материалах Татищева содержится речь князя Олега Муромского, в которой он предлагает "братии" своего рода игру в поддавки:
Выяснить, произносил ли на самом деле Олег речь, и были ли в ней подобного рода предложения у нас возможности нет. Но в том виде, как она сохранилась в передаче Татищева, она не противоречит тем понятиям о легитимной форме подчинения одного князя другому. Во-первых, в речи не и намека на судьбу князей, побежденных на Калке. И это понятно: первое же подозрение в личной трусости выводило князя из сферы легитимности. Князь не имел права думать о личной безопасности - иначе его "должность" теряла смысл. Более того, видимо, можно говорить о том, что подчеркнуто равнодушное отношение к смерти было составной частью княжеского поведения. Особенно наглядно оно представлено в письме Владимира Мономаха к Олегу Святославичу, там, где говориться о смерти сына Мономаха на поле брани: "Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли в роди наши".22 Во-вторых, по смыслу речи Олега выходит, что легитимное действие уже совершено до битвы - полки выведены в поле и князья продемонстрировали свою решимость сражаться. После этого возможны варианты дальнейших действий, вплоть до подчинения более сильному противнику. В-третьих, в речи Олега используется не оборот "покоримся", характерный для ситуаций, складывающихся после битвы или осады.23 У него звучит "помиримся", что очень близко к обороту "смирися" в Лаврентьевской летописи,24 используемого в тех случаях, когда войска стоят друг против друга, но спорные вопросы улаживаются до битвы, причем тот из князей, кто чувствует себя слабейшим "просит мир", а сильнейший его "дает".25 Но при всей обычности действий (которые возможно приходили в голову разным князьям, а были вложены в уста Олега) для княжеских междоусобиц, они явно выходили за пределы княжеской легитимности в столкновении с внешним противником. Ни один из князей, встретившихся с Ордой, не подчинился ей сразу, исходя из факта очевидного превосходства в силах. И в этом был глубокий смысл. У них не было оправдания, пригодного для их детей и внуков - уже утвердившейся власти Орды. У них не было возможности сослаться на отеческую традицию - со времен Игоря Старого Русь никому не подчинялась. Наконец, у них не было полной власти в своих землях. Они не могли приказать городским общинам безмолвно подчиниться завоевателям. Попытайся они так сделать, и их права на власть автоматически терялись, поскольку все права князя вытекали из одной-единственной безусловной функции - обеспечивать защиту от внешних вторжений. Собственно говоря, в этой ситуации у князей было только два легитимных выхода. Первый - погибнуть с честью на поле боя (или в плену). Князья рязанской и владимирской земель так и поступили. Второй - по своей воле прекратить исполнение возложенных на них обязанностей, а, попросту говоря - убежать, как это сделали Михаил Черниговский и Даниил Галицкий. Притом, что первое действие сейчас выглядит героическим (и таковым является), а второе - трусоватым (а на самом деле ничего общего с трусостью-храбростью не имеет) он равнозначны и в сфере легитимности, и по своим правовым последствиям: князья сделали только то, что могли и должны были сделать, не более, но и не менее того. При этом, какой бы способ действий не избрали князья, сам характер борьбы с нашествием приводил в каждом случае (кроме Рязанской земли, о которой нет известий в близких по времени источниках) к активизации вечевой деятельности. Во Владимире намек на активизацию городских структур содержится в описании отъезда князя Юрия из столицы. Если в Ипатьевской летописи передача властных полномочий князя его сыновьям описывается фразой "остави сынъ свои во Владимире",26 то в Лаврентьевской - "урядивъ сыны своя в собе место",27 что является прямым указанием на определенную церемонию с участием двух сторон "ряда": княжеской и городской общины. В Козельске, в конечном счете все решает "людье во граде".28 При подходе к Киеву, монголы послали послов "к Михаилу и ко гражаном, хотя е прельстити".29 Вторжение Орды в сферу легитимации властиБатыево нашествие - то условие, которое актуализировало понятие прежней договорной легитимности и резко обозначило ее различные стороны. Но после разорения русских земель Орда начала формировать элементы новой легитимности, вытесняющие и замещающие те, что действовали до Батыя. Этому способствовала целенаправленная ордынская политика, основной принцип которой можно выразить так: сначала разрушить весь существующий порядок (экономический, политический, социальный - любой), а затем подчинить себе остатки того, что до завоевания было государством. Согласно сообщению Плано Карпини, официальная доктрина монголов, в их отношениях с другими народами, со времен Чингисхана оставалась неизменной: "он (император монголов - К.С.) замышляет разорить или обратить в рабство всю землю".30 Пройдя с боями через соседнюю Булгарию, они поступали точно в соответствии с этой доктриной.31 При этом первоначальный способ управления подчиненными народами предполагал прямую легитимность каана, проводниками которой в отдельных районах и городах становятся его наместники - даругачины, в качестве которых могут выступать как монгольские чины, так и представители местной бюрократии.32 Судя по сообщениям Карпини, при нападении на Русь в Орде не существовало ясного представления о том, что делать с покоренными, но непригодными для кочевого образа жизни, землями. До Руси опыт использования такого рода "бесполезных" завоеваний у монголов был очень мал: захват Закавказья начался в 1231 г., но силами другого улуса. К началу вторжения на Русь захвачен был только Азербайджан. Из какого бы определения государства Чингизидов мы ни исходили: "государство-вотчины" у Б. Я. Владимирцева33 или определения улус как "народ-государство" у Г. А. Федорова-Давыдова,34 Русь и другие "неудобные" территории вообще не вписывались в первоначальную государственную систему монголов. Осознание противоречия между государственной доктриной и реальностью, похоже, пришло во время нашествия. На это указывает один на красноречивый факт - перемена отношения к князьям, попавшим к монголам в плен. Взятый "руками" в Москве сын Юрия Всеволодовича Владимир, нужен был лишь для демонстрации его под стенами стольного города. Брат Владимира Всеволод, сдавшийся при разгроме столицы, был убит. Но вот после битвы на Сити в руки монголов попал ростовский князь: "А Василка Костянтиновича ведоша с многую нужею до Шерньского леса, и яко сташа станом, нудиша и многа проклятии безбожнии Татарове обычаю поганьскому быти в их воли, и воевати с ними".35 В чем дело? Почему завоеватели, до сих пор бестрепетно убивавшие князей, так старались принудить к сотрудничеству князя Василко? Наиболее вероятны три объяснения:
Если же эти объяснения объединить (что не выходит за пределы логики завоевателей), то эпизод с принуждением Василко Константиновича можно расценивать, как первую попытку Батыя утвердить на завоеванных землях собственную легитимность, но не в прямую, а с использованием для этого местных князей, то есть легитимность не ордынскую, а отордынскую. Попытка эта не удалась, и Батый отложил вопрос о форме подчинения до завершения завоевательных походов. С возвращением монгольского войска в поволжские степи из Европы началось реальное утверждение власти Орды на Руси. Проходило оно по правилам победителей: "Они посылают (...) за государями земель чтобы те явились к ним без замедления; а когда они придут туда, то не получают никакого должного почета, а считаются наряду с другими презренными личностями, и им надлежит подносить великие дары как вождям, так и их женам, и чиновникам..."36 Рассмотрим три наиболее характерных варианта поведения в русских князей в Орде. Вариант Ярослава Всеволодовича. На первый взгляд сообщению Карпини противоречит сообщение Лаврентьевской летописи, которое не содержит никаких указаний на принуждение великого князя Ярослава Всеволодовича к поездке в Орду. Но точно также в летописи не говориться и о "приглашении" к хану князя Михаила Черниговского, о чем известно из других источников. Новгородская же Первая летопись сообщает под 1242 г.: "Того же лета князь Ярославъ Всеволодичь позванъ цесаремь татарьскымь Батыемь, иде к нему в Орду".37 Владимирский же летописец, (являющийся, по мнению Я. С. Лурье, вариантом Троицкой летописи38) содержит запись: "... придоша Татарове в Суздаль к князю Ярославу Всеволодовичу; взяша его к царю Батыю".39 Можно предположить, что неупоминание в летописи о вынужденном характере первой поездки в Орду служило определенной цели - смягчения того факта, что русские князья потеряли свою независимость. То же стремление просматривается в неоправданно частом употреблении различных форм термина "честь" применительно к взаимоотношениям русских князей и Батыя. В 19 строках Лаврентьевской летописи, за 1243 - 1245 гг. термин "честь" (вместе с оборотами: "почти ... честью", "честь великая", "честь достойная") встречаются 5 раз. Если учесть, что слово "честь" употреблялось до татар в двух основных значениях: 1) уважение и 2) "то, что должно быть", то использование его вполне во втором значении вполне оправдано: великий князь пожалован "великой честью", просто князья - "честью достойной". То есть они получили в Орде то, что им полагалось - собственные "отчины" Но населению русских земель это можно было подать по другому - как уважение оказанное князьям в Орде. Искусная игра многозначностью слова "честь" полностью разрушается в том случае, когда применялся другой термин, как, например Московско-Академическом списке Суздальской летописи, восходящего уже к Ростовскому летописанию,40 где те же самые события приобретают совсем другой смысл:
Первый вариант записи гораздо более "щадящий" для самолюбия князей Северо-Восточной Руси. Но суть одна - капитуляция перед силой Орды и отказ от суверенитета, что в Ипатьевской летописи обозначено как "злая честь Татарская".43 Ярослав и следующие за ним князья прошли через все полагавшиеся обряды (речь о которых ниже) и получили некие властные полномочия, объем, и характер нам еще предстоит рассмотреть. Вариант Михаила Всеволодовича. Вернувшийся из Венгрии Михаил Черниговский тоже, видимо не видел возможности сопротивляться. Он отправился в Орду, отводя от Чернигова опасность нового разорения. Но своему пребыванию в Орде он придал характер демонстрации, превратив свой отказ соблюдать языческие обычаи в личный, а не государственный поступок. Как государь он совершил действия, указывавшие на зависимость его земель от Орды: явился к Батыю и выразил готовность к подчинению: "Тобе, цесарю, кланяюся понеже Богъ поручил ти есть царство света сего".44 Но как человек, он отказался пройти языческий обряд, что предопределило его гибель в Орде, но никак не изменило характер властных отношений, установившихся в его отсутствие. Как человек, Михаил потерял жизнь, как государь не потерял ничего, ибо и так уже ничем не распоряжался. Вариант Даниила Романовича. Скрывавшийся, как и Михаил, за границей Даниил Романович в 1245 г. вновь утвердился на своих землях в тайной надежде, что ему удалось переждать ордынскую "грозу", а окраинность его владений, по отношению к улусу Батыя позволит галицкому князю избежать явки к хану и признания его власти над собой. Он оттягивал свой отъезд к хану до последней возможности, но когда послы Могучея заявили "дай Галич", поехал в Орду и "поклонися по обычаю ихъ",45 хотя, если верить летописцу, был избавлен от части языческих обрядов.46 Таким образом, все три варианта - безусловное согласие пройти все обряды и столь же безусловный отказ от них и уклонение до последней возможности, не имели существенного значения, поскольку главный акт признания зависимости состоялся до этого и был обозначен самой явкой в князей в Орду. Причем приезд в ставку хана, с точки зрения ордынских властей и легитимизировал не право хана распоряжаться захваченной землей (что уже не подвергалось сомнению47), а право князя оставаться во главе собственной земли.48 Русские князья подчинились необходимости или, если угодно, силе. Но как было воспринято на Руси право Орды повелевать и князьями и землями? В нашем распоряжении не так уж много текстов где бы содержались самые первые оценки ордынской власти. Два противоположных, по своим оценкам свидетельства уже были приведены выше. Это "честь" Лаврентьевской летописи и "злая честь" - Ипатьевской. "Честь" может быть трактована как отношения почти равных по своему достоинству государей49 и, соответственно, добровольное признание за ханом права на легитимную высшую власть. "Злая честь" перекликается со стоящим в той же фразе словом "холоп" и означает подневольное, бесправное положение, силой навязанное русским князьям. Рассмотрим еще два свидетельства. Некий Петр, "архиепископ Руси, бежавший от татар" (в котором ряд исследователей видит игумена монастыря Святого Спаса в Киеве Петра Акеровича, упомянутого в Лаврентьевской летописи при описании посольства митрополита Кирила к владимирским и ростовским князьям50), рассказывал о монголах на Лионском соборе:
Оба пересказа речи Петра содержат одну мысль о военном порабощении, установлении неволи, в которой сила победившего трансформируется во власть на основе договора. Такое понимание ближе к "злой чести" Ипатьевской летописи и, в целом, южнорусскому варианту оценки ордынской власти, как временной неволи. Второе свидетельство исходит от Серапиона, бывшего в 70-х гг. XIII в. владимирским епископом. В его "Поучениях" пастве содержится наиболее адекватная (для служителя церкви) оценка сложившегося к этому времени положения в Серевро-Восточной Руси:
Установление власти Орды в этих двух свидетельствах, (и близкой к ним горестной записи из в Ипатьевской летописи), исходящих из церковной среды, приобретает черты хорошо известных по Священному преданию "пленений" народа израильского, что позволяет расставить определенные ориентиры в восприятии прошедшего и надеждах на будущее. Мотив прежнего величия и двойное использование Серапионом оборота "горькая работа" отсылает к главе I книги "Бытие", в которой говориться о "египетском пленении":
Соответственно и у Серапиона мотив "казней Господних" переплетается с другим - "Божьего прощения" и возрождения народа: "Гневъ Божии перестанеть, и милость Господня излеется на ны, мы же в радости поживемъ в земли нашей...".54 Итак, пленение процесс а) временный; б) данный в наказание за грехи; в) избываемый праведной жизнью. Точно так же сила же выступающая как форма проявления Божьего гнева - сила посторонняя. Она не может восприниматься в качестве законной и богоданной власти, по крайней мере, до тех пор, пока выполняет положенную по "теории казней" роль "орудия Господа". Если предположить, что характеристика власти Орды как временной, а значит псевдолегитимной, не была свойственно только церкви, но и разделялась князьями, то в их взаимоотношениях с Ордой, а первые десять - пятнадцать лет после возвращения Батыя из европейского похода, можно увидеть три основных мотива. Мотив первый - охранить собственные земли от новых набегов и полного разорения. Так поступили, вне зависимости от личной судьбы и Ярослав Всеволодович и Михаил Черниговский. Мотив второй - сохранить собственный статус правителя, отчетливо выраженный все тем же термином "честь" в Лаврентьевской летописи, но более прозрачно - в Ипатьевской: "... не прия чести, то иныи кто можеть прияти, злобе бо ихъ и лести несть конца".55 Мотив третий - выждать, собрать силы и начать борьбу за освобождение от власти ордынского хана.56 Мотив четвертый - поиск альтернативы ордынской легитимности. Он связан с именем Даниила Галицкого и наиболее интересен для нашей темы. Собственно альтернатива полному подчинению Орде была только одна - опора на силы европейских монархов и (или) крестовый поход, если он будет объявлен папой. Уход войск Батыя на Волгу снял непосредственную угрозу порабощения европейских народов, но потенциальная угроза со стороны "народа Тартар" сохранялась. При этом, помогая Руси, Святой престол мог решить и еще одну задачу - распространения католичества на землях православных славян. События развивались следующим образом:
Ход переговоров не оставляет сомнений в том, что королевский титул воспринимается Даниилом как а) восстановление собственного статуса, фактически низверженного монголами;64 б) часть договора, закрепляющего обязательства Запада помочь в борьбе с Ордой.65 А общий контекст, в котором эти переговоры проходили и принимался, титул короля указывает на то, что союз с католической церковью тем более был возможен, чем менее прочны были позиции князя в Орде. Формирование отордынской легитимностиДва совершенно разных события: первая инициативная поездка русских князей - сыновей Ярослава Всеволодовича Александра и Андрея - в Орду в 1247 г. и принятие королевского титула Даниилом Галицким стоят в одном ряду, поскольку они отчетливее, чем что-либо другое указывают на серьезную деформацию прежних, доордынских форм легитимации власти. Давно замечено и не единожды показано, что главный удар монгольского войска пришелся не просто на города, но на главные вечевые центры Северо-Восточной Руси. "Русские города, - пишет В. В. Каргалов, - как политическая сила, способная в какой-то степени противостоять феодалам, погибли в огне татарских погромов".66 И не смотря на то, что со времени Владимирского-Буданова, эта мысль в разных вариантах повторялась неоднократно, она, на наш взгляд гораздо более точна, чем позиция Ю. А. Лимонова, который отметил: "Нашествие татар, видимо, не поколебало общей тенденции развития городского самоуправления".67 Последний автор ссылается на летописное сообщение о вокняжении Ярослава Всеволодовича, трактуя его следующим образом: "Летописец подчеркивает, что обычный порядок, традиция государственного устройства сохранены. Князь рядит ряд с вечем, заключает договор, садится на стол великого княжения, управляет и судит".68 Но присмотримся внимательнее к сообщению Лаврентьевской летописи. Вот оно: "Ярославъ, сынъ Всеволода великаго, седе на столе в Володимери. И бысть радость велика хрестьяном ихже избаве Богъ, рукою своею крепкою, от безбожных Татаръ. И поча ряды рядити, яко пророкъ глаголит Бог суд твои цареви дажь, и правду твою сынови царстви. Судити людем твои в правду, и нищим твоимъ в суд. и потом утвердися в своем честном княжении."69 Первое, что замечаем: порядок действий здесь совсем не тот, как представлен у Ю. А. Лимонова. Сначала князь садиться на столе, затем начинает "ряды рядити", а затем уже "утверждается на княжении". Второе - в сообщении говориться не о ряде, а о "рядах" с точной отсылкой к понятию "суд". О вече и последующем ряде, можно только догадываться по термину "утвердися". И такой порядок: сначала князь действует без официальной легитимации, а затем, через какой-то период времени проходит официальный обряд - в большей степени соответствует реальной обстановке. Ведь, по сообщению Татищева, первыми действиями Ярослава, по прибытии во Владимир были: "очисти святые церкви от трупия мертвых, же люди собрав, утеши".70 То есть, он, по сути, заново создавал городскую общину Владимира и только после того как городская жизнь была возрождена, мог легитимизировать свою власть. Это, безусловно, нарушало тот порядок договорной легитимности, который существовал до нашествия монголов. В свое время В. А. Кучкин обратил внимание на то, что в XIII в. нападению монголов подвергались более всего Владимир, Переславль, Суздаль, Юрьев и Ростов - "старые, давно колонизованные и густонаселенные районы".71 Автор, правда, считает, что главной целью ордынских набегов было "подорвать могущество русских князей". Но в первую очередь разрушался старый вечевой уклад: население разбегалось, традиции местного городского самоуправления обрывались, постепенно угасал прежний порядок взаимоотношения земли и князя. Новые центры формировались за счет пришлого населения, лишенного самостоятельности и традиционных прав.72 Население городов, переживших монгольское разорение, должно было выстраивать свои взаимоотношения с князем с учетом, по крайней мере, двух обстоятельств:
Хотели того монголы или нет, но после Батыева нашествия они методично уничтожали один из двух важнейших компонентов прежней легитимности - право веча на подтверждение властных полномочий князя. Двойная природа легитимной власти сохранялась, но место веча, вытесняемого из потестарных отношений, в новой системе заняла Орда, а само вече, чем дальше, тем больше воспринималось как нарушение действующего легитимного порядка. В самом деле, в каких случаях мы встречаем теперь упоминания веча? 1262 г. "Люди Ростовския земля (...) не терпяще насилия поганыхъ, изволиша вечь и выгнаша из городов, из Ростова, из Володимеря, ис Суждаля, изъ Ярославля окупахут бо ти окаянные бесурмени дани".73 1293. г. Князь Андрей Александрович навел на Русь Дюденеву рать. Она приближалась к Твери. "Бысть же печаль велия Тферичам, не бяше бо я них князь, тогда князь Михаил в орде бысть. они же целоваша меж себя крест и седоша в осаде укрепишася на том, яко биться с Татары, а не предатися".74 Под 1305 г. в Симеоновской летописи отмечено вече в Костроме, а в Новгородской IV - в Нижнем Новгороде. И там и там вече направлено против бояр.75 1327 Г. Знаменитое восстание тверичей против ордынского посла "салтана Шевкала Дюденича. "И удариша в колоколы, - сообщает тверская летопись, - и сташа вечием и поворотися весь град и весь народ тот час собрашася, и бысть в них замятня..."76 Из всех приведенных примеров только один - 1293 г. - в полной мере воспроизводит "вечевую ситуацию" прошедшей эпохи: князь отсутствует, а город подвергается нападению извне. Все остальные случаи похожи друг на друга и при этом серьезно отличаются от веча X - XII вв. Во-первых, они не обусловлены ситуацией "безвластия", как это было раньше. Во-вторых, решения веча и поступки вечников никак не соотносится с княжеской властью. Они направлены то против откупщиков, то против бояр, то против ханского посла, а князья в большинстве случаев как-то странно нейтральны, как будто все происходящее их не касается. Даже князь Александр Михайлович, чья жизнь была сломлена именно тверским восстанием, не хотел его и на жалобы горожан "велел им терпеть".77 Вече, таким образом, оказывается вытесненным за пределы легальных властных отношений.78 Оно теряет значение и остается существовать только постольку, поскольку аккумулирует в себе память о доордынских временах. Соответственно вечевая система актуализируется в те моменты, когда народное возмущение ордынскими притеснениями принимает форму бунта. Именно тогда восстанавливается прежняя "генетическая форма" установления властных отношений: либо прямое действие вечников, либо вручение городской общиной власти князю. Но поскольку устранить Орду из властных отношений вечевые восстания не способны, то и власть "от веча" князьям не нужна. Даже ненавидя захватчиков и страдая от унижений со стороны иноземцев, князья предпочитают власть "от Орды" - она гораздо более реальна и надежна. Но что представляла собой эта власть "от Орды"? Если согласиться с тем, что легитимная власть в домонгольский период была следствием договора между представителем правящей династии и городской общиной, то при вытеснении веча из властных отношений, двусоставная формула легитимности не обязательно должна была исчезнуть. "Добиваясь покорности от Руси, - отмечал в свое время Л. В. Черепнин, - Орда не смогла сломать там политические порядки. Ордынские ханы стремились поставить эти порядки себе на службу, используя в своих интересах русских князей..."79 Попробуем определить те элементы прежней системы, которые могли бы быть поставлены на службу Орде. По нашему мнению, в качестве таких элементов могли бы быть отмечены: а) договорный характер легитимации власти и б) разнообразные способы обретения власти князьями, при последующем их закреплении договором. Привычка русских князей к подтверждению их полномочий легко совместилась с уже оформившейся к началу 40-х гг. XIII в. тенденцией, согласно которой Орда выступает по отношению к оседлым народам, в качестве высшей, но и внешней силы. Вызов князя в Орду можно воспринимать как прелюдию к своеобразному договору, в котором одна сторона (Орда) приглашает для управления захваченной землей другую сторону (князя), выбирая его из нескольких претендентов. Причем вначале (как показывает история с киевским тысяцким Дмитром и воеводой Михаила Черниговского Федором) в качестве претендента монголы могли рассматривать любого знатного человека из покоренных земель, причастного к управлению. Однако очень быстро князья, явившись в Орду, пресекли возможные попытки повышения статуса бояр и воевод, и ханы, от Батыя и дальше, согласились с исключительным правом Рюриковичей на власть. Сознательно или нет (и, скорее всего - нет), но ордынские правители законсервировали стареющую на глазах и теряющую эффективность форму приглашения-завоевания-согласия в сфере легитимации власти, использовав ее для своих целей. Приняв на себя роль внешней, посторонней силы, причем такой, с которой можно и нужно договариваться, Орда получила великолепный инструмент влияния на Русь посредством постоянного перезаключения договора с местными правителями. Князья же, для которых договорная форма обретения и подтверждения властных полномочий была привычной, восприняли необходимость ездить в Орду и получать ярлык, как новую форму договора.80 Чарльз Гальперин убедительно показал, что русские авторы XIII и следующих веков "не признали" (did not concede) сам факт установления монгольского ига и старательно избегали терминологической ясности в описании Батыева нашествия и последовавших за ним событий.81 С этим наблюдением перекликается еще одно - Н. С. Борисова - о наименовании "Золотая Орда": "... русские люди, для которых золотой цвет всегда был символом чего-то доброго и прекрасного, никогда не пользовались этим названием татарского государства в период иноземного ига. Лишь позднее, когда "злые татары" стали легендой, имя "Золотая Орда появляется в русском фольклоре".82 Общественное сознание Руси вывело "за скобки" реальности сам факт захвата русских земель. А значит, и подчинение Орде должно было выглядеть так, как будто это лишь продолжение существующих властных традиций. "Договорное" получение ярлыка в этих условиях - спасительная находка, сохраняющая авторитет местной власти в глазах народа и позволяющие ханам сочетать прямые и косвенные методу управления подчиненными территориями. Но выглядеть не значит быть. Вряд ли можно говорить как о "союзном договоре" между русскими землями и Ордой (в трактовке Л.Н. Гумилева), так и о договоре как таковом. Для договора обязательным условием является если не полное равноправие договаривающихся сторон (между победителем и побежденным это невозможно), то определенная форма самостоятельности, выражающаяся:
Получение ярлыка русскими князьями сохраняло форму договора (о чем ниже), но, по сути, договором не являлось, поскольку не предусматривало выполнения указанных пунктов. Это был псевдодоговор, позволяющий Орде легитимизировать свое право на высшую власть в русских землях, а князьям а) сохранить вид автономной и самодеятельной власти и б) воспроизводить во внутренних отношениях те же формы утверждения на столах, что уже существовали до прихода Орды. Князья могли по-прежнему:
Формальные признаки отордынской легитимностиКонечно, квазидоговор с ханом совсем не походил на тот ряд, что заключали князья с городскими общинами и, тем не менее, в нем присутствовали и элементы двусторонних обязательств (совершенно разного уровня для ханской и княжеской стороны), и необходимый набор церемоний, к характеристике которых мы сейчас перейдем. Обряд представления хану проходил в несколько стадий, каждая из которых имело самостоятельное значение. Стадия подготовительная: каждый, кто пребывал в Орду, должен был наделить подарками всех, от кого что-то зависело в деле представления хану. Это стремление получить дополнительный доход в виде "подарка", присущее всем должностным лицам в Орде, включая и самого хана, отмечалась и европейцами, и арабами в качестве главной особенности взаимоотношений с властными структурами в Орде. Так арабский автор начала XIV в. пишет о подарках, как о сути ордынского правления: "Они (речь идет о русских, черкесах и ясах - К.С.) не в силах сопротивляться султану этих стран и поэтому обходятся с ним как подданные (...). Если они обращались к нему с повиновениями, подарками и приношениями, то он оставлял их в покое, в противном же случае делал на них грабительские набеги..."83 Дж. Карпини, оставивший подробное описание ордынских порядков и нравов, неоднократно подчеркивал важность подарков в общении с любыми должностными лицами. Вот наиболее яркий фрагмент: ": как князья, так и другие лица, как знатные, так и незнатные, выпрашивают у них [послов других государей - К.С.] много подарков, а если они не получают, то низко ценят послов, - мало того, считают их как бы ни во что; а если послы отправлены великими людьми, они не желают брать от них скромный подарок, а говорят: "Вы приходите от великого человека, а даете так мало?"84 Стадия ритуальная. На Руси она получила название "поклонение кусту".85 Обряд состоял из двух церемоний. Первая - очищение огнем. "Они веруют, - писал Плано Карпини, - что огнем все очищается; отсюда, когда к ним приходят послы или вельможи, или какие бы то ни было лица, то и им самим, и приносимым им дарам надлежит пройти между двух огней, чтобы подвергнуться очищению, дабы они не устроили какого-нибудь отравления и не принесли яду, или какого-нибудь зла".86 О том же сообщается и в Первой Новгородской летописи: "Обычаи же имяше Батыи кановъ: аще кто приидет поклонится ему, не повеле перед ся вести, нь приказано бяше волхвомъ вести я сквозе огнь и поклонитеся кусту и огневи; а иже что съ собою принесоша цесареви, от всего того взимающе волхвы, въметают е въ огнь; тоже пред цесаря пущаху с дары".87 Вторая - поклонение солнцу, луне, огню, воде, земле, а также духу Чингисхана.88 При том первая церемония имела всеобщий "охранительный" характер и применялась ко всем без разбора, а вторую должны были проходить лишь главы покоренных народов и их послы. Если доверять сообщению Ипатьевской летописи, согласно которому, Даниил Романович, "избавленъ бысть Богом и злого их бешения",89 она могла применяться выборочно, по желанию хана. Встреча с ханом. Подробно и обстоятельно эта стадия описана в сочинении Эльмуфаддаля, посвященном посольству султана Бейбарса к хану Берке в 1263 г.: "Их [послов" - К.С.] уже уведомили, что им следует делать при входе к нему, то есть войти с левой стороны и, когда от них будет взята грамота, перейти на правую сторону, присесть на оба колена, никому не входить в шатер его с мечом или оружием, не прикасаться ногами к порогу шатра..."90 Переход с левой стороны шатра на правую, означал признание явившегося к хану человека официальной договаривающейся стороной,91 после чего возможны следующие знаки почтения к хану: преклонение колен, угощение кумысом и мясом, представление первой жене хана. Сравнение записок Карпини, Рубрука, отчетов арабских послов и летописного рассказа о пребывании в Орде Даниила Галицкого показывает, что никаких принципиальных отличий в церемониальном поведении в шатре хана между послами независимых государств и главами подвластных Орде народов не существовало. Выдача ярлыка. А. Н. Насонов указывал на две привилегии, закрепляемые великокняжеским ярлыком: право на великокняжескую территорию и "право в известных случаях распоряжаться силами других князей "суздальской земли".92 И то и другое вряд ли может быть оспорено. Но что значит - право на территорию, будь то территория великого княжения или удела? Г. А. Федоров-Давыдов пишет, что в Орде властные полномочия разделялись на две части. Одна из них - это власть представителей центральной администрации, наместников, являющихся прямыми проводниками воли хана. Вторая - "военно-удельная" - власть переданная ханом в условное пользование.93 В данном случае нас интересует эта вторая - "военно-удельная власть". У нас нет данных о том, чтобы что-либо, помимо прямой воли хана выраженной в ярлыке (например - духовенству) или его представителями ограничивало права князя распоряжаться на закрепленной за ним территории по своему усмотрению. Владелец ярлыка был свободен в своих действиях, но в рамках этого ярлыка. Это означает, что его свобода а) распространяется на обозначенную в ярлыке территорию; б) оканчивается одновременно с прекращением действия ярлыка; в) должна быть использована во благо Орде. Хорошую возможность увидеть, как проявлялась власть по ярлыку, дает "Опасная грамота" (в формулировке В. Л. Янина94), выданная великим князем Ярославом Ярославичем между 1266 и 1272 гг. рижанам. Вот ее текст:
Этот короткий текст позволяет, тем не менее, сделать три вывода. Первый: преамбула грамоты отчетливо указывает на "отордынский" характер власти князя, поскольку в ней высказана высшая воля золотоордынского хана, но она не оформлена как акт прямого действия. Для того чтобы эта воля приняла форму закона, великий князь выдает собственную грамоту. Второй: ханское "указание" не конкретизировано, а сформулировано в самом общем виде. Все подробности: кому и на какие действия выдается "опасная грамота" содержится уже в княжеском акте. Третий: оборотом "а кто мне ратный", князь самостоятельно формулирует пределы действия этой грамоты. Ханская воля этих пределов не устанавливает. Соответственно и объем полномочий по ярлыку можно определить подобием арифметической формулы: все возможные властные полномочия, минус те права, что а) оговорены в других ярлыках и б) принадлежат прямому представителю хана. В последнем случае "вычитание" прав посла из прав князя может привести к тому, что полномочия князя станут равны нулю. Это одно из подтверждений псевдодоговорных отношений по ярлыку, поскольку объем властных полномочий подвластных Орде князей определялся только волей хана и не был сколько-нибудь постоянной величиной. Второе указание того же рода - ограниченное во времени действие ярлыка. Князья русских земель никак не могли повлиять на продолжительность действия собственных полномочий. Даже выдаваемый бессрочно ярлык прекращал действие со смертью выдавшего его хана.96 К тому же сам хан, выдавший ярлык, мог в любой момент его отобрать. Вся история ордынско-русских отношений и в особенности многочисленные примеры убийств ханами русских князей, говорят о том, что хан и те, кто действовал по его указанию, не имели твердых обязательств по ярлыку. Ярлык, таким образом, это не двусторонний документ. Он составлялся не для того, чтобы разграничить сферы властных полномочий князя и Орды, а для третьих лиц, состав которых (на примерах ярлыков, выданных духовенству) подробно исследован еще И. Н. Березиным.97 Одна из характерных особенностей ярлыка - максимально широкое перечисление тех, кого может коснуться его действие - может трактовать как следствие двух накладывающихся властных систем и типов легитимности: улусно-удельной (содержимое ярлыка предназначено для подвластного населения) и административной (ярлык действителен для всех категория монгольской администрации). К сожалению, отсутствие текстов ярлыков, выдаваемых собственно князьям, не позволяет подтвердить или опровергнуть предположение о его двойном предназначении. Обряд представления великого князя другим. Он проходил в Орде и первое упоминание о нем относится ко второму поколению подвластных Орде князей. Сведения о таком обряде сохранились в материалах Татищева. После смерти Александра Невского в ставку хана приехал его младший брат Ярослав Тверской: "Егда прииде Ярослав в Орду и хан прият его с честью, даде ему доспех и повеле обвести его по чину на великое княжение. Коня же его повеле вести Володимеру Рязанскому, да Ивану Стародубскому, бывшим тогда в Орде."98 Косвенным подтверждением возможности существования такого обряда по отношению к великому князю (а при "наделении доспехом", возможно, и всех остальных), служит бытовавший в Орде обычай взаимного дарения подарков, исследованный Н. Л. Жуковской: "Низшее свободное сословие платило своему нойону чисто номинальную дань, что рассматривалось (...) как признание своего "младшего" положения перед "старшим" - ханом или нойоном, который принимал такую форму выражения подчинения ему и отдаривал "младшего" какими-либо вещами (...). Этот обмен дарами совершался, как правило, публично на каком-либо массовом мероприятии..."99 Если принять ту точку зрения, что обычай "подарка-отдарка" был перенесен завоевателями на своих данников, то термин "почтить" русских летописей получает еще одно, дополнительное звучание: им можно было обозначить тот обряд "отдарка" - наделения князя "доспехом", который церемониальном уровне воспроизводил ту же информацию, что и ярлык - признание подчиненного положения князя по отношению к ханской власти. Так, сообщая о пребывании Александра Невского в Орде, составитель Комиссионного списка Первой Новгородской летописи соединяет понятия "честь" и дары: "Цесарь же Батыи, вдавь великую честь и дары русскому князю Александру, и отпусти его с великою любовью".100 Другая же сторона обряда, связанная с торжественным объездом князем на коне, ведомым под уздцы играла ту же роль, что известная по XIV в. явка (или, наоборот, неявка) к ярлыку. Продолжением этой церемонии было сопровождение князя на родину послами хана, чтобы сохранить за ярлыком обрядовый характер "явления" ханской воли в подвластных территориях. Въезд князя в город и посажение на столе. Древний обряд утверждения власти князя через заключение "ряда" с городской общиной потерял свое реальное содержание, но сохранялся в XIII в. (а отдельные его элементы можно проследить вплоть до XVI в.), как наиболее понятная, привычная форма признания княжеской власти населением. Наиболее полно этот обряд описан под 1252 г. Это вокняжение Александра Невского во Владимире:
В этом описании сохранены все основные элементы древнего обычая: встреча за городскими воротами, церковный обряд, церемония посажения на столе и заключение ряда. Неизменность обряда подчеркивается устойчивостью формулировок, и сохранением "отчинной традиции" ("посадиша на столе отца его"), при том, что сам обряд становится красочной декорацией той власти, которая исходит от Орды и существует в рамках, предписанных ярлыком. Церемония "поклонения ярлыку". Он представлен в Симеоновской летописи под 1304 г.:
Такое совмещение старых и новых церемоний вполне отражает суть происходившего: в результате определенной "притирки" схем легитимности существовавших в Орде и на Руси сложилась система разноуровневой легитимности. Вытеснив вече из системы потестарных отношений, Орда не просто заняла его место, она раздробила все пространство власти на два слоя (или уровня). Высший слой - легитимность хана и тех, кто действует по его поручению. Назовем ее легитимностью ордынской. Низший слой - легитимность русских князей, получивших ярлык. Это легитимность отордынская. В ней, в свою очередь можно выделить чуть более высокий уровень великого князя, устанавливаемый церемонией "чтения" его в Орде и поклонением ярлыкам, и чуть более низкую - остальных князей. Об ордынской легитимности речь пойдет чуть ниже, а пока постараемся определить первоначальные подходы к той проблеме, которая на наш взгляд еще не нашла в отечественной историографии своего разрешения. А именно: в какой мере отордныскую легитимность русских князей можно называть вассалитетом? Аргументы "за" то, чтобы считать отношения русских князей с ханами вассальными выглядят следующим образом:
Для того чтобы указать на аргументы "против", уточним, что: а) вассалитет не тождественен феодализму, б) условное владение является одной из определяющих черт феодального строя, а не только и не столько вассалитета, в) оба эти понятия: "условное владение" и "феодализм" значительно шире, чем термин "вассалитет". Еще Н. П. Павлов-Сильванский применял понятие "феодализм" для характеристики социально-политической сферы, а "вассалитет" - для государственной и правовой. И в этом значении для понятия вассалитет наиболее существенен не принцип условного владения, а совершенно другие принципы: взаимного договора104 и "вассальной иерархии".105 Те же два принципа, с добавлением еще двух отмечала А. Д. Люблинская в характеристике классического вассалитета во Франции. Первый (из этих "дополнительных"): "обычай установил между вассалом и сеньором сложные многосторонние отношения, а нормы феодального права регулировали их во всех деталях".106 Второй - участие вассалов не только в войнах сеньора, но и в "решении его дел," и судопроизводстве. Все эти четыре принципа действуют (с определенной поправкой на собственные обычаи) в отношениях великих князей с князьями удельными (а также с боярами) на Руси в XIV в. Но в отношениях с Ордой они либо отсутствуют, либо искажены. Выше уже говорилось о том, что хан не имел обязательств по ярлыку. Это значит, что отсутствовала реальная договорная основа отношений князя и хана, подразумевающая ответственность сеньора перед вассалом. Если ханы оказывали тому или иному князю военную поддержку, то не на основе договора, а лишь принимая личное решение и исходя из собственных соображений. Далее - отсутствовала вассальная иерархия в отношениях с Ордой. Князья, не имеющие статуса великого, вели дела с Ордой (в XIII в.) самостоятельно. Повышение или понижение статуса князя (так же как его жизнь), опять-таки не определялось условиями договора, зависело от личной воли хана. Не существовало также единых законов, которые бы распространялись и на Орду, и на земли русских князей, и которыми бы регулировались вассальные отношения. Наконец, нет данных о том, чтобы великий князь или другие князья входили в круг тех официальных лиц, которые управляли Ордой вместе с ханом. Таким образом, по большому числу формальных признаков отношения между ханом и русскими князьями если и можно назвать вассалитетом, то вассалитетом, находящимся в зачаточном состоянии, а, применительно к самому началу этих отношений - псевдовассалитетом. Но есть и еще одна - неформальная - характеристика, подтверждающая сомнения в том, что вассалитет существовал во взаимоотношениях Руси и Орды в XIII в. Это прямая власть хана в русских землях, подменяющая собой (и тем самым отменяющая) легитимность князей. Ордынская легитимность, как прямое правление ханских чиновников, начала оформляться уже в ходе Батыева нашествия. К 1238 г. восходит сообщение о том, что в покинутом князем городе Угличе Батый "оставил своих чиновников" и вернувшемуся в 1240 г. в свой город князю Владимиру Константиновичу пришлось править "совместно" с ними.107 С этим сообщением перекликается наблюдение Карпини: "... в бытность нашу в Русии, был прислан туда один Саррацин, как говорили из партии Куйук-кана и Бату, и этот наместник у всякого человека, имевшего трех сыновей, брал одного (...). Остальных же, согласно своему обычаю, пересчитал..."108 Оба этих сообщения относятся к самому раннему периоду взаимоотношений Руси и Орды, когда не устоялась еще система ордынского правления с опорой на князей. Только этому периоду - первых 20 лет после нашествия Батыя - может в полной мере соответствовать еще одно наблюдение Карпини, согласно которому в присутствии любого представителя Орды легитимность местных властей полностью утрачивалась.109 Но использовалось ли прямое правление ордынских представителей впоследствии, когда одновременно с переписью 1257-58 гг. сложился порядок правления Русью, и утвердилась отордынская легитимность князей? Для разрешения этого вопроса ключевую роль играет та или иная трактовка роли баскаков на Руси. Вопрос, от которого зависит решение проблемы, формулируется следующим образом: имели ли баскаки право самостоятельно распоряжаться в русских землях, игнорируя князей и отменяя их распоряжения, или нет? Если да, то баскаки обладали наивысшей легитимностью, если нет, то их возможные попытки править помимо князей, были нелегитимными. Согласно позиции, заявленной А. Н. Насоновым, сразу за 1257 г. появилась самостоятельная "военно-политическая организация", представленная военными отрядами под командованием баскаков и созданная с целью "внутренней охраны" ордынских интересов. Таким образом, по мнению Насонова, баскаки представляли параллельную княжеской государственную структуру с более высоким уровнем легитимности: не отородынской, а непосредственно ордынской. Противоположное мнение обосновано высказал В. В. Каргалов: "Баскаки не были "наместниками" хана в покоренных землях: для этого они не имели ни военной силы, ни своей администрации. Но по "доносам" баскаков хан посылал на непокорного князя карательное войско или вызывал его на расправу в Орду".110 Рассмотрим, еще, раз аргументы "за" и "против":
В рассмотренных выше характеристиках полномочий баскаков и примерах их поведения в конфликтных ситуациях, отчетливо выделяются их основные функции, сформулированные Ч. Гальпериным: надзор за местным населением (superviser) и сбор сведений о положении дел (intelligense-getheres).118 Баскак выступает в роли наблюдателя и контролера над той властью, что поставлена "от Орды", но не тождественна Орде. Единственная обязанность, предусматривающая наделение баскаков прямой легитимностью - сбор дани. Но эта обязанность, почти сразу после переписи 1257 г., перешла в руки мусульманских купцов-откупщиков. Таким образом, баскаки, которые не могли ни отменить распоряжения князей, ни отстранить их от власти, видимо, не могут считаться лицами, наделенными прямой ордынской легитимностью. Но это не значит, что такой легитимности не существовало совсем. Ордынская легитимностьСовсем иного рода, чем у баскаков, была власть "начальников монгольских отрядов, оставивших по себе такую печальную память".119 Давший эту характеристику А. Ю. Якубовский, считал, что этих начальников (чья главная обязанность - собирать дань) надо именовать "даругачами", однако в русских летописях они, как правило, именуются послами или "салтанами". Если свести вместе упоминания о послах и их полномочиях за век с четвертью, прошедший после нашествия Батыя, то получается, что послы использовали власть данную им ханом (или даже кааном) в следующих случаях:
Власть посла, таким образом, на определенный срок отменяла либо часть, либо все полномочия князя. Присутствие посла на данной территории означало присутствие должностного лица с более высоким уровнем легитимности, чем та, которой был наделен князь.125 Причем до конца 1260-х гг. на Руси действовала двойная, параллельная легитимность послов: от каана монгольской империи и от хана джучиева улуса.126 После выделения Золотой орды в самостоятельное государственное образование и признание власти хана царской, его легитимность, а, следовательно, легитимность его послов была наивысшей. Особый случай представляли приходы на Русь "салтанов (царевичей)" - родственников хана, ведущих с собой многочисленные "рати". Чаще всего они направлялись для низложения неугодного князя и представляли собой как бы имитацию первого - батыева - нашествия. Приход татарской рати отменял легитимность князя и "переустанавливал" власть заново. Эта ситуация полной замены одной легитимности на другую путем инсценировки "завоевания" хорошо читается уже в первой рати подобного типа - "неврюевой". Образ батыева погрома воспроизводится здесь детально и в мелочах:
Апофеозом "переустановленной" власти становится торжественный въезд во Владимир нового великого князя - Александра Ярославича - с ярлыком от хана. Трижды этот же сценарий для отстранения от власти своего старшего брата - великого князя Дмитрия Александровича использовал Андрей Александрович. Удался он дважды: в 1282 г., когда князь Андрей привел на Русь соединенное войско Туратемира и Алыня, а также в 1293., при нашествии "дюденевой рати". А между этими двумя военными экспедициями была еще одна - самая примечательная. В 1285 г. Андрей шел на брата с неким "царевичем", но Дмитрий "съчтася с братею царевича прогна".128 В данном случае Дмитрию, использовавшую временную слабость Орды, вызванную внутренним противоборством, удалось при помощи ордынских правил "переустановить" собственную власть, что, впрочем, в XIII и первой половине XIV в. не удавалось больше никому. Высшая и прямая легитимность послов и царевичей в каждом конкретном случае выступала как экстраординарная: во-первых, временная, а во-вторых, обусловленная конкретным поручением. В обычное же время действовала власть ординарная - "отордынская", представленная первоначально связкой князь-баскак, а с XIV в. просто князьями русских земель.129 В этой связи важно определить уровень компетенции княжеской власти. Выше мы отмечали три главнейшие обязанности подвластного Орде князя: "повиновение, приношения, подарки". Правило "трех П." отчетливо просматривается в оправдательной речи тверского князя Михаила Ярославича, как она представлена в материалах Татищева: "Хана есми слушал и слушаю (повиновение), и работаю ему, и дани даю ему праве (приношения). А посол ханский пришел на меня ратью, яз поневоле бился с ним, и потом есми чтил и дарил (подарки)..."130 Обвиненный в нарушении всех трех правил подчинения, Михаил Тверской был казнен, однако пример Даниила Романовича Галицкого, Андрея Ярославича Суздальского, Дмитрия Александровича Переяславского и Александра Михайловича Тверского, тоже "бившихся" в разное время с представителями Орды и сохранившими жизнь (а Даниил и Дмитрий - и титул) показывает, что полномочия князей, получивших ярлыки и соблюдавших правило "трех П." были чрезвычайно широкими, вплоть до (рискнем предположить) вооруженного сопротивления ордынской знати, в том, конечно, случае, когда князю, впоследствии, удавалось оправдать свои действия перед ханом. По отношению же к местному населению, пределы власти, полученной по ярлыку, могли поставить а) ярлыки, полученные другими князьями или представителями церкви; б) полномочия, переданные ханом послу или салтану. Взаимодействие старых и новых элементов легитимации княжеской властиКнязья не могли опираться в своих действиях только на легитимность, полученную в Орде: этим они бы поставили знак равенства между собой и ордынскими чиновниками. Если они хотели сохранить собственную (внутреннюю) легитимность, они должны были вводить свою властную деятельность в рамки определяемые:
Другой вопрос, хотели ли князья, отправлявшиеся за решением внутренних споров в Орду и приводившие на Русь ордынские "рати" сохранить внутреннюю легитимность? По нашему мнению на него можно ответить положительно, исходя из двух соображений. Первое: внутренняя легитимность необходима была для того, чтобы получить внешнюю - отордынскую. Согласившись стать просто ордынскими чиновниками, русские князья, в глазах ханов, уничтожили бы разницу между собой и любыми другими знатными лицами, "растворившись" в ордынской аристократии. (Нечто подобное происходило, с конца XIV в. как раз с монгольской знатью - поступая на службу великому князю и, принимая христианство, ордынские вельможи становились частью русского боярства. Русские же князья не только не приняли мусульманства, но и женившись на ордынских царевнах, предварительно их крестили). Второе: сохранение внутренней легитимности было одним из условий устранения ордынского ига. В XIII в попытки сохранить элементы автономной легитимности с трудом, но просматриваются, и речь об этом еще пойдет. В XIV в. восстановление "отчинной" традиции, как базы собственной, внутренней легитимности станет одной из idee fixe князей московского дома (см. третью главу). В связи с утерей самостоятельности образ легитимного князя должен был замещен образом князя "правильного" - своим поведением оправдывающего народные чаяния и, прежде всего князя - заступника и "утешителя". Впервые этот новый образ князя проглядывает в "Житии Александра Невского", автор первоначальной редакции которой говорит о себе как очевидце "възрасту его".131 В этом "Житии..." образ Александра чуть-чуть двоится. С одной стороны в нем присутствуют традиционные для домонгольской Руси составляющие (например, праведный суд132) и почти такие же, какие мы находим в некрологе его двоюродного брата - князя Василка Константиновича:
Но есть и такие добродетели, которые принципиально расходятся, с прим взглядом:
Эта новая и главная теперь черта в образе князя - народного заступника - еще дважды подчеркнута в Житии:
И еще в одном фрагменте:
Эта перемена в потестарном образе князя конечно не случайна. Постоянное давление на русские земли, осуществляемой Ордой в XIII в. и зло ею причиняемое, обостряли жажду покровительства. С другой стороны, при все более сужающихся возможностях влиять на князя, общество вынуждено отказываться от реальных - договорных - отношений с властью. Место этих вынуждено забытых отношений занимает мечта о праведном царе: независимом, сильном и справедливом правителе. Так формируется новый образ власти - образ царя - покровителя собственных земель. В первый раз он соотносится с образом Александра Невского, а в полной мере формулируется (как это показал В. А. Кучкин) в "Житии" Михаила Тверского.138
Теоретически возможны два способа такой адаптации. Первый - привлечь Орду к разрешению этих споров. Назовем его условно принципом ордынского участия. Второй - найти такие механизмы и способы, при которых не было бы необходимости обращаться к хану. Так же условно назовем его принципом княжеской автономии. Критерий эффективности этих способов для подвластного населения состоит в том, в какой степени они способствовали или препятствовали появлению на Руси новых ордынских ратей. Понятно, что княжеская власть тем эффективней, чем реже на русские земли приходит ордынское войско, соответственно меньше грабежей, убийств, полона и т.п. В настоящее время в исторической литературе представлено две точки зрения на то, как решался вопрос о великом княжении между потомками Всеволода Юрьевича в первые десятилетия ордынского ига. Выше уже приводилось мнение Ю. А. Лимонова, согласно которому Батыю не удалось разрушить ту систему легитимации власти, которая существовала в домонгольской Руси и "традиции были сохранены".139 Другие же историки утверждают, что городская община никакой роли при утверждении великого князя не играла, а претендент на стол великого князя владимирского выбирался князьями Северо-Восточной Руси. И если В. А. Кучкин в этом вопросе еще достаточно осторожен,140 то В. Л. Егоров в статье, посвященной Александру Невскому, утверждает, что тот "принял участие в выборах нового князя".141 Сообщения о том, что происходило после смерти великого князя Ярослава Всеволодовича, позволяют трактовать вокняжение его младшего брата Святослава по-разному. Если у Татищева говорится: "По совещании же по смерти брата своего Ярослава Всеволодовича седе на столе великом княжении в Володимире великий князь Святослав Всеволодич...";142 то в Лаврентьевской летописи "совещания" нет, а есть "плаканье" - традиционный обряд похорон, на который съезжаются все дальние и близкие родственники,143 что не отрицает совещание, но и не предполагает выборов. Определить, что же все-таки решал состоявшийся после смерти Ярослава Всеволодовича съезд князей - его ближайших родственников - можно, вероятно, только в более широком временном контексте. Представим себе ход событий за первые десять лет после нашествия Батыя (1238 - 1248):
Предлагаемая ниже интерпретация этих событий, как цепочки единого процесса трансформации старой формы легитимации власти в новую и выработки системы ордынского участия в спорах о великом княжении, наверно не бесспорна, но, на наш взгляд, логична:
Таким образом, налицо - кризис домонгольской системы легитимации власти, а власть Святослава Всеволодовича (а отчасти и Ярослава Всеволодовича) псевдолегитимна. Восстановление же полной легитимности (и эффективности) княжеской власти возможно только в двух случаях: либо устранение монгольского господства (эту тенденцию связывают с именем Андрея Ярославича), либо обращение к Орде за поддержкой и покровительством. Собственно говоря, в конце 40-х гг. XIII в. реален был только второй путь, что и было осознано старшими сыновьям Ярослава Всеволодовича. В Орде же не сразу поняли, как использовать ритм постоянно воспроизводившихся княжеских споров в своих интересах. И здесь чрезвычайно любопытен эпизод с "назначением" великими князьями одновременно двух сыновей Ярослава - Александра и Андрея. В наделении Александра ярлыком на великое княжение в Киеве, в то время как Андрею достался Владимир, до последнего времени чаще всего видели особую политику Орды по отношению к Руси или персонально к Александру Невскому.145 Между тем, способ разрешения спора братьев, выбранный кааном, абсолютно точно укладывается в сложившиеся в монгольской империи представления о способе управления государством (улусом): "а) государство разделяется на восточную и западную части, половины; б) правитель западной части подчинен правителю восточной (...); в) функции западного правителя - управление населением и командование войсками; г) у западного наместника нет права на трон; д) соправители являются ближайшими родственниками (отец и сын, затем родные братья).146 Присмотримся внимательнее к положению Александра Невского, явившегося, вместе с братом, в ставку каана. Он уже был "соправителем" (с монгольской точки зрения) своего отца, причем именно на западе - в Новгороде. Он управлял населением и командовал войсками, причем так успешно, как никто из русских князей того времени. Он был старшим сыном великого князя, что, по монгольским представлениям, автоматически выводило его из числа претендентов на высшую ступень в государственной иерархии.147 Решение о введении западного и восточного "крыльев" на Руси, соответствующих монгольским понятиям о выделении улусов, с точки зрения ордынской властной традиции, и легитимно, и справедливо. Точно также монголы поступали и в отношении других подвластных территорий, если возникал спор о наследстве. Так, Плано Карпини описал подобного рода династический спор между сыном и племянником грузинского царя Георгия IV, получивших, в конце концов, право на обособленные владения.148 Говорить же о том, что спор Александра и Андрея Ярославичей был решен, исходя исключительно из представлений о политической целесообразности или в результате интриг, можно только в том случае, если признать, что в Орде при решении подобных вопросов полностью абстрагировались от собственных властных традиций и представлений, что нам кажется неправильным. Другое дело, что ордынские обычаи накладывались на совсем иную правовую и политическую культуру Руси, и многовековую традицию определения "старейшинства". Первая же попытка введения "крыльев" стала и последней: после того, как Андрей Ярославич потерпел поражение от войска Неврюя и бежал за границу, попыток "назначить" одним ханом двух великих князей одновременно в XIII в. уже не было. Ханы Золотой Орды, находившиеся гораздо ближе к Руси и лучше осведомленные о ее нравах и обычаях (а соответственно и лучше понимавшие происходящие) быстро поняли, как использовать русские правовые традиции в своих интересах.149 Ни один из существенных элементов легитимации власти прошлой эпохи не был ими уничтожен полностью, но содержание каждого из них было "вывернуто наизнанку":
Эта консервация властных традиций Древней Руси, проведенная Ордой в собственных интересах, автоматически отбрасывала представителей княжеской династии ко времени конца XI или второй половины XII, когда междоусобная борьба была особенно острой. Но тогда в качестве мощного противовеса княжеским амбициям выступали города, заставляя искать компромиссы или поддерживая удобного общине князя. В новых условиях сформировалась система ордынского участия в династических спорах русских князей в трех формах: а) разрешение споров непосредственно ханом, для чего они должны были явиться в Орду; б) посылка монгольской рати по доносу князя, желающего занять великокняжеский стол; в) разбор княжеских "обид" послом хана, как это было в 1296 г., когда Неврюй выступил посредником между враждебными княжескими группировками на съезде во Владимире, а также еще дважды в самом начале XIV в.150 Утверждение, что вмешательство Орды не столько сглаживало, сколько наоборот, провоцировало княжеские междоусобицы, является общим местом отечественной историографии. Однако хотелось бы отметить две противоположные тенденции в княжеских взаимоотношениях, особо проявившихся в последней четверти XIII. Одна из них - резкое увеличение вооруженных конфликтов и насильственных методов в борьбе за власть или за владения, в результате чего понятие легитимного захвата было практически изжито:
Очевидный вред приносимый населению междоусобицей князей, особенно в случаях обращения за помощью к Орде, не мог не вызвать своеобразный эффект в сфере легитимности княжеской власти. Образ князя - защитника православной веры и народа, только начавший формироваться в середине XIII в. (на основе "идеального поведения" Михаила Черниговского и Александра Невского) подвергся эрозии. Прямое вмешательство послов и "салтанов" в междукняжеские отношения приводило к "дрейфу" легитимности от отордынской к прямой ордынской. Конечным итогом такой эволюции могла быть потеря князьями последних элементов собственной (внутренней) легитимности - разочарование в них народа и низведение их до роли прямых слуг хана. Избежать этого можно было только при хоть минимальной, но автономизации династических отношений от Орды и сохранении иных (помимо вооруженной борьбы и обращения к хану) способов разрешения спорных вопросов. Таких способов сохранения принципа княжеской автономии было два. Первый способ в большой степени связан с деятельностью великого князя Дмитрия Александровича. Именно этот князь реанимировал стояние, в качестве способа легитимного, но не насильственного способа разрешения как династических, так и территориальных споров. Еще в 1273 г. в борьбе за Новгород его войско встретилось с тем, что тогдашний послал великий князь Василий Ярославич: однако войска разошлись "миръ сътворив межи собою", как сообщил один летописец; "и умиришися и разыдощася", как отметил другой.156 Впоследствии, когда Дмитрий сам стал великим князем, он неоднократно использовал древнюю традицию "стояний" и "княжьих миров" для того, чтобы закончить спор без вмешательства Орды. Так было:
Позже, в начале XIV в. такого рода "стояния" стали одним из наиболее распространенных элементов легитимного поведения, практически вытеснив княжеский съезд и служа альтернативой жалобам в Орду.161 Второй способ связан с обращением за разрешением споров не к Орде, а к церкви. Церковные иерархи и раньше выполняли посреднические функции в княжеских междоусобицах, однако теперь во взаимоотношениях князей и церкви появились новые черты, связанные с двумя явлениями. Первое - авторитет правящей династии был смят и деформирован поражением, нанесенным Ордой и отордынской княжеской легитимностью.162 Второе - церковь, до середины XIII в. находившаяся под покровительством княжеской династии, становится более самостоятельной. Ее привилегии, получаемые по ярлыку, максимально приближены (по своему происхождению) к отордынскому характеру власти князей и легитимность этих двух общественных институтов - княжеской власти и церкви - равна. Более того, легитимность церкви можно рассматривать как более высокую (в данной момент), поскольку она опирается на покровительство двух "царей" - константинопольского императора и золотоордынского хана. В этих условиях роль религии и церкви как альтернативой Орде опоры княжеской легитимности начинает постепенно возрастать, у князей возникает потребность покровительства, немедленно восполняемая церковью. Осознание церковными иерархами своих новых возможностей во взаимоотношениях с князьями произошло не сразу. В конце XIII в. князья вновь начинают прибегать к авторитету церкви для решения внутренних споров.163 Игумены и епископы в этих спорах выступают в качестве своеобразной альтернативы власти хана и его послов: при возникновении конфликта можно было поехать жаловаться в Орду и попробовать привести с собой "рать", а можно было обратиться к авторитету церкви. Последний вариант становился предпочтительнее, так как подчеркивал автономность русских князей во внутренних делах, восстанавливал утраченную домонгольскую традицию и значит, позволял "оторвать" небольшой кусочек легитимности у хана. Митрополит Максим, перенесший свою резиденцию из Киева во Владимир, видимо, первым осознал новые возможности, открывавшиеся с усилением посреднической роли в междукняжеских и княжеско-ордынских отношениях. Его союз с Михаилом Тверским и попытка помешать Юрию Даниловичу Московскому уехать в Орду с жалобой на соперника - первое серьезное вторжение в сферу княжеской легитимности. В нем есть элемент прежней - посреднической - роли церкви, поскольку формально вмешательство митрополита было обусловлено просьбой одной из враждующих сторон.164 Но есть и совершенно новое - отрицающая саму идею посредничества, безусловная поддержка одного из соперников. Именно это новое понимание роли церкви - не столько примирять князей, сколько подсказывать (или даже указывать) им, где лежит "правильный" путь - настойчиво утверждал преемник Максима митрополит Петр. Уже появление Петра в Северо-Восточной Руси в качестве митрополита, как показал Ю. В. Сочнев, привнесло во взаимоотношения, сложившиеся в треугольнике: хан - великий князь -митрополит незначительные, на первый взгляд, новшества, указывающие, тем не менее, на общую тенденцию. Суть ее в том, что церковь из дополнительного элемента властных отношений становиться, во-первых, одним из основных, а, во-вторых, все более самостоятельным.165 Один из следующих политических "жестов" Петра - отказ благословить князя Дмитрия Михайловича, приведший к срыву запланированного похода тверичей на Москву,166 А. Е. Пресняков назвал "первым на Руси применением церковного запрещения как политического оружия".167 Одновременно создавался прецедент легитимации властных действий через церковное благословленное или "запрещение". Попытки закрепить новое понимание роли церкви во властных отношениях отчетливо просматриваются в деятельности митрополитов Петра и Феогноста, но отнюдь не всегда эти попытки бывали успешными. Так, когда (в 1310 г.) митрополит Петр попытался воздействовать авторитетом церкви на Святослава Смоленского, выгнавшего из Брянска своего племянника Василия, тот отказался признать право Петра на посредничество, ссылаясь на стародавнее право общины "стоять" за своего князя: "Господине Брянци мя не пустятъ, хотят за мя головы сложити".168 Столь же противоречивы были результаты попыток воздействовать на князей у митрополита Феогноста:
Итак, мы видим, что к началу XIV в. в потестарных структурах Руси и сфере легитимности произошли серьезные сдвиги, указывающие на ряд необратимых изменений:
Эти изменения с XIV в. соприкасаются с теми, что происходят одновременно и в сознании (ментальности), и в социально-экономической сфере:
|