Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Алексей Лебедев

ДУХОВЕНСТВО ДРЕВНЕЙ ВСЕЛЕНСКОЙ ЦЕРКВИ

от времён апостольских до IX века


К оглавлению

ОТДЕЛ ТРЕТИЙ

I. Способы получения образования духовенством и интеллектуальное состояние его во II и III веках

Когда первохристианский религиозный энтузиазм начал убавляться и ослабевать, когда суровая и будничная жизнь начала предъявлять свои права и требования, а ожидания близкого второго пришествия Христова, которыми преисполнялись сердца первых поколений христиан, не приходили к осуществлению, тогда некоторые из членов новой религии принялись за изучение тогдашней науки, пришли к мысли о пользе и необходимости сообщения имеющихся у них научных сведений другим своим собратьям и стали открывать некоторое подобие тех школ, какие существовали в греко-римском мире.

Церковь, однако же, не только не поощряла таких затей, но даже смотрела на них с явным нерасположением. Главная причина такого странного, на первый взгляд, явления заключалась в том, что она боялась — как бы таким путем не повредить чистоте Евангелия и не привнести в свою среду мирской, языческий элемент. Насколько опасения церкви в данном отношении были справедливы — об этом нет надобности распространяться. Другой, очень важной причиной, побуждавшей церковь скептически взирать на профессоров, заводивших христианские школы, и на самые эти школы, было то, что христианские школы любили открывать еретики с целью противодействия православию, причем, само по себе понятно, училища эти не могли находить ни малейшего одобрения в глазах церкви. Вот, например, какая была программа изучения св. Писания в школах маркионитских, получивших свое имя, как известно, от имени еретика Маркиона: «пророчества опровергают сами себя, потому что не заключают нисколько правды; они несогласны между собою, лживы и противоречат одно другому». Учителя этих школ, на взгляд церкви, были надменными неучами. О них говорили в кругах церковных, что они тщеславились названием «учитель» и, однако, «не умели доказывать своего учения» (Евсевий, V, 13). Столь же много непривлекательного и даже еще более церковь находила в школах артемонитов, получивших свое название от монархианина Артемона. Церковный суд касательно этих школ прекрасно выражается в следующем интересном историческом известии современника изучаемого явления: «они (артемониты) не обращают внимания на то, что говорит Свящ. Писание, но неутомимо стараются найти какой-нибудь вид умозаключения в подтверждение нечестивого своего учения. А когда противопоставляют им изречения Божественного Писания, то они исследуют, какой бы сделать из него вид силлогизма — соединительный или разделительный. Отлагая в сторону Святое Писание, они учатся геометрии: как земные, говорят земное, и не знают грядущего свыше. Некоторые из них прилежно занимаются Евклидом, удивляются Аристотелю и Феофрасту, а Галена (ученого медика) едва ли не боготворят. Что они злоупотребляют наукой неверных ради подтверждения еретического своего мнения и искажают простую веру Божественных Писаний хитростями безбожников, и таким образом делаются не близкими к вере — об этом и говорить нечего. Потому-то, чуждые страха, они наложили свои руки и на Божественное Писание: надлежало, толковали они, исправить его, и в самом деле, исправляли его, то есть обезображивали, — замечает повествователь, — и затем продолжает: сколь дерзко такое преступление, вероятно, сознают и они сами. Они либо не верят, что Божественное Писание изречено Святым Духом, либо почитают себя мудрее Святого Духа, — а что это, как не беснование? Некоторые из них даже не сочли достаточным обезображивать Писание, но просто отвергли Закон (Пятикнижие) и (учение) пророков и, прикрываясь именем благодати, начали преподавать свое беззаконное и безбожное учение и дошли до последней бездны погибели» (Евсевий, V, 28). Горькие плоды иногда получались даже от таких учителей, от которых церковь имела все основания ожидать совершенно обратного. Припомним, например, Татиана — апологета. Он был учеником св. Иустина Философа и пока обращался с этим последним, являлся представителем православных воззрений, но вот скончался Иустин, удостоившись мученичества, и Татиан «отпал от церкви». Он вообразил себя «превосходнейшим учителем» и «образовал какую-то свою особую школу» (ιδιον χαρακτήρα διδασκαλειου). Тогда он стал распространять разную «хулу», «баснословил о каких-то невидимых зонах, объявлял брак растлением и отрицал спасение Адама».499

Церковь видела все подобные явления, сокрушалась и, конечно, относилась к ним с нерасположением. А в результате получалось то, что она не только сама не делала попыток заводить у себя школ, но и с предубеждением относилась к инициаторам школьного дела в христианском мире. Писатель первой половины II века, Ерм уже жалуется на появление в церкви «лицемеров и учителей неправды, которые не имеют плодов правды и в которых нет никакого плода истины; они обольщали людей и каждый из них учил, сообразуясь с похотями грешных»; церковный писатель замечал, что за «свое дело они могут ожидать только одного: наказания».500

Среди таких исторических обстоятельств инициаторы школьного дела в христианском мире не только не могли рассчитывать на прямую поддержку со стороны тогдашней церкви, но и должны были вести самое дело среди величайших трудностей. Климент Александрийский, известный учитель школы, всю жизнь провел в борьбе со взглядами, неблагоприятствовавшими укреплению и развитию христианского училищного дела. Он постоянно сталкивался с лицами, которые утверждали, что будто «следует заниматься вещами лишь самыми необходимыми, каковы элементарные положения веры, и что будто бы учения внешние (т. е. науки, какие были у язычников), нам (христианам) чуждые и ненужные, следует обходить молчанием, потому что они будто бы будут лишь обременять нас и притом совершенно понапрасну и отвлекать нас к делам, не имеющим отношения к нашему спасению». Иные же, по словам Климента, выражали мнение, что «философия (под понятие которой тогда подводилась вся наука) проникла в жизнь людей лишь на горе и на гибель им и что она имеет злой корень». Ввиду таких взглядов на науку, Клименту приходилось доказывать, что «философия сама по себе вовсе не влияет гибельно на человеческую жизнь и что не она является причиною возникновения ложных мнений и дурных дел, и что от веры она не отвлекает нас, как если бы это были чары какого-либо волшебного искусства».501 По-видимому, устные и письменные разъяснения Климентом указанных его воззрений не имели большого успеха. По крайней мере, Ориген, известный учитель той же александрийской школы, должен был начинать заново защиту пользы и необходимости изучения христианами языческих наук и в особенности философии. Ориген, сделавшись учителем, хотел было довольствоваться изложением христианских истин, но потом увидел, что этого недостаточно и что необходимо преподавать еще философию. А так как он философии не изучал, то стал ходить на уроки тогдашних александрийских философов. Но все это не сошло ему даром. Его стали порицать за это, как за измену веры. Ориген принужден был защищаться, указывая на примеры лиц истинно православных, которые и сами учились у философов, и в христианской школе преподавали философию (Евсевий, VI, 19). Любопытно, что он не счел нужным сослаться на пример Климента. По всей вероятности, репутация этого горячего любителя философии была не особенно высока: его авторитетом не удобно было защищаться и прикрываться... Очень интересно узнать, что иногда преподавание в христианской школе приводило к неожиданно тяжким последствиям для преподавателя. О Лукиане, пресвитере Антиохийском, которого считают основателем Антиохийской школы, известно, что он в течение более четверти столетия, в правление трех преемственно следовавших один за другим епископов названного города, находился вне общения церковного, был αποσυναγωγος, под отлучением.502 Но почему случилось так? Историк Адольф Гарнак предполагает, что в таком положении Лукиан очутился потому, что он был «главой школы» или училища,503 т. е. потому, что он решился на такое дело, которое не считалось одобрительным. Предположение это, по нашему мнению, заслуживает вероятия ввиду того, что хотя вскоре по смерти Лукиана история и старается указать какую-либо другую причину нелегального положения знаменитого главы школы (его неправославие), но это указание мало кого удовлетворяет.504 Памятники хранят по рассматриваемому поводу полное молчание. Но еще интереснее указание, что в изучаемое нами время слово «школа» вошло в лексикон бранных слов. Как в наше время, когда хотят кого-нибудь опозорить, то именуют его нигилистом или социалистом, так в те отдаленные века с таким же успехом в подлежащих случаях пользовались словом «школа». Известный антипапа Ипполит, желая вконец опозорить своего недруга Кал-листа, римского папу, не нашел для этого другого более верного способа, как приписывание ему основания школы. То церковное общество, главой которого был Каллист и которым была церковь Рима, Ипполит в гневе и раздражении называет «школой» (διδασκαλείον),505 давая тем понять, что этот римский папа оставил и презрел церковь и вместо нее учредил школу, училище. Выходило таким образом, что завести школу значило отторгнуться от церкви, выйти за ее пределы.

Из предшествующей речи само собою открывается, что шансов на развитие школьного дела в рассматриваемое время было очень мало. Церковь отстранялась от него, а частные лица принимали на себя инициативу в данном отношении редко и при исключительных условиях.506

Но так как христианские школы все же существовали и во II и III веках и много ли, мало ли, но все же служили к подготовке тогдашних христиан к пастырскому служению, то обозрим те школы, которые так или иначе приносили пользу по отношению к интеллектуальному состоянию духовенства рассматриваемого времени.

Простейший тип христианских школ II и III веков представляют обыкновенные религиозные собеседования епископов как с лицами, обращавшимися к христианству, так и лицами, вообще желавшими лучше и подробнее изучить христианское учение. Собрание подобных слушателей около епископа — а такие собрания — дело совершенно несомненное — были первыми христианскими школами, они носили названия диатриб. Греческое слово διατριβή означает вообще всякое продолжительное общение с достойным доверия лицом, в частности, обозначает общение учеников со своими учителями. Об одной из таких диатриб, элементарных христианских школ, открытой Поликарпом, епископом Смирнским, с удовольствием вспоминает Ириней Лионский, учившийся у Поликарпа. Ириней в одном письме к соученику своему Флорину, который тоже учился у Поликарпа, пишет: «быв еще отроком, я видел тебя в Азии у Поликарпа: тогдашнее я помню тверже, чем недавнее. Я могу вспомнить и место, где сидел и с которого вел беседу Поликарп; я могу припомнить, откуда он входил и куда уходил, — припомнить самые двери; я припоминаю, как он держал себя на уроках и о чем беседовал. Я помню, как он рассказывал нам о своем знакомстве с евангелистом Иоанном и другими самовидцами Господа, как он передавал слова их и не забыл его рассказов о чудесах Христа и Его учении. По Божьей милости ко мне, я тогда внимательно слушал Поликарпа и записывал слова его не на бумаге, а в сердце» (Евсевий, V, 20). Подобные элементарные школы, о каких рассказывает Ириней, открывали не только епископы, но и более образованные из простых христиан. Очень может быть, что и сами епископы поручали подобным лицам дело христианского обучения. Такими учредителями диатриб не из числа епископов во II веке были: Иустин, Татиан, Аристид. В Риме около Иустина, а по смерти его около ученика его Татиана, в Афинах около Аристида собирались христианские юноши для слушания христианских уроков, и таким образом возникали диатрибы под руководством светских лиц из христиан. Но это еще не были школы в собственном смысле, это были скорее просто катехизические собеседования. Первая христианская школа с определенным учебным характером, с некоторым определенным планом преподавания возникает уже в III веке в Александрии и главным образом при Оригене. Только при Оригене мы встречаем разделение учеников на некоторого рода группы и указание на более или менее широкую программу преподавания. Устроив школу александрийскую, Ориген частью по личному желанию, частью по чужим неудовольствиям, переходит в Кесарию Палестинскую и открывает здесь не менее знаменитую школу с замечательно широкой программой. По мнению некоторых ученых (например, патролога Альцога), эта школа имела своим назначением приготовлять образованных богословов, следовательно, была как бы духовной семинарией III века. Школу Кесарийскую по смерти Оригена реставрирует почитатель его пресвитер Памфил и обогащает ее прекрасной библиотекой, часть манускриптов которой написана была собственной рукой Памфила (Евсевий, VII, 32). По мнению немецкого церковного историка Неандера, не без влияния Оригена основывается в конце III века и очень известная впоследствии школа Антиохийская. В том же III веке Климент Александрийский, предшественник Оригена по учительству в александрийской школе, во время гонения Септимия Севера, принятый в качестве гостя в Иерусалиме, основывает здесь школу христианской науки. Утверждают, что, быть может, еще во II веке возникла и школа Эдесская,507 впоследствии славная именем св. Ефрема Сирина.508

Из числа вышеуказанных школ с подробностью остановимся лишь на школе Александрийской (и, по связи с ней, на Кесарии-Палестинской). В сущности, только о ней мы и имеем сколько-нибудь достаточные и достоверные сведения. Да она и была славнее и знаменитее всех других школ не только этого, но и позднейших времен древней церкви.509

Кто был основателем александрийского училища? Самое обычное мнение касательно этого вопроса то, что основателем его был евангелист Марк, но мнение это решительно без всякого доказательства. Основанием, на котором строят свою догадку о происхождении этой школы от евангелиста Марка, служит прежде всего предание о проповеди Марка в Египте, в Александрии. Но проповедь Марка в Александрии не есть строго исторический факт: правда, о проповеди Марка упоминает Евсевий (II, 16), но упоминает не совсем решительно. В своей Церковной Истории он выражается так: «Говорят, Марк первый был послан в Египет и проповедывал там Евангелие». Отсюда видно, что во времена Евсевия не было уже достоверных памятников, свидетельствующих о проповеди Марка в Египте, то есть, конечно, главным образом в Александрии, а были лишь слухи об этом: «говорят». Да если бы и достоверно было известно, что Марк проповедывал здесь:510 что же отсюда следует? Неужели то, что Марк основал александрийское училище? Кроме этого в доказательство мысли, что Марк — основатель александрийского училища, указывают на слова Евсевия, в которых выражается свидетельство о раннем появлении христианской школы в Александрии. Вот эти слова: «по древнему обычаю, там было училище Св. Писания, и мы слышали, что в нем получалось наставление от людей, сведущих в слове (т. е. Писании) и божественных догматах».511 Как очевидно, и это свидетельство Евсевия ничуть не говорит о том, что Марк основал школу в Александрии. Ревнители мысли, что Марк был основателем этой школы, ударяют здесь в особенности на слова «по древнему преданию, там было училище», следовательно, заключают, с самых древних времен христианства в Александрии — с Марка. Сколько основательности в подобных заключениях — понятно для каждого. Правда, блаженный Иероним указанную мысль Евсевия в одном из своих сочинений приводит в таком виде, что известие Иеронима собственно и дало возможность создаться мнению об основании школы в Александрии Марком. Он, Иероним, говорит: по некоему древнему обычаю, было училище в Александрии, где, начиная со времен Марка, были церковные учители — ecclesiastici doctores.512 Но Иероним в данном случае лишь перефразирует слова Евсевия, и потому свидетельство Иеронима лишено значения. Недостаток прямых и авторитетных свидетельств об основании христианской школы в Александрии заставляет прибегать приверженцев этого мнения к различным умозаключениям с целью утверждения своего мнения, но и эта попытка не имеет успеха. Например, говорят: около 180 года при Пантене, первом известном учителе Александрийской школы, это училище становится средоточием и орудием действий Александрийской церкви — доказательство, замечают, что оно и раньше процветало. Едва ли так, скажем на это: если училище существовало с давних пор в Александрии и даже со времен Марка, то почему нет никаких известий о его существовании до 180 года, почему, например, Иустин Философ, столь старательно изучавший христианство везде, где можно было изучать его, оставил без внимания лишь эту школу, если бы она действительно существовала в его время, т. е. в первой половине II века? Да и нет ни малейшей надобности предполагать, что школа существовала издавна, чтобы таким образом объяснять ее процветание при Пантене, в середине II века. Достоинства и таланты Пантена в преподавании, искусство, с которым он нападал на политеизм и современную языческую философию, все это сразу могло возбудить любопытство и внимание со стороны александрийцев, как известно, весьма неравнодушных ко всякому явлению, выступавшему из обыкновенной коллеи, а потому школа могла процветать, как скоро начала свое существование. Евангелист Марк мог бы быть признан основателем Александрийской школы разве только в том смысле, что он, как проповедник нового учения в Александрии, собирал около себя слушателей и вел с ними беседы, но в таком случае все апостолы были основателями школ в разных городах римской империи. А сделал ли Марк для Александрийской школы что-либо более того — можно прямо отрицать.

Если не Марк основатель Александрийской школы, то кто же должен быть признан таким? Определенных данных для решения этого вопроса нет. История не имеет известий, которые бы говорили о существовании ее раньше времен знаменитого Пантена, поэтому можно полагать, что она основана этим лицом. Впрочем, очень может быть, что школа основана и раньше Пантена, но во всяком случае свой определенный характер, с каким она известна в истории, она получила только со времен Пантена.

Кто бы ни был основателем Александрийской школы, остается несомненным, что школа эта со второй половины II века стяжала почетную известность, служила развитию христианской науки. Что именно церковь Александрийская с ее училищем стала таким замечательным местом зарождения и процветания христианской науки — это не какая-нибудь счастливая случайность. Такой факт обусловливался характером интеллектуального состояния самой Александрии. Для большей ясности представления о том, чем была тогда Александрия и каким образом она могла служить возникновению здесь знаменитой школы христианской — познакомимся с этой древней столицей Египта, ее характером, жителями, научными учреждениями и ходом ее внутренней жизни.

Александрия основана Александром Македонским на таком месте, где не было прежде даже простого селения. Этот государь основал несколько городов на Востоке, назначением которых было сблизить цивилизацию греческую с восточной и служить проводниками греческого просвещения во весь мир. К числу таких городов принадлежала и Александрия. Александр сам начертал общий план города, указав, какой он должен иметь объем, где должно устроить форум и прочее. Первоначальными жителями его сделались насильственно переселенные сюда обитатели близлежащего городка Канобиса. Но главным образом Александрия обязана своим устройством династии Лагидов. При них она стала первым или вторым городом на свете по богатству и великолепию. Окружность города была не очень велика, она имела около трех географических миль. Как все города, построенные по предварительному плану, Александрия отличалась симметричностью и правильностью расположения. Две главных улицы пересекали город, сходясь в середине его под прямым углом. Обе эти улицы во всю свою длину украшены были колонадами, частью ввиду изящества, частью ввиду защиты домов от солнечного зноя. Под городом устроен был водопровод. Близость моря, улицы, открытые для свободного движения ветра, заставляли забывать его жителей, что они живут в знойной Африке, потому что они не терпели от жары. Город разделен был на 5 кварталов, из которых каждый назывался какою-либо из первых букв греческого алфавита, но имел и другие названия. Повсюду можно было встретить великолепные здания, открытые площади, украшенные художественными произведениями, пальмовые рощи, блестящие колонады, роскошные храмы. Один древний писатель так изображает свои чувства при виде этого города: «Когда я вступил в ворота, называемые воротами солнца, то я остановился, как оглушенный, при виде этого изумительного города. Никогда глаза мои не испытывали такого удовольствия». За городом на восточной стороне помещался ипподром и местечко Элевсин, славное своими таинствами и веселыми праздниками. В числе храмов в самом городе первое место принадлежало храму Сераписа. На этот храм потрачено было все искусство и весь блеск, к какому только способны были художники Греции. Самую населенную и роскошную часть города составлял так называемый Брухиум. В ней находились дворцы, в ней же имела место знаменитая Александрийская библиотека и Музей, Музей — это нечто вроде наших академий наук, учреждение замечательно устроенное.

Особенно обращала на себя внимание живость, подвижность, кипучесть жителей этого города. Император Адриан писал во II веке: «Этот город очень богат и обилен источниками приобретения. Здесь никто не живет праздно. Все искусства здесь находят людей понимающих и занимающихся ими. Здесь находит себе работу и слепец, и подагрик, и хирагрик, всем найдется труд». Жителей Александрии составляли греки, египтяне, иудеи и различные пришельцы. Народ отличался беспокойным характером, наклонностью к возмущениям и беспорядкам. Число жителей города, в цветущее его время, восходило до 800 000, следовательно, превосходило число жителей целой Аттики, которая даже в лучшее свое время насчитывала лишь до 500 000 жителей. Разумеется, жителями Александрии при этом считаются не одни обитатели города, но и его предместий. Что касается научных учреждений Александрии, каковыми были знаменитая Александрийская библиотека и Музей, то основание их относится ко времени первого египетского царя из фамилии Лагов, или Лагидов, ко временам Птоломея Сотера; последующие цари из той же фамилии с ревностью продолжали дело, начатое названным царем. В состав Александрийской библиотеки вошла знаменитая библиотека философа Аристотеля, которая по смерти его приобретена через покупку одним из Птоломеев-Лагидов. Кроме того, для царей египетских сделалось правилом поручать приобретение книг знаменитых писателей купцам и морякам, которым приходилось странствовать по белу свету, приобретение книг для пополнения библиотеки. Во избежание обмана и подлогов при подобном способе обогащения библиотеки, в Александрии жили особые специалисты, на обязанности которых было удостоверять и распознавать подлинность или подделку известных сочинений, поступающих в библиотеку. При самой библиотеке находился штат переписчиков, которые должны были переписывать рукописи для нее и тем увеличивать ее сокровища. При таких условиях еще при первых Птоломеях библиотека заключала в себе до 50 000 томов. Впоследствии число томов увеличилось до 400 000, так что библиотека при Музее не могла вместить в себя всех книг, и потому была открыта вторая библиотека при храме Сераписа. Ко времени Юлия Цезаря в обеих библиотеках насчитывалось до 700 000 томов. Но библиотека сама по себе была бы мертвым капиталом, если бы не было рядом с нею устроено еще Музея, этой академии наук в Александрии. Цель Музея состояла в развитии науки, в распространении просвещения. В Греции музеями (от имени Мусея) назывались собрания ученых мужей, а также сами здания, в которых происходили такие собрания. Так, у философа Платона в садах Академа в Афинах был устроен Музей с галереей для ученых собеседований. Тем же был и Музей в Александрии, только в самых грандиозных размерах. Музей в Александрии занимал часть царского дворца в Брухиуме. К нему принадлежали, во-первых, открытое пространство для прогулок (περιπατος), во-вторых, крытая галерея, в-третьих, обширный обеденный зал. У греков и римлян свободное пространство для прогулок — περιπατος — обыкновенно украшалось аллеями из высоких деревьев. Так было и в Александрии при Музее. Это место служило для уединенных размышлений лиц ученых, для обмена мыслей между ними в беседе, а иногда для чтения сочинений чужих или своих в обществе своих товарищей. Подобной же цели в Александрии служила при Музее и крытая галерея. Такую галерею обыкновенно поддерживали колонны, в ней устраивались удобные места для ученых занятий; здесь происходили диспуты между учеными, и здесь же позднее стали читать лекции для желающих изучать тот или другой предмет. Но венцом учреждений при Музее по красоте, изяществу и роскоши был обеденный зал, куда ежедневно собирались ученые для стола. Это было здание обширных размеров и замечательной архитектуры. Сам Музей, вероятно, служил местом, где жили александрийские ученые. Один древний писатель юмористически сравнивает Музей с корзиной, наполненной курами; в Музее, по его словам, служители его оберегались и откармливались подобно дорогим птицам. Здесь же, в Музее, было святилище или храм, в котором один из ученых отправлял должность жреца. В Музее, кроме того, помещался зоологический сад, стоивший громадных денег, а также астрономическая обсерватория. Содержание всех учреждений Музея и самих ученых отнесено было на счет государственного казначейства. Оно было совершенно обеспеченным. Назначение ученых в члены Музея принадлежало к прерогативам сначала царей египетских, а потом римских императоров. В числе членов Музея встречаем: философов, поэтов, грамматиков, литераторов, астрономов, медиков, географов, риторов. Видно, что при выборе в члены Музея не ограничивались одной или несколькими учеными профессиями, а принимали ученых лиц всех профессий. Сначала членами Музея были греческие ученые, но впоследствии стали принимать и ученых всех других стран, если слава о них широко распространялась, так что покровители Музея находили полезным призвать их в число сочленов Александрийского ученого общества. Занятия членов Музея состояли в составлении ученых исследований, в частности, в чтении перед собранием прочих членов Музея своих или более знаменитых чужих сочинений и в обсуждении их достоинств. Иногда происходили диспуты по какому-либо вопросу, и победитель на них получал венок и денежную награду. Сами цари нередко принимали участие в состязаниях между учеными, предлагая от себя те или другие вопросы. Впоследствии Александрийский Музей из чисто ученого учреждения переходит в учебное, или, лучше сказать — научная часть его пополняется учебным учреждением. Здесь стали читать публичные лекции по греческой литературе, по грамматике, риторике, философии, истории, математике, медицине. Множество слушателей стекалось в Александрию слушать уроки знаменитых преподавателей Музея. Долгое время было самою лучшей рекомендацией для молодого человека, если он учился именно в Александрии. В качестве лучшего учебного заведения Музей славился во времена римских императоров. Как все на свете, Музей имел в своей истории и счастливые, и несчастные времена. Но несомненно, что в то время, когда появляется в Александрии христианская школа, во II и III веке, он имел еще большое влияние на умы, он представлял собой еще очень важный факт в деле общего просвещения.513 Кроме этого главного научного учреждения в Александрии — Музея — здесь было много и других ученых заведений, основанных императорами или же лицами частными. Вообще Александрия была «центром всей тогдашней учености и образованности».514

Понятно, что христианство, утвердившись в Александрии, для большего успеха над умами должно было в научном отношении поставить себя на уровень с языческой наукой. Александрия в своем роде была городом ученых, пытливость составляла характер ее жителей, но интересовались не всем, а тем, что имело форму научную, философскую. Приверженцы христианской церкви как бы невольно призывались создать в Александрии свою научную школу. В Александрии легче всего было христианам приобретать то образование, которое делало бы их равными с гордыми своей наукой язычниками. Так называемый Музей, ставший после времен рождества Христова помимо ученого и учебным заведением, делал легким и доступным для христиан самое серьезное образование. Знаменитая Александрийская библиотека давала драгоценные пособия для самой глубокой борьбы с врагами христианства. После этого, что удивительного, если в Александрии зацвела христианская наука, основалась здесь научная школа христианская? К сожалению, не сохранилось никаких исторических известий о том, при каких конкретных условиях возникла здесь школа христианская. Об этом могут быть делаемы только вероятные догадки. Можно полагать, что это случилось очень просто. В Александрии, конечно, нередко бывали случаи обращения к христианству людей эллински образованных, которые, приняв христианство, хотели более подробно и основательно ознакомиться с принятой ими религией; для этой цели они поручаемы были наставлению лучших, более просвещенных из христиан. Когда число таких образованных язычников, обратившихся в христианство и желавших более глубокого знания христианства, увеличилось, нашли нужным назначить одно определенное лицо из христиан в качестве руководителя и наставника указанных лиц. И вот появилась школа, училище. Поэтому-то Александрийская школа у древних писателей известна под именем катехизаторской. Без сомнения, к этим указанным лицам, врученным для наставления учителю христианскому, могли присоединиться и язычники, еще не крещенные, но желавшие вообще ознакомиться с истинами новой религии, или из простого любопытства, или по склонности к христианству, а история жизни Оригена действительно свидетельствует, что и такие лица приходили в его школу (Евсевий, VI, 3). Даже еретики, и те имели желание слушать александрийских ученых катехизаторов, как свидетельствует опять история Оригена (Евсев., VI, 18). И вот, школа росла и росла. Так, весьма естественно, могло возникнуть Александрийское христианское училище, известное с именем катехизаторского.

Чтобы представлять себе правильно, что такое было Александрийское училище, мы должны твердо помнить о следующих особенностях этого училища. Для училища вовсе не было отводимо особых специальных корпусов, как это бывает у нас, преподавание происходило в квартирах катехизаторов, совершенно запросто.515 В училище, по крайней мере в первое время его существования, не видно какого-либо распределения слушателей на группы или отделения.516 Слушателями были люди возрастные, уверение же некоторых исследователей, что будто оно назначалось и для детей, не имеет оснований.517 На уроки беспрепятственно являлись и женщины.518 Учителей всего на всю школу было один и редко когда двое (Евсев., VI, 15). Преподаватель никакого вознаграждения не получал.

После этого общего взгляда на училище александрийское, войдем в подробности, что это была за школа, и что в ней делалось?

Училище александрийское после своего возникновения сделалось славным и благотворным для науки богословской. Этим оно обязано было своим учителям, которыми были люди, всецело преданные своему делу и с успехом его ведшие. О них, этих учителях, прежде всего и скажем. История этого училища свидетельствует, какими высокими умственными, нравственными и педагогическими качествами отличались учителя Александрийской школы. К сожалению, о первом александрийском учителе, Пантене, мы знаем очень мало. Сохранились только отзывы о его педагогической деятельности его учеников Климента и затем — Оригена. Вот какой лестный отзыв делает Климент Александрийский, долго странствовавший по белу свету для отыскания истины, о своем почтенном учителе Пантене: «Я. остался в Египте, — говорит он о себе, — как скоро услышал его учение. Подобно сицилийской пчеле, он собирал на ниве Св. Писания цветы, слова пророков и апостолов, и вливал чистую и святую мудрость в душу слушателей».519 Климент свидетельствует, что он до глубокой старости живо сохранил в памяти те уроки, какие он слушал у достославного мужа, т. е. Пантена (Евсев., V, 11). Ориген со своей стороны свидетельствует, что он в методе преподавания подражал Пантену,520 значит, он считал его образцовым наставником. Климент, преемник Пантена по учительству в Александрийской школе, исправлял свою должность с глубоким убеждением, что учительство катихита есть призвание самое возвышенное, отображающее деятельность самого Христа, что оно есть призвание посредничества между Богом и людьми. Сочинения Климента возвещают нам о том возвышенном духе, который руководил всей его научной деятельностью. Он требует, чтобы «берущий на себя должность учителя по совести дал себе наперед ответ на вопросы: свободен ли он от предрассудков и честолюбия, не ищет ли он славы, не стремится ли к какому-либо другому вознаграждению, кроме спасения своих слушателей». Климент свидетельствует, с какою заботливостью старался он приспособить свои уроки к нравственному и интеллектуальному состоянию своих учеников. «Кто посвящает себя устному преподаванию, — говорил он, — тот основывает суждение о своих учениках на опыте и рассудительности. Он заботливо изучает у своих слушателей язык, характер, нравы и поведение, внутренние движения, манеры, даже взгляд и тон голоса, чтобы различать каменистую почву и землю плодоносную, кто наиболее приемлет для семени (учения), и кто более противится, нежели принимает его».521 Климент желал и старался возбудить в своих учениках энергию в исследовании истины. Он, по его словам, «не хотел, чтобы ученики на школьных уроках как бы прогуливались в культивированном саду, но чтобы они находились здесь, как в саду невозделанном, где нужно истину искать в поте лица, как розу среди терния».522 Климент на уроках избегал всего бьющего на эффект, всего, что могло иметь лишь минутное впечатление, а стремился единственно к истине. Он, по собственному признанию, вовсе не заботился о том, чтобы расставлены были фразы в надлежащем порядке, как женские наряды. Он припоминает прекрасное правило Пифагора, что Муз должно предпочитать сиренам. Истина, говорит он, не должна наряжаться и румяниться подобно кокетке. «Приправа не пища, — говорил он еще, — речь, которая рассчитана более на то, чтобы понравиться, чем на истинную пользу слушателей — есть дурно изготовленное кушанье». Климент вовсе не заботился о том, много ли, мало ли у него слушателей. Он объявлял, что «для мудреца достаточно и одного слушателя».523 Он (Климент) отнюдь также не думал о материальной поживе от своих слушателей. «Награда позора (блуда), — говорил он словами ветхозаветного пророка, — да не внидет во святилище».524 Таков был Климент как учитель,525 с такими педагогическими приемами исполнял он свою должность, такие идеалы истинного наставника руководили его занятиями в школе. Но еще выше Пантена и Климента стоит великий александрийский учитель — Ориген. «За блестящей звездой, как Климент, поднялась на небе церковной науки еще более блестящая звезда — это Ориген», — замечает один исследователь.526 Его неутомимость в преподавании, его неустанные стремления все больше и больше расширять круг своих познаний, чтобы быть достойным наставником, — делают из него чудо — Учителя. Когда Климент во время гонения при Септимии Севере удалился из Александрии, покидая свою должность учителя александрийского, и когда никто не вызывался продолжать прерванное им дело, тогда за это дело смело берется 18-летний юноша — Ориген. Преподавать новую религию в такое время значило ежеминутно рисковать своей жизнью: меч постоянно висел над учителем и учениками.527 Его истинно аскетический образ жизни был изумителен и привлекал к нему многих в то время, когда философия начала проповедовать аскетизм как истинное благо человека. Ориген проводит все время в посте, совсем не пьет вина, спит так мало, как возможно, спит не в постели, а просто на земле. Он буквально исполнял заповедь Христа не иметь двух одежд, он не знал, что такое обувь, и ходил босой. Здоровье его подчас страдало от таких неумеренных подвигов, но Ориген оставался верен себе. Многие предлагали ему свои средства для более удобной жизни, но он всегда отказывался. Если принимать буквально слова Евсевия, то мы должны будем с изумлением верить, что Ориген до того простирал свою ревность по школе, что принимал своих слушателей не только днем, а и ночью (Евсев., VI, 3.8). Да, когда бы не приходил слушатель, Ориген вступал с ним в беседу, наставляя его, хотя бы пришлось учителю лишиться ночного покоя. Ориген был учитель прямодушный, искренний, откровенный, он прямо высказывал то, что думал, что считал полезным для своих учеников, не стесняясь никем и ничем. «У него, — говорит Евсевий (VI, 3), — что было на языке, то и на деле, а что на деле, то и на языке». Оригена не сердило, не раздражало, если иногда его ученики, обращаясь к нему с какими-либо вопросами, имели в виду не действительную личную пользу, а лишь желание поиспытать своего учителя. Он терпеливо отвечал и на такие вопросы, следуя, как он говорит, примеру Христа, которому предлагаемы были вопросы и не из желания знания, а с целью искусить Его.528 Ориген не считал для себя позорным, будучи учителем, в то же время и еще и еще учиться. Он желал с полной славой проходить свою должность. Когда он увидел, что к нему на уроки стали приходить люди философски образованные, он счел своим долгом изучить и философию языческую, чтобы таким образом еще более привлечь в свою школу этих лучших людей язычества, и только не стал носить философского плаща, как делали некоторые христиане, изучавшие философию (Евсев., VI, 19). С течением времени знания его сделались очень обширны — он являлся знатоком и светской, и церковной науки. Это делало его человеком исключительным и привлекало к нему множество слушателей. Но не одно знание составляло силу преподавания Оригена: к нему влекло всех его искусство преподавания, и вообще его личность. Григорий Неокесарийский, Чудотворец, много и с одушевлением говорит об этом предмете. Он с наслаждением рисует нам самыми живыми красками свои первые впечатления на лекциях Оригена. Прибыв из глубины Понтийской провинции в Кесарию Палестинскую, где впоследствии основал новую школу Ориген, и имея намерение через несколько дней воротиться назад, Григорий так же, как и сопровождавший его брат, как будто прикованы были красноречивым и убедительным словом Оригена. И сколько красноречие, столько же и нравственное влияние внезапно отвлекло их от отечества, от семьи, от изучения юриспруденции, которая составляла предмет их научных занятий и которая обещала привести их к почестям. Они уступили строгому очарованию, производимому этим учителем на всех, кто с ним знакомился. «Любовь к нему, — говорит Григорий, — как стрела вонзилась в сердце, так что уже нельзя было вырвать ее, или как искра зажигала душу».529 Когда Григорий оставил школу Оригена, то ему казалось, что его как будто бы изгнали из рая. После этого понятно, почему слава об Оригене, как учителе, разливалась повсюду, и школа его переполнялась слушателями, и притом самыми разнообразными, что возвышало репутацию Оригена. Евсевий не может достаточно надивиться успехам Оригена. «О нем, — замечает Евсевий, — говорили многие и весьма много». По его свидетельству, «множество оглашаемых верою» теснились вокруг знаменитого учителя: «ревностно внимало Оригену, — по словам того же Евсевия, — немалое число знаменитейших философов», т. е. языческих; к нему стекалось, по уверению Евсевия, «бесчисленное множество еретиков» (VI, 1.3.18). На скамью в школе великого учителя не стыдились садиться в качестве учеников даже лица, облеченные высоким церковным авторитетом, — разумеем епископов. Один из епископов приезжал учиться к Оригену из отдаленнейшей Каппадокии (Евсев., VI, 26—27). Разумеется, не все перечисленные классы слушателей приходили в школу Оригена с тем, чтобы спокойно выслушивать его уроки. Такими не были, например, языческие философы и, в особенности, еретики. Они заводили споры и состязания с Оригеном. Подобными состязаниями и спорами в то время интересовались весьма многие: составлялись протоколы диспутов, которые потом распространялись по всей церкви, например, доходили до Рима (Евсев., VI, 33; VII, 29). Языческие философы до такой степени высоко ценили Оригена, что преподносили ему свои сочинения, как в наше время подносятся таковые высокопоставленным лицам, или присылали ему сочинения с тем, чтобы узнать его мнение, выслушать его замечания (Евсев., VI, 19).

Чему учили александрийские учителя в своей школе, в каком порядке и по какому методу? Круг предметов преподавания у некоторых учителей александрийских был довольно обширен. Больше всего известно, чему именно учил Ориген. Сохранилось два рода свидетельств. Одни принадлежат Евсевию и указывают, как велось дело Оригеном в Александрии, другие принадлежат Оригенову ученику, Григорию Неокесарийскому, и сообщают, как велось дело в Кесарии, где Ориген впоследствии открыл школу. Известия Евсевия очень коротки и отрывочны, напротив, известия Григория — подробнее и важнее. Можно полагать, что в Кесарии преподавание у Оригена шло более систематично, чем в Александрии. Свидетельства Григория о преподавании Оригена в Кесарии мы имеем право прилагать и к Александрийской собственно школе, потому что, без сомнения, в общем план преподавания был один и тот же у Оригена и в Александрии, и в Кесарии. По свидетельству Евсевия, Ориген сначала преподавал одно богословие, а потом начал преподавать и светские науки, а именно: он делал критическую оценку замечательнейших философских систем, излагал геометрию и арифметику и — прибавляет Евсевий — другие науки, так называемые пропедевтические. К числу этих пропедевтических наук, которые у древних назывались общим именем τα εγκυκλια — принадлежали, кроме упомянутых нами геометрии и арифметики, еще риторика, физика и астрономия. Сначала Ориген, по Евсевию (VI, 18.15), преподавал своим слушателям один все эти науки и богословие, а потом, когда число его учеников слишком увеличилось, низший курс этих наук он поручил другу своему Ираклу, себе же оставил преподавание высших знаний. Больше подробностей относительно наук, преподававшихся Оригеном, как мы сказали, находим у Григория Неокесарийского в его прощальной речи, с которой он обращается к своему учителю по окончании курса наук под его руководством. Эта речь обстоятельно знакомит нас с содержанием Оригенова преподавания и показывает, какое обширное поприще этот учитель заставлял пробегать своих учеников, чтобы постепенно привести их к изучению тайн христианского учения. Мы видим здесь ту мудрую постепенность, с какой он как бы по ступенькам лестницы вел своих учеников от низшего к высшему, от более простых знаний к глубочайшим. Ориген начинал тщательным изучением почвы, которую должен был засевать, и старался распознать ее достоинства и недостатки. В простых и дружеских беседах он знакомился с умственным и нравственным состоянием тех, кто приходил его слушать. «Как искусный земледелец, — говорит о нем Григорий, — он не останавливался на том только, что видимо снаружи и открыто, но взрывал почву, чтобы узнать, что она скрывала, а для этого предлагал нам вопросы и проблемы и слушал наши ответы». К методическому обучению он приступал только после этого испытания. И прежде всего он старался дать строгое определение употребительнейших в школе терминов, в том убеждении, что таким образом он сократит труд и избежит недоразумений. Таким приемом он приучал их ум к строгим формам здравой логики. От этой диалектики он переходил к наукам естественным, математическим и астрономии. А затем уже обращался к уяснению начал морали. Мораль была одной из тех отраслей ведения, которым Ориген посвящал много старания. При изучении морали он указывал на лучшие правила, выработанные философией, например, Платоном, и показывал отношение их к христианской морали и превосходство последней. От изучения морали Ориген переходил к изложению теоретических истин, религиозно-философскому знанию. При этом прежде всего знакомил с кругом истин философских, смотря на это дело как на приготовление к учению об истинах христианских. Григорий об этом так говорит: «Ориген желал, чтобы ученик предался философии; наставник не оставлял без внимания и древних поэтов, отвергая совершенно только книги атеистов». Это рассмотрение всей замечательнейшей древней литературы под руководством учителя долженствовало быть, так сказать, судом древнего мира, критической оценкой его религий и систем. «Он сам, — говорил Григорий, — шел впереди нас и вел нас за руку. Своим опытным взором он открывал заблуждение, как бы оно ни было тонко, но с радостию указывал на истину, которая могла чрез него открыться». Наконец, после всего этого, он вводил своих учеников в круг наук самого христианства, знакомил со Священным Писанием.530 Под этим не должно разуметь просто объяснения Писания, но изложение вообще истин веры, как они изображены в Писании. Всему этому в совокупности древние дают одно общее название ιερών λογων, т. е. богословия (Евсевий, V, 10). Такое изучение слова Божия, как понятно, было главным предметом преподавания в школе Оригена. Учителя школы, вызываемые тогдашними обстоятельствами, столкновением с философами, гностиками и другими еретиками, ставили себе задачей понять Откровение в его глубинах, или, как они любили выражаться, простую веру претворить в знание и таким образом стать на уровень современных требований. Ориген излагал богословие с такой силой убеждения, что Григорий в словах толкователя пророков, т. е. у Оригена, находил и признавал тот же дух, какой одушевлял и самих пророков.531

Что касается метода, по которому велось преподавание науки, то мы должны быть далеки от представлений о каком-нибудь строго систематическом изложении научных знаний, какое имеет место в наше время, в наших школах, и какое не имеет приложения к Александрийской христианской школе. В этой школе нельзя искать какого-либо закономерного, методичного как общего, так и религиозного обучения. Александрийская школа, как предназначенная, по идее лучших ее представителей, быть школой, так сказать, христианской философии, вела свое дело приблизительно так же, как оно велось и в языческих философских школах. В древности всякая официальность была изгнана из преподавания философии. Отсюда знаменитейшие учителя философии в Греции довольствовались простыми, свободными собеседованиями со своими учениками, и две знаменитейшие греческие школы именно от такого способа преподавания получили и само свое имя. Так, Академия — имя, которым, как известно, обозначалась философская школа Платона, напоминает о садах Академа, где преподавал Платон, а школа перипатетическая своим наименованием дает знание об ученых прогулках Аристотеля с учениками. Такое же преподавание философии находим и у современников Александрийской христианской школы — неоплатоников. Плотин, знаменитый представитель неоплатонизма, основывает в Риме философскую школу, но что разумеется под этой школой? Эта школа была ничем другим, как собраниями, в которых, наряду с юношами, принимали участие и зрелые мужи. На них беседовали о разных философских предметах. Содержание бесед было совершенно случайно. Здесь читались комментарии разных философов, как платонической, так и аристотелевой школы. И, вероятно, читалось также то, что было особенно замечательного в тогдашней литературе. Споры и вопросы составляли содержание бесед учителя с учениками. Только они приурочивались к известному предмету, и тем достигался некоторый порядок преподавания. Если кто из приверженцев школы вел литературную полемику с кем-либо, то каждое сочинение обоих оппонентов прочитывалось на школьных беседах. Понятно, большая часть бесед у неоплатоников наполнялась речами самого учителя Плотина, который по поводу вопросов от учеников развивал и излагал свои мысли.532 Учителя христианские, без сомнения, оставались более или менее верными этой древней и современной им практике философских школ. Александрийская школа приблизительно держалась того же образца.533 Преподавание в ней носило дружеский характер собеседований. Течение лекции приноравливалось к нуждам и потребностям слушателей, нередко прерывалось вопросами и ответами. Сообщаемые сведения носили характер более или менее фрагментарный, отрывочный, и единство лекций состояло лишь в том, что если они касались истин христианских, то большей частью опирались на места из Библии и истолкование ее было вообще главным предметом преподавания.534 Школа имела свободный, открытый характер. В нее не принуждали ходить учеников; да этого и нельзя было делать, когда учениками были люди взрослые и самостоятельные. Учитель не задавал им уроков.

Из тех сведений, которые нами переданы об Александрийской школе, ясно видно, что она существенно (himmelweit) разнилась от школ новейшего и нашего времени.535 Тем не менее это не препятствует современным ученым принимать и именовать ее древнейшей духовно-учебной школой. Эти ученые или считают ее вообще «теологической школой» (Gericke), или именуют прямо «богословской семинарией» (Lehmann). Особенно выразительно говорит о сущности и назначении этой школы третий ученый (August!), когда пишет: «Александрийское училище скорее всего было богословской семинарией или философско-богословским факультетом» (т. е. Духовной Академией). Некоторые из указанных ученых допускают, что это училище было «заведением, подготовлявшим будущих катехитов и будущих пастырей церкви к их деятельности».536 Действительно, можно предполагать, что на скамьях этого училища сидели и учились многие из духовных лиц III и начала IV века, хотя история называет по именам таковых и не часто (Евсев., VI, 3.30; VII, 14).

Ученый Леманн (S. 113), кажется, самый новейший писатель по истории Александрийской школы, заканчивает свое исследование следующими словами: «если мы оглянемся на историю этой школы, на ее практико-теоретическую деятельность, на жизнь ее учителей и знаменитых представителей, на ее заслуги словом и пером, то должны будем согласиться, что эта школа не только в летописях церковной истории, но также и в истории педагогики и в культурной и всемирной истории занимает и всегда будет занимать выдающееся место».

Как высоко было образование пастырей церкви рассматриваемого времени — II и III веков? Все значительные церкви этого времени имели по нескольку таких пастырей, слава высокого просвещения которых дошла даже до отдаленнейших потомков. Начнем с церкви Александрийской. В числе епископов этой церкви встречаем лиц очень образованных. Такими были Иракл и Дионисий Александрийские, принадлежавшие до своего епископствования к числу преподавателей знаменитой Александрийской школы. Последний из них отличался особенной широтой воззрений, беспристрастно изучил как сочинения философов, так и еретиков, за что даже подвергался укорам со стороны лиц ограниченных; он оставил после себя много сочинений, но они дошли до нас лишь в небольшом числе.537 Из пресвитеров александрийской церкви особенной высотой и блеском образования отличались Ориген и Пиерий. Ориген, прозванный за свое необычайное ученое трудолюбие и блестящую образованность «адамантовым», т. е. алмазным, оставил после себя 6000 сочинений, был знаменитым библиологом, экзегетом и богословом-философом. Но о нем нет надобности распространяться. Заслуги его для науки известны. Пресвитера Александрийского Пиерия Евсевий называет самым редким человеком. По словам Евсевия (VII, 32), он был известен как глубокий философ, основательный экзегет и превосходный проповедник. В честь его впоследствии в Александрии построена была церковь538 — значит, воздвигнут своего рода монумент. Что касается Антиохийской церкви, то ее пастыри, со стороны образованности, можно сказать, конкурировали с полным успехом с пастырями церкви Александрийской. Древнейшим пастырем-писателем Антиохийской церкви был Игнатий Богоносец; Игнатий, как известно, не был глубоким мыслителем, но его сочинения зато отражают с необыкновенной яркостью дух христианства в его первоначальной чистоте. Он писал просто, но внушительно. Другой епископ антиохийской церкви Феофил был основательно знаком с философией своего времени и в качестве христианского апологета с энергией отражал нападки образованных язычников на христианское учение. В III веке особенно славился в числе епископов антиохийских известный Павел Самосатский. Это был даровитый, увлекательный проповедник. Его проповеди возбуждали необыкновенный энтузиазм в слушателях. Слушатели приходили в такое восторженное состояние от его проповедей, что вскакивали со своих мест, аплодировали и махали ему платками.539 Павел известен как церковный песнописец, по крайней мере, мы так понимаем замечание о нем одного древнего документа, что Павел оставил прежние песнопения и ввел новые. Павел воспитан был на философии Аристотеля и известен как искуснейший диалектик. Не менее трех раз собирался собор для рассмотрения его монархианского лжеучения и только на третьем соборе пастырям церкви удалось изобличить еретичество Павла (Евсев., VII, 30). Из пресвитеров антиохийской церкви выдавались своими способностями, талантом и глубоким образованием: Дорофей, Лукиан и Малхион. Первые двое считаются основателями Антиохийской школы, и следовательно, представляли собою выдающихся мужей. Дорофей, по отзыву Евсевия (VII, 32), был человек ученейший, знакомый с Библией в еврейском подлиннике, сведущий в так называемых свободных науках (т. е. геометрии, диалектике и пр.), не чуждый греческого образования (т. е. знакомый с греческой литературой). Еще более славился Лукиан, человек очень ученый в точном смысле слова; как учитель школы, он оставил после себя множество учеников, а потому приобрел общую известность: многие гордились тем, что они учились у Лукиана, потому что это было лучшей рекомендацией серьезности их образования; Лукиан вновь издал Священное Писание Ветхого Завета на греческом языке, и его издание быстро распространилось в большей части Греческой церкви древнего времени — и до сих пор его труд очень внимательно изучается и исследуется наукой. Сообщим сведения о Малхионе. Малхион, по словам Евсевия (VII, 29), был мужем ученейшим, он был начальником софистического училища в Антиохии, обладал несокрушимой диалектикой, благодаря которой он сумел раскрыть на Антиохийском соборе, что учение Павла Самосатского было лжеучением, изобличив этого еретика. Особенно много образованных пастырей было, по свидетельству Евсевия, в Лао дикий, городе, принадлежавшем к антиохийскому церковному округу. Об Анатолии, епископе Лаодикийском, Евсевий пишет (VII, 32): «Родом он был александриец и по своей учености и эллинскому образованию, равно как и по философии, занимал первое место между известнейшими лицами. Так как он в математике, геометрии, астрономии, диалектике, философии и искусстве риторическом достиг самой высокой степени, то жители Александрии, по словам Евсевия, просили его открыть в их городе школу „на Аристотелевых началах"». И другие епископы лаодикийские, по отзыву того же Евсевия (VII, 32), славились своим образованием. Так, по его словам, Феодот Лаодикийский занимал первое место в качестве врача,540 а Стефан Лаодикийский внушал к себе уважение своими философскими познаниями и разносторонним эллинским образованием. Церкви южного побережья Черного моря также насчитывали в числе своих пастырей немало лиц образованных. Между ними видное место занимает ученик Оригена, Григорий Чудотворец, епископ Неокесарийский. Он был известен как писатель; на его богословских сочинениях воспитались впоследствии кападокийские знаменитые отцы церкви — Василий Великий, Григорий Нисский и Григорий Богослов. В Каппадокии в III веке как пастырь образованный известен был Фирмилиан, епископ Кесарийский. От него дошло до нас очень мало письменных памятников, но во всяком случае видно, что он был человек с проницательным взглядом: он могущественно поражал рано обнаружившуюся заносчивость римских епископов. Из «понтийских» епископов почему-то с особенным воодушевлением Евсевий (VII, 32) говорит о Мелетии. Вот слова Евсевия: «Мелетий был таков, каким только можно описать человека, совершенного во всех отношениях, нельзя достойно подивиться силе его красноречия. Но, быть может, скажут, — замечает Евсевий, — что это у него от природы? Однако же, кто превзойдет его в многостороннем знании во всех других отношениях? Испытай его только один раз, и ты скажешь, что во всех словесных науках он человек самый искусный и самый ученый». Из других восточных церквей, пастырей с образованным вкусом встречаем в Палестине и Финикии. В Палестине пользовался известностью иерусалимский епископ Александр, устроивший прекрасную библиотеку в Святом Граде, которая много послужила на пользу историку Евсевию. В Финикии в III веке славился образованием Мефодий, епископ Тирский, этот строгий, но правдивый критик Оригеновых воззрений. Меньше образованных пастырей было на Западе, но все же было и там их несколько, и притом очень известных. Напомним из африканцев — Тертуллиана и Киприана, из римлян — Климента Римского, антипапу Ипполита, ревностного и плодовитого писателя, епископа Дионисия, который был замечателен удивительно точным раскрытием догмы, окончательно сформулированной в Никее, пресвитера Новациана, оставившего после себя несколько сочинений с очень зрелым взглядом на религиозные вопросы; в Галлии прославился Ириней Лионский.

Только что сделанное исчисление пастырей Церкви II и III веков показывает, что образованных пастырей было довольно в эти времена, но, без сомнения, еще больше было пастырей малообразованных и совсем простых. Из II века мы знаем очень немногих образованных пастырей. И это вполне естественно. На первых порах в христианство обращались лица простые — с незначительным образованием; из них же, конечно, выбирались и пастыри церкви. По свидетельству памятника Canones ecclesiastici, во II веке могли встречаться епископы, лишенные всякого образования: αγραμματοι. У таких высота нравственности занимала место образованности.541 Один из самых выдающихся епископов II века — Поликрат Эфесский — считает себя очень ученым епископом потому только, что он был знаком со Священным Писанием. Поликрат с некоторым самовосхвалением говорил о себе: «Я прочитал все Священное Писание», и на этом утверждал авторитетность своего голоса по одному церковному вопросу (Евсевий, V, 24). С III века положение дела значительно улучшается. Теперь и очень образованные люди нередко переходят к церкви. Поэтому-то пастырей церкви, образованных, в III веке встречаем немало. Но и в это время между епископами небольших городов встречаем лиц, которых современник называет «весьма простыми и даже деревенщиной» (Евсев., VI, 43). Епископ Александр Команский, например, был угольщиком до времени своего посвящения.542 Но что говорить о епископах второстепенных городов, если даже епископы столиц иногда принадлежали к малообразованному классу людей. Римского папу Зефирина современник называл «человеком невежественным (ιδιώτης) и безграмотным».543 Другой папа III века Фабиан был из простых крестьян (Евсев., VI, 29). Папа Каллист вышел из купцов. Еще пример. Об александрийском епископе III же века Димитрии один древний коптский календарь замечает: «Димитрий был необразованный поселянин, не знавший Священного Писания».544 Подобные лица, переходя к пастырской и церковно-учительной должности прямо от занятий предметами далеко не духовного свойства, без сомнения, не блистали богословскими знаниями.

Следовательно, говоря вообще, процент малообразованных пастырей во II веке, вероятно, брал перевес над процентом образованных, а в III веке процент тех и других пастырей, можно думать, оставался в равновесии.

II. Способы получения образования духовенством и интеллектуальное состояние его от IV до IX века

Какими правилами руководилась церковь по отношению к образованности лиц, поставляемых в духовные должности от IV до IX века, об этом, к сожалению, мы знаем очень мало. Как кажется, на этот счет не было выработано строго определенных правил. Требования, которые предъявлялись по отношению к кандидатам на священство, были очень невысоки. Довольствовались тем, чтобы будущий пастырь был грамотен, чист в вере, мог с толком читать священные книги и знал наизусть важнейшие молитвословия. Требования слишком общие. Так, собор Карфагенский 397 года требует от поставляемого в епископы, чтобы он был испытан, проэкзаменован; здесь указаны определенные вопросы, какие надлежало предлагать ищущему епископства. Испытание происходило перед посвящением. В правилах (1 и 2) указанного собора говорится: «Если хотят кого посвятить в епископы, то должно испытать его — насколько он разумен, достаточно ли он грамотен (literatus), способен ли к учительству (docibilis), то есть насколько он сведущ в Законе Божием, правильно ли понимает догматы веры». Затем в правилах следует довольно широкий список догматических материй, относительно которых он должен быть спрошен. Но из этого списка открывается, что имелось в виду узнать не степень и объем богословского ведения, а лишь то — не держится ли он какого-либо заблуждения, не держится ли он манихейской, пелагианской ереси и новацианских заблуждений. А о клириках в рассматриваемых правилах говорится только, что «ни один из них не может быть посвящен без предварительного испытания епископом» (пр. 22)545 Мы должны помнить, что здесь, в этих правилах, речь идет лишь о духовенстве латинской церкви, да и то далеко не всей. Не больше требуется от кандидата на священство и правилами Вселенских Соборов. Во втором правиле VII Вселенского собора говорится: «Кто посвящается в епископы, тот должен в совершенстве (т. е. наизусть) знать Псалтирь, чтобы он мог поучать подчиненных ему клириков (?); также должно испытать его: умеет ли он с рассуждением, а не бегло (т. е. только зрением) лишь читать священные правила, Евангелие, Апостол и все Священное Писание и учить порученный ему народ». Последнее требование, впрочем, не нужно понимать в широком смысле: выражалось желание, чтобы он, по крайней мере, умел объяснять главнейшие истины веры, следуя закрепленному учению святых отцов (сравни Трулльск. соб. прав. 19). — Гражданское законодательство по делам церкви, именно Юстинианово, со своей стороны определяет, в чем должно состоять испытание лица, которое готовится к посвящению в епископы. Требования опять очень ограниченные. Избираемый обязывается изустно изложить истины православной веры. Затем он наизусть же должен произнести слова, читаемые при совершении Евхаристии, крещения и других таинств. От епископа требовалась известная степень образования;546 в епископы не мог быть посвящен человек неученый, но под ученостью разумелась простая грамотность.547 Законы Юстиниана требуют также от епископа знакомства с церковными правилами, чего требовали тоже и соборы.548 Но под таким знакомством с правилами, конечно, разумелось не научное знание, не законоведение, а простое знание необходимых практических постановлений церковных. Позднейшие западные соборы (например, VIII века), по-видимому, узаконивают требования, подобные тем, которые выражены в законодательстве Юстиниановом, — требуют знания главнейших молитвословий, знакомства с обрядовой стороной таинств, умения разъяснить их смысл и т. п.;549 но все это не имеет большого значения.

Церковь не была притязательна по части образованности лиц, поставляемых в духовные чины, и вообще обходила этот вопрос. Но то, чего не было выражено церковным законодательством, а также гражданскими законами, регулировавшими жизнь церкви, очень достаточно было раскрыто и разъяснено знаменитыми отцами церкви того времени, в виде частных мнений, как pia desideria, — в особенности Иоанном Златоустом в его известных «Словах о священстве».550 Эти отцы предъявляют многие и значительные требования по отношению образованности пастыря. Златоуст прямо заявляет, что никакая жизнь, как бы она ни была высока, не есть достаточное условие для поставления в пастыри церкви. Основательное знание догматов веры — вот что нужно со стороны пастыря, кроме высоконравственной жизни.551 С этим знанием, по Златоусту, необходимо должно соединяться искусство красноречия у пастыря, потому что пастырь в слове, словом и через слово совершает свое служение. Златоуст рассуждает: «Врачи телесные изобретают и употребляют известного рода лекарства, различные снадобья, они предписывают различного рода диету для больных. Для души же, с которой имеет дело пастырь, ничего подобного нельзя придумать. Но остается для нее одно средство, один способ лечения — учение словом. Это вместо лекарства, это вместо огня и вместо железа. Есть ли надобность отсекать или прижигать — необходимо должно прибегать к слову. Если оно нисколько не подействует, то все прочее остается недействительным. Если бы кто, какой пастырь, имел бы меч духовный и щит веры такие, что мог бы производить чудеса, тот не имел бы надобности в помощи слова, или лучше оно и тогда не бесполезно, даже весьма необходимо. Ибо и ап. Павел действовал словом, хотя повсюду прославляем был за чудеса. И все апостолы ни по какой иной причине препоручили Стефану и его сотрудникам попечение о вдовицах, а именно потому, чтобы сами могли беспрепятственно заниматься служением слова» (Деян. 6, 4). Итак, замечает Златоуст, священник (епископ) обязан употреблять все меры к тому, чтобы приобрести силу слова.552 В особенности, по Златоусту, пастырю нужно быть очень искусным в красноречии в том случае, когда ему приходится поучать с церковной кафедры людей с изысканным вкусом, людей, ищущих глубины и новизны в раскрытии предмета. Златоуст замечает, что образованное общество было очень взыскательно в отношении к проповеднику; он пишет: «Если бы случилось кому-либо из проповедников прибавить к своему слову небольшую часть из чужих трудов, то он большим подвергается укоризнам, нежели похитители чужого имения. Да что я говорю о чужих трудах? Проповедник не может пользоваться часто даже теми мыслями, какие изложены ранее им самим, и потому искусство слова у нас становится гораздо более необходимым, нежели у софистов». Златоуст дает совет, чтобы пастырь и самый искусный в красноречии ни на минуту не оставлял своей способности без усовершенствования. Вот его совет: «Кто обладает великою силою слова, даже и тот не освобождается от непрестанной заботливости об усовершении. Так как сила слова не природою дается, но приобретается образованием, то хотя бы кто довел ее до высшей степени совершенства, и тогда он может потерять ее, если постоянным и прилежным занятием не будет развивать этой силы».553

Некоторые лица из духовенства во времена Златоуста говорили: к чему приобретать дар красноречия, когда сам Апостол Павел называет себя невеждою, и притом об этом пишет к коринфянам, которые славились и хвалились красноречием? Златоуст со всей энергией опровергает тех, кто вследствие такого основания охлаждали в себе ревность к приобретению церковно-ораторской способности. Он находит, что подобные лица вовсе не понимают Апостола, «они хвалят такое невежество, от которого Павел столько был далек, сколько не был далек никакой другой человек, живущий под небесами». Апостол, как никакой другой человек, разъясняет Златоуст, умел защищать истинное учение словом, значит, не был невеждой; он был невеждой только в отношении к изысканной и утонченной витиеватости языческих писателей. А что Апостол силен был в слове, на это приводит Златоуст многие доказательства, в укор возражавшим. «Скажи мне, — пишет Златоуст, — каким образом он переспорил иудеев, живущих в Дамаске! Каким образом взял верх над эллинистами? Не потому ли, что сильно побеждал словом? И никто не может сказать, что ему удивлялся народ, по молве об его чудесах, нет, в это время он еще не начинал творить чудес: он побеждал единственно словом своим. Член Ареопага, житель суевернейшего города, не за одно ли проповедание Павла сделался его последователем? А что было в Солуне, Коринфе, в Эфесе и самом Риме? Не целые ли дни и ночи кряду были проводимы им в истолковании Писаний? Что еще сказать о состязании с эпикурейцами и стоиками (Деян. 17, 18)? И так очевидно, что если и прежде чудес и при чудесах Павел расточал обильно слово свое, то неужели осмелимся называть невеждой того, кто беседой и проповедью своей приобрел себе великую славу. Почему ликаонцы приняли его за Меркурия? Что Павла и Варнаву сочли за богов, причиной этому чудеса, но что Павла приняли именно за Меркурия, причиной этому не чудеса, а слово» (Деян 14, 12). Златоуст далее спрашивает: «Почему во всей вселенной имя Павла наиболее обращается в устах всех?» И отвечает: «Не за превосходство ли его посланий, которыми он приносил пользу верным не только в то время жившим, но и приносит ее существовавшим с того времени до нынешнего дня и имеющим после существовать?» Святой отец энергично пишет: «Многие (из пастырей) и погибли, и сделались менее ревностными к истинному учению», вследствие того, что вообразили, будто Павел хвалился действительным невежеством, и решили быть невеждами. После этих рассуждении Златоуст спрашивает у этих действительных невежд в духовенстве: «Каким образом кто-либо, оставаясь невеждою, будет обличать противников веры и заградит им уста? Да и какая нужда заниматься чтением и литературой, если потребно лишь невежество? Все это, — что говорили невежды в духовенстве в свое оправдание, — все это, — замечает Златоуст, — только один вымысел, предлог, пустое извинение лености»554 со стороны их. Отсюда видно, как многого требовал Златоуст от пастыря по части образования. Другой великий святитель того времени Григорий Богослов также решительно требовал многостороннего образования со стороны пастыря. Григорий находит, что пастырю весьма прилично знать философию, как и другие человеческие науки, не говоря уже о науках богословских. Григорий, например, пишет: «Предстоятелю совершенно необходимо быть вместе и простым, и сколько можно более многосторонним и разнообразным для приличного со всяким беседе. Ибо одни, будучи по способностям младенцы, требуют самых простых первоначальных уроков, а другие имеют нужду в премудрости, желаемой совершенными» (1 Кор. 2, б).555 В частности, богослов должен иметь отчетливое понятие: о мире, о материи, душе, разумных существах и проч. Подобно Златоусту, Григорий Богослов твердо боролся против предрассудка, который, кажется, был очень силен между духовенством, именно, что будто нет надобности в учености для пастыря, когда сами апостолы, не отличаясь ученостью, однако же, силою духа победили мир. В опровержение этого предрассудка Григорий замечал: апостолы находились под особенным действием благодати, а пастыри церкви действуют среди обыкновенных условий и обыкновенными способами, а потому должны обладать образованием как наилучшим средством действовать на паству.556 Григорий в похвальном слове Василию Великому прямо объявляет, что подобного мнения держатся лишь невежды, желающие оправдать свое невежество. Он говорит: «Не должно унижать образование, как рассуждают об этом некоторые, напротив, надобно признать глупыми и невежественными тех, кто, держась такого мнения, желал бы всех видеть подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть свой собственный недостаток и избежать обличения в невежестве».557

Таким рисовался идеал пастыря в умах лучших, просвещеннейших отцов церкви. Имели ли пастыри того времени способы и средства поднять себя на тот уровень образования, какого желали более передовые святители?

Отвечая на этот вопрос, следует прежде всего заметить, что церковь, или, если угодно, иерархия, в рассматриваемое время не принимала на себя попечения об учреждении каких-либо училищ для подготовки юношества к прохождению духовным должностей. Это зависило от многих причин. Во-первых, эпоха первых трех веков не знала никаких духовно-учебных заведений, обходилась без них. Это было, так сказать, прецедентом. Далее, с VI века развивается и утверждается в церкви монашество, которое по самой идее558 не имело побуждений благоприятствовать школьному делу. А так как в IV веке из монахов даже стали выбирать епископов, то заботы о научном развитии духовенства отступили в церкви на задний план. Климент Александрийский в III веке рассуждал: «Если бы кто-либо предложил гностику (т. е. христианскому ученому: τώ γνωστικώ) сделать выбор между познанием Бога и вечным блаженством (την σωτηριαν την αιωνιον), допуская, что одно с другим несовместно (а это, конечно, неправда), то гностик, без сомнения, избрал бы познание»559 (т. е. науку), а с тем отказался бы от блаженства. Мысль замечательная! Но с IV века едва ли кто решился бы повторить подобную мысль: она противоречила духу времени (нечто подобное говорили радикальные ариане, но ариане — плохой пример). Не о науке, и не о школах были тогда думы... Наконец, нужно сказать, что наука и школы сделались подозрительными: из существовавших школ слишком много вышло ариан и несториан. Поэтому попечения церкви о школах были не в интересах того времени.

Но, однако, где же училось тогдашнее духовенство? За отсутствием церковной инициативы, на помощь духовенству явились частные лица из просвещенных христиан, которые и открывали школы, какие пришлось и какие могли.

Сообщим сведения об этих школах. Само собою разумеется, таких школ было очень мало.

Обратим внимание сначала на Восток. Все указанного рода школы, в которых с большим или меньшим успехом могли получать образование пастыри, — наперечет. Древнейшей и знаменательнейшей из этих школ была Александрийская. Но время ее процветания относится к периоду до Константина Великого. С четвертого же века среди арианских, монофизитских и других движений она как-то стушевывается и вскоре умирает. Последним осенним цветком этой школы был знаменитый учитель ее, Дидим, слепец от рождения. Глубоко образованный не только в науках отвлеченных, но и начертательных, Дидим возбуждал общее удивление. Он знал поэзию, риторику, астрономию, геометрию, диалектику, музыку и все науки философские. Блаж. Иероним называет его чудом для всех. Его широкая образованность при слепоте заставляла некоторых говорить о нем, что не имея очей телесных, он имеет очи ангельские. По свидетельству церковного историка Созомена, его слава привлекала многих в Александрию: одних для того, чтобы слушать слепца, других для того, чтобы только увидеть его. Тот же Созомен называет училище, в каком преподавал Дидим, «духовным училищем священных наук». Дидим был горячим приверженцем Оригена.560 Но, говорим, недолговечна была школа Александрийская.

Более влиятельной была школа Антиохийская, основанная, как мы знаем, в III веке, преимущественно пресвитером Лукианом (ум. в 311 г.). Но о деятельности Лукиана561, как учителя, мы почти ничего не знаем. Гарнак остроумно называет его «признанным святым, но непризнанным учителем». Это не то значит, что его ученики своими умствованиями скомпрометировали своего учителя: при жизни Лукиана ничего такого не было, — а значит то, что его учено-педагогическая деятельность, как таковая, не нашла себе одобрения в глазах церкви.562 В общем, хотя сведения наши о Лукиане и не совсем скудны, но они весьма мало отвечают на вопрос: что он делал, чем занимался в своей школе, чему и как учил? Мы знаем достоверно только о том, кто у него учился. Эти лица развили широкую богословскую и педагогическую деятельность в IV веке.563 Нельзя скрывать, что ученики его стяжали печальную известность; между ними оказались сам Арий, много ариан, каков, например, Евсевий Никомидийский и др. Но эти и подобные имена в настоящем случае важны для нас, как свидетельство, что у Лукиана была действительно школа; а это нам пока только и нужно доказать. Конечно, между его учениками были не одни ариане, а люди различного религиозного умонастроения. Ясно заметно одно: школа скрепляла связь между учениками (как показывает история арианских движений), значит, была доброй школой — товарищи не забывали друг друга и по выходе из школы. Они притом же высоко ставили имя своего учителя, хвалились тем, что они учились у этого мужа (существовал известный в истории кружок «солукианистов»).564 Значит, было чем хвалиться, значит ученики любили своего учителя, и без сомнения — было за что. Преемники Лукиана по учительству в IV веке с большим успехом поддерживали славу той же школы. Так, Диодор, впоследствии епископ Тарский, был замечательнейшим учителем Антиохийской школы. Под его руководством воспитывался такой блестящий богословский талант, каким был Иоанн Златоуст. Своим редким по обширности и глубине богословским образованием Златоуст обязан Диод ору. С любовью слушал его уроки Златоуст и, как он сознается, всегда благодарил и другим внушал благодарить Бога, что Он даровал им такого мудрого отца и учителя.565 Другой учитель Антиохийской школы, Феодор,566 впоследствии епископ Мопсуестийский, славен был как экзегет, из-под руководства которого вышел глубокомысленный богослов своего времени — Феодорит, епископ Киррский. Достаточно знать, что Златоуст и Феодорит обязаны своим богословским развитием школе Антиохийской, чтобы понять, на какой высокой степени совершенства стояли антиохийские учителя. Но и этой школе, подобно Александрийской, как-то не посчастливилось: она поставляла современной церкви более пастырей еретических (несторианских), чем православных, и потому деятельность ее была кратковременна. В V веке она уже прекращает свое существование.

Родной сестрой школы Антиохийской по характеру ее деятельности была школа Эдесско-Нисибинская. Мы называем эту школу Эдесско-Нисибинской потому, что она попеременно существовала в этих двух городах, — то в Эдессе, то в Нисибине. Месопотамия издавна славилась образованностью; здесь издавна существовало два рода школ — низшие в селениях и высшие в городах. Все это благоприятствовало появлению здесь собственно христианских школ. Древнейшей христианской школой в Месопотамии была именно Нисибинская. Она процветала здесь уже в начале IV века под руководством Иакова, епископа этого города. Иаков имеет значение, как учитель св. Ефрема Сирина, родившегося в Нисибине и бывшего, в свою очередь, учителем этой школы после Иакова. Ефрем пользовался большим уважением в своей стране, и к нему прилагали самые возвышенные имена: называли его красноречивыми устами, языком церкви, арфой Св. Духа, учителем вселенной. Однако же, недолго Ефрему пришлось оставаться учителем в Нисибинской школе. Персы разрушили Нисибин (в IV веке), и школа уничтожилась.567 Ефрем переходит в Эдессу, которая также славилась христианским просвещением, и открывает здесь христианскую школу. Впрочем, эта была не первая школа в Эдессе, и до Ефрема здесь существовала подобная же школа и притом довольно благоустроенная. В этой школе еще до прибытия Ефрема в Эдессу обучались не только христианские юноши, но и дети язычников. Она была в таком почете, что юноши с Востока и Запада спешили сюда для образования. Самые знаменитые лица и даже князья посылали детей своих в это убежище науки, для христианского образования. Ефрем Сирии своим прибытием придал еще новый блеск этой школе. В его школе преподавалось не только Священное Писание и догматы веры, но и общеобразовательные науки. Ученики Ефрема были многочисленны. Довольно долгое время школа оставалась представительницей идей христианских в чистой православной форме. Но так продолжалось до 431 года, когда после III Вселенского собора из Антиохии были изгнаны приверженные к несторианству учителя Антиохийской школы. Они нашли себе приют в Эдесской школе и старались дать ей несторианский отпечаток. Впоследствии, в конце V века, несторианские учителя, впрочем, были изгнаны и из Эдессы. Но изгнанные из Эдессы, несторианские учителя не растерялись, они перешли в Нисибин и основали здесь новую школу, которая процветала во весь период древней церкви и была рассадником, приготовлявшим клириков несторианского направления для соседних стран. Дух этой школы в Нисибине высказывается, например, в том, что учителя этой школы с любовью изучали сочинения Несториева учителя, Феодора Мопсуестийского. Извлекали из его сочинений герменевтические правила для толкования Писания. На некоторых соборах в Нисибине (596 и 605 г.) высказываема была анафема на монахов, отвергавших сочинения Феодора Мопсуестийского. Хотя Нисибинская школа и была несторианской, однако это не мешало ей быть очень славной. Слух о ее цветущем состоянии и достоинствах преподавания в ней достиг даже отдаленного Запада, как это можно видеть из того, что когда папа Агапит (536 г.) по мысли известного Кассиодора, министра, а потом аббата и церковного писателя, хотел завести христианскую школу в Риме, то при этом за образец брали школу Нисибинскую, учебный характер и программа которой были в большой славе.568 О преподавании предметов науки в школе Эдесско-Нисибинской V и VI века известно следующее: чтение и истолкование Писания было главным ее делом. Курс изучения Священного Писания был трехгодичный. В первый изучались послания Апостола Павла и Пятикнижие; во второй — псалмы и пророки; в третий — остальной Новый Завет. Здесь преподавались также философия Аристотеля, грамматика, музыка. Преподавание вели официально поставленные лица, подобно тому, как это имело место в светских школах, и оно было систематическим. Иногда число учеников в школе простиралось до 800 человек.569 Конечно, от этой школы немного было пользы собственно для церкви православной: школа имела цели сепаративные. Есть еще довольно глухое известие о существовании христианской школы в Константинополе. Златоуст, будучи в заточении, утешает письмами некоторых пресвитеров в Константинополе — Филиппа и Евфимия, за привязанность к Златоусту лишенных должности «учителей школы»,570 но об этой школе мы ничего не знаем. Вот и все, что можно сказать о школах христианских, в которых могло получать образование духовенство Восточной церкви! Если присоединим сюда монастыри, из которых вышло немало пастырей того времени, то наша задача будет выполнена. Что сказать о том образовании, которое пастыри могли получать в греческих монастырях? Монастыри вообще были небесполезны в данном отношении, поскольку в них можно было приобретать христианско-практическое направление, религиозную опытность и знакомство со Священным Писанием. Но с другой стороны, в монастырях, как естественно, развивалась значительная ограниченность богословского кругозора, которая могла вредно отражаться на образовании пастыря.571 И притом, вышедшие из монастырей пастыри почти всегда приносили с собой в деятельность житейскую непрактичность, происходившую от малого знакомства с современным обществом, через что должно было парализоваться их влияние на пасомых.572 — Большинство же будущих пастырей получало свое образование частным образом у приходских священников, — образование, конечно, недостаточное и элементарное. В греческой церкви священники обыкновенно имели у себя школы для желающих учиться грамоте; из этих школ, конечно, и выходило большинство клириков. Иметь такие школы Трулльский собор положительно вменяет в обязанность священникам.573

Переходим к обозрению Западной церкви с целью изучения имевшихся здесь способов к образованию духовенства. Мало было на Востоке христианских учебных заведений для приготовления образованного духовенства; что же касается Запада, там и того не было. Была, правда, попытка устроить богословскую школу в Риме, но и эта попытка не осуществилась. Известный Кассиодор, сожалея о том, что на Западе нет школ, в которых бы происходило систематическое объяснение Священного Писания, убедил было римского епископа Агапита (VI век) устроить подобную школу в Риме, но бурные обстоятельства времени не дали осуществиться плану.574 Впрочем, взамен правильно организованных богословских школ, на Западе развилась похвальная личная заботливость некоторых епископов о просвещении и нравственном воспитании клира. Здесь некоторые епископы заводили нечто подобное духовным школам, но только для взрослых. Евсевий, епископ Верчельский (принадлежавший к медиоланской митрополии), открыл в своем епископском городе, кроме монашеского общежития, еще общежитие для всех подведомых ему клириков.575 Это было в середине IV века. Возможно думать, что в этом общежитии клириков последние хоть сколько-нибудь занимались и делом взаимного просвещения. Впрочем, это лишь вероятное предположение. Несколько более имеет значение в нашем вопросе общежитие для клира, созданное в Медиолане св. Амвросием. Амвросий, неожиданно для самого себя попавший на епископскую кафедру, не приготовившись к исполнению обязанностей этого сана, только усиленным трудом восполнил оказавшийся у него пробел в знании богословия; поэтому он и захотел помочь другим, т. е. таким, которые могли бы оказаться в испытанном им самим затруднительном положении, вследствие неподготовленности к духовному служению. Он нарочито собирал в свой клир молодых людей, которых впоследствии можно было бы возвести в священные должности, и делал попытки приготовить их к служению, их ожидавшему. Как велось это приготовление и в чем состояло оно, на это указывает сочинение его «О должностях» (De officiis ministrorum). Эта книга, по его словам, составилась из тех бесед, какие он в течение 16-и лет вел с молодыми людьми, поступавшими в его клир. В ней излагается христианское нравоучение, показывается отличие этого нравоучения от языческой этики. Вместе с тем епископ излагал правила житейского благоразумия и благоповедения, необходимые для служителей церкви. Можно вообще думать, что беседы Амвросия касались и вопросов богословского ведения.576 Но во всяком случае нельзя смотреть на указываемый опыт Амвросия, как на какую-либо школу. На Востоке обычай просветительных собеседований епископов с окружающей их молодежью известен с давних пор; припомним, например, то, что говорил св. Ириней об уроках св. Поликарпа Смирнского;577 но от этих уроков до учреждения школы еще далеко. Да и составлять понятие о наставнической деятельности Амвросия по его книге «О должностях» так же трудно, как и о школьной программе Александрийской школы по сочинению Климента Александрийского «Строматы», излагающей тоже школьные уроки, преподанные этим последним в указанной школе. Нужны в подобных случаях прямые указания их авторов, чтобы не допустить произвола и преувеличений.578

Общежития клириков (с аскетическим направлением), появившиеся на Западе, по почину Евсевия Верчельского, а затем Амвросия, получают характер духовно-учебных заведений только со времен Августина. Весьма вероятно, что форму такого рода общежития Августин перенял у Амвросия, имевшего большое значение в деле обращения Августина в христианство. Но взяв эту форму, последний усовершенствовал ее, восполнил — и она получила значение в истории изучаемого нами вопроса. Впрочем, значение этого учреждения не следует преувеличивать, как открывается из нижеследующего. По инициативе Августина, его клир составил из себя род аскетического общежития, и Августин придал этому общежитию характер как бы духовной семинарии. Биограф Августина Поссидий говорит об этом так: «Августин устроил в церкви (Иппонской), из лиц клира, как бы монастырь и начал жить со служителями Божьими по образу и правилу, учрежденному св. Апостолами. В этом обществе, — говорит Поссидий, — никто не имел никакой собственности, но у всех все было общее, и каждый снабжался тем, что было нужно ему. Сам Августин жил в одном и том же доме с этими своими клириками, имел общий с ними стол, общие издержки и одевался одинаково с ними».579 Об этом общежитии сам Августин сообщает такие сведения: «Так как я задумал жить в монастыре вместе с братией, то узнав о моем намерении, блаженный старец Валерий (епископ) отдал мне тот сад, в котором теперь монастырь. Я начал собирать братии, отличавшихся хорошим расположением, подобно мне ничего не имеющих и подражавших мне. Как и я некогда продал свою бедную одежду и роздал деньги нищим, так делали и те, которые желали быть вместе со мною, чтобы жить общим».580 В этом учреждении Августина, без сомнения, читалось и изучалось Священное Писание и комментировалось. Августин, высоко ценя свое заведение, объявил, что он не примет в свой клир никого, кто не хотел предварительно вступить в его monasterium clericorum — как иногда называют его заведение, — и что никого не возведет в духовный сан, кто не получит образование в нем. И несмотря на ненавистные клеветы, которыми осыпали Августина за его заведение, он оставался верен попечениям о нем.581 В самом деле, из этого заведения вышли многие пастыри, хорошо образованные теоретически и практически. — Успех учреждения был так велик, что даже в других епархиях открыто высказывалось желание замещать вакантные места епископов и пресвитеров питомцами Августина. Мало того. Прочие африканские (да и не одни они) епископы, увлеченные примером Августина, начали заводить подобные же семинарии. И когда затем многие из этих епископов изгнаны были из своего отечества вандалами, то по переселении в Сицилию и Сардинию они и здесь занялись устройством этих Августиновых школ.582

За недостатком правильно организованных школ для образования духовенства на Западе, как и на Востоке, и даже более, служили такой же цели монастыри. По статутам западных монастырей, на обязанности монахов лежало обучение детей, которых родители отдавали в монастырь на воспитание. Юношество в монастырях должно было три часа в день посвящать исключительно науке. В каждом монастыре предписывалось иметь библиотеку; старые и одержимые болезнью монахи обязаны были заниматься перепиской книг для пополнения библиотеки. И если сначала забота о просвещении была исключительно направлена на приобретение богословского знания, то впоследствии сочтено было необходимостью преподавать и другие науки.583

Из числа монастырских школ на Западе заслуживает большого внимания школа Аврелия Кассиодора. Уже не раз названный нами, Кассиодор устроил в Италии (близ города Scyllatium) монастырь, получивший наименование Viuarium, сделался настоятелем его и открыл в нем школу. Он желал сделать свой монастырь рассадником как мирской, так и — что особенно важно — богословской науки. В этом отношении Кассиодор многим отличается от основателя западного монашества Бенедикта Нурсийского: последний идеалом монашества ставил созерцательность и физический труд, а первый — созерцательность и науку. Разумеется, Кассиодор не думал совсем изгонять физический труд из жизни монахов, он хотел дать ему другое, полезное для науки приложение: списывание кодексов Священного Писания и других книг — вот на что должен быть направлен труд. Он, Кассиодор, как само по себе понятно, предписывал монахам своей обители чтение Священного Писания, но не ради только аскетического укрепления себя в добродетели, а ради научного изучения его.584 К сожалению, мы не обладаем прямыми известиями о том, как велось школьно-научное дело в Вивариуме. Об этом мы должны составлять понятие по тем учебникам, по которым велось изучение наук в монастыре и которые написаны были рукою самого Кассиодора. Один учебник служил средством к изучению светских наук (это — de artibus ас disciplinis liberalium literarum), а другой — средством к изучению богословия (это — de institutione divinarum literarum). В первой книге в семи главах изложены были основные научные положения из грамматики, риторики, диалектики, арифметики, музыки, геометрии и астрономии — из семи так называемых свободных наук. Учебник был краток, но зато обстоятельно указывал на различные пособия, уже существовавшие, для дальнейшего ознакомления с науками. Кассиодор смотрел на изучение светских наук лишь как на средство к плодотворнейшему изучению Священного Писания. Введение изучения и светских наук в монастыре вызвало нарекания на Кассиодора; но он защищался тем, что этими науками занимались бл. Августин, бл. Иероним и др., прибавляя, что «хотя они и были сведущи в мирских науках, но пребыли в законе Божием и достигли истинной мудрости».585 Второй учебник был руководством к изучению богословия, в центре которого Кассиодор поставил научное ознакомление со Священным Писанием. Сюда же направлялись все находившиеся в учебнике указания на изучение некоторых других наук — догматики, истории, географии, орфографии. Разрешение недоуменных вопросов в области изучения Библии Кассиодор предписывал искать в сочинениях святых отцов и в беседах с людьми более сведущими. Достойно замечания, что Кассиодор не исключал из пользования и книг, написанных людьми не совсем православными (например, Оригеном, донатистом Тихонием). При чтении подобных сочинений сам он делал пометки против подозрительных мест, то же рекомендовал делать и более опытным монахам. Многим не нравилось его разрешение читать сочинения, вышедшие из-под пера людей не совсем православных, они говорили: зачем это? для чего это нужно? Таким он отвечал словами Виргилия, который на вопрос, зачем он читает Энния, сказал: «aurum in stercore quaero».586 Вообще учебники Кассиодора были кратки, потому что они предполагали устное их разъяснение и пополнение.587 Кассиодор хорошо понимал, что нельзя заниматься .наукой, не имея под руками солидной библиотеки. Поэтому он снабдил монастырь библиотекой как из церковных, так и светских писателей. «Он был неутомим в отыскании и собирании книг: чего он не мог найти в Италии, то выписывал из Африки и других стран». Мало того — он ревностно поощрял монахов к переписыванию книг. Поощряя монахов в этом отношении, он говорил: «Переписчик хоть и остается дома, но благодаря распространению его рукописи посещает разные страны... в храмах читают его книгу... ее будут слушать народы, которым предназначено отстать от греха и обратиться ко Христу».588 Мы не знаем, какая судьба постигла школу Кассиодора. Вероятнее всего — печальная.

Взвесив все то, что сказано нами о средствах к просвещению клира на Западе, можно утверждать, что и Запад в данном отношении весьма мало делал в указанное время.

Одним из важных событий для образования духовенства, по крайней мере в IV и V веках, были языческие риторские школы. Пока существовали эти школы, они оказывали немалую пользу образованию христианских юношей, из которых впоследствии выбирались пастыри. Многие из святителей церкви получили свое общее образование в языческих школах, изучая здесь классические науки, и потом ознакомлялись с богословием или под руководством какого-нибудь знаменитого учителя, или частным образом — через чтение Священного Писания и наличной церковной литературы. Так, Василий Великий, Григорий Богослов посещали школу Афинскую, Златоуст слушал уроки у знаменитого ритора Либания в Антиохии, Иероним наставлен был в классической науке грамматиком Донатом в Риме, Августин изучал латинскую литературу и искусство красноречия в Карфагене, Риме и Медиолане. Со своей стороны некоторые из этих христианских ученых заботились о том, чтобы христианские юноши получали образование именно в риторских школах. Родственник Григория Богослова Никовул отпускается своим отцом для образования в школах языческих, причем отец писал ему: «стремись, сын, куда Желаешь; восхитил ли тебя аттический соловей, или знаменитый Город приятной Финикии, или знаменитый же город Александров, т. e. хочешь ли ты учиться в Афинах, или Берите в Финикии, Или в Александрии, — всякая страна да протекает быстро под твоими поспешающими стопами и произращает под ними прекрасные цветы, сладкую чашу наук жадный твой ум да исчерпает до самого дна; ничего не пощажу: ни имущества, ни труда, ни всего Прочего, что способствует смертным к приобретению великих доблестей»589 научных. Григорий Богослов считает своим долгом рекомендовать этого своего родственника лучшим риторам, прилагая попечение о его образовании.590 При другом случае тот же Григорий отсылает к софисту Евстохию юношу Пронойя, прося его своим преподаванием оказать, как он выражается, «благодеяние» этому юноше.591 Василий Великий, будучи сам воспитан в языческой школе, также то и дело отсылает к знаменитому Либанию на выучку многих юношей каппадокийских и жалеет, что не может отправлять их еще больше. «Стыжусь, — писал Василий Либанию, — что представляю тебе каппадокиан поодиночке, а не могу убедить всех взрослых заниматься словесностью и науками и избрать тебя в этом занятии наставником. А так как невозможно достигнуть, чтобы все за один раз избрали, что для них самих хорошо, то посылаю к тебе, поодиночке, кого только уговорю, оказывая им через это столько же благодеяния, сколько тот, кто жаждущего приводит к источнику».592 И нужно заметить, что Василий мало-помалу столько наслал каппадокийцев к Либанию, что этот, наконец, кажется стал тяготиться наплывом в его школу подобных провинциалов. По крайней мере, вот что писал Либаний к Василию в шутливой форме: «Ужели, Василий, ты не перестанешь эту священную ограду муз наполнять каппадокианами, и притом такими, от которых пахнет шубой и веет снегом. Едва и меня они не сделали каппадокианином, вечно приговаривая: до земли тебе кланяюсь (вероятно, это была провинциальная манера здороваться). Впрочем, — замечает Либаний, — нужно сносить это, потому что так приказывает Василий. Итак, да будет тебе известно, что я исправляю провинциальные их нравы и довожу этих людей до благородства и благоприличия, чтобы к вам они возвращались вместо вихирей голубями».593 Разумеется, эти воспитанники языческих школ594 не непременно предназначались к духовному сану, но тем не менее такое явление было естественным, когда юношами руководили знаменитые пастыри церкви.

Но что такое были эти риторские школы, чему и как в них учили, каких результатов достигали они? Думаем, небесполезно будет посвятить немного времени этому вопросу. Иначе останется непонятным их значение для церкви рассматриваемого времени.595 Постараемся описать их с их светлыми и темными сторонами. Со времен императорской фамилии Антонинов (со II века) главным местом, где процветало риторическое преподавание, были Афины, но вскоре и в других местах образовались подобные же школы и достигли значительной славы. Такие школы были в Риме, Александрии, Антиохии, Берите, Кесарии Палестинской, Пергаме, Смирне, Спарте и Тагасте. Чему учились в школах риторов? Курс наук, который нужно было проходить тогдашнему образованному человеку, был некраток. После того, как приобретались начатки знания у так называемого грамматика, человеку, желавшему полного умственного развития, нужно было, с одной стороны, расширить круг своих познаний, с другой — приобрести искусство красноречия. Круг наук был немал: он обнимал не только философию, но и геометрию, астрономию, географию и даже право и медицину.596 В риторских школах на первом плане поставлялось приучение молодых людей к ораторству.597 К этой-то цели главным образом и были направлены занятия в этих школах. Курс сосредоточивался на изучении древних писателей, юноши знакомились с поэтами и ораторами. На изучении писателей основывались риторические упражнения; а сами эти упражнения состояли или в том, что ученикам приказывалось, опираясь на писателей, составлять речи, или в том, что указывалось, — а это случалось чаще — какое-либо место или изречение из известного писателя и его нужно было или опровергать, или защищать какими-либо собственными мыслями. Риторы так долго останавливались на этих упражнениях, так прискучивали ими, что ученики даже жаловались на подобный порядок дела, насмешливо говоря: «Около одной книжечки риторы больше возятся, употребляют на нее больше времени, чем сколько греки пробыли под Троей».598 Риторы преподавали также своим питомцам теорию словесного искусства и при этом входили в разъяснение различных синонимов, омонимов и паронимов, в разборе которых иные риторы видели верх своей славы. Нередко ученикам в виде опыта риторы приказывали составить речь, которая и читалась перед наставником в свободное от занятий время. Для юноши такое дело сопряжено было с немалыми опасениями, потому что во время чтения ему доводилось выслушивать порицания, упреки, угрозы и даже получать удары; в случае же благоприятного впечатления речи на ритора молодой оратор получал внушение и вперед так же стараться.599 В целях образования юношей, как ораторов, риторы доставляли своим питомцам случай присутствовать на своих публичных речах. Такие речи риторы особенно часто произносили летом, когда предпринимали путешествие императоры и другие высокие особы, встреча которых приветствовалась риторами; но для их воспитанников эти речи могли мало приносить пользы, потому что лето было временем каникулярным. Кроме этих речей, риторы, кажется, обязаны были зимой и весной произносить ежемесячно торжественные речи; на этих речах обязательно должны были присутствовать и их питомцы,600 Речи риторов составляли чистый праздник для публики; от них нередко приходили в общий восторг. По выражению древних писателей, «старцы на них позабывали свои лета, больные — свои болести». Но эти публичные речи, сколько можно судить об этом, весьма лениво посещались учениками риторов и потому едва ли могли оказывать много влияния на развитие молодежи. Либаний рисует перед нами следующую саркастическую картину: «Когда ученики, — говорит он, — приглашались присутствовать на торжественной речи, они далеки были от того, чтобы являться на них с такой же поспешностию, с какой идет невольник, их приглашавший, и отнюдь не старались о том, чтобы перегнать его; их мешкотность при входе в зал возбуждала неудовольствие у присутствующих, казалось, что учеников вели на арканах. Вот началась речь, а они вместо того, чтобы слушать, знаками переговариваются между собой о публичных наездниках, мимах, танцорах; одни из них стоят неподвижно, точно статуи, другие ковыряют пальцами обеих рук в носу; одни зевают на вновь прибывающих слушателей, другие заглядывают в тетрадь оратора, любопытствуя, скоро ли наступит конец: шепчутся, вместо того, чтобы платить вниманием оратору. Они не вовремя прибегают к рукоплесканиям и тем препятствуют выражению заслуженных знаков одобрения; распускают разные лживые слухи и тем многих отвлекают от присутствования на речи, или даже просто отправлялись в баню вместо аудитории оратора и увлекали своим примером других. Прежде не так было,— замечает Либаний. — Прежде один одно, другой — другое запоминали в речи и, выходя из залы, старались припомнить всю речь целиком и были очень печальны, если чего-нибудь не могли припомнить. Три или четыре дня, бывало, разговаривали на дому и в школе о речи оратора».601 Какие особенности представлял быт учеников? В тогдашнее время не было ничего вроде существующих у нас закрытых учебных заведений, где бы вместе могли жить воспитанники риторских школ. Они жили в домах частных граждан. Тем не менее, они не оставались без своего рода инспекторского надзора. Прежде всего такой надзор за ними имел педагог, нечто вроде помощника ритора. «Педагоги, — по свидетельству одного современника, — заботились обо всем, что касается жизненных нужд воспитанника, но они пеклись и о деле еще более важном — о целомудрии; педагоги, стражи и охранители, стена цветущего возраста, они охраняли питомцев от злых искусителей, как лающие собаки от волков». Педагоги следили за приготовлением уроков учениками с вечера и чуть свет поднимали их с постели. Преподанное от учителя репетировалось при помощи педагога, причем он, поощряя ученика, «кричал на него, показывая розгу, и свистал ремнем и чрез эту работу, — по замечанию древнего писателя, — приводил на память забытое учеником».602 Должность педагога сопряжена была с неприятностями. Иногда ученики самые злые шутки проделывали над бедным педагогом. Если педагог возбуждал ненависть в своих молодых питомцах, горе ему. Случалось, что дерзкие шалуны сажали бедного педагога на ковер, какой обыкновенно постилался на полу, подбрасывали ковер с сидящим на нем кверху, как можно выше, сами же отскакивали, так что педагог низвергался наземь; иногда он больно ушибался, причем сама жизнь его подвергалась опасности. Но педагоги должны были прощать своим ученикам, потому что они были рабского состояния и не обладали должным авторитетом.603 Риторы со своей стороны также не оставляли без внимания хода занятий и жизни своих учеников. В целях достижения благоприятного результата в учении, риторы не чуждались и розги, но некоторые хвалились, что они не имели нужды прибегать к таким мерам. Особенное влияние риторы могли иметь на учеников, вследствие некоторых, установившихся обычаем, условий взаимообщения учеников и учителя. Ученики нередко сопровождали своего учителя на прогулках; в случае болезни кого-либо из учеников ритор обязан был посещать больного, и в случае болезни ритора, в свою очередь, ученики должны были навещать его, причем они оставались при его постели на всю ночь. Риторы давали отчет родителям об успехах своих учеников.604 В некоторых городах, как, например, в Афинах, ученики одного ритора составляли партию, враждебную с учениками другого ритора. Эта вражда особенно ясно выражалась при приеме нового ученика корпорацией данного ритора. Прием сопровождался некоторыми обрядами, например, торжественным отведением вновь принимаего в баню; а при самой вербовке новых слушателей для своего ритора весьма часто между учениками, принадлежащими к разным школам, происходили драки: палки, камни и даже мечи пускались нередко в ход в этих баталиях.605 Между учениками, принадлежащими к одной и той же школе, устанавливались весьма дружественные отношения, и расставанье не обходилось без самых трогательных сцен.606 Скажем два-три слова о характере и быте самих риторов. Некоторые между риторами достигали высокой славы, благодаря искусству своего преподавания. Таков, например, был Либаний. Иные из них пользовались завидными почестями; когда знаменитые риторы приближались к какому-нибудь городу, жители выходили навстречу; в честь риторов воздвигались статуи, и им давались почетные титулы высших должностей.607 Но хорошие риторы в это время составляли исключение: софистика и диалектика, в худшем смысле слова, были истинной сферой, в которой выращивались они. Отвлеченность, фразерство, пустые разглагольствования, смешная страсть к оригинальным, но нелепым мыслям — были главными чертами умственного строя риторов. В некоторых городах риторы составляли из себя ученые корпорации и вели преподавание общими силами.608 Риторские школы уже в IV веке, в век Либания, не только процветали; по уверению Либания, некоторые риторы терпели большие материальные недостатки.609 Виной тому, кажется, отчасти было введение со времен Диоклетиана и Константина бюрократической, чиновнической формы администрации, вследствие чего нужда в ораторах все более и более уменьшается.610

Принимая во внимание светлые и темные стороны риторских школ, не будет удивительным, если отцы церкви, воспитавшиеся в них, и другим рекомендовавшие учиться здесь же, отзываются о риторах с одной стороны хорошо, а с другой нехорошо. Так, Григорий Богослов пишет эпитафию на смерть знаменитого афинского ритора Проэресия, в которой говорит: «Другому смертному нельзя спорить в красноречии с Проэресием, который некогда приводил в потрясение мир речами»;611 Григорий сравнивает задачу деятельности ритора Стагирия с деятельностью христианского епископа;612 с чувством описывает он свое расставанье с товарищами в Афинах, говоря: «Нет ничего печальнее для тех, кто жил вместе в Афинах, как покидать Афины и расставаться друг с другом».613 Но тот же Григорий находит, что риторский «обычай состоит в том, чтобы не иметь стыда», что язык риторов зол, что они предназначают себя «для народной площади», вообще он называет их «галками», состязающимися между собою о первенстве.614 Тоже самое видим у Василия Великого. С одной стороны, будучи уже епископом, он пишет к Либанию: «О музы, о науки, о Афины, чем дарите вы своих любителей! Какие приносятся плоды даже и теми, кто на короткое время сближается с вами! О преизливающийся источник!» — восклицает он и убедительно просит Либания не прерывать с ним переписки. «Обрати и ко мне источники слов, льющиеся из уст твоих», — пишет Василий Либанию.615 С другой стороны, тот же Василий иронически отзывается о словопрениях риторов. «Язык твой — ритора — если не станет беседовать со мной, то без сомнения поведет речь с кем-нибудь из находящихся при тебе; если же никого не будет, не преминет поговорить сам с собою; но ни под каким видом не умолкнет, как язык софиста».616 Он же замечает о риторах, что они «выставляют слова на продажу, как медовары — пряники».617 На блаженного Иеронима риторские школы, в которых он учился, произвели довольно тяжелое впечатление, которое сохранилось у него на всю жизнь. В одном из своих сочинений он рассказывает о себе, как ему уже в глубокой старости представлялось во сне, будто он в разукрашенной прическе и в тоге декламировал в присутствии учителя — ритора — речь своего сочинения, и как пробудившись от сна, рад бывал, что это сон, а не действительность.618

Как смотреть на классическо-риторическое образование пастырей церкви? Было ли оно полезно для них? Великие заслуги пастырей, получивших образование в тогдашних языческих школах для раскрытия и защиты церковного учения, для проповедничества и истолкования Священного Писания, суть лучшие доказательства полезности подобного образования. Но, с другой стороны, нельзя не замечать, что пустая щеголеватость языка и напыщенность, отличавшая тогдашние риторские школы,619 не оставались без вредного влияния на духовное ораторское искусство пастырей, учившихся в языческих школах.620

Рассмотрев способы, какими пастыри церкви приобретали свое образование, обращаемся к изучению действительного положения дела, к изучению того, каковы действительно были пастыри церкви IV и дальнейших веков, со стороны умственного развития. Исторические факты указывают, что рядом со светлыми явлениями в этом отношении встречаются явления печального свойства; и это тем прискорбнее, что примеры последнего свойства далеко не исключительны. Подобное замечание имеет свое значение даже и по отношению к блестящему по количеству и качеству образованных лиц в древнехристианском духовенстве — к четвертому веку. Нужно ли перечислять знаменитейших пастырей церкви IV века, отличавшихся глубоким и серьезным образованием, составлявших украшение и славу церкви? Имена их всем известны. Недаром же Григория Богослова, по окончании его образования в Афинах, профессор и соученики упрашивали остаться в этом святилище наук и отдать свою деятельность просвещению юношества. Недаром знаменитый языческий ритор Либаний, узнав, что питомец его Иоанн Златоуст хочет посвятить свою деятельность христианской церкви, сожалел об этом, так как он, Либаний, думал видеть в нем преемника себе в искусстве красноречия и восклицал: «Христиане отняли у нас Иоанна».621 Недаром тот же Либаний считал честью для себя переписку с Василием Великим. Мы не говорим уже о тех отзывах касательно знаменитейших церковных учителей IV века, какие встречаем в древней христианской литературе. Они, эти отзывы, источают всевозможные хвалы ученым пастырям указанного века.622 Но все это, говорим, одна сторона дела. Процент глубокоученых и высокоталантливых пастырей был сравнительно невелик даже и в IV веке. Некоторые пастыри того времени в странном самообольщении ничего не хотели слышать ни о каких требованиях касательно умственного развития, как скоро им сообщена благодатная сила в рукоположении, которая, по их разумению, должна была заменять естественную развитость ума, но, конечно, не заменяла.623 Некоторые лица, совершенно неприготовленные к званию пастыря, непосредственно от разных житейских профессий, часто профессий самого низшего сорта, переходили к пастырскому служению и потому не обладали богословским образованием. Григорий Богослов рисует перед нами самую печальную картину священнического сословия, в которое вступал всякий сброд. «Никто не останавливайся вдали (от священства), — говорит саркастически Григорий, — земледелец ли, или плотник, или кожевник, или зверолов, или кузнец, — никто не ищи себе другого вождя, т. е. пастыря над собой; лучше самому властвовать, т. е. священствовать, чем покоряться властвующему! Брось из рук, кто большую секиру, кто рукоять плуга, кто мехи, кто дрова, кто щипцы, и всякий иди сюда, все теснитесь около божественной трапезы».624 При других случаях Григорий говорит: «Некоторые приходят (к пастырскому служению) прямо от стола, на котором меняют деньги, иные сожженные солнцем — от плуга, иные от мотыги, за которой проводят целый день, иные оставили корму корабельную и армию, и пахнут еще морской водой или покрыты рубцами, иные еще не очистили своей кожи от сажи трубочистов. Вчера еще ты был, — говорит Григорий пастырю своего времени, — в театре в числе комедиантов, а что ты делал после театра, о том неприлично и говорить мне, но теперь ты сам представляешь совершенно новую комедию. Недавно ты был любителем лошадей и поднимал пыль к небу, как иной молитвы и благочестивые мысли, а теперь ты так смиренен и смотришь так стыдливо, хотя, может быть, втайне снова возвращаешься к прежним нравам. Вчера ты продавал, как адвокат, право и толковал туда и сюда законы, а теперь сделался судьею, вторым пророком Даниилом. Вчера ты сидел в суде с обнаженным мечом и свою судейскую трибуну делал законной разбойнической пещерой, вчера ты оправдывал на основании законов воровство и насилие, а теперь как ты кроток и смиренен! Трудно поверить, чтобы кто-нибудь так легко мог переменить свою одежду, как ты свой образ жизни».625 С какими недостаточными знаниями некоторые лица вступали в пастырское служение, об этом находим свидетельство у того же Григория Богослова. Пастыри иногда не знали первых элементов богословия. У нас, говорит Григорий, совершенно не установлена граница между учить и учиться; это дело у нас в беспорядке и затруднении, так что большая часть из нас (чтобы не сказать: все), прежде нежели оставят детскую школу и перестанут лепетать, прежде нежели вступят на священную паперть, прежде нежели узнают наименования священных книг и научатся распознавать письмена и писателей Ветхого и Нового Завета, уже думают быть учителями и руководителями душ. Если только они затвердят два или три благочестивых слова (и то понаслышке), если они только несколько познакомились с Давидом, или ловко умеют набросить свою мантию и казаться по наружности философами, то уже думают, что все сделали, чтобы владычествовать»; они как бы говорят: «мы уже мудры и учители, и высоки в божественном, первые из книжников и законников, желаем зваться от человеков: учитель».626 «Врачом может быть только тот, — говорит еще Григорий Богослов, — кто знает свойства болезней, художником может быть только тот, кто сделал многие опыты в составлении красок и в изображении видов, между тем духовного находят весьма легко, конечно, не такого, который бы был хорошо приготовлен, но скороспелого, который в одно время и посевается и созревает, напоминая собою миф о гигантах. Мы сразу создаем священников и повелеваем им быть мудрыми, хотя они не владеют никакой мудростью и к прохождению духовной должности ничего не приносят с собой, кроме доброй воли».627 Согласно с Григорием Богословом свидетельствует о слишком невысокой степени образованности духовенства IV века и Златоуст. Златоуст, еще будучи в Антиохии и наблюдая над состоянием духовенства, находил мало отрадного в среде этого сословия в умственном отношении. Он определенно жалуется на преобладание невежества в классе духовных. Златоуст, по его словам, сначала очень удивлялся, что некоторые недостойные люди вследствие пронырства, или ради почтенных лет достигают значительных почестей, но потом перестал этому удивляться, когда увидел, что и в церковном обществе — то же самое, «такое же неразумие». «Берут в священники каких-то невежд (απλώς ανυρωπος αγελαιους), — скорбит он, — и делают их приставниками такого стяжания, за которое заплатил собственной кровью Сын Божий».628

Говоря так о состоянии образованности в духовенстве IV века, мы имели в виду Восточную церковь. Что касается Запада, и там было не лучше. Блаженный Иероним свидетельствует, что некоторые западные духовные лица в конце IV века считали невежество положительным достоинством. «Необразованные и простые священники считали себя святыми, потому что они ничего не знали»,— замечает Иероним.629 На какой ступени умственного образования стояли западные духовные лица того времени, это довольно ясно можно видеть из тех вопросов, над разрешением которых они часто трудились, как над делом серьезным. Например: «можно ли христианам покупать и есть плоды из огородов, принадлежащих языческим храмам? Имеют ли какое понятие о Боге утробные младенцы»?630 Или возьмем частный пример. Некто Филастрий, епископ Брешианский, в Италии считался в конце IV века очень образованным человеком, известным писателем. И однако же, может ли его признавать таким даже самая снисходительная критика? Филастрий в своем сочинении «О ересях» причисляет к классу еретиков следующих лиц: допускающих движение земли, учивших, что будто нужно ходить босыми ногами, не принимающих пищу вместе с другими людьми, допускающих для звезд и планет другие названия, кроме тех, которые находятся в книге Иова.631 Так было в IV веке на Востоке и Западе, в IV веке, когда христианское просвещение достигает высокого развития. Что же было в последующие века? И того хуже.

В первой половине V века встречаемся с поразительными фактами невежества в духовенстве. На III Вселенском соборе выявилось, что двое пастырей — один пресвитер, а другой — хорепископ, не умели писать, так что не могли даже на собственном прошении начертать букв своего имени и звания.632 В таком же роде встречаем факты в деяниях так называемого разбойничьего монофизитского собора 449 года. Когда следовало подписаться под актами собора разбойничьего в Эфесе, то двое епископов оказались не умеющими писать, так что за них расписались другие. Такими епископами были: Илия Адрианопольский и Кайюма из Палестины.633 Один церковный историк древности свидетельствует о константинопольском патриархе Геннадии, что «он никого не рукополагал, кто не знал Псалтири».634 Очевидно, уже в середине V века, когда жил этот патриарх, священника считали достаточно образованным, если он едва-едва отличался от человека совсем невежественного.

Что касается дальнейших веков в истории древней церкви, то нужно большое напряжение памяти, чтобы припомнить знаменитых по своему образованию пастырей церкви: их было очень немного, и они, по своей ученой славе, едва возвышаются над посредственностью. Гораздо более известно, что пастыри этих веков были невысоки по своему образованию и даже просто невежественны. Уже в VI веке папа Григорий Великий сильно жалуется на упадок просвещения среди духовенства на Западе. Григорий пишет: «Никто в мире не берется учить других какому-либо искусству, не изучив его сам наперед, с самою тщательной подготовкой. Как же безрассудно поступают те, которые дерзают принимать на себя пастырское служение, нисколько не приготовившись к этому, между тем как управление душами есть искусство из искусств. Часто случается видеть, — говорит папа, — что вовсе незнакомые с духовными правилами не страшатся выдавать себя за врачей душ, тогда как не знакомые с медициною не смеют выдавать себя за врачей телесных».635 В VII веке на Западе еще яснее слышатся сетования на упадок образования у духовных лиц. Собор Толедский в середине VII века (653 г.) направляет одно из своих правил против повального невежества духовенства.636 В письмах с Запада на Шестой Вселенский собор папа Агафон и Римский собор доводят до сведения Константинопольской церкви, что на Западе вследствие варварского нашествия нельзя уже встретить людей с должными познаниями, и что не стало людей, отличающихся красноречием.637 В каком положении было образование пастырей к концу нашей эпохи на Востоке, об этом дают знать правила соборов Трулльского и VII Вселенского. Девятнадцатое Трулльское правило хотя и требует от предстоятеля церкви, чтобы он поучал народ в храмах, но при этом собор не имеет доверия к собственным рассуждениям пастырей, а рекомендует им брать нужные материалы из готовых источников — из писаний отеческих. Почему? Потому что пастыри мало способны были на это — на самостоятельные поучения. Собор замечает: «Сими (писаниями отцов) более да удовлетворяются, нежели составлением собственных слов, при возможном недостатке уменья». Что касается VII Вселенского собора, то насколько низко пало в это время образование даже епископа, об этом можно судить по тем слишком скромным требованиям, какие поставлялись, как условие для возведения в епископы. Второе правило этого собора требует, чтобы поставляемый в епископы умел с пониманием, а не механически читать Евангелие, Апостол, Священное Писание вообще, и церковные правила. Не значит ли это, что от архипастырей в это время требовалась только простая грамотность?

Если мы в заключение очерка состояние образованности в классе духовенства в изучаемое время (от IV до IX века) захотим дать себе отчет о причинах печального состояния дела, то должны будем принять во внимание следующие обстоятельства:

Уже в IV веке в среде духовенства встречались люди, которые находили, что лицам духовным излишне образование, что их дело учить святости и быть благочестивыми, а это возможно и без науки (исключение составляют Иероним, Златоуст, Григорий Богослов).638 Разумеется, распространение таких воззрений не могло быть благоприятно для научных стремлений в классе духовенства. Далее. Образованных лиц, если они искали духовной должности, не особенно поощряли, и бывали случаи, что их за их ученость просто-напросто изгоняли из числа пастырей. Даже в IV веке встречались факты подобного рода. В правилах поместного Сардикийского собора IV века, между прочим, читаем: «Надлежит со всею точностью наблюдать, чтобы человек ученый (σχολαστικος), если он удостаивается епископства, то не прежде поставлялся, разве когда последовательно пройдет должности чтеца, диакона, пресвитера, оставаясь в каждой из них немало времени» (пр. 10). Очевидно, человеку ученому не отдавалось никакого предпочтения перед самым простым. И конечно, человек образованный, не желая подвергать себя неприятностям низшего церковного служения, не шел в духовное звание. Этого мало. Нельзя было ожидать себе добра и в том случае, если образованный человек достигал епископства. За свою ученость он мог быть даже выгнан со службы. Тот же собор Сардикийский разрешает странный вопрос: как поступать с епископом, если он будет изгнан народом с кафедры за свои познания (прав. 17); «за познания», то есть за ревностное изучение божественных догматов — толкует позднейший церковный законовед, патриарх Вальсамон.639 Если такие факты встречались, хотя бы и редко, они должны были отваживать людей образованных поступать в клир. Это главное. Но были и другие причины изучаемого явления, т. е. очень неблагосклонного отношения духовенства к науке. Мы знаем, что в церкви появилось стремление завести, так сказать, духовную цензуру, которая брала на себя обязанность определять, какие книги следует читать христианину, и в частности, духовному лицу, и какие нет. Уже в конце V века на Западе встречаем собор, под председательством папы Геласия составивший первый известный истории index librorum prohibitorum, т. е. список книг, запрещенных для христианского общества, следовательно, посягавший на свободу богословской науки. Этот index составлен частью под руководством названного папы Геласия, частью пополнен его преемником папою Гормиздою. Замечательно, какие книги внесены в этот index. Наряду с книгами еретическими поставлены — сочинения Тертуллиана, Климента Александрийского, сочинения Арнобия, Лактанция, Кассиана, известного писателя по аскетике, даже произведения Евсевия Кесарийского — историка; из сочинений Оригена были разрешены для чтения лишь те сочинения, какие не порицал блаженный Иероним, а прочие отвергнуты, и самое лицо Оригена осуждено, наконец, к запрещенным сочинениям отнесены Правила апостольские, книга Пастырь Ерма и др.640 Понятно, как подобные запрещения должны были вредно действовать на образование духовенства. Развивавшаяся подозрительность к церковной литературе должна была дискредитировать в глазах христианского общества духовное просвещение к явной выгоде для обскурантов в среде духовенства. Много способствовало упадку образованности в духовенстве запрещение читать книги языческих классических писателей. Такое запрещение слышится как на Востоке, так и на Западе. Так, подвижник Нил Синаит (на Востоке) приказывает одному монаху очистить тот монастырь, где жил последний, от книг классической древности, объявляя, что книги эти «есть куча грязи».641 Тот же Нил приказывает другому монаху отказаться от составления ораторских речей и от писания стихов, — первого требовал Нил на том основании, что эллинская мудрость отклоняет-де от Христа, низвергает на самое дно адово, а второго — на том основании, что составление стихов будто бы дело беспримерное в христианской церкви.642 Нил жил в начале V века. Современник Нила св. Исидор Пелусиот развивает те же мысли. Так, он делает сильные упреки одному монаху за то, что он занимался чтением языческих писателей. «Скажи мне, — писал Исидор, — что предпочтительного у них перед тем, что есть у нас? Не преисполнено ли ложного и смешного то, чем так усердно они занимались? Бегай чтения постыдного, чтобы враг не внес в душу погибели страшнейшей и ужаснейшей прежнего нерадения и неведения», какое было у язычников.643 На Западе подобные запрещения повторялись часто, и, без сомнения, оказывали свое действие. Блаженный Иероним рассказывал о себе, что ему однажды привиделся сон, будто он на Страшном Суде, и будто грозный Судия осуждает его за то, что он, Иероним, читает светские сочинения. Это так устрашило Иеронима, что он, снилось ему, дал следующую клятву пред престолом Всевышнего: Господи, если я когда-нибудь буду иметь светские книги, если буду читать их, это значит, что я отрекся от Тебя.644 Очень понятно, какой смысл имеет рассказ Иеронима об его сне. На соборе Карфагенском в конце четвертого века прямо запрещено епископу читать светские — языческие книги.645 Еще сильнее высказывается по этому поводу Григорий Великий, папа. Узнав, что один из епископов дает уроки по светским наукам, папа Григорий приходит в негодование, советует ему оставить это занятие на том основании, что одними и теми же устами нельзя воздавать хвалу Христу вместе с хвалами Юпитеру. «Ты сам подумай, — писал Григорий, — как преступно и неприлично поступают епископы, воспевающие то, что не согласится воспевать даже светский набожный человек». Григорий требует от вышеуказанного епископа, чтобы он отказался от занятий, как он выражается, — «вздорными светскими науками».646 Какое значение подобные предписания должны были иметь для образования пастыря — это ясно само собой. Богословская наука может процветать только при том условии, когда она стоит в связи с лучшими проявлениями общей, светской науки. Вне связей с этой последней она мельчает и замыкается в тесном кругу, на какой указывают ей элементарные практические потребности. Нет сомнения, запрещение заниматься светскими науками отразилось печально на умственном строе духовенства древней церкви. К причинам, вызвавшим упадок образованности в духовенстве, нужно причислить и общий упадок научных стремлений,647 который так наглядно выразился в средние века, начавшись много раньше.

III. Нравственное состояние духовенства во II и III веках

Каково было нравственное состояние духовенства в II и III веках? Предлагая себе подобный вопрос, мы не имеем в виду входить во все подробности нравственного состояния духовенства; в таком случае нам пришлось бы пересказывать целые биографии отцов и учителей церкви. Нам кажется, что мы выполним задачу историка, если разрешим вопрос: были ли пастыри этого времени достойны своего высокого назначения руководить христианами в истине и добре, или же нет? В каких более выпуклых исторических фактах выразилось это? Нравственный идеал пастыря II и III века отчасти можно изучить на тех церковных правилах, которыми указывалось, каких пастырей община должна была избирать себе. В известном памятнике Διδαχη (XV, 1) на этот счет говорится кратко: «Избирайте и поставляйте достойных епископов и диаконов, мужей кротких и несребролюбивых, истинных и испытанных». Подробнее предписания в так называемых Canones ecclesiastici, но они тоже общи. Здесь выражаются следующие требования от епископа, дьякона и даже чтеца — в большей или меньшей степени. «Нужно разузнать, — говорится в этом памятнике, — при поставлении пастырей, удерживаются ли они от грехов, сострадательны ли к бедным, честны ли, не пьяницы ли, не блудники ли, не корыстолюбивы ли или не болтуны ли, беспристрастны ли...»648 и т. п.

А каким должен быть пастырь, главным образом епископ, в своих отношениях к пастве, идеал этот начертан в следующих внушительных словах Апостольских Постановлений (Кн. II, гл. 20) в древнейшей их части. «Епископ должен любить мирян, как детей, согревая и любя их страстно, как яйца, из которых должны вывестись цыплята, или держа их в недрах, как птенцов, из которых должны вывестись куры, — всех научая, всех, кого только нужно наказывать, бия, но не поражая. Кто из мирян вследствие бесчувствия и оцепенения погрузился в глубокий (нравственный) сон, и по причине тяжести сна забыл уже о требованиях христианской жизни, и так далеко ушел от собственного стада, что может быть пожран волками, того отыскивай, и вразумляя обращай и убеждай трезвиться и вселяй в него надежду». Епископ должен так далеко простирать свое попечение о спасении верующих, что «пусть даже он усваивает себе прегрешения другого и говорит ему: ты только обратись, а смерть за тебя возьму я, как Господь взял смерть за меня и за всех, ибо пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. Ты, как пастырь любвеобильный и пастух усердный, считай стадо, и чего не достает, то разыскивай. Будучи врачом церкви Господней, ты употребляй врачевание, приличное каждому больному, лечи всячески и вылечивай». Теперь спрашивается: отвечали ли пастыри церкви II и III века своему идеалу? Мы должны заметить, что вообще пастырство этого времени своей ревностью о душевных пользах ближнего, об удовлетворении духовных потребностей народа, своим самоотвержением и искренностью представляет отрадное явление в церковной истории. Особенными достоинствами со стороны нравственного характера отличались такие пастыри, как Игнатий Богоносец и Поликарп Смирнский, запечатлевшие в своих писаниях высокий дух христианский, как Поликрат Эфесский, Дионисий Коринфский, Ириней Лионский, с полной готовностью и преданностью отдававшие себя на служение церковным интересам, как Киприан Карфагенский и Дионисий Александрийский, которые жили одной нераздельной жизнью с церковью и доблестно служили своему назначению. Укажем несколько частных примеров, которые бы с ясностью показывали, каких доблестных пастырей имела церковь этого времени. Примеры, на которые мы укажем, малоизвестны, но зато они внушительны, поучительны и, пожалуй, трогательны. Епископ Кесарии Палестинской Феотекн в гонение Валериана (Галлиена?) заявил себя при одном случае человеком, в высшей степени заботливым о твердости веры одного из своих пасомых. Евсевий вот как рассказывает о событии. Один военачальник, по имени Марин, по исповеданию христианин, должен был получить за свои военные заслуги знак отличия — виноградную ветвь; но какой-то завистник донес на Марина, что этот, как христианин, не может получать никаких отличий. Обвиненный потребован был на суд; судьи, узнав, что он действительно христианин, дали ему три часа на размышление: желает ли он оставаться христианином, или согласится отречься от Христа, в первом случае ему угрожает казнь. В эту-то решительную минуту местный епископ Феотекн является на помощь Марину. Неизвестно, как узнал епископ о случившемся на суде с Марином: от других ли, или сам был здесь и узнал о положении его. Как бы то ни было, но епископ не оставил без благовременной помощи несчастного. Он вышел навстречу Марину, взял его за руку, завел с ним беседу и увлек его в церковь. Здесь, на виду святилища, он вдруг откинул плащ у военачальника, и указывая одной рукой на меч, висевший при нем, а другой рукой на Евангелие, велел ему выбрать одно из двух — меч или Евангелие. Марин простер руку к Евангелию и тем дал знать, что он лучше умрет, чем, оставаясь военачальником, отречется от веры. Пастырь выполнил свой долг с такой предупредительностью, которая справедливо вызывает у историка Евсевия полную похвалу (кн. XII, гл. 15). Представим другой пример, рассказанный нам тем же Евсевием (VII, 24), пример, показывающий, с какою необычайной ревностью пастыри тех времен заботились о чистоте веры и правильности религиозных убеждений пасомых. В Египте в арсинойском округе епископ Непот распространял в обществе верующих хилиастические идеи, написал в разъяснение этого учения книгу, а потом умер. Когда стало известно о распространении такого учения Дионисию Александрийскому, он предпринял путешествие в арсинойский округ. Прибыв сюда, он созывает всех пресвитеров и поселян, ведет с ними беседу. В продолжение трех дней разбирает с ними книгу Непота. Внимательно выслушивает возражения, отвечает на них. В иных случаях не стыдится соглашаться со спорившими и уступать им, когда дело касалось вещей несущественных. Такой трехдневный диспут архипастыря с пасомыми имел самый счастливый успех: те, что прежде упорно держались хилиазма, отказались от заблуждения, заявив Дионисию, что не будут впредь ни держаться, ни защищать, ни проповедовать подобного учения. Вот пример того, как доблестные пастыри первенствующей церкви понимали свои обязанности и как старались служить пользе своих пасомых.

К сожалению, нельзя сказать, чтобы страницы первоначальной истории христианской церкви всегда повествовали об отрадных явлениях в сфере нравственных отношений духовенства. Вторая половина III века в особенности не бедна примерами пастырей со свойствами предосудительными, пастырей нерадивых, себялюбивых, корыстолюбивых, злохудожных.

Случалось — и случалось нередко, — что пастыри этого времени мало следовали тем образцам святой ревности, какая отличала пастырей II и начала III века. Уже Киприан, писатель середины III века, в нерадужных красках рисует пастырей Африканской церкви своего времени. «Весьма многие епископы, — жалуется Киприан, — перестав заботиться о божественном, стали заботиться о мирском; оставив кафедру, покинув народ, они скитаются по чужим областям, стараясь не пропускать торговых дней для корыстной прибыли, и когда братья в церкви алчут (речь идет о бедных) они, увлекаемые любостяжанием, коварно завладевают братскими, т. е. церковными, доходами, и давая чаще взаймы, увеличивают свои барыши». Укоряя их за корыстолюбие, Киприан вместе с тем обличает современных ему африканских священнослужителей и в других пороках, нетерпимых в предстоятеле церкви. «Незаметно стало, — говорит он, — в священниках искреннего благочестия, в служителях чистой веры, в делах милосердия, в нравах благочиния».649 Из сочинений того же Киприана видно, что для иных самое принятие сана духовного было не более, как средством проводить жизнь в довольстве и веселии. Киприан говорит: «Они (речь идет о некоторых из числа епископов) ищут прибыли, приношений и корысти, за которыми и ранее (до принятия сана) ненасытно гонялись; они жаждут и ныне пресыщении и пиршеств, этим весьма ясно показывают, что они служат не благочестию, а своему чреву и любостяжанию с постыдною жадостию».650 Примеры пастырей, не отличавшихся нравственными достоинствами, можно находить в это время и в других местах. Ориген, житель по преимуществу Александрии, без сомнения, имея в виду некоторых египетских епископов и прочий клир, говорит много непохвального о духовенстве своего времени. Он находит, что церковь была осквернена, как осквернен был Храм Иерусалимский во времена Христа, — куплей и продажей. Ориген усматривает в духовенстве влечение к мирским интересам и любовь к наживе. Этот писатель говорит: «Если Христос справедливо оплакивал Иерусалим, то тем понятнее, что Он плачет о церкви, которая, вместо дома молитвы, превратилась в разбойничью пещеру вследствие жадности и роскоши некоторых христиан, к числу которых, к сожалению, принадлежат и главы народа Божия». Ориген призывает Христа снова прийти и бичом своего гнева очистить христианскую церковь от торговцев.651 Он жалуется на развитие деспотизма в церкви, ибо епископы перестали быть рабами Христовыми, а сделались в церкви как бы господами. Они забыли заповеди Христа о снисхождении ко всем, о кротости, с какою они должны научать противляющихся, о том, что они должны поддерживать и ободрять слабых. Далее, припоминая изречение: «ест и пьет с пьяницами», он пользуется этим, чтобы обличить духовенство его времени. Он говорит, что те, кому поручены попечения о насыщении алчущих — пастыри, — сами пиршествуют с пьяницами и позволяют себе другое подобное. Ориген угрожает таким лицам Страшным Судом и геенной.652 Тот же Ориген обличает дьяконов своего времени за то, что они, принимая участие в управлении церковными сокровищами, пользуются этими последними для личной выгоды: в целях собственного обогащения, они отдавали церковные деньги под проценты, превращаясь в ростовщиков.653 Историк Евсевий (VIII, 1—2) со своей стороны делает самый нелестный отзыв о всех епископах конца III века. Характеризуя это время, он говорит: «Мнимые наши пастыри, презрев закон христианский, воспламенились взаимными распрями, умножали только одно — раздоры и угрозы, зависть, вражду один против другого и ненависть, и сильно домогались первенства, желая обладать безграничною властью. Впрочем, не наше дело, — замечает он, — передавать потомству память о несогласии пастырей между собою и о постыдных их поступках». Теперь вопрос: отчего зависела такая порча нравов в духовенстве III века? Оставляя до времени более обстоятельные разъяснения (об этом будет речь ниже), в настоящий раз лишь заметим, что главной причиной было то, что в третьем веке пастырское служение уже перестает быть призванием, а до известной степени делается выгодной профессией...

Частный, но замечательный пример испорченности духовенства III века представляет известный Павел Самосатский, епископ богатой Антиохии, судимый и осужденный собором епископов около 270 года. Окружное послание этого собора, сохраненное Евсевием (XII, 20), не находит достаточно слов, чтобы описать все его продерзости. Так, окружное послание в резких выражениях описывает гордость, кичливость и пышность Павла. «Он высокомудрствовал, — говорит послание, — и превозносился, облекаясь в мирские отличия; с такою гордостью, окруженный спереди и сзади множеством копьеносцев, ходил он по общественным площадям». Известно, что Павел принял на себя в Антиохии светскую должность «дуценария прокуратора»; как видно, эта должность в сильной степени надмевала Павла, и он вовсе забыл, что, будучи епископом, он должен быть украшен достоинствами скромности и кротости. Послание указывает, что самые церковные собрания Павел превращал во что-то вроде театра. Он, по словам послания, устроил себе в церкви кафедру и высокий престол, ударял себя рукою по бедру, когда говорил проповедь, и топал ногами на кафедре, порицал тех, кто не махал ему платками, как на зрелищах, не вскрикивал и не вскакивал. Как открывается из этих слов, Павел на богослужебных собраниях держал себя не соответственно своему назначению, хотя есть основания полагать, что он был искусным проповедником. В послании есть также указания на такие преступления Павла, которые с первого взгляда представляются непонятными; и только вглядываясь в тогдашнее состояние церкви, мы можем уяснить себе, в чем тут дело. Так, здесь говорится: «быв сперва бедным, не получив никакого имения от предков и не приобретши его каким-либо ремеслом или занятием, ныне он сделался чрезмерно богат посредством противозаконных действий, святотатства и того, что вынуждал от братии насилием и угрозами; изгонял, — говорится далее, — с бесчестием обиженных или, обещая помощь им, потом обманывал их, так что истцы оставались без выгоды, следовательно, — замечает послание, — он считал веру за промысел». Ясно, что здесь идет речь о каком-то суде, которым злоупотреблял Павел, делая из него источник корыстолюбивых приобретений; видно, что суд, о котором говорит послание, имел характер религиозный, потому что в документе замечается: Павел «веру обратил в промысел». Какой же это суд разумеется здесь? Для разъяснения этого вопроса мы должны войти в некоторые подробности касательно прав, какими в эпоху гонений епископы пользовались в отношении к верующим; говорим о правах епископов судить мирян в случае взаимных тяжб между последними. Христиане, следуя заповеди апостола Павла (1 Кор. 6, 1—6) избегать судов языческих, действительно избегали их, тем более, что в этих судах преобладало насилие над совестью христиан: их заставляли здесь приносить языческие жертвы, требуемые римской юрисдикцией. Вследствие этого епископы сделались естественными судьями христиан по их делам тяжебным. Апостольские Постановления (II, 44—45) в подробности знакомят нас с этим третейским или мировым судом древней церкви. Отсюда узнаем, что между христианами утвердился обычай обращаться к своим епископам как к старейшинам и представителям в известном месте — обращаться для разрешения своих споров, исков и тяжб, так что суд епископский являлся обыкновенным для всех более важных случаев; дела менее важные решались пресвитерами и дьяконами. Днем судебных заседаний назначен был второй день недели (понедельник) (II, 47), чтобы в случае безуспешности примирения тяжущихся сторон в этот день оставалось достаточно времени для окончания тяжбы до наступления воскресного дня, в который должен царствовать мир и не должно быть места несогласию. В дикастерии, или судебном помещении, заседал епископ, а также пресвитеры и дьяконы, в качестве его помощников. Тяжущиеся стороны являлись перед судом лично, согласно предписанию древнего иудейского закона; процесс был состязательный и устный. Судья, епископ, обязан был выслушать обе стороны, без чего приговор не мог состояться. При обвинениях исследовалась степень доверия и доброе имя обвинителя в обществе христиан. Но одни нравственные качества истца, как бы они высоки ни были, не принимались за достаточное доказательство жалобы; нужно было представить двух или трех достоверных свидетелей. От этих свидетелей требовалось, чтобы они исполняли свой долг без гнева, скромно и прилично, со страхом ответственности пред Богом. Ложные обвинители и клеветники сейчас же подвергались наказанию. Язычники не допускались быть свидетелями на суде епископом. Заметим еще, что прежде осуждения исследовалась жизнь и репутация обвиняемого. После всех этих предварительных действий на суде, еще до произнесения приговора, употреблялось посредничество для примирения сторон. Эти обязанности исполняли обыкновенно пресвитеры и дьяконы. В случае безуспешности этого посредничества епископ постановлял приговор, который был произносим во имя Христа, как Верховного Судьи.654 Таким-то судом епископы судили мирян во II и III веке. Этому суду подлежало почти решительно все: и прежде всего гражданские иски, затем публичные и общественные проступки, как, например, убийство, святотатство и пр. Правила Апостольские знакомят нас с теми наказаниями, какие налагались на виновных в том или другом преступлении.655 Этим-то судом, о котором мы говорили, и злоупотреблял Павел Самосатский. Он выгонял с позором из дикастерия того, кто не давал ему денег, взятки; за деньги оправдывал виновных и не оказывал справедливости потерпевшим и невинным.

Есть еще другое преступление, в котором обвиняется Павел Самосатский и которое без комментария остается тоже неясным. Вот это обвинение, о котором читаем в том же послании: «Мы знаем, что епископ и все духовенство должны служить образцами для народа во всех добрых делах; но небезызвестно нам, сколь многие, введши к себе женщин, пали или подверглись подозрению. Поэтому, пусть он (Павел) и не позволял себе ничего непристойного, все же надлежало ему бояться происходящего отсюда подозрения, чтобы кого-нибудь не соблазнить или не увлечь к подражанию. Ибо как будешь на месте Павла выговаривать и внушать другому, чтобы он был осторожен в обращении с женщиной, да не погибнет по Писанию, когда одну уже отпустив, имеешь, — речь обращена к Павлу, — еще двух цветущих и благообразных и влачишь их с собою, куда ни пойдешь, пируя и пресыщаясь с ними». (Евсев., XII, 30). Вопрос в том, о чем здесь речь: о прелюбодеянии ли Павла, или о чем другом? Если о прелюбодеянии, то почему так нерешительно и осторожно говорит соборное послание? Чтобы понять сущность дела, нужно взять во внимание особый обычай, возникший и существовавший в древней церкви. В древней церкви весьма рано появились представители аскетической жизни; они отправлялись от того положения, что церковь есть тело Христово, и, следовательно, члены церкви должны отличаться высшей чистотой, и потому чуждались брака. Такие воззрения встречались еще в конце I века. Так возникли аскеты. Но они не остановились на безбрачии, как позднейшие монахи, а хотели разыгрывать роль людей высшего бесстрастия. Для этого они брали к себе на житье лиц женского пола и аскетического направления, проводили время вместе с этими последними, желая тем для себя и для других доказать, что их воля настолько крепка и неудобопреклонна ко греху, что сожитие с лицами другого пола для них неопасно.656 Такое сожитие аскеты называли духовным браком. Другие из аскетов брали к себе на житье лиц другого пола под предлогом более простым и, по-видимому, невинным: они говорили, что их домашние дела не могут идти правильно без женского присмотра и заводили себе, как они выражались, супруг по духу. Замечательно, что известный Тертуллиан нисколько не порицает этого обыкновения. «Бери себе духовную супругу», — говорит он, но прибавляет: «пусть это будет лучше вдова, которой красота в вере, приданое в бедности и родовитость в возрасте». Другими словами: это должна быть вдова пожилая. «Вот прекрасный (духовный) брак», — восклицает Тертуллиан; «таких жен можно иметь даже несколько, — замечает Тертуллиан, — и сие приятно Богу».'Так рассуждал карфагенский учитель. Но беда в том, что аскеты старались брать себе подруг не постарее, а помоложе, и не чуждались того, чтобы иметь несколько таких подруг. Такие лица женского пола имели различные наименования, их называли γυναίχες συνεισαχτοι,657 (т. е. женщины сводные), по-латыни — subintroductae, а также αγαπηται, αδελφαι, или sorores; самих мужчин, сожительствующих так, чаще всего называли ανδρες συνεισαχτοι.658 Указанный обычай встречался и среди еретиков, например, Валентиниан, и среди церкви. Рассмотрим, в чем выражалось сожитие аскетов с их духовными подругами — субинтродуктами — и к каким следствиям вело.

Один из ранних примеров близких отношений лиц аскетического направления, обоего пола, приводится в известной книге Ерма, «Пастырь», написанной около середины II века. В этой книге, в отделении «Подобия», ведется аллегорический рассказ о построении таинственной башни, в каком деле, по рассказу памятника, участвовали пастырь, далее сам Ерм и девы. «Однажды, — так рассказывает автор, — по окончании некоторых работ в башне, пастырь стал уходить, Ерм тоже было хотел уйти с ним. Но пастырь сказал ему: „Не уходи, подожди, пока я приду". Ерм на это сказал: „Господин, что я буду здесь один делать". „Ты не один", — отвечал он, — „все девы с тобою". „Господин, — сказал Ерм, — передай им меня". И он позвал их и сказал: „Поручаю вам его, пока приду". Итак, я остался один с теми девами, и они были веселы и ласковы со мною, особенно четыре, красивейшие из них. „Что же я буду делать", — сказал я себе. „Буду дожидаться пастыря до вечера, и если он не придет, пойду домой". Девы отвечали мне: „Ты нам препоручен и не можешь уйти от нас". Я сказал: „Где же я останусь?" „С нами, — говорят они, — будешь спать, как брат, а не как муж, ибо ты брат наш, и после мы будем жить с тобою, потому что очень тебя полюбили". Мне же стыдно было оставаться с ними, — говорит про себя Ерм. — Но та, которая из них казалась первою, обняла меня и начала целовать. И другие, увидевши, что она обняла меня, сами начали целовать меня и играть со мною. Некоторые из них пели и водили хороводы. А я молча, но радостно ходил с ними, и казалось мне, что я помолодел. Наступил вечер, и я хотел уйти домой, но они удержали меня. Итак, я пробыл с ними эту ночь около башни. Они разостлали на землю свои туники и поместили меня в середине. Наступил следующий день. Пришел опять пастырь и говорит девам: „Вы не сделали ему никакой обиды?" (признаемся, вопрос несколько неожиданный). Они же сказали в ответ: „Спроси его самого". „Господин, — сказал Ерм, — я получил великое удовольствие от того, что остался с ними"». 659 Вот более ранний пример идиллического обращения аскета с девами. Очевидно, здесь начертан образец, как должны жить аскеты с девами, которые находились с ними в духовном браке. Но само по себе понятно, что идиллия недолго удержалась, и ее сменило нечто другое. Сказанный обычай привился в церкви и, конечно, не мог вести ни к чему хорошему: «огнем не шутят». Уже во времена Тертуллиана встречались случаи прискорбные, рекомендующие с дурной стороны рассматриваемый обычай. Латинский писатель краток в своих известиях; он ограничивается замечанием: «Легко наши братия принимают к себе дев, и эти девы не только сами падают, но и вовлекают других в грехи. Впрочем, они не сознаются в этом, если плач собственных их детей не выдает их».660 Больше подробностей находим в других древнейших памятниках, например, в памятнике (письмах) под заглавием De Virginitate и в сочинениях св. Киприана.

Сочинение De Virginitate прежде приписывалось Клименту Римскому, но теперь считается произведением неизвестного автора, появившимся между временами Тертуллиана и Киприана, вообще в III веке. В этом произведении говорится: «некоторые, лишенные стыда люди, под предлогом благочестия живут вместе с девами и подвергают себя опасности; или же наедине с ними ходят по дорогам и уединенным местам, избирая для себя стезю, переполненную опасностей, искушений, ловушек и рытвин. Иные из таких мужчин едят и пьют с девами на ложах, т. е. на таких ложах, на которых помещались в древности для обеда. Едят и пьют так с девами и девственницами, посвященными Богу, разрешая себе все, начиная от позволительной шаловливости до великого безобразия. Всего этого, — говорит в заключение памятник, — не должно быть среди верующих и меньше всего между аскетами, избравшими девственную жизнь».661 Ясно, что, по свидетельству этого памятника, сожитие аскетов в субинтродуктами начинает принимать весьма зазорный характер. Еще большими скандалами сопровождалось подобное сожитие по известиям Киприана Карфагенского. Читая творения Киприана, приходишь в истинное изумление: как, неужели это он говорит о христианских аскетах? Неужели до этого могли доходить посвятившие себя Богу девственницы, которые считали себя невестами Христовыми? Но послушаем, что говорит Киприан. «Узнали мы, что девы, решившиеся ненарушимо хранить свое целомудрие, позволяют себе не только жить в одном доме с мужчинами (аскетами), но и спать вместе с ними на одной и той же постели и, не довольствуясь этим, лежа на одной постели, они ведут интимные беседы, целуются, обнимаются. О, гнусный, отвратительный их сон!»662, — восклицает святой отец. Киприан разражается громкими, неумолчными упреками против такого позорного сожительства аскетов с субинтродуктами. Карфагенский пастырь прежде всего констатирует факт, что дело не ограничивалось у них простым совозлежанием и поцелуями... нет, дело простиралось дальше. Но предоставим слово Киприану: «и как тяжко падают от того многие, как много дев, к величайшему прискорбию нашему, мы видим сделавшимися преступными от таких соблазнительных и пагубных связей» . После этого понятно, что Киприан не находит достаточно слов, чтобы заклеймить позором указанное преступление. «Если не хотят и не могут хранить целомудрия, — говорит он, — то лучше пусть вступают в брак, чем заслуживать адский огонь своим преступлением. Если бы муж нечаянно застал жену свою на постели с другим, то не воспылал ли бы он чувством гнева и в пылу ревности не взялся ли бы даже за меч? Что же? Не более ли прогневается и Христос, наш Судья, когда деву, посвятившую себя Ему, увидит на одном ложе с другим?» Киприан отдал следующее приказание: «воспретить девам жить в одном доме с мужчинами (аскетами), и не только вместе спать, но и жить вместе». Приказание это всполошило аскетов и сожительствующих с ними дев — и особенно последних. Девы, в чувстве негодования на подозрительность святителя, заявляли, что они не заслуживают преследования, что они хранят себя невинными. И, наконец, объявляли: если епископ не верит им, то они готовы подвергнуться освидетельствованию со стороны акушерок. Киприан, однако, не смущался таким горячим протестом субинтродукт. Согласно желанию подозреваемых дев, Киприан приказал акушеркам произвести медицинское освидетельствование карфагенских девственниц.663 Ничего не известно о результате этого акушерского осмотра; однако, известно, что карфагенский архипастырь не слишком-то доверял медицинским познаниям акушерок. Он говорил: «Пусть никто из дев не говорит, что ее легко может освидетельствовать акушерка и удостоверить ее невинность. Разве глаз и рука акушерки не могут ошибаться? — замечает он. — Да если бы и найдено было, — прибавляет он, — что дева осталась непоругана в отношении к той части ее тела, по которой она считается женщиной, то ведь, может быть, она запятнала грехом другую часть тела, которая хотя и сохранилась в целости, но однако же, это запятнание остается неприметным для глаза» (что хочет выразить этим Киприан — сказать не умеем).664 Вообще Киприан стал зорко смотреть за жизнью и поведением девственниц. Рассматриваемый обычай тем более озабочивал Киприана, что и лица почетные в церкви, каковы, например, исповедники и даже лица духовные, обзавелись субинтродуктами. Говорим: и лица духовные. Для ясности нашей речи нужно помнить, что не только епископов, но и священников и дьяконов женатых в то время было очень мало. Безженство преобладало. Вообще духовенство тогда относилось к разряду аскетов. Что касается интересующего нас вопроса, то при одном случае Киприан так говорит об исповедниках: «Исповедники, ставшие преимущественным храмом Божьим, много сквернят себя постыдным совозлежанием с женщинами, имея общие с ними постели».665 Повторяем: во времена Киприана и лица духовные заводили себе духовных подруг; это известно о некоторых карфагенских священниках и в особенности диаконах, которых строго обличает Киприан. Тот же Киприан налагает разного рода церковные наказания на дев, соглашавшихся на подобное сожитие. Но можно думать, что запреты Киприана имели только относительный успех, как это можно заключить из того, что иногда он упоминает о лицах упорных, не слушающихся его распоряжений в рассматриваемом роде.666 Само собою понятно, зачем мы вели эту не краткую речь о субинтродуктах и их сожителях. Затем, чтобы дать знать, что те цветущие и благообразные девы, с которыми жил Павел Самосатский, с которыми он пиршествовал и о которых говорит соборное послание Антиохийское, суть именно субинтродукты, появление которых относится ко временам, довольно отдаленным от эпохи Павла Самосатского. В рассматриваемом послании эти девы прямо и названы γυαίχες συνεισαχτοι или по-латыни — subintroductae. Послание потому не слишком строго относится за это к Павлу,667 что, вероятно, на Востоке, где жил и действовал этот последний, обычай был очень распространен и притом некоторыми считался за обычай, достойный уважения. Что на христианском Востоке во времена Павла не было недостатка в аскетах, проживавших вместе с субинтродуктами, это доказать нетрудно. По крайней мере, история встречает это же явление в III веках в Египте. Из числа последователей учения Оригена выделилась между прочим секта иеракитов, названных так по имени ее основателя Иерака. Иеракиты, по-видимому, все поголовно имели субинтродукт. Епифаний Кипрский говорит: «Совершенно смешны иеракиты тем, что каждый из них имеет женщину для сожительства (субинтродукту), а между тем обыкновенно старается доказать, что будто имеет их для заведывания хозяйством».668

Чтобы впоследствии не возвращаться к вопросу о субинтродуктах, сообщим сведения о том, как шло это дело в позднейшие времена — причем будем иметь в виду, главным образом, отношение клира к обычаю содержать субинтродукт. Субинтродукт, состоявших в связях с клириками, в IV веке встречаем как на Востоке, так и на Западе. Итак, что видим на Востоке в IV веке? Первое известие, касающееся нашего вопроса, находим в правилах Анкирского собора 314 года. Здесь в 19-м правиле читаем: «сходиться девам с кем-либо, как с братьями, мы воспрещаем». Еще важнее и содержательнее третье правило I Вселенского собора. Здесь читаем: «Великий собор решительно определил, чтобы ни епископу, ни пресвитеру, ни диакону и вообще никому из состоящих в клире не дозволялось иметь в доме сожительствующую женщину (по гречески συνεισαχτον), исключая разве таких лиц, которые свободны от всякого подозрения (например, мать, сестра). Поступающие вопреки этому правилу подвергаются опасности лишения сана». В правиле речь идет исключительно о лицах духовного звания: у отцов собора, очевидно, были достаточные основания постановить это строгое определение. Есть и у писателей церковных IV века указания на существование в это время на Востоке обычая совместного сожительства мужчин аскетического направления с духовными подругами. Об этом находим свидетельства у Епифания Кипрского, Григория Богослова и Григория Нисского. По словам первого, в его время какие-то оригенисты, опираясь на неизвестные апокрифические книги и, в особенности, на «деяния» ап. Андрея, и сожительствуя с субинтродуктами, «обвиняли в том же и лиц, принадлежавших к церкви, которые имеют возлюбленных, так называемых синисакт».669 Обстоятельнее о том же явлении говорит Григорий Богослов. Обращая свои речи против мужчин-сожителей, он пишет: «Как ты, хотя еще молод, и плоть у тебя шире, чем у слона, при всем этом успокаиваешь себя, как человек, достигший чистоты и духовно возлюбивший свою возлюбленную? Небезопасен огонь возле соломы. Небезопасно и тебе под одним с собою кровом держать жену-девственницу. Положим, что надежда будущих благ разлучила между собою мужчину и женщину, но природа скрывает в себе еще тайный недуг. Этих, как их называют, сожительствующих, не знаю, куда и причислить? Признать ли, что они сопряжены браком, или назвать безбрачными, или оставить для них какую-то середину?» Святой отец называет их сожительство «безбрачным браком» (αγαμοσ γαμοσ) и продолжает: «что же, полагаешь, подумают о тебе живущие нечисто? Ты чист, ты чище золота (по твоим словам); однако же, мне больно видеть, что телом и очами предан ты своей возлюбленной. Как трудно при плотском сближении избежать плотских восстаний! Скажу вот что: исчезните вы, язва для христиан, исчезните вы, старающиеся прикрыть неистовое влечение естества! Прочь от меня тот, кто берет к себе в дом для жительства деву, (мнимую) собеседницу бесплотных ангелов».670 Остается привести свидетельство Григория Нисского. «Мы знали таких, — говорит он, — кои, заботясь о безбрачии только по имени, ни в чем не отличаются от ведущих жизнь брачную; не только доставляют удовольствие своему чреву, но даже открыто живут вместе с женщинами, именуя это сожительство братством, чтобы под этим честными именем скрыть свою склонность к худому».671 На Западе в IV веке историк встречает то же явление. Вот доказательства. Один из соборов Карфагенских середины IV века запрещает духовным особам, вдовцам и другим мужчинам проводить совместную жизнь с монахинями, вдовами и другими лицами женского пола. Речь идет о рассматриваемом нами обычае.672 Приведем еще тираду из анонимного латинского сочинения, относимого ко второй половине IV века, под заглавием De singularitate clericorum, т. е. «О жизни одиноких клириков». Ясно, что сочинение говорит о духовенстве. Здесь любовь (caritas), как олицетворенное существо, рассуждает об истинной и неистинной любви, и возглашает: «Под предлогом любви, прикрываясь этим благим именем, совершают явное безобразие; у некоторых ложная любовь позорит любовь истинную. Но истинная любовь вопиет против такого извращения. „Я, — говорит о себе истинная любовь, — я не соединяла таковых; есть другая, фальшивая любовь, которая только подделывается под мой образ. Никогда я не противлюсь заповедям Божьим, я не желаю, чтобы через меня позорилась святость. На меня возводит клевету извращенная любовь. Среди лицемерных братии я подвергаюсь опасностям. Они, эти лицемерные братия, говорят, что их любовь — тоже любовь. Нет, эта любовь ненавистная! Нет, это такая любовь, которая хочет хвалиться срамом. Дивное дело, эта любовь заставляет, чтобы дев считали, как бы они были супругами и в то же время уважали их, как бы они были девственницами"».673 В жизни и нравах аскетов и клириков, имевших субинтродукт, в IV в. произошли некоторые изменения в сравнении с прежним временем, которые показывают, что рассматриваемый обычай, чем дальше шло время, тем больше извращался. Клирики и аскеты, имея сожительницами дев (субинтродукт), в свое оправдание приводили в высшей степени кощунственное объяснение. Они говорили, что поступают по одному евангельскому примеру, именно, что будто бы они в этом случае подражают примеру Иоанна Богослова, который, по приказанию распятого Иисуса, принял Его Богоматерь — Деву — в свой дом.674 Вот замечательный образчик софистики порока! Жизнь некоторых из этих сожительствующих представляла собой какую-то клоаку. Епифаний Кипрский описывает каких-то оригенистов, существовавших в его время и имевших сожительство с субинтродуктами. Сознаемся, что описание Епифания приличнее было бы изучать психиатру, чем историку. Вот несколько черт из повествования Епифания: «Некоторые еретики называются оригенистами. Они оскверняют развратом и тело свое, и ум, и душу, они не знают границ в сладострастии. Некоторые из них по виду монашествующие, а живущие с ними женщины на вид будто монахини. Тело у них истощенное. Удовлетворяя свою похоть, выражусь скромнее, — говорит писатель, — они совершают дело сына Иудина Онана. Ибо как он, когда телом соприкасался Фамари и удовлетворял похоти, не делал надлежащего для произведения потомства, но совершал грех против самого себя, так и они, сожительствующие с девами, пользуются мнимыми женами, совершая это незаконное дело. Они заботятся о том, чтобы женщина от растления не сделалась беременною (вот последователи так называемого полумальтузианизма в IV веке!) или чтобы их не уличили люди; они хотят быть в чести за подвиг целомудрия, и однако, вот что делают». Епифаний далее намекает, что нечто подобное совершалось не у одних еретиков-оригенистов, но и среди церковного братства. Он продолжает: оригенисты «часто хвалились тем, что они не таятся со своими деяниями, между тем обвиняют тех из принадлежащих к церкви, которые имеют возлюбленных, так называемых синисакт, обвиняют за то, что будто и они совершают это же, но тайно, стыдясь людей, так как желают украшаться честным именем».675 Приведем некоторые отдельные примеры лиц, сожительствовавших в IV веке с субинтродуктами; примеры эти, конечно, заимствуем из истории духовенства. Феодорит, рассказывая историю арианского епископа Леонтия Антиохийского, говорит, что будучи священником, он держал у себя молодую женщину Евстолию в качестве субинтродукты. И когда ему запрещали держать ее у себя, то Леонтий, не желая расставаться с ней, взял — оскопился и все-таки продолжал жить под одной кровлей с Евстолией.676 Другой пример представляет собою какой-то пресвитер, к которому Василий Великий написал послание, получившее каноническое значение. Василий Великий узнал от подведомого ему хорепископа, что один пресвитер, Григорий, живет вместе с женщиной на правах подвизающихся в девстве. Он сильно обличает этого пресвитера и пишет ему: «Если кто, представляя себя девственником по имени, на деле так же живет, как и живущие с женами, тот показывает собой, что домогается достоинства девства в имени, но безобразия сладострастия не оставил». Святитель приказал Григорию отпустить женщину, а в прислугу себе взять мужчину. Василий грозил преступнику: если он не исправится и будет продолжать священнодействовать, то будет предан анафеме перед всем народом. Требование Василия повергло пресвитера в большую печаль. Он писал длинное письмо Василию, в котором жаловался на хорепископа, обвиняя его в доносе по злобе, не щадил даже Василия, указывая, что он открывает слух для ябеды. Очевидно, Григорию не хотелось расставаться со своей возлюбленной (αγαπητη).677 Чем кончилось дело — неизвестно. Но самый соблазнительный пример в подобном роде указывает опять-таки Епифаний. Рассказав об оригенистах, осквернявших себя с женщинами грехом Онана, затем он пишет: «В числе таковых выставляли на вид имя одного епископа, известного исповедничеством, довольно лет проходившего епископскую должность в одном городке Палестины». Епифаний не знал, как относиться к этому слуху; совокупность же обстоятельств, «побуждала его, — по его словам, — то верить, то не верить дурной молве о преждеупомянутом старце — епископе».678 При ознакомлении с фактами этого своеобразного аскетизма невольно приходит на мысль изречение: гони природу в дверь, она войдет в окно!

Зло к концу IV века настолько усилилось, что лучшие пастыри церкви вынуждены были выступить с грозным публичным проповедническим словом против нравственного растления — растления, прикрывавшегося именем подвижничества. Разумеем Иоанна Златоуста, который вынужден был произнести две длинных и суровых проповеди в Константинополе против живущих со сводными женщинами и против этих женщин.679

Полагают, что эти проповеди имеют в виду константинопольское духовенство. Действительно, содержание этих проповедей показывает, что по преимуществу обличения направлялись против лиц духовных.680 Это, конечно, предполагает, что лица духовные того времени были большей частью холостыми, но так это и действительно было в более древние времена церкви. Поводом к указанному сближению во времена Златоуста девы выставляли то, что не имея отца или брата, они нуждаются в покровителе, почему и живут с каким-либо мужчиной.681 Мужчина, со своей стороны, оправдывал себя тем, что он желал бы приносить кому-нибудь пользу и помощь, почему и выбирает для этого слабую женщину, и ради трудов своих ждет награды на небесах.682 Девы, вступавшие в сожитие с мужчинами, часто были лицами состоятельными, и тогда на долю мужчины выпадала задача смотреть за имуществом, надзирать за домом, прислугой — вообще вести все дела. Девы, сожительствующие с мужчинами, если они были бедны, наблюдали за бюджетом мужчин, шили одежду, постилали постель, накрывали на стол, зажигали свечу, омывали им ноги и доставляли прочие удобства.683 Мужчины были очень предупредительны к своим духовным подругам. Если они, подруги, приходили в церковь, то их духовные братья со всех ног бросались им навстречу, подобно евнухам расталкивали для них толпу народа в храме; в церкви, даже в самые знаменательные моменты богослужения, старались всячески угождать им, оказывая им множество мелких услуг.684 Обыкновенно мужчины выбирали себе подруг молодых и красивых.685 Это само собой условливало множество приключений самого интимного свойства. Оставаясь дома с глазу на глаз, сожители позволяли себе поцелуи и объятия;686 проводили время в приятной болтовне, в веселом смехе, обменивались разного рода нежностями.687 Если ночью им почему-либо не спалось, они опять сходились вместе, «но не для всенощных бдений», замечает Златоуст, а для того, чтобы понежничать друг с другом в постели и поболтать. Если дева вдруг делалась больна, мужчина ухаживал за ней с предупредительностью подруги и не стыдился в этом случае исполнять для нее всякую службу, более приличную служанкам.688 Кажется, случалось, что такие сожители, нисколько не стесняясь, жили в одной комнате вместе.689 В сердцах сожительствующих нередко зажигалось пламя ревности, как бы они были мужем и женой или нежно влюбленными.690 Кто-нибудь взглянет на подругу его, и тотчас чело сожителя хмурится, злоба закрадывается в его сердце.691 В обществе ходили различные худые слухи касательно таких сожительствующих; мужчин такого рода называли сластолюбцами, льстецами, женскими угодниками;692 а дев, говорит Златоуст, называли «не сестрою» сожителя и «не супругою», а именем, которое проповедник считал неприличным повторять. Многие в обществе осуждали такое сожительство хуже прямого прелюбодеяния.693 Сам Златоуст позволяет себе следующий резкий отзыв о мужчинах разбираемого сорта: «Уж если выбирать из двух зол, — говорил он про них, — то я предпочитаю таким клирикам, как эти, сводней открытого разврата. Эти несчастные лишены врачевания, пагубное ремесло осуждает их на погибель, но клирики, о которых говорим, пребывают у самого источника душевного здравия, а между тем не только живут в мерзости разврата, но и посевают его среди добрых».694 В видах устранения неблагоприятных слухов о них девы приказывали ежедневно приходить к себе повивальным бабкам, чтобы свидетельствовать их и удостоверять, что они остаются нерастленными. Чуть ли не было это каким-нибудь церковным правилом. Не все, однако же, соглашались на такой позорный осмотр: одни соглашались, а другие решительно нет. Златоуст замечает, что иногда случалось, что такие девы становились, однако, матерями.695 По свидетельству Златоуста, в среде сожительствующих, распространен был довольно странный обычай, по которому женщина не принимала наедине у себя других женщин, а мужчина — посторонних мужчин.696 Так было на Востоке, в Константинополе, то же было в конце IV века на Западе, в Риме. Об этом находим свидетельство у Иеронима. Этот церковный учитель, изобличая различные беспорядки в римском клире, между прочим вооружается и против сожития с субинтродуктами. Он называет это явление «язвой церкви», девственниц подобного рода «женами без брака». «Пребывают мужчина и женщина в одном доме, — пишет Иероним, — в одной спальне, часто на одной постели». Предлогом такого сожительства поставлялось «духовное утешение».697

Церковь, как мы видели, принимала меры в борьбе с этим злом,698 но проходит немало времени, прежде чем оно было искоренено. На Востоке зло встречалось даже в VI веке. Существует одна новелла Юстиниана, которой, подобно третьему правилу I Вселенского собора, воспрещалось холостым и вдовым священникам, диаконам и иподиаконам держать у себя в доме подозрительных женщин.699 Нужно полагать, что новелла имела свой raison d'etre. На Западе сожитие с субинтродуктами встречаем даже в IX веке.700 К искоренению этого обычая на Востоке послужило то, что ввелось в обыкновение, чтобы клирики вступали в брак еще до посвящения в духовный сан. А на Западе обычай держать субинтродукт перешел в простой конкубинат.

Оканчивая нашу слишком затянувшуюся речь, вызванную анализом определения собора Антиохийского III века по поводу Павла Самосатского и его нравственного характера, мы должны заметить еще, что соборное определение, осуждающее Павла Самосатского за различные преступления и заблуждения, дает знать, что и подчиненное ему духовенство в антиохийском округе вело жизнь далеко небезукоризненную.701 Значит, клир антиохийской церкви во 2-й половине III века был довольно сильно деморализован.

IV. Нравственное состояние духовенства в IV—VIII веках

Переходим к очерку нравственно-общественной жизни пастырей церкви от IV до IX века. Церковные правила, нужно сказать, не начертали для своего времени определенного идеала пастыря церкви. Эти правила выражали свои требования в слишком общих чертах. Например, Василий Великий в одном своем каноническом послании говорит: «По обычаю, издревле водворившемуся в церквах, служители церкви приемлются по испытании со всею строгостью, и все поведение их прилежно исследуется: не злоречивы ли они, не пьяницы ли, склонны ли к ссорам, учились ли в юности, дабы могли совершать святыню». Василий поручает испытание будущих клириков конвикту, в котором сообща жили пресвитеры, диаконы и кандидаты на священнические и церковные должности.702 Но, понятно, такие замечания о достоинствах пастыря недостаточно рисуют идеал пастыря, как понимали его в церкви с IV века. Однако же, мы не лишены возможности ознакомиться с этим идеалом.

Лучшие из церковных писателей этого времени носили в своей душе самый определенный и притом большей частью высокий идеал пастыря церкви и запечатлевали этот идеал в своих сочинениях. Познакомимся же прежде с этим идеалом, а потом посмотрим, каковыми были пастыри в действительности.

Для Восточной церкви идеал нравственно-общественного служения пастыря начертан в сочинении Златоуста «Слова о священстве» и отчасти в творениях Григория Богослова. Вот требования, какие предъявляет Златоуст в отношении к нравственной жизни пастыря. «Так как священнослужение совершается на земле, но по чиноположению небесному, то совершитель этого служения должен быть настолько чист, что как бы он стоял на небе посреди небесных сил».703 Обязанность священника требует от него «ангельского совершенства», почему «священник должен иметь душу чище самых лучей солнечных».704 По замечанию Григория Богослова, пастыри должны быть «небесны».705 Что же требуется от пастыря церкви при исполнении им своего назначения? Священник должен весь обратиться во внимание касательно себя и своего поведения. «Священнику, — говорит Златоуст, — надлежит быть дальновидному, смотреть тысячей глаз, потому что он живет не для себя одного, а для такого множества людей».706 Подчиненные, разъясняет Златоуст, обыкновенно смотрят на поведение высших, как на образец для себя и стараются во всем подражать им. Невозможно, невозможно священнику скрыть свои слабости. Малейшие его недостатки немедленно делаются известны. Почему душа священника должна по всем направлениям блистать красотой, дабы души взирающих могли заимствовать от него свет.707 Далее, Златоуст разъясняет, что обязанности священника настолько разносторонни, что он должен состоять как бы из самых крайних противоположностей. «Он должен быть важен и негорд: суров и благосклонен; властен и вместе общителен; беспристрастен и услужлив; смиренен и не-человекоугодник; строг и милостив...708 Он должен знать все житейское и должен быть отрешен от всего. Так как ему приходится обращаться с мужчинами, которые имеют жен, воспитывают детей, распоряжаются слугами, обладают богатством, отправляют общественные должности, то он должен быть разнокачественен, — разнокачественен, говорю, — прибавляет Златоуст, — но не лукав, не льстец, не лицемер, должен иметь полную свободу и смелость».709 В том же роде рассуждает и Григорий Богослов. Он говорит: «Какие нужны сведения, чтобы (духовно) врачевать других, чтобы исправлять образ жизни и персть покорять духу; ибо неодинаковы понятия и стремления у мужчины и женщины, у старости и юности, у нищеты и богатства, у начальников и подчиненных. Нелегко иметь над ними смотрение. Одних назидает слово, другие исправляются примером. Для иных нужен бич, а для других узда, ибо одни ленивы и неудобоподвижны к добру, и таких нужно возбуждать; другие сверх меры горячи духом и неудержимы в стремлениях, подобно молодым, сильным коням, бегущим далее цели, — таких нужно обуздывать. Иногда нужно гневаться, не гневаясь, выражать презрение, не презирая, терять надежду, не отчаиваясь, сколько этого требует свойство каждого; других нужно врачевать кротостью, смирением и выражением участия к ним». Вообще, замечает Григорий, «управлять человеком, этим хитрым и изменчивым животным, есть искусство из искусств, наука из наук».710

Весьма любопытны рассуждения Златоуста по вопросу: какие пастыри более полезны на своем месте — люди ли аскетического направления — монахи, которые нередко во времена Златоуста ставились во священники и в особенности в епископы, — или же люди, прошедшие житейскую школу, знакомые с обществом и его интересами и потребностями? Златоуст признает людей аскетического воспитания, вообще монахов, малоспособными и не очень годными для должности пастыря. «Знаю, — пишет Златоуст в „Словах о священстве", — многих мужей, всю жизнь свою проведших в постоянной строгости, изнуривших себя непрерывным постом: пока они оставались в уединении и пеклись только о себе, они были угодны Богу. Но когда вышедши из своего уединения, они встретились лицом к лицу с народом, и им предстоял подвиг просвещать невежество людей (т. е. когда они сделались пастырями, главным образом — епископами), тогда одни из них с первого же раза оказались неспособными к такому делу, а другие — хотя по нужде и оставались на месте, но переменили прежние правила жизни, и тем причинив немалый вред себе, не принесли никакой пользы другим. Говорю это, — замечает Златоуст, — не с тем, чтобы монашеский лик вовсе был устранен от достоинства предстоя-тельства (ибо случалось, что и из числа монашествующих достигали славы на этой должности), но стараюсь доказать, что одно благочестие само по себе не делает никого достойным священства».711 Нужно еще знание жизни общественной, жизни мирской, чего нет у монахов. Вот как сам Златоуст объясняет причины, почему монахи оказывались в его время неспособными пастырями: «Кто привык наслаждаться бездеятельностью и не знать почти никаких попечении, тот хотя бы имел великие способности, но полная неопытность его в трудах священства необходимо заставит его смущаться, тем более, что недостаток в упражнении уже отнял у него большую часть способностей. По этой-то причине весьма немногие с монашеского подвижничества переходят на подвиг священства, — пишет Златоуст. — Да и те большей частью обнаруживают свою неопытность, падают духом и встречают случаи весьма неприятные и затруднительные. И это нисколько неудивительно, так как монах, вступая на новое поприще, — продолжает Златоуст, — встречается с подвигами другого рода, а не с теми, в каких он доселе упражнялся. Выходящий на поприще священства в особенности должен презирать славу, преодолевать гнев, быть исполнен великого благоразумия. Но посвятившему себя иноческой жизни — не представляется никакого повода к упражнению в этом. И потому, когда они берутся за подвиги священнические, к которым нисколько не подготовлялись, то недоумевают, затрудняются, приходят в такое состояние, что сами не знают, что делать. Многие из них, кроме того, что не приумножают добродетели, теряют и то, что принесли с собою».712 «Тот, кто живя уединенно и обращаясь с немногими, не научился удерживать гнева, но скоро воспламенялся, — когда получит в управление народ, становится подобен зверю, отовсюду и всеми уловляемому: и сам никогда не может быть спокоен, и вверенных ему подвергает бесчисленным бедствиям».713 Златоуст, не обинуясь, находит, что подвиг священства — выше, труднее, многознаменательнее подвига монашеского. От пастыря церкви требуется гораздо больше, чем от монаха. Златоуст рассуждает: «если живущие в пустыне, вдали от города, торжища и соединенного с этим шума, т. е. монахи, и те не хотят полагаться на безопасность своей жизни, но употребляют многие предосторожности — всячески ограждают себя, стараются следить за каждым своим шагом, то священник какую должен иметь силу и твердость, дабы сохранить душу свою от всякой нечистоты и соблюдать себя неповрежденным? Он имеет нужду в большей чистоте, нежели пустынники. И однако же, кому нужна большая чистота, тому предстоит гораздо больше случаев к соблазну. Большим и опаснейшим искушениям необходимо должен подвергаться тот, кто обращается среди всяких людей. Напротив, возлюбивший пустыню, свободен от всего этого. Хотя помысел и представит ему что-либо нечистое, но это представление легко может быть изглажено, потому что ничто внешнее не поддерживает его. Монах боится только за себя самого. Если же он должен заботиться и о других, то весьма немногих. А хотя бы таких было и достаточно, то, во-первых, их число все же менее, чем сколько поручается священнику, во-вторых, попечение о них легко и удобно: все они живут вместе, так что малейший их проступок сейчас же виден, жизнь их немногосложна, у них нет ни жен, ни детей, ни других предметов забот».714 «Велик труд монахов, велик их подвиг; но если кто сравнит труды монашеские с трудами должности священнической, хорошо исправляемой, тот найдет великое между ними различие, такое же, какое существует между мужиком и царем. У монахов, — продолжает Златоуст, — большая часть подвигов совершается силами телесными: если тело не будет крепко, то ревность только и остается ревностью, а выразиться на деле не может: усиленный пост, жесткая постель, неумытость, труд до пота, другие изнурения телесные — все это оставляется, если ослабело тело. Но от священников требуется чистое искусство души: здоровье и крепкое тело для священника — дело второстепенное. Ибо может ли сила телесная сколько-нибудь содействовать тому, чтобы не быть своенравным, гневливым, быть трезвенным, целомудренным, скромным? Монах подобен акробату, который для своих успехов нуждается в вещах внешних — канатах, колесах, мечах, а священник подобен философу, все искусство которого единственно заключается в его душе». Сравнивая подвиг монашества и священства. Златоуст в заключение говорит: «Управляющий кормилом внутри пристани — т. е. монах, среди тишины и неразвлеченности, еще не доказывает хорошо своего искусства; но кто среди моря, во время бури, умеет спасти корабль — разумеется священник, того всякий назовет кормчим искусным».715 Из этих рассуждении Златоуста о сравнительной трудности священства перед монашеством видно, что он от священника требовал высшей нравственной чистоты и совершенства, чем какие можно встретить у отшельника и что служение священника нуждается совсем в других качествах, чем какие присущи монаху.

В то время, как Златоуст и отчасти Григорий Богослов начертывают идеал пастыря для церкви Восточной, Амвросий Медиоланский, Григорий Великий, отчасти Иероним и соборы западные стараются указать такой же идеал для церкви Западной. Идеал пастыря у западных писателей во многом отличается от идеала, начертанного Златоустом: Златоуст обращает больше внимания на внутренние качества души и не дает никаких правил касательно регулирования внешнего поведения; напротив, западные писатели обращают главное внимание на внешние достоинства пастыря, а если и говорят о внутренних качествах, то в таком роде, что правила эти равно могут относиться и к пастырю, и к простому христианину. По Златоусту, как знаем, пастырь должен быть весьма хорошо знаком со всем, что делается в мире, с его интересами и стремлениями, западные же писатели рекомендуют пастырям замкнутость, аскетизм. Выходит даже наоборот: что Златоуст осуждает, того самого требуют западные писатели. Идеал пастыря на Востоке и Западе очень несхож. Амвросий Медиоланский свои идеи о пастырстве изложил в сочинении «О должностях священнослужителей».716 Амвросий здесь слишком много обращает внимания на внешние качества пастыря. Внешность, полагает он, есть как бы зеркало души. Поэтому он рекомендует пастырю прежде всего иметь приличные телодвижения. Сам о себе Амвросий замечает, что он судит о человеке по манерам и будто бы не обманывался. Он рассказывает: «Помните, как одного приятеля нашего, искавшего у нас места, несмотря на все его желание занять при нас должность, не принял я в свой клир, потому только, что приемы его, телодвижения в обращении и действиях были непристойны; а другого, которого я застал в нашем клире, удалил от себя, приказав ему и на глаза не являться, по той именно причине, что он своей неистовой походкой и неуклюжестью как бичом поражал взор мой. И не обманулся я в своем мнении и распоряжении о них, ибо оба они впоследствии отпали от церкви», — замечает Амвросий.717 Кроме вообще приличных манер Амвросий предписывает пастырю известного рода походку. Какого же рода должна быть походка у пастыря? «Быстро ходить я не считаю для него приличным, — говорит Амвросий, — разве когда этого требует какая-либо особая нужда, ибо поспешно идущий, запыхавшись, делает гримасы и вследствие утомления и рассеянности своей он обыкновенно спотыкается». Амвросий не одобряет и тех, кто в каждом шаге старается наблюдать особенную меру или такт, подобно актерам.718 Блаженный Иероним со своей стороны добавляет предписания Амвросия еще наставлением касательно одежды, какую должно носить клирикам. Он внушает: «темных одежд не носи, точно так же как и светлых» (спрашивается: какие же носить-то?). Изысканности и неопрятности одинаково должно избегать, замечает Иероним. Первое говорит о любви к удовольствию, а второе — о тщеславии. Похвально носить льняную одежду, но не обращать внимание на ее ценность. Он советует носить клирику в кармане носовой платок, а «не хвастаться тем, что умеешь обходиться и без этой принадлежности туалета».719 Амвросий не считает излишним войти в рассуждение о том, каким голосом прилично говорить пастырю. «Голос его, — говорит Амвросий, — должен выражать собой образ и силу мужества, свойственные мужчине. Я как не одобряю излишней нежности и притворства, так не рекомендую мужиковатости и грубости».720 Амвросий делает предметом регламентации и молчание пастыря: когда должно давать место молчанию и когда нет. Замечательно еще следующее место в сочинении Амвросия «О должностях...», из которого видно, как далеко простирались заботы этого учителя пастырей о внешности священника. Он пишет: «В Риме и других местах был обычай, что взрослые дети и зятья не мылись в бане вместе со своими родителями, дабы через это не уменьшилось уважение к ним. Многие и посторонние, будучи в бане и заботясь о целомудренной скромности, прикрывали некоторые части своего тела. А священники ветхозаветной церкви, по древнему обычаю, при богослужении всегда имели у себя „надряги, надряги льняны, для покровения плоти их, от бедр даже до стегн" (Исх. 28, 42—3). Говорят, — замечает Амвросий, — что некоторые и из наших (священников) соблюдают это еще и поныне».721 Амвросий стоит на стороне этого странного обычая. Касательно пастыря у Амвросия много предписаний чисто аскетического характера, как будто пастырь живет и действует не в мире, а в пустыне. Особенно он советует остерегаться женщин, как будто бы женщины не принадлежат к пасомым наравне с мужчинами. Он говорит: «В домы вдов и дев молодым клирикам вовсе не следует входить, разве по особенной важности дела или по крайней необходимости посещения, но и то не иначе как со старшими или с епископом, или с другими пресвитерами».722 В таком же роде предписание встречаем у Иеронима и в определениях западных соборов. Иероним дает такие советы: «Не бывай часто под кровлею отроковиц и девственниц; не надейся на свою прежнюю непорочность. Ты не святее Давида, не мудрее Соломона. Если по обязанности клирика ты посещаешь вдову или девицу, то никогда не вступай в дом ее один. Имей таких спутников, общество которых не было бы для тебя бесславно. За тобою должен идти или чтец, или аколуф, или псалмопевец. Не сиди один с одной втайне, без свидетелей. Если нужно что-нибудь сказать по секрету, то пусть будет при этом нянька, старшая в доме дева или замужняя». Тот же Иероним рекомендует клирику в случае его болезни поручать, за неимением матери или сестры, уход за собой или причетнику, или какой-нибудь старушке.723 Какие предосторожности! На западных соборах Турском V века и Орлеанском в VI веке определено, чтобы клирик не имел знакомства или обращения с посторонней женщиной.724 Вообще, по Амвросию, клирику лучше всего сидеть дома и заниматься богомыслием, а не тратить времени на посещения. «Вы ищете визитов для отдыха и приятного препровождения времени; почему же, — замечает Амвросий, — свободное от церковных занятий время не употреблять нам на душеполезное чтение? Почему не побеседовать с Христом (молитва)? Не послушать Христа (чтение Писания)? Что нам в посещении чужих домов?»725 Правда, Амвросий не вовсе запрещает пастырю посещать других. Он позволяет посещать некоторых, но кого именно? «Лучше всего для нас иметь знакомство с пожилыми и вообще с людьми испытанных нравов. Сколько обращение с равными нам по возрасту приятнее, столько же со старшими безопаснее и полезнее, ибо при опытности старших нравственность младших украшается, как цветами благовонными». Амвросий и вообще внушает пастырю отрешенность от всех благ мира сего. Он говорит: «То, что у философов и в обыкновенном житейском быту считается благами жизни, как-то: мудрость (наука), богатство, удовольствия, радости, не знающие перерыва — все это наносит ущерб истинному благу и счастью человека, привязывает его к земле, отягчает его суетными заботами и удаляет от Бога».726 Западные авторитетные писатели не оставляют пастыря церкви без соответствующих внушений и относительно пищи. Они рекомендовали пастырю довольствоваться растительной пищей и при этом говорили: никогда не должно священнику наедаться досыта и в особенности до пресыщения, напротив, ему надлежит стараться о том, чтобы нынче или завтра он мог совсем забыть об обеде, и по крайней мере, забывать об ужине. Это совет Иеронима.727 Тот же западный учитель церкви предостерегает пастыря от неумеренного употребления вина: он говорит: «Помни: Лота победил не Содом, а победило вино».728 Он указывает, чтобы неумеренное употребление вина пастырем не заставило публику повторять слова одного философа: ос ним поцеловаться, все равно что вина хлебнуть».729 Подобных же аскетических предписаний для пастыря много в сочинении другого западного писателя Григория Великого, именно в его сочинении «Правило Пастырское». Григорий-папа говорит: «Всемерно должно стараться, чтобы в пастыри и архипастыри поставляемы были, в образец жизни, только такие мужи, которые, умерши для всех плотских страстей, живут уже духом, которые отложили всякое попечение о мирских благах, не страшатся никаких бедствий, помышляют только о благах внутренних. Им не противоречит уже ни тело их под предлогом немощи, ни дух не смущается оскорблениями. Не помышляя о чужом добре, они охотно раздают свое собственное. Они всегда готовы от чистого сердца и от души извинять и прощать ближнего, не снисходя, впрочем, преступлениям его до слабости. Они не позволяют себе ничего противозаконного, а противозаконные действия других оплакивают, как свои собственные грехи. Они соболезнуют чужому несчастью» — и прочее.730 Григорий рекомендует пастырю больше всего заниматься созерцательными размышлениями.731 Этот идеал пастыря, начертанный Амвросием и Григорием, пополняют западные соборы, внося некоторые предписания того же характера. Так, собор Орлеанский (VI век) запрещает пресвитеру жить в одной квартире с лицами светскими.732 Собор Нарбоннский в Галлии, VI века, не позволяет клирику, если он житель города, жить на большой улице, в предупреждение рассеянности. Один Римский собор VIII века постановляет правило о стрижке волос733 и т. п. Следует заметить еще, что как ни высоко ценили на Западе пастырей аскетического направления, однако же, там же не с большим сочувствием смотрели на клириков, взятых из монастырей,734 так же, как это было и на Востоке (припомним ранее приведенные слова Златоуста).

Таковы-то были идеальные требования церкви со стороны нравственно-общественного служения пастыря, требования вообще высокие. Правда, идеал пастыря неодинаков на Востоке и Западе. На Востоке он выше, более многосторонен, более жизнен и привлекателен, чем на Западе.735 Но и западный идеал, несмотря на некоторые крайности, все же достаточно выражал идею христианской нравственности. Осуществлять эти идеалы, к сожалению, умели только немногие пастыри. Только такие самоотверженные пастыри, как Василий Великий, Иоанн Златоуст, Григорий Богослов, Августин, блаженный Феодорит и проч., могли сказать, что их жизнь действительно не расходилась с теми высокими требованиями, какие предъявлялись церковью касательно пастыря. Известное число прочего духовенства тоже было не без достоинств; иные из духовных старались своей жизнью и деятельностью приближаться к идеалу пастыря. Златоуст иногда хвалит современное ему духовенство за то, что оно очень честно относилось к своему служению и старалось избегать поводов к осуждению его, духовенства.736 Блаженный Августин в своем сочинении «О нравах православной церкви» свидетельствует, что он был знаком с очень многими достойными мужами не только епископского сана, но и пресвитерского, даже и дьяконского, доблесть которых приводила в изумление самого его, Августина.737 Даже языческие писатели, например, Аммиан Марцеллин, в IV веке, хвалят иных епископов и клириков, что они вели жизнь простую и скромную.738 Но если некоторые пастыри, быть может, вполне осуществляли идеал пастыря, а другие искренно стремились к его осуществлению, то жизнь большинства лиц духовного сословия была далеко ниже идеала, начертываемого церковью. Уже пастыри IV и первой половины V века, когда церковь сияла своими доблестями, вызывали многие и сильные укоризны за свое поведение, и это как на Востоке, так и на Западе.

Посмотрим на Восток, — что видим здесь? Григорий Богослов ни на минуту не умолкает в обличении недостойных пастырей. Вот как он характеризует пастырей своего времени. «Духовенство — это огражденное прежде седалище мудрых, двор совершенных, возвышение для ангельских ликований, решетка, разделяющая два мира. Так было прежде, а что теперь: смешно то и видеть». «Страшный, изрытый пропастями овраг, это мы, т. е. наше забывшее свой чин сословие. Это мы, не на добро восседающие на высоких престолах, мы, враги немощей и в то же время мертвецы, непрестанно заражающие (других) новыми и новыми недугами».739 По наблюдению Григория, люди, обремененные возможными пороками, вступали в духовенство и унижали это сословие. «Всем отверст вход в незапертую дверь, т. е. к священству, — восклицает Григорий, — и кажется мне: слышу глашатая, который стоит впереди и возглашает: „приходите сюда все служители греха, ставшие поношением для людей, чревоугодники, отяжелевшие от толщины, бесстыдные, высокомерные, пьяницы, бродяги, злоречивые, одевающиеся пышно, лгуны, обидчики, скорые на ложную клятву, мироеды, беззаконно налагающие руки на чужое достояние, убийцы, обманщики, льстецы пред сильными, львы в отношении к слабым, двоедушные рабы, гонящиеся за переменчивым временем, полипы, принимающие, как говорят о них, цвет камня, ими занимаемого, недавно оженившиеся, кипучие, с едва пробивающимся пушком на бороде, в глазах их неудовлетворенная любовь, потому что избегают явной, невежды в небесном, люди, обнаруживающие свою черноту — приходите смело, — иронически взывает Григорий, — для всех готов широкий престол, приходите и преклоняйте выи под простертые десницы (т. е. для посвящения). Общее всех достояние воздух, общее достояние земля, для всех и престолы"».740 Пастыри, по описанию Григория, перестали быть действительными пастырями, а сделались волками, от которых общество не могло ожидать себе добра. «Лев, ехидна, змея более великодушны и кротки в сравнении с дурными епископами, исполненными гордости и не имеющими и искры любви. Посмотри — и ты сквозь овечью кожу увидишь волка; если же он не волк, то пусть убеждает меня в этом не словами, а делом; я не ценю учение, которое противоречит жизни». «Пастыри, — говорит тот же отец, — по отношению к слабым как львы, а по отношению к сильным как собаки, всюду сующие свой нос, и пресмыкающиеся чаще у дверей людей влиятельных, нежели у дверей людей мудрых. Они гоняются более за приятным, чем полезным. Один из них хвалится своим благородством, другой красноречием, третий богатством, четвертый своими связями, а те, кто не могут похвалиться чем-нибудь подобным, хвастаются пороками».741 Более обеспеченные в материальном отношении епископы, по словам Григория, вели жизнь вполне светскую. Они любили ходить с пышной свитой, в обращении с другими они казались величавыми. По роскоши в жизни «они хотели равняться с консулами, правителями областей, с знатнейшими из военачальников. Если им приходилось выезжать, то они ездили на отличных лошадях, блистательно высились на колеснице. Они любили, чтобы встречали и провожали их с подобострастием, чтобы все давали им дорогу и расступались перед ними, как перед дикими зверями, как скоро даже издали увидят грядущего епископа».742 Все духовенство, по изображению Григория, любило проводить время с приятностью для своего чрева. «Бегут с многолюдной свитой, — говорит Григорий, — на праздничный или именинный, или похоронный, или свадебный обед, чтобы все предать расхищению — иное истребить собственными зубами, а иное представить своей свите. Поздно же вечером, едва переводя дыхание от пресыщения, с трудом влекут они опять домой больное чрево, и еще не избавившись от прежней тяжести, спешат на другой большой пир».743 Дома иные из недостойных пастырей того времени паче всего заботились о том, чтобы у них были хорошие повара и искусно приправленные снеди; немало попечении прилагалось такими пастырями и об одежде: «мягкие и волнующие одежды» составляли их слабую струну. (Все это свидетельства Григория.)744 О себе Григорий Богослов, в отличие от других пастырей, замечает словами ветхозаветных пророков: «я не из числа пастырей, которые „млеко едят, волною одеваются, тучное закалают" (Иезек. 34, 3—4) или продают (святыню) и говорят: „благословен Господь и обогатхомся" (Зах. 11, 5); не из тех, которые пасут самих себя, а не овец».745 Во взаимных отношениях пастырей господствовали вражда и ненависть, желание величаться за счет унижения других. Тот же Григорий пишет: «Одни из них состязуются за святые престолы, восстают друг против друга, поражают и поражаются бесчисленными бедствиями. Это неукротимые воители; они возглашают мне „мир" и хвалятся кровью. Предлогом споров у нас св. Троица, а истинной причиной невероятная вражда. Всякий двоедушен, это овца, прикрывающая собой волка».746 Повеличаться за счет другого, — с унижением для этого другого, — это составляло очень обыкновенное явление в среде пастырей. Вот, например, что определено было на соборе Сардикийском, происходившем, как известно, в IV веке. «Если епископ отправляется из одного города в другой, из своей епархии в другую из видов тщеславных, увлекаясь хвалами себе (как проповеднику) или большей торжественностью богослужения, и если желает он провести там долгое время, тогда как епископ того города неискусен в учении, то первый пусть не презирает последнего и не проповедует в чужой епархии слишком часто, имея в намерении пристыдить и унизить личность местного епископа; потому что это обыкновенно бывает поводом к смятениям. Такой епископ указанным способом старается похитить чужую кафедру, не смущаясь покинуть порученную ему церковь и перейти в другую». Это правило (11-е сардикийское) не нуждается в комментарии. Погоня за бренным металлом так же составляла не последнее зло среди прочих недостатков, принадлежащих пастырству IV века. «На словах только и слышишь от пастырей, — говорит Григорий Богослов, — о „попечении душ", а на деле они больше всего заняты „сборами и поборами" со своих пасомых».747 Пастырское влияние на общество при таких условиях едва ли мыслимо. Жизнь пастырей не представляла ничего поучительного для народа. И действительно, Григорий отказывает пастырству в его благотворном влиянии на общество. Он говорит: «Пастыри погрешают непременно в одном из двух: или имея сами нужду в снисхождении, через меру снисходительны, так что не пресекают порока, а учат пороку, или же строгостью власти лишь прикрывают свои собственные (порочные) дела».748 Разве в одном только отношении худая жизнь пастырей, по Григорию, могла быть полезна; именно: народ, смотря на недостатки духовенства, станет отвращаться от подобной не нравственной и легкомысленной жизни. «Кто пишет картину с подлинного изображения, — говорит Григорий, — тот сначала ставит перед собой подлинник, а потом картина принимает на себя списываемый образ. Но кто смотрит на вас, — обращает речь Григорий к духовенству, — тот пойдет противоположной стезею. И это единственная польза от вашей испорченности».749

Вместо того, чтобы быть учителями в добре и обличителями пороков, пастыри становились льстецами, особенно перед лицами, власть имеющими. Четвертый век обилен примерами, которые свидетельствуют, как мало пастыри этого времени помнили о своем высоком назначении. Уже во времена Константина Великого лесть становится явлением, близко знакомым пастырям. Так, один из епископов, присутствовавших на празднестве 30-летия царствования Константина, не стыдится высказать такой грубый комплимент императору: «ты блажен, потому что в этом мире Бог поставил тебя властелином над всем, и в будущем веке ты будешь царствовать с Сыном Божьим». Лесть была настолько неумеренна, что сам император счел долгом обуздать слишком забывшегося епископа.750 Даже Евсевий, знаменитый церковный историк, который смотрел на себя как на изобличителя лести, наклонен был к этому же пороку. Сам он, ослепленный блеском императорских милостей к епископам, в своем сочинении «Жизнь Константина» (III, 15), при описании одного императорского обеда, происходившего в сообществе архиереев, не устыдился заметить, что обед этот был образом царства Божия на небе. И это были епископы, носившие еще на своем теле раны Диоклетианова гонения! А чем дальше шло время, тем больше и больше лесть повреждала сословие духовенства. Василий Великий, взирая на отсутствие дерзновения в пастырях, прямо восклицает: «молчат уста благочестивых».751

Что касается западного духовенства того же IV века, то и его характер был не только не лучше восточного, но даже еще хуже. Блаж. Иероним сохранил для нас много любопытных описаний западного духовенства IV века. Рассматривая упадок нравов в западном духовенстве, Иероним объявляет, что хотя духовные и боялись «законов гражданских, но зато Евангелием пренебрегали».752 Особенно развита была в западном духовенстве алчность к приобретению денег, богатства. Для этой цели духовенство пускалось на все хитрости и, пожалуй, низости. Иероним говорит, что с указанной целью духовные лица с необыкновенной приветливостью обращались в особенности с матронами. «Клирики, — пишет он, — которые должны бы быть учителями закона и страха Божия, лобзают главы матрон и, протянув руку как бы для благословения, принимают подарки за свою приветливость».753 Другие клирики приходили к той же цели путем жалкого попрошайничества. Иероним говорит, что некоторые клирики всю жизнь употребляют на то, чтобы изучать нравы благородных женщин и пользовались этим изучением к своей выгоде. Он приводит в пример «одного старика священника, который с раннего утра спешил в какой-либо дом к богатой матроне, проникал даже к постели спящих. Здесь увидит подушку, изящное полотенце или что-либо другое из домашней рухляди — ощупывает, удивляется, хвалит, и жалуясь, что нуждается в этом, не выпрашивает, — замечает Иероним, — а просто вымогает, потому что женщина боится нажить себе врага во священнике».754 Иные из западных клириков действовали утонченнее и плутоватее. Они делали вид, что жизнь их посвящена благотворениям, раздавали гроши бедным и нищим и этим так подкупали богатых христиан в свою пользу, что в их карманы сыпались уже не гроши, а целые пригоршни золота, и хотя эти деньги назначались для раздачи нищим, но в сущности они навсегда завязали в кармане мнимых филантропов. Иероним пишет: «Иные из духовных понемногу подают бедным, чтобы получить больше, и под предлогом благотворительности наживают богатства. Это скорее своего рода охота, — замечает Иероним, — чем благотворительность. Попадаются звери, попадаются и рыбы. На крючке насаживается небольшая приманка, чтобы подцепить на него кошельки матрон». Наконец, еще иные из тех же клириков поступали с целью приобретения стяжаний совсем низко. Они вкрадывались в доверие к бездетным старикам и старухам и своей услужливостью склоняли их оставит им свое имение, помимо прямых наследников. Но послушаем, что говорит Иероним. «С какими усилиями снискивается суетное наследство! Некоторые клирики отличаются постыдной услужливостью к бездетным старикам и старухам. Сами приносят ночную вазу, сидят подле постели, принимают в свои руки желудочную отрыжку и легочную мокроту. Улучшение в положении больного приводит их в тайное отчаяние, а приближение развязки, т. е. смерти, веселит их сердца».755 — Итак, деньги в кармане. Что же дальше? Оставалось жить и веселиться. Так и поступали западные духовные лица. Они одевались пышно. Иероним рисует нам образ римского священника, одетого в изящную одежду, вспрысканного духами, так что священник смахивал больше на жениха, чем на служителя церкви. «Вся забота у них, — по словам Иеронима, — об одеждах, чтобы эти последние издавали благоухание, чтобы нога была гладко обтянута мягкой кожей. Волосы завиты щипцами. На пальцах блестят перстни. Чуть-чуть ступают они, чтобы не промочить подошвы на влажной дороге. Когда увидишь таких людей, сочтешь их скорее женихами, чем клириками».756 Такие клирики любили побаловать себя гастрономическим обедом, тонким и изысканным. Иероним говорит: «Родившись в бедном доме или сельской хижине, в былое время едва он мог насыщать свой желудок просом и черным хлебом, а теперь для него нипочем отличнейшая крупичатая булка и мед. Он может вам теперь пересчитать по пальцам рода и качества лучших рыб. Он сейчас вам определит, где водятся эти устрицы; по одному запаху жареных птиц он различает, из каких они провинций; ему доставляет удовольствие только редкое, дорогое кушанье». «У бедного священника Христова, — замечает иронически Иероним, — начальник провинции лучше пообедает, чем в самом дворце».757 Совершенно такое же замечание, в частности, о римских епископах делает и языческий историк IV века Аммиан Марцеллин. Он говорит, что эти епископы задавали своим гостям такие пиры, которые превосходили пиры самих императоров.758 Правда, римские клирики строго соблюдали посты, так что не позволяли себе вкушать даже и масла. Но зато умели делать пост, если можно так сказать, роскошным. Они прибавляли в постную пищу в качестве приправы — фиги, пальмовые плоды, мед, фисташки, и пили прохладительные напитки.759 Как все люди, хорошо накормленные и пригретые судьбой, западные клирики не могли отказывать себе в удовольствиях, которым покровительствует богиня Венера. Они, по свидетельству Иеронима, любили посещать молодых дам, обменивались с ними разными подарочками, а также ласковыми и сладкими записочками.760 Само собой понятно, дело на этом не кончалось. Пользуясь доступом в дома прихожан в качестве утешителей и раздаятелей духовных благ, они соблазняли там мужних жен; выманивали из семейств, особенно низшего класса, девиц и обращали их себе в наложницы.761 В других отношениях нравственной жизни западные пастыри IV же века являли себя тоже не образцами в исполнении нравственного закона, а его нарушителями. Так, некоторые из них, проповедуя с церковной кафедры, заботились не о пользе слушателей, а о похвалах себе, старались больше всего о том, чтобы вызвать слушателей на аплодисменты. Обличая пастырей IV века, Иероним внушает им: «Когда ты учишь в церкви, возбуждай не крик одобрения, но плач в народе. Я не хочу, чтобы ты был декламатор, крикун и болтун без толку. Сыпать словами и скоростью речи привлекать к себе удивление черни — свойственно невеждам».762 Кроме того, епископы слишком надмевались над пресвитерами, деспотически относясь к последним. Себя считали как бы господами над прочими клириками. Так свидетельствует Иероним. Отношения епископов к прочим верующим чужды были христианской кротости с одной стороны и дерзновения с другой. Пред одними — низшими себя — пастыри вели себя гордо, пред другими, сильными земли — ласкательствовали. Пред одними, по словам Иеронима, они величались, как будто бы не благодатной Христовой должности достигли они, а мирского господства, являлись надутыми своей властью.763 А как они вели себя пред сильными земли, об этом дает понятие следующий факт, рассказанный Сульпицием Севером (церковный писатель V века). Войска императора Констанция, этого еретика-арианина и деспота, одерживают верх над узурпатором на Западе — Магненцием. Епископ одного города, Валент, спешит уведомить об этом Констанция, и когда этот спрашивает его, откуда он это знает, льстивость подсказывает епископу такой ответ: «ангел возвестил мне это».764 Если таково было духовенство Запада IV века, то неудивительно, если великие пастыри находили, что священство здесь не соответствовало своему назначению. Амвросий Медиоланский говорил: «Пастыри церкви ищут больше благ земных, нежели спасения душ».765 А несколько позднее блаж. Августин тоже замечал: «Так как многие исполняют свои церковные обязанности кое-как, то в настоящее время нет ничего легче, веселее и приятнее должностей епископа и пресвитера».766

Раньше мы заметили, что нравственный упадок духовенства обнаруживается даже во времена расцвета церкви в IV и V веках. Изложив факты, касающиеся IV века, обращаемся к фактам того же рода из первой половины V века. Одним из самых интересных документов, свидетельствующих о нравственном упадке духовенства, служат акты собора Константинопольского 403 года против Златоуста. Собор этот собрался на другой стороне Босфора против Константинополя, на даче, известной под именем При Дубе, принадлежавшей префекту Руфину: здесь был дворец, большая церковь и монастырь. Собором руководил архиепископ Александрийский Феофил, враг Златоуста. Он был вызван в Константинополь для разбирательства его дела с оригиенистами, так называемыми «долгими братьями», но ему, Феофилу, благодаря интригам и неудовольствию двора на Златоуста удалось устроить дело так, что собор был назначен не для суда над Феофилом, а над самим Златоустом. Собор состоял частью из местных епископов, принадлежавших к константинопольскому округу, частью из епископов египетских, которые прибыли сюда вместе с Феофилом.767 На соборе представлена была целая масса обвинений на Златоуста. Все или почти все эти обвинения были совершенно несправедливы и нелепы, но тем не менее злоба восторжествовала: Златоуст был осужден. Собор характерен в том отношении, что он ясно показывает, насколько изолгалось, прониклось интригами, злобою и ненавистью духовенство того времени. Сонм епископов и прочего духовенства лгал и лгал на Златоуста, и не чувствовал низости своего дела. Говорят, что праздность есть мать всех пороков, а по нашему мнению — ложь есть мать всех пороков. Тот, кто лжет и клевещет и не чувствует при этом стыда, тот потерянный человек, тот способен на всякий безнравственный поступок. А таково и было духовенство начала V века в Константинополе и Египте. Но пускаться в подробное описание собора «При Дубе» нет надобности.768 В каком состоянии находилось константинопольское духовенство времен Златоуста, с этим подробно можно ознакомиться еще и по тем обличениям, каких заслуживало это духовенство от своего архипастыря. Златоуст изображает: как священники и дьяконы столичные бродили из одного богатого дома в другой (как это было во времена Григория Богослова), бродили, роняя достоинство своего духовного сана низким угодничеством. В порыве священного гнева он уподоблял их блюдолизам и плутам комедии, приводя им в пример свою собственную воздержанность.769 Епископы, по разным обстоятельствам приезжавшие из провинции в столицу, вели себя, по свидетельству Златоуста, ничуть не лучше. Так, порицая Севириана Гавальского и Антиоха Птолемаидского, приезжавших в Константинополь с тем, чтобы добыть себе денег проповедями, Златоуст, не осуждая этой цели, ради которой они пожаловали в столицу, говорил им: «Антиох и ты, Севириан, ведете жизнь прихлебателей и льстецов, вы стали басней города, вас выводят на сценах в комедиях».770 Златоуст совершенно перестал доверять честности своего клира. Если было в обычае, что богатые люди раздавали пособие бедным через клириков, то Златоуст удерживал благотворителей от такого способа благотворения. Он находил, что деньги прилипали к рукам клириков. Так, не желая, чтобы богатая константинопольская аристократка. Олимпиада, делала клириков посредниками между собою и бедными. Златоуст говорил ей: «Ты вливаешь свою собственность в море».771 Нужно ли еще напоминать о тех суровых приговорах, какие произносил Златоуст против клириков, живших с так называемыми «духовными сестрами», с которыми в действительности их связывали слишком плотские интересы.

Провинциальное духовенство времен Златоуста было не лучше столичного. Самому Златоусту, в качестве архипастыря столицы, приходилось разбирать очень соблазнительные дела некоторых епископов, принадлежащих к Эфесскому округу. Сообщим некоторые сведения о нравственном характере епископов Эфесского округа. Во время одного заседания Константинопольского синода при Златоусте кто-то из епископов подал жалобу на архиепископа Эфесского Антонина. Вот в чем он обвинял этого последнего: 1) он купил за деньги свой епископский сан и в свою очередь, дабы возвратить потраченный капитал, продавал должности в своем округе. Смотря по доходности, он обложил таксою все епископства, на которые он назначал архиереев; ставленники же епископы, в свою очередь, возмещали издержки через продажу священнических мест и Святых Тайн. 2) Он, Антонин, приказал обращать священные сосуды в слитки и дарил это серебро своему сыну; от дверей крещален похищал мрамор, которым и украсил свою баню; далее, он перенес в свой триклиний колонны, принадлежавшие церкви. 3) Он держит у себя в качестве слуги мальчика, виновного в убийстве, не наложив на него даже епитимий. 4) Антонин возвратил к себе жену, с которой разлучился при своем посвящении; сожительствовал с ней и имел от нее несколько детей уже во время своего епископства.772 Златоусту следовало рассмотреть это соблазнительное дело. Но Антонин умер раньше, чем кончился его процесс. Не было однако сомнения, что Антонин был действительно повинен в возводимых на него преступлениях, если не во всех, то во многих. Смерть Антонина не только не прекратила беспорядков в Эфесском округе, но даже увеличила их. Вакантная кафедра стала предметом искательства многих кандидатов; причем каждый из них хотел подкупить избирателей. К Златоусту пришла жалоба некоторых эфесян на беспорядок, в которой говорилось: «в то время, как мы пишем к тебе, щедро раздаются деньги в Эфесе, и стая бешеных волков бросается на нашу епископскую кафедру, как на свою добычу».773 Златоуст принужден был предпринять путешествие в Эфес и избрать для этого города нового, правильно поставленного предстоятеля. Кроме того, здесь же он отставил от должности шестерых епископов, принадлежащих к Эфесской митрополии и обвиненных в симонии, т. е. в том, что они были сделаны епископами за деньги, которые были внесены в пользу прежнего епископа Антонина. Сначала они препирались, но будучи уличены, сознались в этом тяжком грехе. Интересно, что стали говорить эти шестеро епископов. Они сказали: «Если нельзя оставаться нам епископами, то возвратите нам деньги, которые мы издержали для приобретения сана. Многие из нас не только разорены, но отдали все до последнего украшения наших жен и домашней утвари. Справедливость требует, чтобы это было нам возвращено». Златоуст сжалился над ними и приказал обратить иск на имущество, оставшееся после умершего Антонина.774

Картину нравственного состояния духовенства первой половины V века в значительной степени пополняет для нас очень важный документ: акты Халкидонского собора. Здесь рассматривалось два очень замечательных дела: патриарха Александрийского Диоскора и митрополита Эдесского Ивы. Мы не верим, чтобы эти два иерарха были такими извращенными личностями, какими их рисуют обвинители на Халкидонском соборе. Обвинители, конечно, много прибавили черных красок, но тем не менее эти обвинения имеют историческое значение. Если сочтено было возможным возводить на Диоскора и Иву разные страшные преступления, то, значит, эти преступления вообще возможны были в церкви, значит, они встречались в практике. Но переходим к фактам. На соборе возводились на Диоскора всевозможные преступления. Он изображается перед нами как ненасытный корыстолюбец. О нем рассказывали, что пшеницу, пожертвованную императором для бедной страны Ливийской, из которой (пшеницы) должно было приготовлять евхаристический хлеб и питать бедных, что эту пшеницу он скупал, а потом во время голода продавал по самым дорогим ценам. Куда употреблял патриарх Диоскор деньги, пожертвованные на церковь, об этом дает понятие следующий факт. Одна благочестивая александрийская женщина отказала по завещанию очень крупную сумму на монастыри и странноприимные дома. Но Диоскор, озлобленный тем, что ничего не завещано в его пользу, распорядился деньгами крайне бессовестно. Он раздарил их музыкантам и актерам. Обвинители еще рассказывали самые невероятные вещи о распутстве патриарха. «Весьма часто бесстыдные женщины, по словам обвинителей, открыто веселились с ним в епископии и в его бане — особенно одна, по имени Пансофия, которую знала вся Александрия».775 Диоскору приписываются даже откровенные разбои. Один из клириков так жаловался на соборе: «на наши бедные имения он послал монахов и других лиц и предал их пламени, так что все здания совершенно истреблены огнем, вырублены в них все плодовые дерева». Он отнимал дома у клириков и обращал их в церкви. Самих клириков без всякой вины сажал в смирительный дом и подсылал даже убийц, с целью умерщвлять лиц, которыми был недоволен. Ему прямо приписывались смертоубийства.776

Что касается Ивы, митрополита Эдесского, то и против него на соборе Халкидонском представлены были многие тяжкие обвинения. Прежде всего он изображается не меньшим корыстолюбцем, чем Диоскор. Он распоряжался деньгами церковными, как своими собственными. Так, о нем рассказывали, что когда для выкупа пленных собрано было несколько тысяч монет, и когда для той же цели отделена была часть церковных сосудов, то Ива только одну тысячу употребил по назначению, а остальное присвоил себе. Церковные доходы, простиравшиеся, по словам обвинителей, до несметного количества, он раздавал брату и племянникам, и кроме того брал деньги за хиротонию. Церковные сосуды, украшенные дорогими камнями, обращал в свою собственность. Обогащая себя и родню за счет церковных сокровищ, он сквозь пальцы смотрел на церковную скудость. Так, по словам обвинителей, однажды в праздник собралось за богослужением много народу, и однако же, выдано было очень мало вина для Евхаристии, и притом вина дурного, нечистого, только что выжатого, вследствие чего священнодействующие должны были послать за вином в торговое заведение. При всем том евхаристического вина не хватило на всех, так что многие остались без причастия, тогда как «сами они (Ива и другие), — замечается в актах, — пили и имели и всегда имеют превосходное и удивительное вино». Клир, подведомый митрополиту Иве, состоял из людей порочных, потому что Ива мало обращал внимания на действительные достоинства лиц, избираемых на церковные должности. Пресвитеры в его клире были самой зазорной нравственности. В особенности дурен был его племянник Даниил, епископ одного города Эдесской митрополии. Это был человек беспорядочный и распутный, который, нимало не скрываясь, часто приходил в Эдессу к одной незамужней женщине, Холлое, брал ее с собой и, бродяжничая, предавался с ней разврату. К немалому соблазну для церкви, этой же своей любовнице Даниил завещал отдать по его смерти все его богатое имущество, составившееся путем святотатства и проч.777

Для характеристики нравственного состояния духовенства первой половины V века имеют большую цену письма св. Исидора Пелусиота, этого подвижника, родом из Александрии, проводившего подвижническую жизнь близ небольшого египетского города Пелузии. Его письма в ярких и живых чертах изображают жизнь духовенства небольшой и малоизвестной Пелузийской церкви. Рядом со светлыми чертами в нравственном положении духовенства этой церкви он указывает и в высшей степени мрачные черты. Несмотря на то, что письма св. Исидора касаются небольшой, малоизвестной провинциальной церкви, сведения, сообщаемые ими, повторяем, очень важны. Потому что, если духовенство ничтожного городка и то было весьма низко в нравственном отношении, то без сомнения еще хуже было оно в больших городах: известно, что порча нравов бывает всегда значительнее в столицах и в больших городах, чем в селах и городках. По изображению св. Исидора, как пелузийский епископ, так и подведомственные ему пресвитеры были одинаково порочны. Епископа Пелузийского Исидор упрекает в том, что «он предается похоти, гневу, непозволенной любви и готов делать все, только бы проводить жизнь вопреки божественному закону». Этого же епископа Исидор укоряет за то, что он, «захватив епископское достоинство, церковные должности раздает своей родне, что он незаконно распоряжается церковным имуществом, присваивает себе достояние бедных, вводит в клир скопцов, людей женоподобных».778 Пресвитеры церкви Пелузийской много превосходили епископа своим неблагоповедением. Они составили компанию, целью которой было превесело и порочно проводить жизнь. Во главе этой компании стоял пресвитер Зосима, коновод других пресвитеров. Св. Исидор часто и в особенно ярких чертах описывает дурную жизнь этого Зосимы. Он проводил время в пьянстве, так что, пьянствуя, по словам Исидора, терял ум. Несмотря на свое невежество, он был отъявленным гордецом. Он ходил, подняв 779высоко брови, надменно загибал голову, ступал на носок — по замечанию Исидора.780 Исидор приписывает ему и его товарищам даже противоестественные пороки. По словам Исидора, компания пресвитеров, под руководством Зосимы «извратила не только божественные, но и естественные законы, ибо предаваясь бесчинству, вопреки законного естества, они неистовствовали друг на друга».781 При одном случае Исидор сразу приписывает все пороки Зосиме, называет его «хранилищем порока, сокровищницею бесстыдства»; «ибо, — замечает Исидор, — иные жестоки, но целомудренны, корыстолюбивы, но скромны, распутны, но кротки, а ты, Зосима, преуспеваешь во всем».782 Легко примиряясь со своей собственной порочностью, Зосима сквозь пальцы смотрел на грехи пасомых и за подарок в несколько рыбин снимал епитимью с тяжкого грешника.783 Из числа лиц пресвитерского сана, проводивших жизнь подобно Зосиме, особенно выделяется Мартиниан. Он, по словам Исидора, обвинялся в волшебстве, в срамных и гнусных грехах; специальностью его была спекуляция. Он скупал хлеб, когда он был дешев, и продавал его втридорога во время недостатка его на рынке.784 Все эти пелузийские порочные клирики, по словам Исидора, не только не скрывали своих пороков, но дошли до такого бесстыдства, что даже хвалились ими, как добродетелями.785 Порочные пресвитеры сделались притчею во языцех, возбуждали смех в целой Пелузии.786 Это у одних. А другие считали их бичом страны. Некоторые, по словам Исидора, не верили, что, например, Зосима — человек, а утверждали, что он скорее какой-нибудь зверь, или человекоубийственный демон.787 Против Зосимы и его сотоварищей сочинялись сатиры, в которых описывались всевозможные их пороки, а сами эти лица предавались глумлению.788 Некоторые из верующих, наиболее знавших о порочности Зосимы, не могли даже принимать из его рук евхаристических даров, находили, что такой священник скорее осквернит, чем освятит.789

Таким образом, мы видим, что не только духовенство значительнейших городов, где больше доходов и больше соблазнов, но и духовенство городов бедных, захолустных в первой половине V века одинаково не представляло из себя образца нравственности. Мы умышленно привели больше примеров, чем сколько нужно было, и старались брать свидетельства от самых авторитетных писателей и документов, чтобы не могло быть никакой ошибки касательно действительно невысокого уровня пастырской нравственности указанного времени.

Для большей ясности в понимании тех примеров, какие приведены нами раньше, надлежит еще заметить следующее: клирики жили или одиночками, а таких было большинство, или же они жили коммунарно, общежительно: пресвитеры, дьяконы и прочий клир данной церкви, особенно немноголюдной, жили вместе; нередко и сам епископ жил с ними же. Что некоторые священники и другие клирики иногда жили одиночками, это и доказывать нет надобности. Что же касается коммунарной жизни духовенства, в конвиктах, то не мешает привести несколько примеров, так как самый факт совокупной жизни духовенства мало известен в науке. В одном каноническом послании (прав. 89) Василий Великий говорил, что в его округе, во многих местах, пресвитеры, дьяконы и другие клирики, из которых потом выбирались кандидаты на священство, жили вместе, так что священники и дьяконы могли хорошо знать жизнь кандидатов на священство и рекомендовать их епископу. У церковного историка V века Созомена есть указание на одну египетскую церковь (Ринокурурскую), где, по его словам, тамошние клирики имели все общее — и жилище, и стол (VI, 31). На то же указывают сообщенные уже нами сведения о клире в Иппоне, при Августине,790 и в Пелузии, при св. Исидоре Пелусиоте. Само собой понятно, что в общежитии жили только клирики неженатые, а так как подобные общежития встречались нередко в церкви того времени, то ясно, что холостых клириков тогда было довольно много. Жили ли клирики одиночками или общежитиями — в том и другом случае в их среде находили себе место разного рода пороки, но состав пороков был у них неодинаков. Одиночки заводили себе так называемых «возлюбленных сестер», почти на положении конкубин, тогда как в общежитии поступать так было неудобно; те же одиночки-клирики делались корыстолюбивы, ведь нужно было кормить, одевать и холить их «возлюбленных сестер»; у них, одиночек, развивались мирские интересы, неодобрительное пристрастие к хозяйству, купле, продаже и т. д. Напротив, другого рода нравственные недостатки развивались в среде клириков-коммунаров. Так как им невозможно было иметь ни жены, ни конкубины (точнее, субинтродукты), то среди них появлялись противоестественные грехи, как это было, например, в Пелузии. Клирики-общежительники, конечно, не имели у себя особенно хорошего стола, поэтому они охотно, всей толпой, бегали по именинным, праздничным и похоронным обедам (в чем упрекали некоторых клириков Григорий Богослов и Златоуст). Живя вместе, а иногда под непосредственным главенством епископа, они — коммунары — делались горды, высокомерны, ведь они представляли из себя почтенную, сплоченную силу. Они могли быть прочной опорой для деятельности епископа, но и могли сделаться бичом для него: клевета, доносы, лжесвидетельства — все было в их руках.791 Это была как бы лейб-гвардия, которая могла и стоять за епископа, и бунтовать против епископа.

Из представленных нами прежде образцов нравственного состояния духовенства IV и V века видно, что эта сторона жизни духовенства представляла мало отрадного. Нравственный уровень был невысок и даже определенно низок. Отчего же зависело вообще такое явление? Где причины его? Первой и главнейшей причиной было то, на что мы намекали прежде — то, что духовное звание сделалось выгодной профессией, а не служением по глубокому нравственному убеждению. Кто смотрел на духовное звание как на выгодную профессию, тот, конечно, прежде всего думал о том, как бы извлечь побольше выгод из него, а наблюдать за тем, чтобы собственная жизнь его соответствовала идеалу, считал излишним. Отсюда нравственные послабления для себя и своей жизни, послабления, которым можно было полагать какие-либо пределы, а можно и не полагать. Мысль, что в изучаемое время пастырство сделалось профессией, хорошо уясняется Григорием Богословом; он же указывает те следствия, какие неминуемо вытекали отсюда для нравственного положения пастыря церкви. Григорий замечает, что в его время на пастырство многие смотрели, как на своего рода ремесло. Он говорит: «Мне стыдно за тех, кто будучи ничем не лучше других, если не хуже, с неумытыми, как говорится, руками, с нечистыми душами берутся за святое дело, и прежде нежели сделались достойны приступить к священству, врываются в святилище, почитая свой сан не образцом добродетели, а средством к пропитанию». О таких, по Григорию, можно говорить, вот «и Саул во пророцех».792 Эти лица, разумеется, нисколько не давали себе отчета, что такое священство, и в простоте души думали, по свидетельству Григория, что управлять человеческими душами — то же, что пасти стадо овец или быков. Они, главным образом, думали о том, как бы повеселее проводить время, будучи священниками. В этом случае, по словам Григория, они ничем не отличались от действительных пастухов. Как пастух думал о том, как бы отыскать развесистый дуб, под тенью которого удобно было бы расположиться, о том, чтобы полежать на мягкой мураве, у прозрачного ключа воды, под ветерком устроить себе временное ложе, иногда со стаканом в руке пропеть любовную песнь и заколоть себе овцу, какая пожирнее, — в том же роде были, по уверению Григория Богослова, и думы пастыря духовного.793 Пастуху овец или быков доставляла своего рода удовольствие его профессия; такого же рода искал удовольствий и пастырь, исполняя свое дело.

Другой причиной, влиявшей на упадок нравственного уровня духовенства, был недостаточно внимательный выбор лиц, принимаемых в духовное сословие. Такую причину указывает Иоанн Златоуст в «Словах о священстве». Златоуст говорит: «Мы сами обезображиваем священство, поручая его людям вовсе неопытным, которые, не узнав прежде, сколь велики силы души их и сколь трудна обязанность, охотно берут ее на себя, а когда приступят к делу, тогда по неопытности сами пребывают во мраке и на вверенный им народ навлекают множество зол». «Не от чего другого вкрались в церковь беспорядки, — утверждает Златоуст, — как от того, что предстоятели избираются без рассмотрения, кое-как».794 Блаженный Иероним, со своей стороны, в поспешности, с какой лица, желающие церковной должности, вводятся в клир, видит одну из причин порчи класса духовенства. Он пишет: «Вчера он оглашенный, а сегодня первосвященник; вчера в амфитеатре, а сегодня в церкви; вечером в цирке, а утром уже в алтаре; некогда покровитель комедиантов, а теперь уже посвятитель дев». «Какая нелепость!», — замечает Иероним. «Наскоро рукоположенный священник, — продолжает Иероним, — не знает смирения и кротости людей простых, т. е. святых, не знает христианских слов любви, не умеет пренебрегать своими стремлениями, а стремится от одной почести к другой».795 Но однако спрашивается: от чего же зависела такая невнимательность в выборе лиц, которые должны были комплектовать ряды духовенства? Златоуст указывает две причины явления. Во-первых, по Златоусту, епископы выбирали лиц для клира по соображениям посторонним и случайным. Они уступали просьбам различных дам, которые, как всегда, любят мешаться не в свое дело, а епископы почему-либо не могли отклонять подобных ходатайств.796 Во-вторых, по свидетельству Златоуста, некоторые епископы по зависти отстраняли лиц, достойных уважения, от вступления в клир, а пополняли его лицами негодными. Он говорит: «Делатели Христовы (епископы) разграбляют наследие Христово более воров и неприятелей. Они отстраняют и отгоняют делателей доблестных для того, чтобы им при их самоволии делать все, как им хочется. А причиной явления — зависть».797

Но по нашему суждению, обе эти причины, указываемые Златоустом, не уясняют дела. Дамы, конечно, могли вмешиваться не всегда, а лишь изредка; также нечасто должны были встречаться случаи, когда епископы из зависти устраняли лиц достойных. Во всяком случае, мы не можем отрицать того, что иногда зависть действительно заставляла епископов во чтобы то ни стало отделываться от таких лиц, которые своими достоинствами мозолили им глаза. Вот что, например, рассказывал некто Вассиан на Халкидонском соборе. «С юношеского возраста я жил для бедных, я устроил странноприимный дом, поставил в нем 70 кроватей и радушно принимал всех больных и увечных. Но Мемнон, епископ Эфесский, завидуя этому, потому что я был всеми любим, сделал все, чтобы выгнать меня из города. Он насильственно посвятил меня в епископы ничтожного селения. Я не хотел принимать на себя управления епископством, поэтому Мемнон от 3-го до 6-го часа бил меня пред алтарем, так что и Св. Евангелие, и алтарь обагрены были кровью. Я должен был покинуть город и не мог даже видеть этого города».798 Но повторяем: зависть не может объяснять всего дела. Завидуют обыкновенно низшие высшим — таков психологический закон. И, вероятно, редко встречались случаи, когда епископ завидовал клирику или кандидату на священную должность.

Причины, почему выбирались в клир лица, не заслуживающие сана священства, хотя и сложны, но все же удобопонятны, если примем во внимание следующие разъяснения. С IV века число христианских общин быстро умножалось. Вследствие чего не для всякой общины или прихода можно было найти хорошего пастыря. Приходилось ставить во священники кого случится. Так, из определений одного поместного Карфагенского собора конца IV века известно, что в этой церкви около того времени стал чувствоваться большой недостаток в клириках, почему церковь Карфагенская должна была обращаться к другим церквам за кандидатами в священники.799 Очевидно, при таких условиях нельзя было быть очень разборчивым в выборе священников. Епифаний, епископ Кипрский, IV же века, со своей стороны свидетельствует, что потому только и стали ставить священников женатых, вместо безбрачных, что христианских общин стало очень много, и начало замечаться оскудение лиц безбрачных, необходимых для укомплектования рядов духовенства.800 Т. е., по суждению Епифания, ввиду множества свободных священнических мест стали вместо лучших кандидатов поставлять худших. А это, естественно, могло простираться очень далеко. Вообще принимали в клир всякий сброд,801 просто потому, — говоря языком современной политико-экономической науки, — что спрос на священников превосходил предложение. Если приходилось набирать в клир кого пришлось, то неудивительно, если эти лица и сами не были образцами добродетели и оставались без должного нравственного влияния на общество.

Вот главная причина, почему при избрании на священные должности недостаточно обращалось внимание на достоинства избираемого, но были и другие причины, вызывавшие рассматриваемое явление. Василий Великий свидетельствует, что рекомендовать того или другого человека как способного быть клириком, рекомендовать перед епископом, лежало на обязанности священников и дьяконов, составлявших клир известного епископа, но что священники и дьяконы злоупотребляли этой обязанностью. Они стали рекомендовать кандидатов без испытания их жизни, — по пристрастию, открывали доступ к священству своим родственникам и всякого рода приятелям, и вот появилось много недостойных пастырей церкви. По свидетельству того же Василия Великого (пр. 89), «весьма многие из опасения попасть в солдаты всячески старались определиться в клирики»; конечно, для достижения цели они притворялись, как будто они люди благочестивые, кроткие, готовые на самоотвержение. Само собою понятно, что из этих беглецов от солдатчины выходили сомнительного достоинства воины Христовы. Сами епископы подчас держались неправильных взглядов на духовный сан; они награждали этим саном лиц, оказавших им какие-либо услуги. Значит, пастырское служение рассматривалось как какое-то повышение в чине или мирская награда. Вот, например, какой был случай. Некоего Геронтия, имевшего познания в медицине, св. Амвросий Медиоланский сделал дьяконом; но потом оказалось, что он был человек недостойный, и Амвросии изгнал его из клира. Но Геронтий не потерялся, отправился в Константинополь, завязал разные выгодные знакомства, сумел оказать личную услугу сыну Элладия, митрополита Кесарии Каппадокийской. Элладий, хотя и знал прошлое Геронтия, но тем не менее, в знак благодарности, сделал его сначала священником, а потом даже епископом Никомидийским.802 Раньше мы указывали и другие случайные мотивы, по которым избирали тех или других лиц на служение алтарю. Из всего этого выходили печальные следствия. Кандидатов на священство, по крайней мере на Востоке, было много, а толку в них было очень мало. Василий Великий говорит (пр. 89), что при каждой даже сельской церкви насчитывалось много кандидатов в священные должности, они исполняли разные низшие обязанности при храме, но «нет, — замечает святитель, — нет никого достойного служения алтарю». А если из таких кандидатов и избирались пастыри, то, конечно, они не могли принести блага церкви. Недаром Василий Великий взывал: «Исчезла сановитость священников, мало людей, пасущих стадо Божие разумно». «Ибо достигающие священства, — говорит он, — в благодарность за свой выбор воздают тем, что всё позволяют в угоду грешащим».803

Третьей общей причиной явления, т. е. нравственного упадка в духовенстве, было неуважение к священникам со стороны членов общества. Священник перестал быть лицом почетным. Он стал предметом насмешек, зубоскальства, всяческих нападок. Златоуст пишет: «Самый последний нищий поносит епископа на площади. Рассердится ли епископ, посмеется ли, захочет ли дать себе отдых — является много насмешников, много соблазняющихся, много осуждающих».804 Общество немилосердно придиралось к действиям лица священного: все выходило не так, да не так. Тот же Златоуст влагает в уста мирянина такие слова: «Если пастырь делает то же, что и я — и моется в бане, и пьет (конечно, вино), и одевается, заботится о доме и домашних, то за что же он поставлен надо мною? Он имеет у себя прислужников, ездит на осле (т. е. не ходит пешком), так зачем же поставлен он надо мною?»805 Угодить на пасомых было невозможно. Если пастырь проявлял, напротив, аскетические наклонности, его тоже позорили на всех перекрестках, как было, например, с Григорием Богословом.806 Златоуст говорит: «Что хвалит один (в епископе), то порицает другой, а что осуждает один, тому удивляется другой».807 Мало того. По словам того же св. отца: «за один разговор свой он (пастырь) подвергается такому множеству нареканий, что часто падает от уныния: его судят и за взгляд; самые простые действия его многие строго разбирают, примечая и тон голоса, и положение лица, и меру смеха. С таким-то, говорят, он громко смеялся, обращался с веселым лицом и разговаривал громким голосом, а со мною мало и небрежно».808 «Если он неспособен говорить красноречиво (проповеди), то бывает сильный ропот, если способен говорить, то опять порицания: он, говорят, тщеславен», — пишет еще Златоуст.809 Если кто-нибудь из епископов делал какой-либо непростительный проступок, брань обращалась на всех архиереев. Общество было неумолимо жестоко. В одном правиле (19-ом) Сардикийского собора сказано: «мы знаем, что часто вследствие соблазна, допущенного немногими из епископов, почтенное имя священства подвергалось пренебрежению». А сделать неприятность епископу стало делом обычным. Сочинялись доносы на епископов и не видно было конца этим кляузам. В одном правиле Карфагенского собора замечено: «есть много неблагонамеренных, которые считают своим долгом при всяком случае делать доносы на отцов и епископов».810 Молва любила распространять в обществе, что священные лица утаивают долю бедных, что они воры, святотатцы, что они не умеют управлять делами.811 Вообще, Златоуст говорит: «Священников, служителей духовных благ, пасомые осыпают бесчисленными злословия-ми или же сочувствуют другим злословящим. Подлинно, — прибавляет он, — ничто так не вредит церкви, как эта болезнь века».812 «Теперь, — заявляет св. отец, — даже от язычников нельзя слышать таких злословии и порицаний против начальствующих, т. е. епископов и священников, которые произносятся теми, кто принадлежит к верующим».813 Между священником и обществом возникла рознь. Случалось, что если епископ хотел наказать чем-нибудь провинившегося клирика, то жители города назло епископу устраивали в пользу виновного шумные демонстрации, выходили ему навстречу в несметном количестве, со свечами и лампадами.814 Само собой понятно, что при таких условиях нельзя было ожидать, чтобы в духовное сословие стремились поступать люди, обладающие достоинствами и самоуважающие: ни одному порядочному человеку не хочется быть мишенью для насмешек. Вследствие этого в духовное сословие могли поступать главным образом только лица, которым насмешки и всякие порицания нипочем, т. е. лица, лишенные сознания своего нравственного достоинства, а от таких лиц нельзя было ожидать ни нравственности, ни нравственного влияния на общество. Да и много ли можно было найти людей достойных, которые считали бы честью для себя сделаться священником, когда светское правительство сделало из священства род наказания? Один историк рассказывает, что когда император Зенон (V век) пожелал отделаться от своего соперника по престолу — Маркиана, то приказал схватить его в бане и тотчас посвятить в пресвитеры.815

К этим причинам нравственного упадка духовенства нужно еще прибавить следующее: одной из очень видных причин, влиявших неблагоприятно на нравственное состояние духовенства с IV века, было испорченное византийское общество, в частности византийская придворная атмосфера; византийский двор был миром интриг, пороков, низкой лести. Духовенство, как это и естественно, носило на себе следы растления того общества, из которого оно выходило, и того государства, интересам которого оно служило.

В числе причин, содействовавших порче нравственного характера духовенства на Востоке в IV веке иногда выставляют неблагоприятное влияние латинских школ на греческий Восток. Говорят, что Константин Великий, перенеся столицу с Запада на Восток, вместе с тем перенес сюда латинские школы, которые, имея целью готовить адвокатов, давали очень поверхностное образование, приучавшее к крючкотворству и кляузничеству. А так как из питомцев этих-то школ и стали брать с IV века на Востоке епископов и священников, то духовное сословие — говорят нам — стало отражать на себе недостатки этих школ: духовенство стало склонно к интригам, кляузам, спорам из-за преимуществ, вообще характер его мельчает. Однако, мы не думаем, чтобы это, во всяком случае оригинальное, мнение816 имело особенное значение. Во-первых, духовенство испортилось гораздо раньше IV века, как это показывает пример Павла Самосатского и подчиненного ему духовенства из III века; во-вторых, латинские школы, перенесенные с Запада на Восток — допустим даже, что они действительно были худы — не сейчас же распространились, не сейчас же и принесли плоды. А между тем, порча духовенства IV века представляет собой такое яркое явление, которое едва ли может быть объясняемо влиянием школ, только что начавших свое существование. В-третьих, большинство замечательных западных пастырей, как Амвросий, Иероним, Августин, получили образование в латинских школах, и это образование не сделало их ни интриганами, ни кляузниками. Итак, если распространение школ латинских и могло оказывать неблагоприятное влияние на нравственный характер восточного духовенства, то это влияние остается причиной не главной, а не более как второстепенной.

Теперь доскажем историю нравственного состояния духовенства в период времени от VI до IX века. Это были века упадка церковной жизни во всех отношениях. Наперед поэтому можно предполагать, что нравственное состояние духовенства этого времени не стало лучше, чем в более цветущее время церкви. Это так действительно и есть; тем более, что не существовало никаких условий, какие содействовали бы улучшению рассматриваемого состояние духовенства. Примеры доблестных пастырей с VI до IX века встречаются редко, а примеры пастырей с противоположными качествами — сплошь и рядом. Больше сведений имеем о положении духовенства на Западе, поэтому о нравственном состоянии западного духовенства сначала и скажем. Папа Григорий Великий, живший в конце VI и начале VII века, в своих сочинениях высказывает немало жалоб на нравственное состояние духовенства. Он говорит, что священники и епископы только старались казаться святыми, а на деле не были таковы.817 Они не имели христианской любви и желали властительства. «Они не имеют, — по Григорию, — внутренней любви, но желают быть господами; совсем забывают о том, что они отцы, и если когда по внешности ласковы, внутренне же свирепствуют».818 Простой народ — говорит св. папа — они обирают, не оказывая ему никакой пользы, а лиц, власть имеющих, даже за заблуждение превозносят похвалами, и это для того, чтобы, говоря неприятное, не лишиться подарка от обличаемого. Священники расхищали чужое достояние.819 Духовные лица, по словам того же папы, приняв на себя обязанность священника, не помышляли об исполнении ее. Проповедовать не проповедовали, главнейше потому, что «язык препинался от собственного нечестия проповедников».820 Священники ударились в мирские занятия, погрузились в хлопоты житейские. «Вот уже почти нет ни одного мирского дела, — замечает Григорий, — которыми не занимались бы священники».821 «Предаваясь всецело мирским занятиям, они совсем забывают, что они поставлены заботиться о вечном спасении душ. Когда есть у них мирские занятия, то они в восторге, — говорит св. Григорий, — если же нет, то ни днем, ни ночью не дают себе покоя, придумывая, как бы отыскать их. И в этих суетных заботах они находят величайшее наслаждение, так что они, собственно, тяготятся отсутствием этих забот, а не тем, когда они ежеминутно подавляют их».822 К числу видных недостатков в положении духовенства Григорий относит и то, что епископы продавали духовные должности, пятнали себя симонией.823 Григорий, не обинуясь, думает, что различные беды, какие постигали в его время общество, суть наказание Божие за нечестие священников. Вообще он замечает, что «священники нечестивой жизнью поспешают к адским наказаниям».824 Западные соборы с VI в. указывают множество самых печальных фактов, свидетельствующих о нравственном растлении духовенства. Собор Нарбоннский VI века свидетельствует, что епископы слишком обременяли клириков различного рода поборами. Собор Толедский VII в. указывает, что некоторые епископы дочиста обирали деньги, принадлежавшие известной церкви, так что ничего не оставалось ни на долю клириков, ни на благоустройство храма. Другой собор, Толедский, в том же веке свидетельствует, что епископские визитации известных приходов настолько были обременительны для духовенства, что настала забота, чтобы уменьшить подобные приезды.825 В середине VI века собран был собор в Лионе для суда над двумя епископами, обвинявшимися в насилиях различного рода, смертоубийстве, прелюбодеянии и других тяжелых преступлениях, и собор признал их виновными.826 Один из германских соборов VIII века указывает на распространение прелюбодеяния и других плотских пороков в духовенстве: дьяконы имели по 4 и 5 конкубин, и это однако не мешало им восходить к высшим достоинствам — до епископства включительно, достигнув которого они оставались по-прежнему порочными. Другие епископы были пьяницами, развратниками, страстными любителями охоты. На другом соборе того же VIII века открылось, что один епископ позволял себе вещь кощунственную: построил капеллы в честь собственного имени и заставил молиться в них. Тот же собор перечисляет и другие преступления духовенства в Германии.827

Каково было нравственное состояние духовенства на Востоке, в позднейшие времена древней церкви, после V века, об этом дают нам понятие прежде всего правила соборов Трулльского и VII Вселенского. Здесь мы снова встречаемся с указаниями на те же пороки духовенства, какие замечались в нем и раньше. То же злоупотребление церковными доходами, то же корыстолюбие, та же роскошная жизнь, когда позволяли это средства и проч. Но к таким, уже известным из прежней истории недостаткам присоединяются еще новые и новые. Появились занятия в духовенстве, которые заслуживали полнейшего порицания. Так, одни из клириков содержали корчемницы (Трулл., прав. 9), а другие — даже дома терпимости (Трулл., прав. 86). Некоторые из епископов возводили на подчиненных им клириков различные мнимые преступления и налагали епитимию, а потом за золото и серебро прощали мнимых виновников (VII Всел. соб., прав. 4). Как мало даже самые первые из иерархов заботились об интересах церкви, об этом может дать представление следующий факт, случившийся в царствование Юстиниана II (конец VII и начало VIII века). Император Юстиниан II захотел разрушить одну церковь, сооруженную в честь Богоматери, с тем, чтобы на этом месте устроить ложи для цирковой партии так называемых голубых. Но император не решается прямо взяться за это дело. Его мучит совесть. И вот он требует от Константинопольского патриарха, чтобы тот благословил разрушение храма, прочитал бы приличествующую случаю молитву. Патриарх сначала было отказывался исполнить требование императора, представляя в свое оправдание то, что он знает, какие молитвы читаются при создании храмов, но что ему неизвестны молитвы, какие произносились бы при их разрушении. Тем не менее воля императора взяла верх. Слабый, угодливый патриарх уступил, решился произнести следующую молитвенную формулу, освящая разрушение храма: «слава и честь Богу, долготерпящему всегда, ныне и присно и во веки веков».828 В духовенстве рассматриваемого времени в особенности замечается забвение того, что оно — пастыри душ, что только сюда должны быть направлены его помыслы и стремления. Так, какой-то анонимный автор послания к императору Константину Копрониму, дошедшего до нас с именем Иоанна Дамаскина, как можно думать, монах или вообще какое-либо духовное лицо, пишет: «Епископы нашего времени только и заботятся о лошадях, о стадах, о полевых угодьях и денежных поборах, — о том, как бы повыгоднее продать свою пшеницу, как лучше разливать вино, как продавать масло, как прибыльнее сбыть шерсть и шелк-сырец, и рассматривают тщательно только ценность и вес монеты; они старательно наблюдают за тем, чтобы стол их ежедневно был сибаритский — с вином благовонным и рыбами величины необычайной. Что же касается паствы, то о душах пасомых нет у них ни малейшей думы. Пастыри века сего истинно стали, по выражению Писания, волками. Как только заметят они, что кто-нибудь в подведомой им пастве совершил хотя бы малый какой проступок, мгновенно воспрянут и разразятся всевозможными епитимиями, нисколько не помышляя при этом о действительном назначении пастырского служения, относясь к пастве не с помыслами пастырей, а с расчетом наемных поденщиков».829 Разумеется, историк должен относиться к этому безымянному свидетельству с осторожностью и принимать его с ограничениями; но тем не менее можно утверждать, что такие пастыри могли быть хорошими помощниками, но очень мало надежными руководителями душ.

V. Материальное состояние духовенства во II и III веках

Век апостольский и века последующие представляются не тождественными по отношению к вопросу о материальном состоянии духовенства. В первое время бытия христианства к новой религии обращались в большинстве случаев только люди бедные, неимущие, едва могущие прокормить самих себя. Поэтому пастыри не могли рассчитывать на материальную поддержку со стороны общины, в какой они пастырствовали. По всей вероятности, они жили трудами рук своих, питаясь от тех профессий, при каких они были до избрания в иерархическую должность, и каких они не оставляли и в священстве. Могло также быть, что епископы и пресвитеры принадлежали к зажиточным классам и потому не нуждались ни в какой сторонней помощи; а что они выходили из классов зажиточных, это условливалось тем, что их обязанность требовала известной степени образованности, каковое образование естественнее всего было встречать в зажиточном классе и меньше всего между простонародья. Поэтому, иерархическое лицо чаще всего — что представляется наиболее вероятным — принадлежало к среднему классу, достаточному по своим средствам, и в таком случае оно могло содержаться на свои собственные средства. Если, например, апостол Павел требовал со стороны епископов (и пресвитеров), чтобы они подавали другим пример по части странноприимства (I Тимоф., 3, 2), то, очевидно, они должны были принадлежать к зажиточному классу, иначе каким образом они могли бы отличаться странноприимством перед прочими, если бы принадлежали к беднякам? По-видимому, наше представление о том, что пастыри апостольского века или жили трудами рук своих, или были людьми зажиточными, находит себе опровержение в словах апостола Павла к коринфянам: «Или мы не имеем власти есть и пить? Или один я и Варнава не имеем власти не работать? Какой воин служит когда-либо на своем содержании? Кто, насадив виноград, не ест его плодов? Кто, пася стадо, не ест молока от стада? По человеческому ли рассуждению я это говорю? Не то ли же говорит и закон? Ибо в Моисеевом законе написано: не заграждай рта у вола молотящего. Если мы посеяли в вас духовное, велико ли то, если пожнем у вас телесное? Разве не знаете, что священнодействующие питаются от святилища? Что служащие берут долю от жертвенника? Так и Господь повелел проповедующим Евангелие жить от благовествования» (I Коринф., 9, 4—14). Но здесь, скажем мы, нет указания на материальное положение и обеспечение пастыря церкви апостольского века. Апостол Павел говорит не о пастыре, а о миссионере или странствующем проповеднике; такой проповедник, проводя жизнь неоседлую, не мог ни заниматься хозяйством, ни пропитывать себя каким-либо ремеслом или занятием. Что речь здесь у Павла не о пастыре, об этом ясно свидетельствуют заключительные слова тирады: «так и Господь повелел проповедующим Евангелие жить от благовествования». Правда, в вышеприведенной нами тираде из Послания к коринфянам есть такие слова: «разве не знаете, что священнодействующие питаются от святилища? Что служащие жертвеннику берут долю от жертвенника?» Но в этих словах не заключается заповеди апостольской; здесь лишь указывается сравнение, при помощи которого уясняется положение проповедника-миссионера. Притом: если апостол для своей аналогии упоминает о святилище, жертвеннике, жертве и питающихся от них священнослужителях, то он разумеет святилище и жертвенник, и жертвоприносителей или иудейских, или, вернее — языческих, но отнюдь не христианское духовенство, так как у христиан апостольского века ни святилищ, ни жертвенников не было вовсе. Таким образом, открывается, что «власть не работать» апостол дает не пастырю, а лишь миссионеру или странствующему проповеднику. Сам же Павел не пользовался и этой властью, хотя и был миссионером. Он не брал ничего от тех лиц, которым проповедывал Евангелие (1 Кор., 9, 12), а жил своим трудом.

Иначе повелось дело во времена послеапостольские. В период II и III века обеспечение духовенства почти исключительно уже возлагается на обязанность паствы. Это произошло частью оттого, что церковь стала неодобрительно смотреть на мирские занятия духовенства, как на занятия, не соответствующие его достоинству; частью оттого, что с расширением христианских общин, каждой в отдельности, духовные обязанности стали поглощать много времени у пастырей, и они лишались возможности заботиться о самих себе; частью оттого, что в случае, если достойный человек, будучи выбран в пастыри, оказывался слишком бедным, то приходилось заботиться о его обеспечении.

Каким образом произошло, что пастыри, сначала заботившиеся сами о своем пропитании, потом начали жить за счет своей паствы? В этом случае, как можно догадываться, имели влияние некоторые обычаи, встречавшиеся и практиковавшиеся в языческом римском мире. Есть много оснований утверждать, что христианство, распространяясь в римском мире, в практической жизни иногда применяло некоторые формы тех корпораций, которые позволены были римскою властью и между которыми самыми видными корпорациями были так называемые похоронные коллегии.

Раз христианские общины, под влиянием обстоятельств времени, принимали форму похоронных коллегий, они должны были усвоить и некоторые обычаи и учреждения, находившие место в этих коллегиях. Похоронные коллегии, как известно, составлялись из лиц вообще бедных, желавших, чтобы по смерти каждого из них ему устроено было приличное погребение. Для этой цели члены коллегий образовали общественную кассу у себя (area), в которую каждый из членов ежемесячно во время собраний, происходивших раз в месяц, полагал известную определенную, но не большую денежную плату или взнос. Отсюда и заимствовались деньги, необходимые для погребения того или другого из умерших членов. Само собой разумеется, что каждая такая коллегия имела одного или нескольких распорядителей. На таких же основаниях существовало в Римской империи и много других дозволенных законом корпораций с целями взаимопомощи. Так, существовали корпорации купцов, разных ремесленников, моряков. Люди одного селения или города, провинциалы, проживавшие в Риме, или жители Рима, попавшие в провинцию — все они могли составлять корпорации для взаимной поддержки. Устройство более обширных коллегий имело для себя образцом муниципии. Во главе стояли кураторы, которые избирались на один год. Между тем как бедные коллегии местом для своих собраний избирали какую-либо незначительную гостиницу, более богатые коллегии для этой цели имели свой особенный дом, в котором устраивались зал для заседаний и столовая комната, а также капелла или, по крайней мере, алтарь. Все корпорации, нужно сказать, поставляли себя под защиту какого-либо из многочисленных богов, причем избирали себе в патроны такого бога, какой имел отношение к профессии братчиков. Многие коллегии с течением времени значительно разбогатели от взносов членов, их подарков и завещаний. У этих коллегий были свои дома, поместья, капиталы: доходы с капиталов и продукты труда из поместий, по воле жертвователей, в определенные дни года следовало раздавать членам корпорации. Так, происходила в определенное время раздача между членами хлеба, вина, денег. Замечательно, что между членами коллегий такая раздача происходила не поровну, а распорядители коллегии получали больше, простые же члены меньше. Иногда замечалась значительная разница между тем, сколько получали главные распорядители. Так, в одном языческом памятнике указывается, что из процентов с капитала, пожертвованного на одну коллегию, выдавалось высшим должностным лицам коллегии по 6 динариев и по 8 кружек вина, низшим должностным лицам по 4 динария и 6 кружек вина, а рядовым сочленам коллегии по 2 динария и по 3 кружки вина, сверх того каждый получал по четыре хлеба.830 Такая раздача припасов или денег членам коллегии носила латинское название sportula. Название это появилось не теперь, когда возникли коллегии, но много раньше. Оно с давних времен означало дары, какие патроны в Риме раздавали своим клиентам. За все труды и искательство клиенты в Риме получали вознаграждение, которое называлось sportula. Спортула, как показывает самое слово, была небольшая корзинка с холодной закуской или с остатками от барского стола. Нередко однако взамен этих съестных припасов клиенты получали небольшую сумму денег, обыкновенно 10 сестерций (сестерций — 6 коп.). Обычай раздачи спортул возник таким образом: сначала клиенты обедали вместе с патронами, затем, по причине увеличения числа клиентов, спортула явилась заменой обедов. Спортулы раздавал сам патрон, зорко смотря за тем, чтобы ее не получил кто-либо посторонний. В позднейшее время в коллегиях спортулой стала называться всякая раздача между её членами, — раздача, совершавшаяся в честь или память богатого жертвователя денег или поместья.831 Кроме раздачи спортул, из сумм коллегии устраивались для братчиков торжественные обеды, которые служили знаком их взаимообщения.832

Если нет серьезных оснований сомневаться в том, что христианские первоначальные общины приняли форму так называемых похоронных коллегий, то также мало может быть оснований не допускать связи между обычаями, выработанными в похоронных римских коллегиях, и обычаями первоначальных церковных общин. Тертуллиан и не думает умалчивать о том, что сбор денег в христианских церковных собраниях происходит аналогично с тем, как это дело происходило в языческих коллегиях. Для него это параллельные явления (Apolog. Cap. 39). Сбор с братчиков их пожертвований на цели коллегии происходил раз в месяц, точно также раз в месяц собирались добровольные пожертвования и в христианских собраниях; самый взнос в коллегиях назывался латинским словом slips, тем же именем Тертуллиан обозначает и христианские церковные пожертвования. Общая касса в коллегиях называлась area, тоже наименование дает Тертуллиан и христианской церковной кружке. В важнейших из римских коллегий взнос назначался на дела благочестия, а именно на погребение неимущих членов, подобные же цели имелись в виду и при сборе пожертвований в христианских собраниях. Тертуллиан (ibid), говорит: «Это как бы взнос благочестия. Ибо вносимое тратится не на пиршества, а на то, чтобы питать и погребать бедных, — заметьте: и погребать, — на то, чтобы воспитывать мальчиков и девочек, лишившихся родителей, на то, чтобы оказывать помощь престарелым и потерпевшим кораблекрушение» и т. д. Совершенно схоже говорит о назначении собираемых в христианских собраниях денег и Иустин Мученик. «Люди имущие дают у нас сколько хотят из того, что есть у них. Собранное вручается предстоятелю (епископу), и он употребляет это на пропитание вдов и сирот, больных, странников и вообще всех нуждающихся» (Первая апология, гл. 67). Уставы римских коллегий тем больше обращают на себя наше внимание, что эти уставы дают нам возможность уяснять и собственно материальное положение христианского духовенства древнейшей эпохи. Киприан называл клириков sportulantes fratres — тем самым именем, которое носили и члены коллегий, как лица, получавшие спортулу.833 Мало того: впоследствии мы укажем свидетельства, из которых открывается, что клирики получали неодинаковое вознаграждение из церковных сумм; но — как мы замечали выше — и в коллегиях высшие должностные лица получали больше, низшие — меньше. Не говорим уже о том, что как в коллегиях члены их, так потом и в церкви клирики получали не только денежное пособие, но и пособие продуктами — вином, хлебом.

Таким образом, мы видим, что изменение в материальном положении христианских пастырей по сравнению с апостольскими временами происходило под влиянием обычаев, практиковавшихся в римских коллегиях. Но рядом с этим фактором видное место занимает в рассматриваемом нами явлении реакция ветхозаветных иудейских учреждений. Сюда можно отнести стремление пастырей утвердиться в мысли, что они должны жить не своим трудом, а содержаться на счет паствы; сюда же можно отнести замену названия area, которым обозначалась общественная касса, замену еврейским наименованием корвана, которым уже обозначалась собственно церковная кружка.834

Теперь войдем в подробности и частности материального состояния духовенства II и III века.

В так называемых Постановлениях Апостольских, памятнике, заключающем в себе много древних известий, настойчиво и внушительно советуется паствам, чтобы они не забывали о пастырях, а заботились, чтобы во всем жизненном пастыри имели довольство. Здесь говорится (II, 34): «почитайте епископов начальниками и приносите им дары, как царям, ибо от благ ваших надлежит питаться им и сожителям их (клирикам). Как Самуил издал постановления народу о царе в первой Книге Царств, а Моисей о священниках в Книге Левит, так и мы (речь ведется от лица апостолов) постановляем вам о епископах. Если там народ давал подати сообразно с достоинством царя, то не тем ли более должен ныне получать от вас епископ назначенное ему Богом для содержания своего и живущих с ним клириков. К этому должно еще прибавить (и это, заметим, очень важно), что сей (епископ) пусть получает более, нежели сколько в древности получал тот, потому что последний (т. е. царь) занимался военными делами, заботясь о мире и войне, чтобы сохранить тела подданных, а первый — епископ — проходит священство Божие, отклоняя опасность от тела и души». В другом месте тех же Постановлений Апостольских (II, 36) миряне призываются к безграничной щедрости в пользу пастырей: «пред священниками не являйся с пустыми руками, но непрестанно приноси добровольные дары твои». Ориген, называя священников посланниками Божьими и наместниками Христовыми, которые занимаются не мирским, а только божественным, требует, чтобы миряне служили им в их материальных потребностях. «Свет знания, который хранится во священниках, — говорит он, — померкнет, если миряне не будут подливать масла в этот светильник (т. е. если они не будут оказывать священникам материальной помощи), и тогда те и другие повергнутся в бездну тьмы».835 Для того, чтобы расположить мирян к большей щедрости в пользу церкви и духовенства, введено было предстоятелями церкви следующее обыкновение: имена тех, кто приносил вещественные дары к алтарю, были поминаемы в церковной молитве. В некоторых церквах во время литургии возглашалась ектинья, в которой возносилась молитва как за тех, которые дают тайно или явно, так и за тех, которые дают и много и мало; церковь при этом не исключала из своих молитв и тех, кто хотел бы давать, но был не в состоянии этого делать.836 Так располагала церковь верующих к даяниям в пользу клира и неимущих.

Откуда же именно брались средства для содержания духовенства и в чем состояли они? Естественную статью доходов клира составляли те приношения верующих для агап и таинства Евхаристии, которые состояли из жизненных припасов: хлеба, вина, меда, масла, винограда и т. п. Можно полагать, что все эти жизненные припасы вначале без различия приносились в церковные собрания и только впоследствии стали отличать те приношения, которые доставлялись прямо в храмы, от тех, которые, как не имеющие отношения к богослужению, доставлялись уже в дом епископа (Прав. Апост., 3—4). Щедрость членов церкви в те времена была так велика, что подобных припасов приносимо было с избытком: их хватало и на совершение Евхаристии, и агап, и для раздаяния бедным и клирикам с епископом во главе. Постановления Апостольские, вероятно, описывая обычаи III века, с большой точностью определяют, как клирики должны были делить между собою остатки от литургических припасов. Здесь так говорится об этом: «то, что составляет остаток от совершения Евхаристии (и прибавим: остаток от раздачи бедным), дьяконы по мысли и распоряжению епископа или пресвитера (последние распоряжаются в том случае, где нет епископа) пусть разделяют клиру: епископу четыре части, пресвитеру три части, дьякону две части, а прочим — иподьяконам, или чтецам или певцам, или дьякониссам по одной части. Ибо чествовать каждого по достоинству дело прекрасное и угодное пред Богом» (кн. VIII, 31). Вторая статья доходов духовенства состояла в деньгах. В древности, как и теперь, церковная община жертвовала деньги на нужды церковные. Для этой цели заведена была особая сокровищница или касса. Она называлась вначале или латинским именем area, или греческим λογια — в смысле сбора на общественные нужды, а потом эта сокровищница стала именоваться корваной — в специальном значении церковной кружки.837 В некоторых церквах, как, например, в Северо-африканской, существовало то обыкновение, что члены общины вносили свои вклады или пожертвования, во время богослужебных собраний, в первый воскресный день каждого месяца, следовательно — раз в месяц.838 Обыкновение это древнейшее. Оно стоит в связи с обычаем римских похоронных коллегий получать взносы от своих членов раз в месяц. В других церквах ввелось другое обыкновение: миряне в каждый воскресный день приносили в церковные собрания свои доброхотные деяния и опускали их в церковную сокровищницу (Пост. Апост., II, 36). Это обыкновение уже позднейшего происхождения по сравнению с прежде упомянутым: здесь уже видно стремление внести некоторые перемены в обычаях, господствовавших в церковных общинах, прежде стоявших в близком родстве с похоронными коллегиями. Видно, что чисто церковный интерес начинает господствовать над общественным, который служил главным мотивом в коллегиях. Нужно заметить, встречались случаи, что кроме денег некоторые приносили пожертвования и вещами, например, приносили готовую одежду и т. п.839 Иные из христианских пастырей и писателей очень настойчиво рекомендуют не ослабевать в усердии касательно денежных и других приношений. Киприан Карфагенский предписывает, чтобы молящиеся не приходили к Богу с пустыми руками, ибо таковая молитва бесплодна.840 Тот же Киприан сильно осуждает одну богатую женщину за то, что она была скупа и приходила в церковь, не делая вклада в церковную кассу, так что в храме на нее тратилась (когда она принимала Евхаристию) та доля, которая была доставлена людьми бедными.841 Впрочем, церковь старалась быть очень разборчивой в принятии приношений. Она не от всякого принимала их. Так, известен следующий случай. Около 170 года Маркион пожертвовал римской церкви весьма значительную сумму в 200 000 сестерций, но так как Маркион был еретиком, то римская церковь сочла бесчестьем для себя владеть деньгами человека, исключенного из церковного общения и возвратила назад вклад дарителю.842 На соборе Эльвирском в Испании, в начале IV века, прямо определено (пр. 28) не принимать приношений от лиц, не принадлежащих к церкви. Постановления Апостольские еще полнее разрабатывают вопрос о том, от кого не следовало принимать приношений в церковную кассу. Они запрещают принимать вклады от следующих лиц: корчемников (т. е. содержателей гостиниц, которые в то время были и приютами распутства), от блудников, хищников, прелюбодеев, угнетателей сирот, от лиц, дурно обращающихся со слугами, плутов, бессовестных адвокатов, ваятелей идолов, жестоких податных сборщиков, купцов, обвешивающих и обмеривающих, воина-притеснителя, человекоубийцы, палача, судьи неправедного, торгующего правосудием, пьяницы, распутника, ростовщика, отлученных от церкви. Постановления Апостольские предвидят возражение: «если церковь в самом деле не будет принимать приношений от вышеназванных лиц, то на что будут содержаться вдовицы и бедные?» Ответ дается такой: «если церковь находится в нужде, то лучше погибнуть, чем принять что от врагов Божиих», т. е. явных грешников. В тех же Постановлениях Апостольских (IV, 6.8.10) встречаем такое замечание: «если случится церкви принять деньги от указанных недостойных лиц, то пусть они будут употреблены на покупку дров и углей, ибо дело доброе, — замечается здесь не без иронии, — предавать дары нечестивых огню».

Часть этих-то приношений из сумм церковных уделялась на нужды духовенства. Епископ не лишен был права брать из этих сумм потребное на свои нужды. В так называемых Правилах Апостольских (4 и 41) говорится, что если епископ нуждается, то пусть заимствует необходимое из церковных стяжаний. В том же месте Правил Апостольских дается знать и о прочих клириках, что и они имеют право на вознаграждение из церковной сокровищницы, когда говорится: «закон Божий постановил, чтобы служащие алтарю от алтаря питались, подобно тому, как и воин не подъемлет оружия на своем пропитании». В этом случае мы видим, что у автора Правил Апостольских слова апостола Павла, что священнодействующие питаются от святилища, употребленные апостолом в виде аналогии, принимают смысл уже прямой апостольской заповеди. Итак, клирики, по воззрению церкви, приблизительно III века, имели право брать себе деньги из церковной казны на свое продовольствие. Отчасти известно и то, в каких размерах раздавалось денежное вознаграждение клирикам из церковных сумм. В Карфагенской церкви, например, священникам выдавалось вдвое более, чем другим клирикам, но поровну.843 Впрочем, так как епископы стали полновластными распорядителями при назначении вознаграждений (Прав. Апост., 38, 40), то они позволяли себе и отступления от установившихся правил. Так, известно, что Киприан однажды запретил выдачу вознаграждения некоторым клирикам, как не заслуживающим вознаграждения.844 Или: тот же епископ, сделавший двух, прославившихся в гонении, исповедников — Аврелия и Целерина — чтецами, приказал им выдавать из церковных сумм доли, равные пресвитерским. Вознаграждение клириков производимо было в Карфагене ежемесячно.845

Третью статью доходов духовенства составляли начатки различных произведений природы и вообще труда. Указания на обычай приносить начатки в церковь и для церкви встречаются у Иустина, Ипполита, Оригена. Так, Ипполит говорит, что приносились в церковь начатки плодов земных — хлебного зерна, масла, меда, вина, молока, шерсти, заработной платы.846 Ориген считает приношение начатков священникам делом приличным и полезным. «Если фарисеи и книжники, — рассуждает он, — не осмеливались вкушать от плодов земных, прежде чем принесены начатки священникам, то тем приличнее это делать с нашей стороны, ибо праведность наша выше праведности фарисеев и книжников. Если Христос поощрял в этом отношении фарисеев, то Он хочет, чтобы Его ученики исполнили то же самое и с большим изобилием».847 В Правилах Апостольских и Постановлениях прямо указывается, чтобы начатки назначались для продовольствия клира. В Правилах Апостольских говорится: «всякого плода начатки да посылаются епископу и пресвитерам. Разумеется, — вслед за тем прибавлено в Правилах, — что епископ и пресвитер разделят их с дьяконами и прочими клириками» (пр. 4). С особенной подробностью говорится о начатках и их приношении на пользу клириков в Постановлениях Апостольских. «Всякий начаток должно приносить епископу, пресвитерам и дьяконам на пропитание их, ибо начатки принадлежат священникам и служащим им дьяконам» (VIII, 30). Постановления Апостольские стараются уяснить, почему именно начатки должны принадлежать клиру. «Вы — (обращение к духовным) — образцы подчиненным вам мирянам, ибо не думайте (обращение к мирянам), что епископство есть бремя легкое и удобное, поэтому так как вы, духовные, несете более тяжелое бремя, то и нужно, чтобы первые пользовались плодами» (II, 25). Рассматриваемый памятник очень тщательно высчитывает, что именно должны приносить миряне духовенству в качестве начатков. «Епископа вы должны любить, принося на благословение ваше плоды ваши и дела рук ваших, и дары ваши — начатки хлеба, вина, елея, яблок, волны (шерсти)» (II, 34). «Всякий начаток плодов от точила, гумна, также волов и овец давай священникам, чтобы благословлялось отложенное в кладовых твоих, давай и произрастания земли, чтобы умножились стада волов твоих, стада овец твоих. Всякий начаток хлебов теплых, вина из сосуда, или елея, или меду, винограда или других плодов начатки давай священникам».848

Кроме этих доходов обыкновенных и более или менее определенных, т. е. остатков от евхаристической жертвы, церковных денег и начатков, у духовенства были доходы, так сказать, экстренные. Сюда нужно относить подачки в пользу высших и низших клириков от пиров, какие устраивались мирянами. В Постановлениях Апостольских читаем (II, 28): «на пиру пусть уделяют обычное епископу («пастырю»), хотя бы он и не присутствовал здесь, пусть отделяют ему в честь Бога, вручившего ему власть. А дьяконам пусть дают в честь Христа, вдвое против того, что сколько дается дьякониссе. А пресвитерам, как постоянно трудящимся около слова учения, пусть дают двойную же часть, в честь (благодати) Апостолов Господних. А если и чтец есть, то и он пусть получает одну часть в честь пророков». Причем мирянам внушается, чтобы они не передавали епископу его долю лично, это было бы беспокойно для него, а через дьяконов.

Есть несколько указаний — не очень, впрочем, определенных, — что духовенство получало вознаграждение за исправление треб. Так еще в эпоху первых трех веков встречалось обыкновение давать деньги духовенству за совершение таинства крещения, что однако не одобряется на соборе Эльвирском, начала IV века.849 Было также обыкновение, что лица, вступающие в брак и приходившие за благословением к священникам, делали приношение различных съестных припасов. Правда, эти приношения назначались главным образом для евхаристической жертвы и совершения агап, но так как приношения при этом случае были очень обильны, значительное количество их поступало в пользу клира.850 Погребение верующих, по-видимому, также приносило доходы духовенству. Тертуллиан свидетельствует, что уже в его время был обычай, что духовенство провожало усопшего до могилы и здесь совершало молитвы по нем. Весьма вероятно, что этот труд духовенства не оставался без вознаграждения. Это можно выводить из того, что Константин Великий даровал церкви в Константинополе восемьсот торговых лавок с тем, чтобы похороны, в особенности бедняков, совершались духовенством, которое получало доход от лавок, бесплатно.851 Очевидно, до Константина здесь и в других местах существовал другой обычай.

Можно догадаться, что в церкви II и III века возникала мысль брать десятину в пользу церкви от всех стяжаний; это можно полагать на основании различных замечаний у Ипполита (Арабские каноны), Оригена, в особенности у Киприана и в Постановлениях Апостольских, но это желание духовенства не пришло в исполнение.

Наконец, нет сомнения, что церковь еще в эпоху гонений обзавелась недвижимым имуществом. Так, в Миланском указе Константина Великого 313 года, которым прекращалось гонение, между прочим говорится: «так как мы знаем, что христиане имели во владении не только те места, в которых они обыкновенно собирались, но и другие, составлявшие собственность не частных лиц, а достояние целого общества, то и эти мы приказываем возвратить христианам». В другом позднейшем указе Константина в числе таких владений, которые, по заключении гонений, возвращены были церкви, упоминаются дома, поля, сады.852 Но по недостатку данных, мы не можем определенно решить вопроса: доходы с этих имуществ могли ли поступать в пользу духовенства или нет?

Мы перечислили все статьи доходов, из которых составлялось материальное обеспечение духовенства. Между этими статьями самое видное место занимали остатки припасов, приносимых верующими для Евхаристии и агап, денежные пожертвования в церковную кружку и начатки от произведений земли. Было бы ошибочно думать, что духовенство в этом случае получало доходы от паствы, специально назначенные на нужды духовных лиц. Таких специальных доходов, как это мы находим в наше время, в разбираемую эпоху не было. Духовенство пользовалось частью тех приношений, какие вообще назначались на бедных, больных и всякого рода несчастных, принадлежащих к данной общине. Клирики, не исключая и епископа, получали содержание от церкви, подобно всем другим лицам, не могущим содержаться и пропитывать себя на собственные средства. В документах II и III века нет упоминаний о каких-либо денежных доходах и вещевых пожертвованиях исключительно для духовенства. Так, Иустин говорит вообще о денежных сборах, происходивших в церковных собраниях и назначавшихся на содержание вдов и сирот, больных и т. д., — причем не упоминается о сборах в пользу духовенства. Тертуллиан тоже, говоря о ежемесячных сборах пожертвований, состоявших из денег и происходивших в церковных собраниях, разъясняет, что сборы назначались на воспитание мальчиков и девочек, лишившихся родителей, на содержание стариков, лиц, потерпевших кораблекрушение, но ни словом не упоминает о духовенстве и его особых правах на пользование денежными церковными доходами. Правда, в позднейших свидетельствах, например, в так называемых Правилах Апостольских, уже ясно говорится, что духовенство, начиная с епископа, может заимствовать из церковных сумм деньги, необходимые для своего пропитания, но во всяком случае в данном отношении клирики здесь уравниваются со всеми бедняками, живущими за счет церковных щедрот. Едва ли больше прочих неимущих имели клирики права и по отношению к остаткам от Евхаристии и агап и только начатки принадлежали клиру в большей степени, чем прочим беднякам, хотя и от начаток бедняки не были устранены. Можно более точным образом определить, как велики или невелики были права духовенства на всякого рода церковные пожертвования по сравнению с правами других неимущих лиц. Так, в Постановлениях Апостольских и Правилах Апостольских ясно дается понять, что главными претендентами на церковные доходы были бедняки и всякие несчастные, а за ними уже и лица духовные. В Постановлениях (II, 25) следующее заповедуется епископу: «добровольные приношения на убогих (т. е. вообще разные статьи церковных пожертвований) пусть епископ правильно разделяет сиротам, вдовам, страждущим. Разделяя всем нуждающимся по справедливости, и сами (епископы) пользуйтесь от благ Господних, но не злоупотребляя ими, едя от них, но не поедая всего одни». Таким образом в Постановлениях епископы представляются помещенными в самом конце списка лиц, имевших право на церковные доходы. Они, епископы, но, конечно, и другие клирики, пользуются остатками после удовлетворения нужд вдов, сирот и неимущих. В Правилах Апостольских находим почти то же самое. Так, в одном (41) правиле говорится: «о церковном имуществе (деньгах) заповедуется, чтобы епископ всем распоряжался и раздавал нуждающимся через пресвитеров и дьяконов; также, если он нуждается, то и сам пусть заимствует на необходимые нужды свои и странноприемлемых братии, да не терпят недостатка ни в каком отношении». Здесь опять первое место между претендентами на церковные деньги отводится нуждающимся вообще, а епископ занимает уже второе место. Меньше епископа имел права на церковное вспомоществование лишь класс путешественников, т. е. лица совсем сторонние для данной церковной общины. Известный канонист Зонара, истолковывая одно из Правил Апостольских (59), которым требуется, чтобы высшие клирики при разделе доходов не отделяли низших клириков, замечает: «Писание называет церковное имущество имуществом убогих. И должно раздавать его бедным. Если же предстоятели церквей должны удовлетворять других нуждающихся, то сколь более должны удовлетворять подчиненных им клириков, находящихся в бедности».853 Опять дается знать, что доля доходов духовенства была одной из долей, назначавшихся из церковных стяжаний на удовлетворение убогих. Замечательно, когда Постановления Апостольские требуют, чтобы от пиров, устраиваемых верующими, уделялось что-либо епископу и другим клирикам, то этот памятник ставит духовенство не на первом месте, а сначала приказывает призывать к пользованию от пиршественных яств благочестивых, но бедных старушек, а потом уже дает известную заповедь касательно духовенства (II, 28). Значит и в этом случае епископы и прочие клирики фигурируют в качестве лиц материально необеспеченных. Итак, мы видим, что духовенство II и III века не имело своих специальных церковных доходов; а пользовалось от той же самой церковной кружки, которая назначалась на поддержание неимущих и убогих, причем на эту кружку прежде всего имели право эти нищие и убогие, а после них уже и епископ с клириками. Епископ и клирики представляются «из нищих нищими».854 Быть может, многие из читателей, а пожалуй и все, подумают: какое было неприглядное положение древнейшего духовенства. «Жили как нищие, фи!» Считаем своим долгом заметить, что подобный взгляд на положение духовенства II и III вв. несправедлив. Можно жить и пропитываться трояким образом: во-первых, личным физическим трудом, т. е. прямо заставлять землю давать нам нужное для пропитания, жить, таким образом, вполне независимо от кого-либо — идеал графа Л. Н. Толстого, идеал, сходный у него с древнехристианским монашеством; во-вторых, можно не трудиться физически над возделыванием земли, а иметь так называемые свободные профессии, пропитываться же за счет доброхотных даяний других лиц, ценящих эти профессии; наконец, в-третьих, можно исполнять разные административные, судебные, военные и т. п. должности и получать жалованье, добываемое при помощи податных инспекторов. Нет сомнения, второй способ прокормления, который практиковался в среде духовенства в древности, и теперь преобладает в русском духовенстве, есть менее благовидный, чем первый способ, но он имеет преимущества перед третьим способом из числа прежде упомянутых нами. Духовенство рассматриваемого времени жило на деньги, которые каждый клал в церковную кассу, ни мало не обременяя себя; на эту сумму жили разные лица и между прочим духовенство. Кроме хорошего в этом обычае ничего нет, если не быть щепетильным. Когда мы впоследствии узнаем, как стало жить христианское духовенство с IV века, не довольствуясь доходами, установившимися во II и III веке, то поймем, как многого лишилась церковь, утратив прежний порядок материального обеспечения духовенства, — поймем, что жить на положении нищего из нищих гораздо лучше, чем принудительно возлагать долг своего содержания на других.

Возникает вопрос: каким образом духовенство древнейшей эпохи церкви очутилось на содержании за счет сумм, назначавшихся на бедных? Каким образом утратился еще более древний, апостольского века, обычай, по которому церковные пастыри пропитывали сами себя, независимо от кого-либо и от чего-либо? До последнего времени подобный вопрос и задавать нельзя было, потому что на него невозможно было дать никакого ответа. Но в настоящее время мрак рассеялся; мы в состоянии дать прямой ответ на вопрос. Этим счастливым обстоятельством наука обязана открытию известного знаменитого памятника: Διδαχη τών δωδεκα αποστολων (II век). Из Διδαχη с достаточной ясностью открывается, как происходил рассматриваемый процесс. Раньше было известно об апостольской эпохе существования церкви, а теперь стало известно и о послеапостольской эпохе, что в эти времена действовал в церкви институт так называемых пророков. Пророки эти, имея целью наставление верующих, переходили с одного места на другое, вели странническую жизнь; как странствующие, они, разумеется, были на попечении тех церквей, какие они обходили. Это — общее правило. Но впоследствии пророки по каким-то причинам стали оставаться на более или менее долгое время в одной и той же общине, начали вести жизнь оседлую. Уважение общины к этим лицам выражалось между прочим в том, что члены общины продолжали оказывать материальную помощь и оседлым пророкам. Разумеется, это условливалось тем, что оседлый пророк всегда мог снова начать жизнь странническую, и следовательно от него нельзя было требовать заведения собственного хозяйства. Διδαχη исчисляет, чем общины обеспечивали материальное положение оседлых пророков: им приносили начатки от произведений земли и давали хлеб, если верующие пекли хлебы, вино, если открывали бочку с вином, и масло, если починали сосуд с маслом. Пророкам община помогала и деньгами, и одеждой. Эти пожертвования пророку не были, однако же, каким-нибудь специальным приношением в пользу пророков. Нет, это была просто доля нищих. Ибо в памятнике Διδαχη замечено: «если у вас нет пророка, отдавайте то или это беднякам» — πτωχοίς.855 Вот древнейшее свидетельство, указывающее, как происходил изучаемый нами процесс, как доля вещей и денег, назначавшихся для бедных, переходила в руки церковных проповедников, т. е. пророков. Но памятник Διδαχη идет еще дальше. Он показывает, какую дальнейшую судьбу имела та церковная доля стяжаний, какая выдавалась пророку. Институт пророков к концу II века стал падать в значении и вовсе исчезать. Их дело всецело взяли на себя епископы и отчасти дьяконы, из которых чаще всего избирались епископы, в особенности на Западе. Διδαχη прямо говорит о епископах и дьяконах: «они совершают у вас служение пророков». Затем этот памятник прибавляет: «они и почтенны (т. е. должны быть почитаемы) — τετιμημενοι — у вас подобно пророкам».856 Но почтить кого-либо по первоначальному значению слова пцосу — значит рассчитать кого-либо деньгами, наградить.857 Поэтому, требование почтить епископов и дьяконов подобно пророкам, значило собственно ублаготворять епископов и дьяконов в материальном отношении, как были ублаготворяемы пророки. Таким-то образом совершился изучаемый нами процесс перехода духовенства от жизни на собственном иждивении к жизни за счет церковной кружки, назначенной в пользу убогих. Один древний памятник весьма наглядно удостоверяет нас, что процесс действительно происходил так, как показывает Διδαχη. В Постановлениях Апостольских, произведении позднейшем, чем Διδαχη, наукой открыты ясные следы пользования со стороны их автора памятником Διδαχη. При этом найдено, что предписания Διδαχη относительно материального обеспечения пророков буквально вошли в Постановления, с тем различием, что здесь везде слово пророк заменено словом священник (в общем, неопределенном смысле). Т. е. во времена написания Постановлений духовные лица стали иметь тоже материальное положение, какое было у пророков; и автор Постановлений (точнее: VII книги их), нимало не сомневаясь, вместо слова пророк, как в Διδαχη, ставит священник: разницы для него уже не было.858 Ясное дело, что такое тождество пророков и последующих пастырей церкви зависело единственно от того, что пастыри по своей должности во многом были прямыми наследниками древних христианских пророков.

Что касается вопроса, сколь значительны были те средства церковные, которыми распоряжалось духовенство и из которых оно получало обеспечение во II и Ш вв., то этот вопрос не может быть решен в точности. Он может быть решаем только приблизительно. Можно обратить внимание на следующие факты. В церкви Римской в середине III века, кроме епископа было 46 пресвитеров, 14 дьяконов и иподьяконов, 52 человека — чтецов, заклинателей и привратников, а также 42 прислужника (Евсевий, VI, 43). Очевидно, что такой обширный персонал был бы вовсе не объясним, если бы доходы церкви, и следовательно, духовенства, были незначительны. На содержании Римской церкви тогда находилось 1500 вдов и всякого рода несчастных. Рассчитывают, что содержание их едва ли могло обходиться дешевле 90 000 руб., значит доходы Римской церкви были очень достаточны. Другой пример. Киприан в своей церкви собрал однажды в пользу пленных сразу 100 000 сестерций и отослал их по назначению, замечая, что в случае, если еще понадобятся деньги на тот же предмет, церковь и еще подаст помощь с охотою и щедростью.859 Если не особенно большая тогда церковь Карфагенская могла собирать такие значительные суммы на экстренные надобности, то, конечно, она могла вполне обеспечивать духовенство в его нуждах и потребностях. Но так могло быть только в больших городах, вроде Риме, Карфагена. А так ли было в маленьких городах и общинах — неизвестно и вообще сомнительно; по крайней мере, известно, что в некоторых местах не только низшие клирики, но и епископы — вероятно, для пополнения своего бюджета — прибегали к разным сторонним занятиям. Так, в Африке епископы занимались торговлей, а клирики были портными, учителями-грамматиками и даже слугами.860 Вообще низшие клирики нередко старались так или иначе улучшить свое материальное положение.

Хотя, по всей вероятности, духовенство II и III века не всегда и не везде пользовалось материальным благополучием, тем не менее стоит заметить, что церковь этого периода неблагосклонно смотрела на те случаи, когда предстоятелям христианской общины выдавалось определенное жалованье — предмет, о котором так много говорится в настоящее время в духовной прессе. Церковный историк Евсевий указывает отдельные примеры, когда в некоторых еретических общинах предстоятели были на жалованье, т. е. получали строго определенный денежный оклад, и смотрит на это явление, как на аномалию. Так, согласно мнению цитируемого им автора, Евсевий (V, 18) весьма неодобрительно взирает на то, что «монтанисты проповедникам своего учения давали жалованье», как будто бы для того, по саркастическому выражению этого писателя, на которого ссылается историк — «чтобы пресыщенное чрево имело больше силы в учении». Другой древний писатель, цитируемый Евсевием (V, 28), отмечает, как факт постыдный, что одна из монархианских сект «назначила своему епископу известное жалованье по сто пятьдесят динариев в месяц». Спрашивается: почему церковь так нехорошо смотрела на предстоятелей церкви, получавших определенное жалованье? В решении этого вопроса мнения двоятся. Одни думают, что неблагосклонный взгляд церкви на жалованье определялся представлением о высоте пастырского служения. Жалованье казалось святопродажничеством и противоречием изречению: «туне приняли, туне и дадите», а также оно, жалованье, не встречалось ни среди левитов Ветхого Завета, ни среди жречества в язычестве.861 Другие думают, что церковь не желала допускать жалованье потому, что не хотела стеснения верующих: определенное жалованье требовало бы, чтобы община непременно доставляла такую-то сумму — и никак не меньше. Но это значило бы поставить верующих в податные отношения к духовенству.862 Какое из этих двух мнений вероятнее? Первое мнение едва ли основательно. Получать ли от пасомых жалованье или брать деньги из церковной кружки — все равно то и другое можно считать действованием не по правилу: «туне приняли, туне и дадите». Основательнее другое мнение: оно указывает на деликатность вождей древней церкви, которые не хотели обременять других; они хотели жить действительно доброхотными приношениями, вероятно рассуждая, что хлеб такого происхождения всегда слаще.

VI. Материальное состояние духовенства в IV—VIII веках

Обращаемся к рассмотрению материального состояния духовенства от IV по VIII век.

С IV века происходят некоторые довольно значительные изменения в материальном положении духовенства. С этого времени церковь становится много богаче в сравнении с прежней эпохой; потому что теперь государство становится на стороне церкви и поддерживает ее. Прежде всего, церковь обогащается недвижимыми имуществами, приносящими, разумеется, доход. Откуда взялись они?

Церковь отчасти обогатилась такими имуществами за счет закрывавшихся языческих храмов. Вследствие императорских распоряжений, недвижимые имущества, принадлежавшие языческому культу и его жрецам, обращаемы были в собственность христианских храмов и их предстоятелей.863 Далее — теперь стало вводиться в обыкновение при построении нового храма обеспечивать настоящее и будущее его земельным владением. На это можно находить указание в следующих словах Иоанна Златоуста: кто имеет поместье, тот должен иметь в нем церковь. Ты — обращение к помещику — поставь церковь, священника, дьякона и прочий клир, и припиши к церкви имение, как бы приданое невесте.864 По законам Юстиниана, при устройстве новой церкви должен быть указан источник содержания клириков. По экономическим условиям того времени, таким источником могли быть только недвижимые имущества.865 Одним из важных средств к приобретению церковью недвижимых имуществ было усвоенное ею право получать таковые по духовному завещанию. Согласно мнению некоторых ученых, мы полагаем, что обычай отказывать той или другой церкви большую или меньшую часть имущества — по духовному завещанию — ведет свое происхождение из времен римского язычества. В языческом Риме был обычай, что умирающие, изъявляя свою последнюю волю в духовном завещании, всегда оставляли часть наследства, если они были люди богатые, своим друзьям, высокопоставленным лицам и прежде всего царствующему императору. Со времен Константина Великого, по этому же образцу, стали отказывать часть наследства и церкви. В Риме долгое время считалось почти преступлением обойти в духовном завещании личность императора; со времен же утверждения христианской церкви в мире, с IV в., стали считать оскорблением церкви и Самого Бога, если умирающий ничего не оставлял церкви из своего имущества. И как в бюджет римских императоров доходы от полученных наследств составляли видную статью прибылей, так теперь деньги, получаемые по наследству, составляли важную статью в доходах церкви.866 В какой тесной связи римское обыкновение оставлять по духовному завещанию часть своего имущества друзьям, императору — находилось с христианским обычаем не забывать в своем завещании о церкви, — это хорошо видно из фактов, отмеченных законодательством Юстиниана. По свидетельству Юстиниановых и более ранних законов, византийское правительство часто находилось в затруднении, как исполнить то или другое завещание, так как иногда завещались известные доли имущества прямо Господу нашему, Иисусу Христу, архангелам и св. мученикам.867 Очевидное дело, что для христиан, оставлявших завещания, Царь Небесный заменил царя земного, которому принято было отказывать имущество по римскому обычаю, а архангелы и св. мученики для них, христиан, заменили разных друзей, которые в прежнее время имели долю в наследстве. Но мы еще не закончили разъяснение вопроса о происхождении обычая оставлять имущество христианским церквам. Было в язычестве, и именно опять римском, такое явление, которое частью было аналогично с рассматриваемым нами явлением, частью служило подготовкой к нему. В Римской империи, как известно, существовало много так называемых коллегий, члены которых с той или другой целью составляли братства или товарищества. Между этими коллегиями видное место занимали, так называемые, погребальные коллегии.868 Члены этих коллегий или, по крайней мере, патроны их, т. е. лица более состоятельные, нередко отказывали по духовному завещанию известной коллегии дома, поместья или капиталы. Цель таких завещаний заключалась в том, чтобы члены коллегии чтили память усопшего, и в известные дни, в день смерти или рождения завещателя — разделяли между собой хлеб, вино, деньги, словом, все то, что можно было получить от завещанного имущества. Не погрешим, если выразимся так: составители подобных завещаний имели в виду помин их души. Закон (языческий) строго смотрел за тем, чтобы коллегия, сделавшаяся наследницей, точно исполняла обязанности, возложенные на нее завещателем, — ив случае, если коллегия небрежет исполнением своей обязанности, правительство отбирало от нее капиталы или имения, оставленные известным лицом по завещанию, и передавало их другим коллегиям. Едва ли нужно разъяснять, каким образом сейчас указанная языческая практика могла пролагать путь к христианскому обыкновению оставлять имущества церкви. Но вот что особенно замечательно: иногда завещатель-язычник весьма подробно изъяснял свою волю в духовном завещании, и в этом случае точно определял, сколько и какому из членов коллегии выдавать из завещанного имущества. Масштабом, каким определялось количество выдачи, служило положение того и другого члена в коллегии. Впрочем, на примерах это будет яснее. Так, один римлянин завещал обществу августалов 100 000 сестерций с тем, чтобы управители делами коллегий из процентов получали в день его рождения на помин души по 4 динария, а прочие члены по три динария. Получать могли только лица, собравшиеся для того, чтобы отдать дань уважения почившему. Еще точнее обозначены размеры выдач в завещании одной римлянки, отказавшей 50 000 сестерций в коллегию Эскулапа. Из процентов на капитал следовало раздавать, на помин души усопшей, членам коллегии — дважды в год — следующие денежные подачи и подачи же некоторыми припасами: высшим по своему положению членам коллегии по 6-и динариев и 8 кружек вина; не столь высоким по положению членам коллегии — по 4 динария и 6 кружек вина; наконец, рядовым членам по 2 динария и по 3 кружки вина; сверх того, каждому члену давалось по 4 хлебца.869 Это обыкновение уже целиком переносит нашу мысль к христианскому обыкновению выдавать из доходов епископу, священнику и низшим клирикам доли неодинаковой величины.870

Разъяснив происхождение обычая завещать имущества, и в особенности недвижимые, в пользу церкви, мы должны обратиться к раскрытию других подробностей этого явления. Мы должны, прежде всего, отметить то, что нередко пастыри христианской церкви с большей или меньшей настойчивостью напоминали пасомым об их долге делиться своими материальными средствами с церковью. Например, блаженный Августин разъясняет христианам, что как у царя земного есть казна, в которую собираются подати с подданных, так нечто подобное должно быть и у Христа, как Царя вселенной.871 Есть, впрочем, некоторое значительное различие между древними пастырями Востока и Запада, когда у тех и других заходила речь об обогащении церкви. На Востоке пастыри были очень осторожны в данном случае. Иоанн Златоуст внушал большую осмотрительность в выборе средств для увеличения церковных имуществ. Он говорит: в этом деле «нужна великая предусмотрительность, чтобы не умножать до чрезмерности и не доводить до оскудения церковное имущество. Приобретать стяжания нужно с кротостью и благоразумием, поступая так, чтобы жертвователи делали свое пожертвование с охотою и без сожаления».872 Сам Златоуст вполне осуществлял это правило на практике. Вообще щедрость жертвователей на церковь — на Востоке — много зависела от личности архиерея, управлявшего известной паствой. Бескорыстный и щедролюбивый епископ находил всегда много лиц, желавших делиться своим достоянием с церковью. Историк Созомен (VII, 27) говорит следующее о св. Епифании, епископе Кипрском. «Церковного имущества в его распоряжении было очень много. Потому что многие, желая сделать благочестивое употребление из своего богатства, многие во всех концах вселенной и при жизни отдавали свое имущество в церковь и при кончине оставляли ей же — в той уверенности, что Епифании, как добрый распорядитель и как человек, любящий Бога, употребит их дары согласно с их намерением». Из приведенных свидетельств Златоуста и Созомена видно, во-первых, что на Востоке лучшие пастыри очень осмотрительно относились к вопросу об умножении церковных имуществ; во-вторых, что личность епископа имела большое значение в том, много или мало известная церковь приобретала имущества; в-третьих, что в IV веке духовные завещания в пользу церкви нередко встречались на деле. Прежде упомянутый нами факт из Юстинианова кодекса удостоверяет, что и в VI веке нередко делались распоряжения в духовных завещаниях относительно выдачи известной части имущества на религиозные дела. Юстиниан отметил этот факт потому, что очень многие отказывали по духовному завещанию все или часть имущества на имя Иисуса Христа, архангелов или мучеников. И законодателю нужно было определить, как выполнять такую неясно выраженную последнюю волю христианина. Как решил Юстиниан этот казусный вопрос, — входить в разъяснения по этому случаю нам нет надобности;873 достаточно заметить, что император сохранил за подобного рода завещаниями всю их юридическую силу. Так было на Востоке. На Западе много развязнее относились к вопросу о способах обогащения церкви. Вот, например, как рассуждал по этому вопросу очень выдающийся западный писатель V века Сальвиан Марсельский. Он убеждает христиан делать духовные завещания не в пользу детей и родственников, а в пользу церкви — ради спасения души завещателя. Он прямо говорит, что совсем ничего не нужно оставлять по духовному завещанию ни детям, ни родственникам, а все — церкви. «Должно самого себя любить больше всего, — внушает христианский пресвитер с чисто языческим мировоззрением, — нужно больше всего заботиться о спасении собственной души. Ну что толку, если богач обогатит своих детей, а самого себя обречет на вечную погибель!» Сальвиан, конечно, не отрицает естественной любви родителей к своим детям, но, с другой стороны, замечает, что «не следует предпочитать вере хотя и родную кровь, не следует давать победу требованиям любви над религиозным благочестием». Вообще Сальвиан как бы провозглашает такое правило: «лучше пусть дети в сем мире будут бедняками, чем их родители явятся таковыми же в будущем веке».874 Вот полное отрицание логики сердца! Таким языком никто никогда не говорил на Востоке — в среде пастырей Греческой церкви. К сожалению, жестокие и бесчувственные слова Сальвиана были выражением почти господствующего церковного стремления на Западе. Стоит еще обратить внимание на то, что эти проповедники, призывавшие всех к пожертвованию в пользу церкви, сами лично считают себя вправе не оставлять по завещанию в пользу церкви ни копейки.875 Впрочем, мы отнюдь не утверждаем того, чтобы в Западной церкви все лица духовные были увлечены тем чувством церковной стяжательности, какое находим у Сальвиана и позднейшего западного духовенства. Напротив, из истории IV и V века мы видим, что некоторые епископы Запада проявляли великую осторожность в средствах обогащения церкви. Об этом можно судить по следующим примерам из истории Африканской церкви. Один карфагенский гражданин, уже не надеясь иметь детей, завещал еще задолго до наступления смерти все свои имущества церкви. Так как, однако, у завещателя, паче чаяния, родились дети, то епископ Карфагенский Аврелий, вопреки ожиданиям, возвратил завещанное. «Ибо Аврелий мог удержать наследство, — замечает бл. Августин, — рассказывающий об этом, — лишь по праву гражданскому, а не по праву божественному». И сам Августин, которого некоторые осуждали за то, что он слишком мало обогатил свою Иппонскую церковь, объяснял: «кто с устранением своего сына от наследства захочет сделать церковь наследницей, тот может искать кого-либо другого, который принял бы это наследство, но не рассчитывай на Августина; да и дай Бог, — прибавляет он, — чтобы такой не нашел никого», согласного принять подобный дар.876 Августин поставил себе за правило: не принимать таких наследств, завещатель которых тем самым наносит ущерб своим родственникам. Известен следующий факт из жизни самого Августина. Один знаменитый иппонский гражданин завещал церкви свое поместье, но потом раскаялся в своем поступке и послал к Августину известную сумму денег, взамен завещанного поместья, прося возвратить дарственную запись на последнее. Августин же возвратил ему и поместье и деньги, заявляя, что церковь не может иметь вынужденных даров, а хочет иметь дары, исходящие от свободного расположения.877 Эти примеры, конечно, поучительны. Но мы не считаем возможным допускать, чтобы они служили выражением общего правила на Западе. Этого нельзя думать. Во-первых, указанные примеры относятся лишь к одной Африканской, а не разным западным церквям; во-вторых, повествуется об этих примерах так, что ясно чувствуется их исключительность. В особенности из рассказа о случае при Августине само собой вытекает заключение, что весьма немногие поступили бы на месте Августина так, как он поступил. Общий вывод из всего только что сказанного тот, что на Западе корыстолюбие и сребролюбие сильно руководили пастырями церкви, заботившимися об умножении ее имуществ.

Таким образом, говоря о материальном положении духовенства с IV века, мы имеем основание утверждать, что церкви изучаемой эпохи обогащались за счет крупных пожертвований со стороны верующих в пользу храмов — пожертвований, которые состояли из недвижимых имуществ или из денег, и которые очень часто передавались по назначению в силу духовных завещаний. Нет сомнения, что духовенство в той или другой форме пользовалось и имело право пользоваться этим церковным достоянием. К этим доходам духовенства присоединялись и другие, исключительно денежные. По-прежнему,878 в праздничные дни прихожане приносили в храмы каждый сколько мог денег на нужды церкви и духовенства.

Раздел церковных денег по-прежнему оставался в ведении епископа. Но каким образом он происходил, сколько получал каждый из членов клира — неизвестно. Едва ли сохранялся такой порядок, какой утвердился в первые три века, и о каком мы имели случай говорить раньше. О Западе мы знаем в изучаемом отношении больше, чем о Востоке: недаром Запад всегда отличался практицизмом. Есть известие, не восходящее, впрочем, раньше конца V века, в котором говорится, что будто в Римской церкви около указанного времени сложилось такое обыкновение: все денежные доходы данной церкви делились — неизвестно, помесячно, погодно иль как еще — делились на три части: одна часть шла в пользу церкви (т. е. вероятно, на нужды богослужения и на вспомоществование бедным), другая — назначалась епископу, а третья клиру.879 Но, впрочем, этот порядок не был твердо установленным правилом на Западе. По другому известию, на Западе же в то же время вошло в обычай делить церковные доходы на четыре части. Одна часть шла в пользу епископа, другая на нужды прочих клириков, третья употреблялась на церковные потребности, а четвертая — на бедных. Мотив такого четырехчастного деления880 остается неизвестным. Однако, можно предположить, что вышеуказанное деление доходов на три или четыре части не было делением на три или четыре равных части, ибо трудно представить себе, чтобы епископ в то время брал себе столько же, сколько выдавалось на весь клир или на всех бедных города или епархии. Вот что знаем мы о Западе по отношению к вопросу об употреблении и делении между лицами духовными церковных доходов. А как это дело поставлено было на Востоке — мы знаем и того меньше. У историка VI века Феодора Чтеца (кн. I, гл. 13) читаем следующее свидетельство: «в Константинополе по смерти патриарха Анатолия (известного участника Халкидонского собора) на его место возведен был пресвитер константинопольский Геннадий. Геннадий поставил церковным экономом некоего Маркиана, обратившегося к церкви от новацианской секты. Приняв эту должность, Маркиан тотчас ввел правило, чтобы приношения верующих в каждой церкви принадлежали местным клирикам, тогда как прежде все они поступали в «Великую Церковь», т. е. в кафедральную церковь Константинополя, каковой и тогда, вероятно, была церковь Софийская. Приведенное свидетельство Феодора Чтеца показывает, что по отношению к пользованию со стороны клира церковными доходами в V веке в столице Византийского государства произошло довольно важное изменение. Мы уже знаем,881 что раньше был такой порядок: все доходы церковные из всех храмов известного города, где был епископ и клир, стекались в кафедральный храм. Здесь-то, под личным присмотром архиерея, и происходил раздел дохода между всеми клириками и другими неимущими лицами. Но в V веке этот порядок отменен в Константинополе, и введен другой, на какой указывает Феодор Чтец. Происхождение нового порядка понятно: он был удобнее для столицы, где было много церквей и много клириков. Можно быть в уверенности, что вслед за столицей тот же порядок ввели и прочие епископы в своих епископских городах. Так возник тот порядок в пользовании церковными доходами, который до известной степени напоминает существующий и теперь у нас в церквах. Церковные суммы, кроме своего непосредственного назначения покрывать нужды церкви и служит вспомоществованием епископу, клиру и бедным, употреблялись иногда на пенсии лицам духовным, если они находились в отставке. Именно из этих сумм иногда выдавались пенсии епископам, очутившимся за штатом. Об этом можно узнать из деяний собора Халкидонского. На соборе определено было выдавать пенсию из сумм Антиохийской церкви Домну, патриарху Антиохийскому, по отставлении его от должности.882 На том же соборе определено из сумм церкви Эфесской выдавать пенсии — ежегодно в 200 золотых монет (сумму порядочную) каждому из двух отставных епископов Эфесских — Вассиану и Стефану.883 Деньги, о которых у нас речь, имели и еще одно назначение, которое представляет оригинальную черту древности. В актах собора Халкидонского записаны различные показания некоторых клириков, служивших под ведением Эдесского митрополита Ивы. Один из клириков, между прочим, свидетельствовал: «в святой церкви (Эдесской) есть обычай, по которому епископ в день Пасхи или за день — собственноручно раздает клирикам деньги ради праздника». Раздача происходила в епископском доме — в столовой, по-тогдашнему, лучшей комнате; при этом епископ говорил что-то вроде поучения к клирикам.884 Не знаем точно, был ли этот обычай лишь Эдесской церкви, или же практиковался он и в других местах. Но нет ничего невероятного в том, что он был принят во всех богатых церквах греческого Востока. Нужно сказать, что клирик, сообщающий нам вышеприведенные сведения, говорит об обычае не в тоне укора, а предполагает его, как явление обычное. Если захотим назвать этот обычай каким-нибудь именем из классической древности, то более всего он походит на раздачу патроном спортулы своим клиентам (что такое спортула, мы упоминали раньше).885 А если пожелаем найти какую-либо аналогию для рассматриваемого обычая в современной нам жизни, то, кажется, нет препятствий наименовать его раздачей наградных денег ради праздника, что, как известно, распространено у нас, хотя и не среди духовенства.

В первые три века христианской церкви епископ не распоряжался бесконтрольно церковными суммами: он до известной степени ограничен был в своих распоряжениях пресвитериумом. Но с IV века становится заметным желание епископа выступить из-под контроля. Это зависело, главным образом, от того, что епископат с IV века весьма возрос в своих собственных глазах. Такое возвышение епископата — в отношении к управлению церковным имуществом — иногда выражалось в том, что епископы позволяли себе распоряжаться таковым имуществом, как своей собственностью. Злоупотребления подобного рода встречались в середине IV века. На борьбу со злом в 341 году выступает собор Антиохийский, в составе которого хотя и было много ариан, но правила которого приняты последующей практикой, как нормы церковного управления, — знак, что правила эти были очень целесообразны. Мы приведем относящиеся к нашему вопросу правила. Они без всяких комментариев ясны, как день. В правиле 24-м говорится: «все, что принадлежит церкви, должно быть явным и находиться в ведении приставленных к церковному имуществу пресвитеров и дьяконов (речь идет об ограничении прав епископа), так чтобы они (т. е. и пресвитеры, и дьяконы) знали, а не находились в неведении что, собственно, принадлежит церкви и чтобы ничего не было скрыто от них». Правило далее поясняет, почему делается такое постановление: «таким образом, — говорится здесь, — если случится епископу преставиться от сей жизни, то при общеизвестности церковного имущества ни оно не будет растрачено и не погибнет, ни собственность епископа не будет потревожена под тем предлогом, что она принадлежит церкви». Очевидно, что некоторые епископы в отношении к церковным деньгам позволяли себе держаться правила: «твое — мое». Вследствие чего, по смерти какого-либо епископа, трудно было разобраться, что действительно в его имуществе принадлежало ему, а что принадлежит церкви. Дальнейшее правило того же собора Антиохийского указывает и другие злоупотребления, какие позволяли себе епископы, присваивая себе бесконтрольность в управлении церковным достоянием. «Некоторые из епископов, — замечает 25-е правило, — предоставляли власть над церковными деньгами и сельскими продуктами своим домашним или своим родным, братьям, сыновьям, чтобы, благодаря их посредству, скрыть неверность церковных счетов». Другие из подобного рода епископов действовали еще проще. В том же правиле далее читаем: они «обращали в свою собственность то, что принадлежало церкви, например, поле или какое-либо другое церковное имущество». Это, конечно, прямое злоупотребление своей властью. Но случалось и так, что епископ не был сребролюбцем и корыстолюбцем, но зато раздавал церковные имущества в пользу бедных с такой щедростью, что могло возникать опасение, как бы клир и церковь не остались ни при чем. Таких епископов порицали, как расточителей. В такое положение поставил себя, например, епископ IV в. св. Епифаний Кипрский.886 Чувствовалось и при этом случае, что здесь нет той законности, которая удовлетворила бы и примиряла бы заинтересованных делом церковного управления лиц. С течением времени, примеры явных злоупотреблений со стороны епископов в управлении церковным имуществом заметно увеличиваются. В V веке на Халкидонском Вселенском соборе заявлены были многочисленные жалобы касательно Диоскора, патриарха Александрийского, и Ивы, митрополита Эдесского, в том, что они постоянно злоупотребляли церковным достоянием. Ввиду этого, указанный собор вводит при каждой церкви эконома из числа клириков; он должен быть свидетелем епископских распоряжений и принимать ближайшее участие в расходовании имений. Отцы Вселенского Собора, совершенно в духе собора Антиохийского 341 года, постановляют (пр. 26): «каждая церковь должна иметь эконома из своего клира, который распоряжался бы церковным имуществом под ведением своего епископа, дабы не расточалось имущество церкви И не падало нарекания на священство». По смыслу правила, эконом является представителем контроля со стороны духовенства в отношении к епископу и его распоряжениям церковными доходами, или даже заместителем этого последнего. Правда, рассматриваемое правило называет этого представителя от клира лишь «свидетелем» управления церковным имуществом. «Но, — как замечает наш русский канонист, — нет ни малейшего сомнения, что практика и законодательство понимали под этим неопределенным термином именно заместителя (епископского), а не простого свидетеля». По словам того же канониста, «собор, вводя важное ограничение епископской власти, старался в то же время по возможности сохранить престиж епископа», посему и назвал эконома лишь «свидетелем», а не другим каким-либо именем.887 Какой роли достигают экономы, учрежденные Халкидонским собором, это видно на примере константинопольского эконома Маркиана, который при патриархе Геннадии (V в.) по своей воле провел очень серьезную реформу в имущественном управлении патриархии, о чем нами было упомянуто раньше. Впрочем, нужно сказать, что и после изучаемого нами определения Вселенского Собора злоупотребления в управлении церковными имуществами не прекращались. Так, папа Симплиций (конец V века) указывает на одного епископа, который в продолжение нескольких лет не выдавал законных частей ни для бедных, ни для храма, обращая все доходы в свою собственность.888 Или же: в VI веке на Западе на одном соборе (in Gallia Narbonensis) заявлено было, что некоторые епископы обирают приходские церкви дочиста, или оставляют на их долю весьма мало.889 Ввиду таких фактов, определение Халкидонского собора об экономе не раз повторяется последующими соборами и вообще принимаются меры к ограничению самоволия епископов. Главное же злоупотребление, о котором нельзя не упомянуть, заключалось в следующем: несмотря на существование канона о том, чтобы управление церковным имуществом совершалось епископами при посредстве эконома из числа клириков, в очень многих епархиях епископы управляли церковным достоянием без такого рода экономов. Так, в одном правиле Трулльского собора (пр. 35), где следовало бы встретить упоминание о церковном экономе, мы совсем не встречаем такого упоминания; а это показывает, что во многих церквах и после Халкидонского собора не было контролирующих епископа экономов.890

Заканчивая рассмотрение вопроса о церковных имуществах, или точнее о тех деньгах, которые получались с этих имуществ или иными способами стекались в церковь, мы должны отметить важное изменение в расходовании церковных денег, обнаружившееся особенно ясно в VI веке. В первенствующей церкви, и даже в IV веке, церковные суммы составляли достояние бедных и расходовались на пропитание неимущих, презрение сирот, погребение бедных христиан и пр. Духовенство же (епископ и клир) не имели никаких особых прав на эти деньги. Если же духовенство и пользовалось ими, то в этом случае оно не выделялось из ряда прочих бедных и нищих. Не то видим в V веке. В это время образовалось правило делить деньги на три или на четыре доли; в последнем случае получались такие доли: в пользу 1) епископа (pro mensa episcopi), 2) клира (pro clero), 3) храма (pro fabrica ecclesiastica) и, наконец, 4) бедных (pro pauperibus). Такое разделение доходов, при котором, может быть, половина средств, имевших своим назначением бедных, уже по правилу переходит в пользу духовенства, появилось впервые, — как было указано раньше, — в церкви западной; а отсюда, по уверению историка Меллера, это обыкновение распространилось и по другим церквам. Но на этом дело не остановилось. Доля духовенства, получаемая из церковных доходов, стала все возрастать за счет доли бедных или доли с благотворительным назначением. Так было, по крайней мере, на Востоке. При Юстиниане церковные деньги идут, прежде всего, на содержание клириков, потом на церковные нужды и только остатки из этих денег поступают в пользу бедных. Позднее из церковных доходов и совсем ничего не стали уделять на бедных. Так произошла отмена прежнего, древнего, обыкновения и замена его новым, несходным с первоначальным.891

Кроме главных доходов духовенства, составлявшихся из прибылей от недвижимых церковных имуществ и от денежных пожертвований, делаемых в самих храмах, клирики по-прежнему пользовались излишком от даров, приносимых для Евхаристии, а также начатками от плодов и других произведений земли. Доход духовенства от этих статей, нужно сказать, чем далее шло время, тем становился незначительнее. Причина такого явления заключалась в упадке христианской жизни. До четвертого века твердо держалось обыкновение, что каждый верующий в каждый воскресный день и по большим праздникам (их тогда было очень немного) непопустительно приходил в храм, принимал Евхаристию, и потому считал долгом приносить хлеб и вино для Таинства. Не так стало в IV веке. В церковь начали ходить все реже и реже. Даже такие великие проповедники, как Златоуст, жалуются на то, что верующие блистают своим отсутствием в церкви, в особенности, если в день праздничный назначались бега на ипподроме или театральное зрелище. Однажды Златоуст с прискорбием уподобляет христиан иудеям, которые обязаны были только трижды в год являться в храм для молитвы. Он же говорит, что если кто и приходил в церковь, то и они уходили из нее после проповеди (т. е. после Евангелия на литургии), не дожидаясь времени причастия верующих; да если кто и оставался до момента причащения и причащался, то и те не всегда считали необходимым делать обычные приношения к алтарю. Если приношения к алтарю прежде были разнообразны, не ограничивались хлебом, вином, но щедрость верующих побуждала приносить или в церковь, или в дом епископа и другие съестные припасы, назначавшиеся для агап и раздачи неимущим, то теперь, кроме хлеба и вина, верующие почти ничего не стали жертвовать.892 Подобное же случилось и с начатками. Прежде весьма разнообразные предметы, в качестве начатков, приносились в храм, а теперь все дело ограничилось приношением масла, меда и некоторых других продуктов. Поэтому доход духовенства съестными припасами — весьма сократился. Впрочем, как можно догадываться, в рассматриваемом отношении была разница между церковью Восточной и Западной. Тогда как на Западе миряне охотнее несли — по крайней мере, не в чисто римских провинциях, например, в Галлии — этот род церковных повинностей (так, например, собор Орлеанский,893 начала VI века, говорит об этом, как деле обыкновенном и общераспространенном), на Востоке же было не то. На Востоке, в том же VI в., христиане со значительным упорством начали уклоняться от исполнения указанной повинности (разумеем собственно приношение начатков); дело дошло до того, что епископы и священники должны были для вразумления противящихся прибегать к очень решительной мере — церковному отлучению.894

Заслуживает некоторого рассмотрения и вопрос о десятине, которую церковь этого времени хотела брать с мирян. Под десятиной понимается десятая часть всех вообще стяжаний и в особенности произведений земли. Мысль, что христиане обязаны вносить десятину в пользу церкви, весьма нередко встречается в сочинениях и проповедях даже замечательнейших писателей IV и V века. Но практика не соответствовала ожиданиям и требованиям христианских учителей.895 Так, на Востоке за десятину высказывается Златоуст. В одной своей беседе он говорит: «Скажет мне кто-нибудь не без удивления: вот тот или другой дает десятину, и прибавит: „какой срам" — ведь это не соответствует имени христиан». Златоуст не соглашается с такими резонерами. Он пишет: «Что у иудеев было делом обыкновенным, то у христиан считается удивительным; и если тогда опасно было не давать десятины, подумай, какова эта опасность должна быть теперь».896 Оратор, очевидно, хотел сказать этими словами, как и говорит однажды, что христианин обязан превзойти праведность фарисеев; а фарисеи, между прочим, давали и десятину. Но несмотря на то, что в защиту рассматриваемой повинности раздавались такие авторитетные голоса, десятина на Востоке не входила в практику. Против этого ветхозаветного обычая выступает и общество, и государство. Несколько иначе было на Западе. Здесь церковь высказывалась за десятину единодушное и энергичнее, и успех был больше. Блаженный Иероним писал: «Что сказано о десятинах (и начатках), которые иудеи давали левитам и священникам, то же разумей и о христианах, которым заповедано не только вносить десятины, но и продавать все свое имущество, отдавать его бедным, и следовать за Христом. И если не хотим делать этого, то, по крайней мере, будем подражать начинаниям иудеев».897 Другой великий западный пастырь Августин убеждает верующих давать десятину, а за удержание ее он угрожает возможностью лишиться остальных девяти частей. Он пишет: «Всякий, чем живет, от того и должен приносить десятину Богу. От всего, что имеете, давайте без утайки десятину, чтобы иначе не были отняты у вас (разумеется: Богом) девять частей и не осталась вам лишь одна десятая».898 Но и на Западе десятина имела только относительный успех. Она утвердилась не в собственно римских областях, а в областях со смешанным, преимущественно варварским, населением — у галлов, германцев.899 Последнее явление понятно. Полуварварские народы легче усваивали внешние требования религии, чем внутренние, духовные. Да им и легче было внушить то, чего хотелось духовенству.

В настоящее время главным источником материального обеспечения духовенства у нас служит плата, получаемая за исправление треб. Был ли такой источник доходов у духовенства от IV по VIII вв., и если был, то как много значил в бюджете пастырей церкви? За совершение Таинств и в древности получалось вознаграждение духовенством. В доказательство приведем факты. Но напрасно стали бы мы думать, что это был очень верный источник обеспечения духовенства. Нам кажется, что этим способом духовенство мало приобретало. Или вернее сказать: от этого способа приобретения больше имели доходов не священники — как теперь у нас, — а епископы, чего, как известно, совсем нет (или почти нет) у нас. Посмотрим же, как было дело. С IV века мы встречаем указания, что за все важнейшие Таинства духовные лица получали вознаграждение. Начать с крещения. Собор Эльвирский, в Испании, определил (прав. 48), «чтобы крещаемый не клал денег на блюдо, как это стало входить в обыкновение, дабы не казалось, что священник за деньги дает то, что сам принял даром».900 Григорий Богослов в проповеди о крещении цитирует слова бедного, который в свое извинение, почему он не принимает крещения, говорил: «где у меня дар, который я принес бы по крещении? Где светлая одежда, в которой я должен креститься? Где то, что нужно для угощения вводителей моих»?901 Из этого видно, что во времена Григория было в обычае, чтобы крестящийся язычник приносил священникам какой-нибудь дар, а вводителям, т. е. восприемникам, давал приличное угощение. Григорий, конечно, со своей стороны замечает, что ничего такого не нужно, но обычай был сильнее рассуждении. Подобным же образом из жалоб Августина на то, что многие совершают Таинства и благовествуют слово Божие не по сознанию долга, не по чувству важности самих действий, но в надежде получить за то вознаграждение — видно, что совершение Таинств в его время сопровождалось вещественной благодарностью.902 Папа Геласий (в конце V века) в одном послании903 пишет: «За крещение и миропомазание христиан священники не должны требовать никакой благодарности», — а обычай, значит, был. Трулльский собор (прав. 23) строго запрещает домогаться награды за преподание таинства Евхаристии: «если кто из принадлежащих к клиру усмотрен будет требующим какого-либо вознаграждения от того, кому преподается причастие, да будет извержен». Обычай, значит, раньше того опять-таки был. Григорий Великий, папа римский, укоряет подведомых ему епископов за то, что они терпят обычай настоятельно требовать вознаграждения за погребение от родственников умершего.904 Значит, был и обычай — брать за похороны. Итак, мы привели довольно свидетельств, из которых видно, что духовенство и греческое, и латинское в изучаемый нами период взимало деньги и за совершение Таинств, и за похороны. Это факт очевидный. Но не совсем очевидно вот что: если священники и низший клир действительно брали деньги за совершение Таинств, то неужели делали это же и епископы? Из более точного рассмотрения вышеприведенных фактов, по-видимому, открывается, что и епископы получали мзду за совершение Таинств. В самом деле, Августин упрекает духовенство за мздоимство при совершении и миропомазания, но миропомазание на Западе с древних веков совершал епископ. Или еще: Трулльское правило, запрещающее взимание мзды за преподание Евхаристии, из числа нарушителей этого правила не исключает и епископа. Но спрашивается: неужели мы должны допускать, что и епископы в древности позволяли себе мздоимство за совершение упомянутых Таинств? Нам кажется это сомнительным. Т. е. если и бывали епископы, берущие деньги за совершение указанных Таинств, то подобное явление встречалось очень редко. У епископов, как сейчас увидим, был один такой существенный источник доходов, что они едва ли могли дорожить такими грошами, какие получали, например, священники за обычное совершение Таинств, или за похороны. Конечно, каждый обратил внимание, что через все известия, касающиеся платы за совершение Таинств — красной нитью проходит мысль, что это не законно, что это запрещено, что этого не должно быть! Так неужели же все наши священники, как неисполняющие подобных требований, подлежат отлучению и всяким анафемам? Не думаю! Припомним, что в древности с течением времени, главным образом, на потребности духовенства стала тратиться церковная казна (по теперешнему: церковная кружка). Если же духовенство не удовлетворялось этим, а равно и доходами с недвижимых церковных имуществ, то, взимая деньги за Таинства, духовенство, древнегреческое и западное, показывало, что оно было своекорыстно и сребролюбиво. Но ничего такого нельзя сказать о нашем духовенстве, не имеющем права пользоваться церковными суммами. Если же, принимая плату за совершение Таинств, оно и поступает вопреки древних правил, то нужно помнить, что и Давид позволил своим солдатам в нужде есть хлебы предложения, которыми могли пользоваться одни священники! Но я пускаюсь в рассуждения на современные темы, тогда как наше дело лишь изучать историю. Итак, мы Показали, что священники и в древности брали плату за исправление Таинств и за похороны, и при этом сделали предположение, что этот доход был незначителен в бюджете священника.

Гораздо более при некоторых обстоятельствах пополнялся бюджет архиереев. Архиереи прежде всего начали взимать деньги как за посвящение в архиереи, так и за поставление в священники. С течением времени это стало очень выгодной статьей архиерейских доходов. Сначала на это явление смотрели не благосклонно, после попривыкли к нему, а потом даже возвели его в норму, закон... Первые следы рассматриваемого явления стали заметны уже в IV веке. Во времена Василия Великого подчиненные ему епископы (точнее сказать: хорепископы905) брали деньги за посвящение в священные должности.906 Патриархи и митрополиты брали деньги — первые за посвящение новопоставляемых митрополитов, а последние за посвящение епископов, как это обнаружилось во время деяний Халкидонского собора.907 Сначала при виде этого явления многие поахали, а потом перестали обращать внимание. Кончилось тем, что как высшие иерархи, так и светское правительство санкционировали явление: первые — условно, а второе — безусловно. Знаменитый папа Григорий Великий уже снисходительно смотрит на взимание денег посвящающими и участниками посвящения с посвящаемого. При одном случае папа писал: «за рукоположение брать запрещено. Но если кто по рукоположении, без принуждения и не по просьбе, а по доброй воле, в виде благодарности даст известную сумму посвящающим, то принять не возбранено».908 Всякий отлично понимал, что значат эти и подобные позволения. На Востоке еще менее церемонились в решении вопроса. Светское правительство византийское, вероятно, по внушению духовной власти, прямо узаконило плату за посвящение. Так, при Юстиниане, его законами, определена была такса: сколько следовало брать за посвящение того или другого епископа. Все епархии разделены были на пять классов: епископы, посвящающиеся в более богатые епархии, платили больше, а в менее богатые — меньше.909 Так стало на Востоке. Один известный русский церковный историк, теперь уже покойный, при одном случае старается уяснить себе: как примирить между собой такие крайности: с одной стороны, ведь это симония, а с другой — прямой закон. И пришел к той мысли, что деньги за посвящение, взимавшиеся с посвящаемого, в существе дела тоже, что гербовая марка, например, на прошении в суде: ведь марка не есть подкуп, — говорит русский профессор. Нечего сказать: остроумно до неожиданности. Но... но... марка у нас служит для увеличения доходов казны, а в Византии марка оставалась в руках хиротонисующих. Притом, quasi византийская марка была так дорога, что ей равной, вероятно, нет на свете (о таксированных ценах за посвящение в архиереи скажем ниже).910 При императоре же Юстиниане определено, чтобы и епископы в свою очередь брали деньги за посвящение в прочие должности клириков. Именно, постановлено, чтобы при этом случае епископы брали не более того, сколько в год будет получать поставляемый на своей должности (разумеются: пресвитеры, дьяконы и проч.).911 А чем должен был жить этот новопоставленный в течение первого года своей службы — не указано. Кроме этого главного, так сказать, богослужебного, дохода были у архиереев и другие доходы такого же рода. Например, за освящение храмов в некоторых местах принято было платить епископу, что делали строители храмов.912 Сама проповедь в церквах была средством для епископов извлекать, так сказать, экстренные доходы. Известен пример, что во времена Златоуста двое провинциальных епископов Антиох и Севириан, отличавшиеся красноречием, приезжали в Константинополь и в денежных интересах проповедовали здесь. Попытка их, по свидетельству историка Сократа (VI, 11), увенчалась успехом: они собрали «множество денег». Историк не объясняет самого способа — как это они обогащались от проповеди: продавали ли они билеты на свои проповеди, как теперь в концерты, или же известный церковный приход условливался о плате с красноречивым проповедником и приглашал его произнести проповедь в известной церкви, оставляя доступ на проповедь беспрепятственным для желающих. Вероятнее всего, что практиковался последний способ. Передавая рассказ об Антиохе и Севириане, историк Сократ не выражает ни малейшего удивления при виде таких проповедников из-за денег. Не видно, чтобы и Златоуст худо относился к ним. Нужно думать, что это было делом обыкновенным.

Принимая во внимание все сказанное нами о средствах содержания духовенства с IV века, можем утверждать, что нами исчислены главнейшие религиозные и богослужебные источники доходов духовенства изучаемого периода — источники, вошедшие в норму и санкционированные или же сделавшиеся обычными. Но и государство со своей стороны также пришло на помощь духовенству. Уже первый христианский император — Константин Великий — старался обеспечить безбедное житие духовенству. С этой целью он приказал выдавать на духовное ведомство большое количество съестных припасов, как-то: хлеба, вина и т. п. Как велико было это количество, мы не знаем. Что оно было очень значительно, видно из того, что оно назначалось не для одних клириков, но и для лиц монашеского образа жизни.913 Судьба этой Константинов-ской субсидии в пользу церкви недостаточно известна. Мы знаем только, что Юлиан уничтожил эту субсидию, а преемник его Иовиан восстановил ее, — но не в полном объеме. Он приказал выдавать третью часть того, что назначено было Константином. Причиной такого уменьшения Иовиан выставлять голод, посетивший империю в лета его царствования. Преемники Иовиана, повидимому, не заботились о том, чтобы довести субсидию до той нормы, какая указана Константином (нужно сказать, сам Иовиан умер, не процарствовав и года). По крайней мере, в царствование Феодосия Младшего субсидия выдавалась, как и при Иовиане, в уменьшенной на две трети пропорции.914 Дальнейшая история этой самой субсидии мало известна. Есть как будто бы следы, что она существовала еще и в Х веке.915 Говоря о содействии государства материальной обеспеченности духовенства, следует упомянуть еще и другие факты в таком же роде. Так, император Юстиниан требовал, чтобы каждый строитель нового храма в Константинополе не только имел заботу об успешном окончании постройки, но храмостроитель должен был назначить для храма и содержание, на которое мог бы жить клир, служащий в этом храме.916 Тот же Юстиниан заботился, чтобы без нужды не увеличивалось число клириков при известной церкви, вследствие чего могли бы впадать в бедность служащие при этой церкви. Так для Софийского храма в Константинополе Юстиниан назначил следующий штат клириков: 60 священников, 100 дьяконов, 90 иподьяконов, 40 диаконисе, 110 чтецов, 25 певцов, 100 привратников и других служителей. И при этом строго запретил увеличивать число клириков при Софийской церкви. При императоре Ираклии число клириков при этом храме было несколько увеличено.917 Большой штат Софийской церкви может свидетельствовать о богатстве этой, так называемой, Великой церкви.

Пастыри церкви, как служители алтаря, главным образом и питались от алтаря, т. е. на средства церковные. В этом случае они прилагали к себе ветхозаветные предписания о еврейских священниках и левитах, хотя в Новом Завете нет предписаний в подобном роде. Но установившийся обычай получил силу закона и в христианской истории. Тем не менее, были примеры, когда пастыри жили на собственные средства. В некоторых городах, по свидетельству Златоуста, для того только и выбирали в епископы людей богатых, что они могли не только ничего не требовать на свое содержание от церкви,918 но даже могли помогать своим пасомым. Этот обычай не чисто христианского происхождения, он заимствован из практики римского жречества. В Риме жрецы выбирались из людей состоятельных: они не только не получали никакой платы, напротив, принимая должность, сами должны были платить известную сумму. Но для жреца римского недостаточно было платить, что с него требовали. Он должен был проявлять особенную щедрость — в виде устроения народных обедов, празднеств; если же он стремился к популярности, то делал это в виде построек или реставрации памятников и т. п.919 Сообразно с этим образцом, и в христианской церкви, со времен Константина, когда еще живы были традиции Рима, стали выбирать в епископы людей богатых — и от них требовать того же, что и от римских жрецов (пример — Феодорит).920 Итак, ничего нет неожиданного в том, что епископы нередко были состоятельными. Примеров немало. Если епископ имел собственное родовое имение, то брать деньги на свое содержание от церкви в подобном случае считалось делом предосудительным. Практический христианский Запад не оставил без разрешения и того вопроса: как поступать епископу, если его поместье находится не в его епархии, а в другом месте. В Правилах Сардикийского собора (IV в.), кстати сказать, превосходно отредактированных, читаем такое определение на этот счет: «некоторые из братии и соепископов наших имеют незначительную собственность в тех городах, в которых они поставлены в епископы, в других же местах имеют большие поместья.921 Поэтому, если они пожелают отправиться в свои владения и там произвести сбор плодов, то им должно быть позволено провести в своих владениях три воскресных дня (т. е. три недели), но с тем, чтобы они являлись в ближайшую церковь, которой заведует пресвитер, и там служили, и чтоб не ходили часто в город, в котором находится (местный) епископ. Таким образом, и их собственные дела не потерпят никакого убытка от их отсутствия, да и сами они избегнут обвинения в гордости и тщеславии». Епископы собора, выслушав это определение, сказали: «это постановление нам нравится» (Прав. 12). Да оно и действительно не может не нравиться. Оно полно заботливости об имуществе епископа. Имущество или, точнее, поместье епископа не казалось тогда чем-то предосудительным: еще далеко были от тех аскетических воззрений, которые оторвали епископа от мира и заключили его в узкой келье. В IV веке мы еще встречаем епископов в таких положениях, какие подлинно удивят нас своей неожиданностью. В этом веке один видный епископ, св. Иаков Нисибинский, совмещал с должностью архиерея должность губернатора города Нисибина.922 Мы не знаем, по каком поводу Иаков занимал такой удивительный пост. Но едва ли можно сомневаться в том, что его гражданская должность обеспечивала его материальное положение. Вообще в те времена (с IV в.) нередко случалось, что пастыри церкви, если были людьми недостаточными, то сами промышляли о своем материальном обеспечении. Это явление могло зависеть от разных причин: или от того, что церковные доходы недостаточно обеспечивали пастыря, и ему нужно было собственными трудами восполнять недостающее; или вследствие особенной самоотверженности, или из чувства независимости. Реже такие примеры встречаем в среде епископов — от чего бы это ни зависело, — чаще среди пресвитеров и других клириков. Приведем некоторые примеры подобного рода, встречаемые среди епископов. Во время папы Григория Великого один епископ в Кампании (провинция) был строителем кораблей, другой где-то был судьей.923 Еще иные епископы поступали, на наш непривычный к тому взгляд, очень оригинально. Знаменитый Спиридон Тримифунтский на о. Кипр, как до епископства, так и в епископстве, пас собственные стада, разумеется, пропитывая себя таким способом.924 В оригинальности занятий со Спиридоном может соперничать епископ Зенон (V век). Несмотря на богатство своей церкви, он снискивал себе пропитание рукоделием. О нем Созомен (VII, 28) говорит: «Зенон в Газе ткал на одноверетенном станке льняную одежду и не переставал заниматься этим делом до смерти». По словам историка, Зенон «не только доставлял себе все нужное, но и еще помогал другим».925 Блаженный Августин с большей строгостью восставал против тех монахов, которые ожидали, что само небо доставит им пропитание, и горько жаловался, что сам он, за множеством мелких епископских дел, не мог прокормить себя каким-нибудь ремеслом. Иларий, епископ Арелатский (V в.), в течение всей жизни пропитывал себя ручным трудом, а Павлин, епископ Ноланский, с благотворительными целями работал в качестве садовника по найму.926 Еще больше знаем примеров, свидетельствующих, что пресвитеры и другие низшие клирики брали на себя разные житейские занятия с целью снискания материальных средств для удовлетворения жизненных потребностей. В клире Василия Великого много было священников, которые питались от трудов своих. Василий Великий, впрочем, не одобряет занятия для клирика торговлей и тому подобные профессии, отвлекавшие лицо духовное от исполнения своей должности. Вот слова св. Василия: «у меня в клире никто не занимается торговлей, не любит проживать на стороне, но многие берутся за искусства, требующие оседлой жизни и тем снискивают себе насущное пропитание».927 Из деяний Вселенского Халкидонского собора видно, что некоторые клирики питались от сельского хозяйства.928 В собрании древних греческих надписей значится, что один пресвитер Анкирский (неизвестного века) был ювелиром.929 Много духовных лиц, для пополнения своего бюджета, промышляли торговлей, преимущественно мелкой. Из вышеприведенного свидетельства Василия Великого, в котором он говорит, что в его (моем) клире «никто не занимается торговлей» видно, что так было только в его ведомстве, а в других местах пресвитеры и другие клирики занимались торговлей. Из законодательных определений (IV и V веков), то разрешающих, то запрещающих клирикам и священникам заниматься торговлей,930 открывается, что эти лица не брезговали ей. Многие пресвитеры IV века, по свидетельству Епифания Кипрского, занимались подходящими ремеслами, чтобы иметь возможность оказывать помощь ближним. Св. отец пишет: «Из священников наших есть подражающие апостолу Павлу. Они, по возможности, хотя и не все, работают своими руками, какое бы то ремесло ни нашли, совместное с их достоинством и непрерывностью попечения о церкви. Они имеют в виду, получая плоды от своих рук, не только удовлетворять себя, но и братии, нуждающихся в получении чего-либо. Они возлагают на себя труды добровольно».931 Некоторые из сектанских епископов, пресвитеров и клириков, каковы, например, авдиане (IV в.), намеренно ничего не брали на свою долю из церковных доходов и отдавались труду для собственного пропитания932 ради протеста тому положению, какое имело духовенство в церкви католической. Но, разумеется, все приведенные примеры епископов и клириков, трудившихся ради пропитания, были исключением, а не правилом: большинство духовенства, служа алтарю, и желало питаться от алтаря.

Теперь вопрос: насколько хорошо обеспечено было духовенство древней церкви, от IV века, материальными церковными средствами? На этот вопрос мы можем дать ответ лишь приблизительно верный, по крайней мере, по отношению к епископам. Были церкви настолько богатые материальными средствами, что эти церкви становились предметом зависти для лиц посторонних. Нет сомнения, церковь Римская всегда была очень богата. Вот свидетельство, относящееся к IV веку. Когда папа Дамас предлагал римскому префекту Претекстату — язычнику — сделаться христианином, этот последний с иронией отвечал: «сделайте меня епископом римским — и я тотчас сделаюсь христианином». А нужно сказать, что Претекстат был человеком богатым; потому что, кроме доходов от своих должностей, он получал ежегодной ренты от принадлежащих ему поместьев 1 000 000 рублей. Поэтому, на основании слов Претекстата, хотя они и не чужды иронии — все же можно судить о богатстве римской церкви. Во времена Григория Великого (кон. VI в.) Римская церковь владела большими поместьями не только в Италии, но и в Галлии, и на Востоке.933 Медиоланская церковь была также довольно богата; богата была и церковь Александрийская. В глазах язычника VI века, слова: епископ и богатый — значили одно и то же. Марцеллин, языческий латинский историк (IV в.), говорит: «Кто получил епископское место, тому нечего заботиться о будущем, тот обогащается от подарков, тот гордо ездит в дорогих экипажах, тот роскошно одевается и задает такие обеды, что они могут перещеголять обеды царские».934 О материальном положении большой части епископов Востока рассматриваемого времени мы имеем возможность составить себе довольно верное представление по одной новелле Юстиниана. У этого императора есть новелла (123, cap. 3), в которой говорится, что патриархи Константинопольский, Александрийский, Антиохийский, Иерусалимский, при своем посвящении должны давать совершителям хиротонии и так называемым их нотариям (чиновникам) — 400 золотых монет. А византийская золотая монета равняется 20½ франков. Следовательно, патриархи при своем посвящении тратили 8200 франков. Если допустим, что они при посвящении расходовали четвертую часть своего будущего дохода, то они должны были получать в год более 30 тысяч франков. И это весьма вероятно, потому что в той же новелле упоминаются заурядные епископы, имевшие годового дохода 600 золотых, т. е. более 12 тысяч франков.935 Но, как видно из той же новеллы Юстиниана, были и такие епископы, которых доходы не превосходили сотен рублей, и которые освобождены были от несения всяких расходов при посвящении. Итак, рассматривая содержание этой новеллы Юстиниана, замечаем, что на Востоке были и богатые архиереи, и бедные архиереи.

К сожалению, по обстоятельствам времени, ни более обеспеченные, ни менее обеспеченные архиереи, не могли довольствоваться обыкновенными доходами своих епархий, а вынуждались изыскивать средства для покрытия возможных дефицитов. С этим мы входим в сферу тех злоупотреблений, которые допускались епископами для умножения своих доходов. Это печальное явление прежде всего зависело от того, что непритязательных и бескорыстных епископов, с течением времени, становится все меньше и меньше. Почти не стало епископов вроде Феодорита Киррского, который свидетельствовал о себе, что он «не принимал ни от кого ни обола, ни одежды, что он ничего не имеет, кроме рубищ, в которые одевался».936 Начали переводиться епископы, подобные Григорию Богослову, который, несмотря на принадлежащее ему родовое имение (о чем мы узнаём из духовного его завещания), — свидетельствует о себе, что «он жил просто, не запасаясь на завтрашний день, мало чем отличаясь от зверей, у которых нет ни сосудов, ни запасов», и что он имел изношенную одежду.937 Не видно стало епископов, похожих на Спиридона Тримифунтского, о котором Созомен (I, 11) говорит, что он не только ничего ни от кого не брал, но сам раздавал, что имел. Он, по словам историка, имел обычай из принадлежавших ему плодов одну часть раздавать бедным, а другую давал желающим взаймы без прибыли. Этот же Спиридон, по рассказу того же историка, для странника или гостя готов был сделать все. Например, в течение четыредесятницы сам он проводил время в строгом посте, а странника угощал жареным свиным мясом, и, чтобы успокоить совесть пришельца, сам не отказывался разделить с этим последним невеликопостное блюдо. Говорим, примеры таких бескорыстных, смиренномудрых по жизни епископов, с течением времени, начали встречаться реже и реже. Жившим в больших городах епископам не хватало текущих доходов, потому что множество денег шло на то, что теперь называется «представительство».938 Это представительство, между прочим, требовало, чтобы епископы более важных городов, подобно римским жрецам, традиция о которых была еще жива, украшали свои помещения «драгоценным мрамором, картинами, раззолоченными бронзами, владели лошадьми, назначаемыми для конских ристалищ»; этого мало: по словам Григория Богослова,939 видные, по своему положению, епископы должны были проявлять щедрость к пасомым — «возобновлять стены города, устраивать великолепные бани» и т. д. Епископы первостепенных городов имели при себе весьма значительное число параволанов (братьев милосердия) и копиатов (прислужников погребальных процессий). Таких лиц при некоторых епископах, например, Константинопольском, Александрийском, насчитывалось от 600 человек до тысячи ста. Эти параволаны и копиаты очень рано перестали быть, чем они были первоначально, а сделались чем-то вроде кавассов, или почетной стражи, при епископах, находясь на полном их распоряжении. Само собой понятно, что такая свита стоила немалых денег.940 Очень возможно, что, при вышеуказанных условиях, и епископам, выбранным из зажиточных классов общества, не хватало денег, получаемых обычным путем: и им необходимо было изыскивать новые источники доходов — отсюда разного рода злоупотребления. Бедные епископы мало-помалу тоже должны были стать на такой же соблазнительный путь. Их скудные доходами церкви весьма недостаточно могли служить различным житейским потребностям архиерея. Положение небогатого епископа было в материальном отношении некрасивым: по крайней мере, таким оно должно было казаться ему, как скоро иссякла простота прежних времен. По правилам церковным, епископ, если он не имел собственности, должен был получать от церкви содержание, наравне с бедными, или, по славянскому переводу одного церковного правила, — наравне «с нищими». По этим правилам, не имеющий собственного достояния епископ, в случае содержания на средства церкви, должен был довольствоваться самой незначительной домашней утварью и бедным столом (правило 4-го Карф. собора, IV в.).941 По тем же правилам, подобный епископ «мог и сам брать из церковных средств, в случае нужды, известную часть на необходимые потребности и на потребности странноприемлемых им братии» — но в каком количестве? «Имеюще пищу и одеяние, сими довольны будем», — повторяют слова апостола отцы Антиохийского собора IV века.942 А если у епископа были родственники, и он хотел бы помочь им, то он мог, сообразно правилам, удовлетворять их наравне с другими бедняками, пропитывающимися за счет церкви. Блаженный Августин, выражая взгляд своего времени на церковное достояние, говорил, что «церковное имущество принадлежит не нам (епископам), но бедным».943 Отсюда получается тот же вывод: если епископ хочет жить на средства церкви, он должен зачислить себя в разряд бедняков, прокармливаемых церковью. Итак, и недостаточно обеспеченные епископы, если хотели вести жизнь, не чуждую удобств, должны были искать различных источников доходов. Но такие источники нелегко было найти, оставаясь на легальной почве.

Вышеуказанное положение епископов как знатнейших городов, так сравнительно и бедных городов приводит к злоупотреблениям большинства епископов. Злоупотребления эти начались еще в IV веке, как это ясно видно из жалоб и обличении, находимых в сочинениях самих святителей этого времени. Григорий Нисский говорит: «Не дай Бог дойти до необходимости рассказывать о способах, какими некоторые епископы приобретали свое богатство» и заявляет, что он «предоставляет другим расследовать эти способы».944 Григорий Богослов жалуется, что иные епископы считали важным делом то, что высчитывали свои годовые и ежедневные доходы.945

Если Григорий Нисский отказывается указать способы, какими некоторые епископы наживали деньги, предоставляя исследовать это другим, то мы в качестве историков не только можем, но и должны это сделать, пользуясь позволением, данным нам от Григория Нисского.

Каким способом умножали свои стяжания прежде всего патриархи? Какие у них были, так сказать, негласные источники доходов? Разумеется, противозаконные поборы, поборы с поставляемых их рукой митрополитов. Приведем примеры. На соборе Халкидонском митрополит Анкирский, Евсевий, объявлял, что житья нет от мздоимства патриархов Константинопольских. «Прошу вас, — умолял он отцов собора, — о том, чтобы города не платили за хиротонию. Ибо, если избранные городом, по одобрении от поместного собора (т. е. митрополиты), поставляются не в этих городах, а в Константинополе, то взимается разорительная плата (λυονται αι ουσιαι = «гибнут животы»). Я говорю это по опыту, — добавляет Евсевий, — за моего предшественника отдали огромную сумму». Патриарх Константинопольский Анатолий спросил его: «Кем посвящен ты сам»? Евсевий отвечал: «К моему несчастью, я посвящен здесь (в Константинополе) и хиротонисан блаженным Проклом».946

Посмотрим теперь: какими способами митрополиты доставали средства, необходимые для них ради так называемого «представительства»? Симонией и другими равно непозволительными путями. Что касается симонии, то все церковные правила против симонии епископов относятся и к митрополитам; мы не будем приводить сейчас этих правил: их приведем несколько после. Из других способов приумножения доходов митрополичьих заслуживают особенного внимания следующие: если умирал епископ, принадлежавший к известной митрополии, то митрополит округа всячески старался оттянуть срок поставления нового епископа. Это делалось не без цели. Митрополиты в этом случае присваивали себе епископские доходы известной церкви за все время вдовства этой церкви (это заявлено было на соборе Халкидонском).947 Другие митрополиты поступали и еще проще. Если умирал какой-либо епископ, принадлежавший к их митрополическому округу, они не только «отнимали» и «присваивали» себе имущество, оставшееся после умершего архиерея, но иногда подобным же образом поступали и с деньгами, принадлежавшими церкви покойного. Это явление отмечено Трулльским собором (пр. 35). Между митрополитами соседних областей происходили мелочные споры из-за власти над теми или другими городами. Двигал этими спорами расчет денежный. Два таких спора дошли до сведения Халкидонского собора и рассматривались на нем. Митрополит Тирский и митрополит Виритский заспорили между собой о правах власти над какими-то местечками, для округления пределов своей митрополии; при этом пускалось в ход, по словам деяний Халкидонского собора, «плутовство», устремлялись на «окольные пути». В споре этом дело доходило до того, что один из митрополитов, узнав, что его соперник поставил в спорные местечки двух епископов, низложил их, и сделал их (horribile dictu) «пресвитерами».948 На том же Халкидонском соборе разбиралась распря между митрополитами Никейским и Никомидийским — из-за прав власти над каким-то городком — Василинополем. Митрополит Никейский, никак не желая расстаться с этим достоянием, жаловался на соборе: «Он отнял у меня приходы; я докажу, что Никее всегда был подчинен Василинополь; об этом знает сенат».949 Чем кончился спор — это не представляет особенного интереса.

Посмотрим далее: какими путями добивались не безгрешных доходов заурядные епископы. Они были явными симонистами. Уже епископы IV века, притом же и такие, которые подчинены были зоркому надзору Василия Великого — начали впадать в грех Симона Волхва. В послании к некоторым своим епископам Василий писал: «Дошел до меня слух, что с рукополагаемых вами вы берете деньги. И прикрываете свое корыстолюбие тем извинением, что-де вы берете не до, а после рукоположения. Но это оправдание только ухудшает ваше дело. Ибо кто делает зло под благовидным предлогом, таковой достоин сугубого наказания. Вы, епископы, — заявляет Василий, — корчемство вводите в духовные дела и в церковь».950 На Халкидонском соборе строго-настрого запрещено епископам «продавать благодать», причем перечислен целый ряд клириков, которым давали епископы за деньги разные церковные степени и должности, именно: хорепископам, пресвитерам, дьяконам, парамонариям, экономам, экдикам. Судя по определениям Халкидонского собора, появились даже сводники, которые служили посредниками между епископом и искателем известного духовного места. Такими посредниками были или клирики, или монахи, или миряне.951 Но едва появилось Халкидонское определение против симонистов-епископов, как до слуха патриарха Константинопольского начали доходить новые и новые известия о святопродавстве епископов. До патриарха Константинопольского дошли известия, что в Галатии епископы брали деньги за рукоположения или во время хиротонии, или же несколько после рукоположения.952 Благодать не стали давать туне. Нечего говорить о более поздних временах в сравнении с эпохой Халкидонской. Симония с течением времени еще более укоренилась.953

Иные из епископов, хотя и не позволяли себе симонии, однако же, отыскали другой способ улучшать свое материальное положение. Они всячески старались из небогатой епископии перейти на богатую. Так было уже в IV веке. В правилах западного Сардикийского собора встречаем по этому поводу (прав. 1-е) следующее, в высшей степени справедливое, рассуждение: «цель, с которой домогаются епископы перехода из малого города в другой, очевидна; ибо никогда еще не являлось ни одного епископа, который старался бы перейти из большого города в меньший. Отсюда ясно, — говорит правило, — что такие поджигаются пламенной страстью любостяжания и тщеславия». К этому правилу нечего прибавить.

Обратим теперь внимание на прочих клириков, — пресвитеров и т. д. У этих лиц еще более было поводов стремиться разными путями улучшить свое материальное положение. Они редко были вполне обеспечены. И, как все малообеспеченные люди, они являлись неразборчивы в средствах, обусловливавших достижение цели. Пресвитеры и другие клирики начали заниматься ростовщичеством. Соборы очень часто вооружаются против этого зла в духовенстве — знак, что оно было распространено здесь.954 Почему ростовщичество есть неблаговидное занятие, — думаем, нет надобности объяснять. Другие из клириков занялись корчемством;955 содержать же корчемницу было делом непристойным, так как эти дома были в то же время приютами распутства. Но хуже, быть может, корчемства было то, что священники сделались невозможными попрошайками у богатых людей; в особенности это встречалось — припомним — среди западного духовенства. Блаженный Иероним пишет: «Клирики, которые должны бы быть учителями закона и страха Божия, протянув руку как бы для благословения, принимают подарки за свою приветливость». Тот же Иероним приводит отдельный пример старого священника, поступавшего так: «если увидит (в доме прихожан) подушку, красивое полотенце или что-нибудь еще из домашней рухляди, то жалуясь, что нуждается в этом, — не выпрашивает, а просто вымогает». Преимущественно предметом эксплуатации со стороны этого духовенства являлись женщины.956 Немногим лучше было, впрочем, и восточное духовенство, по крайней мере, столичное. Иоанн Златоуст свидетельствует о константинопольских клириках своего времени, что и те из них, которые успели уже нажить деньги, не переставали протягивать руки, желая подачек от щедрых благотворителей; дело дошло до того, что Златоуст решительно советовал таким благотворителям быть экономными и «не вливать свою собственность в море».957 К вышеизложенному нельзя не присоединить еще и следующего. Мы уже говорили, что в языческом Риме было обыкновение, что человек состоятельный, в духовном завещании, оставлял доли наследства всем своим друзьям. Этот обычай приняли к сведению христианские клирики с IV века, по-видимому, исключительно западные. Они всячески ухаживали за людьми богатыми, но бездетными, — в надежде получить от них приличное наследство. Поведение клириков в этом случае возбуждало скандальные толки — далеко не безосновательные, когда ухаживанье относилось к богатым девицам и вдовам.958 Дело дошло до того, что священники и клирики указом императора Валентиниана (IV в.) лишены были прав наследовать от посторонних лиц. Этот указ действительно на известное время получил силу. Блаженный Иероним в следующих воодушевленных словах выражает свою печаль по поводу этого закона: «стыжусь и говорить: языческие жрецы, комедианты, возницы в цирке, даже лица, служащие орудием разврата, имеют право получать наследства; одним только клирикам (и монахам) запрещается это по закону, и запрещается не гонителями, а христианскими императорами. Не жалуюсь на закон, но скорблю о том, что мы заслужили этот закон».959

Так жили греческие и негреческие священнослужители в изучаемое время.

В V веке всех православных епископов в Римской империи насчитывалось 6000 человек.960 Чего стоило содержание такого громадного духовного персонала, если присоединить сюда и прочий клир? Чего стоило содержание многочисленного притча одной св. Софии, притча, численность которого нами указана раньше? Чего стоило содержание духовенства даже во второстепенных провинциальных городах, вроде Эдессы, — в которой было 200 священников, а может и больше, так как и сам епископ этого города на Халкидонском соборе не мог точно определить числа подведомых ему городских священников.961 Да, много, много тратилось денег на неисчислимое духовенство Византийско-римского государства.

В виде приложения к предшествующим страницам, повествующим о материальном состоянии духовенства с IV века, изложим содержание сохранившегося до нас духовного завещания Григория Богослова. Это завещание знакомит нас с тем, какими материальными средствами обладали епископы, имевшие личную движимую и недвижимую собственность. Главной наследницей своего имущества Григорий делает церковь города Назианза, с условием, чтобы имущество его шло на благотворительные цели. Затем перечислены и другие наследники имущества Григория. Завещатель говорит: «Тех из моих рабов, которым я дал свободу по личной воле или воле родителей, я объявляю отныне вполне свободными, а имущество их объявляю неотъемлемой их собственностью. Я желаю, — говорит далее завещатель, — чтобы дьякон Григорий и монах Евстафий, принадлежащие к моему дому (т. е. из числа бывших его рабов), удержали за собой поместье в Арианзе, также пажити и овец, которых я им дал заживо. Кроме того, дьякону Григорию, ревностно служившему мне, выдать 50 золотых. Девственнице Руссиане, моей родственнице, словесно я назначил выдавать что нужно ей на прожиток ее; пусть так будет и после. Кроме того, построить ей дом, которым она пусть пользуется беспрепятственно, до дня ее смерти; а после нее дом переходит в наследство церкви. Кроме того, пусть будет дано ей две девушки (рабыни), которые должны служить ей до смерти ее. Если они будут служить ей усердно, то пусть она отпустит их на свободу; а если они будут служить не усердно, то они переходят в ведение церкви, на правах наследства. Мальчику (рабу) Феофилу, остающемуся при мне, дал уже свободу: пусть будет дано ему пять золотых». Завещатель далее дает свободу брату Феофилову Евпраксию и письмоводителю своему Феодосию. Детям своей племянницы Алипианы Григорий отказывает движимое имущество, оставшееся от Кесария, брата его, уже умершего. А епископу Амфилохию Иконийскому Григорий завещает цену, которую стоит какая-то сельская местность. Каким-то дьякону, иподьякону и письмоводителю Григорий завещает дать по несколько одежд и по 20 и 30 золотых.962

Я кончил слишком затянувшуюся речь о материальном состоянии духовенства древней церкви. Чувствую, что картина вышла не очень привлекательна. Но я едва ли преувеличил. Да и зачем бы это?

Один очень осязательный результат получается от изучения полной истории древнего духовенства, в особенности с IV века. Мы с уверенностью можем сказать, что наше русское духовенство, как высшее, так и подчиненное ему, намного выше во всех отношениях прежнего духовенства. Церковно-историческая жизнь сделала чрезвычайно большой шаг. Есть порицатели, которые набрасывают тени на жизнь, поведение и научную компетентность русского духовенства. Но это напрасно. Наше духовенство во всех отношениях идет вперед.

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. Вселенские миссионеры II христианского века и их преемники963

Если христианство продолжало распространяться в мире и тотчас после века апостольского, то кто-же нибудь делал это? По обыкновенному представлению, какое до последнего времени разделяла и церковно-историческая наука, выходило, что апостолы Христовы насадили христианство в известных многочисленных местах Римской империи, а отсюда оно распространилось и далее без каких-либо новых и чрезвычайных посредников. Но подобное представление и само по себе кажется не совсем вероятным, а главное — оно совершенно разрушается новейшими церковно-историческими данными, какими наука обогатилась лишь в последнее время. Апостолы не могли распространить христианства повсюду — в обширнейшей империи: они проповедовали не везде, а преимущественно в более важных городах Римского государства, да из этих городов они выбирали такие, где было много иудеев и где находились иудейские молитвенные дома — апостолы действовали, значит, как иудейские проповедники христианства. А так как подобных городов, конечно, было сравнительно немного, то и проповедь их была ограничена, не обнимала всей вселенной. Большое количество совершенно неосновательных, позднейших апокрифических сказаний о том, что апостолы проповедовали там-то или там-то, где они в действительности не проповедовали — большое число подобных сказаний, занесенных в особенности в так называемые апокрифические «acta apostolorum», свидетельствует, что многие страны в Римской империи и многие города здесь лишены были проповеди апостольской; тем не менее всякому, сколько-нибудь важному, городу империи впоследствии захотелось приписать своей церкви апостольское происхождение, подобно тому, как каждый parvenu желал бы видеть своих предков записанными в дворянскую Бархатную Книгу. Что многие греческие и латинские города древности шли вопреки справедливости, рассказывая об апостольском происхождении своих церквей — очень яркий пример в этом случае представляет Византия, которая глубоко укоренила в умах своих граждан ни на чем не основанное мнение о просвещении ее христианством трудами первоверховного апостола Андрея, старшего брата ап. Петра. Осторожный историк не может преувеличивать миссионерской деятельности апостолов, опираясь на факты, занесенные на страницы канонических новозаветных писаний. Спрашивается: кто же стали продолжателями миссионерской деятельности апостолов во II веке? Ответ на этот вопрос еще недавно был затруднителен. Не то стало теперь.

Почти единственно, что до последнего времени знали о христианских проповедниках, распространявших новую христианскую религию во II и отчасти в III веке, исчерпывалось следующими заметками церковного историка Евсевия. Рассказывая историю церкви начала II века, Евсевий пишет: «Много было тогда славных мужей, находившихся в первом порядке преемников апостольских. Как богоугодные ученики таких предшественников, они продолжали созидать церкви на основаниях, положенных всюду апостолами: более и более распространяли Евангелие и сеяли спасительные семена Небесного Царствия по пространству всей вселенной. Многие из них в то время, действием Божественного Слова сильно увлекаемые к любомудрию, сперва исполняли спасительную заповедь, разделяли свое имущество бедным (очевидно, заметим, по соображению с заповедью Христа, с какою Он обращался к двенадцати апостолам: „не берите с собой ни золота, ни серебра, ни суммы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви". Матф. 10, 9—10), а потом, — продолжает Евсевий, — они, эти миссионеры, предпринимали путешествие и совершали дело благовестников, с ревностью возвращая Христа людям, вовсе еще не слыхавшим слова веры. Положив основания веры в каких-нибудь чуждых странах и поставив там пастырями других с поручением возделывать новое насаждение, сами они, сопровождаемые божественной благодатью и помощью, отходили в иные земли и к новым народам. Впрочем, перечислить по именам всех ближайших преемников апостольских, бывших благовестниками в разных церквах вселенной, невозможно» (Церк. Ист., III, 37). Тот же Евсевий, передавая церковно-исторические сведения, относящиеся к концу II в., замечает: «В то время было много благовестников слова (миссионеров), которые, воодушевляясь примером апостолов, с живою ревностью содействовали возрастанию и утверждению слова Божия» (V, 10). Из отдельных лиц, известных миссионеров, Евсевий поименовывает лишь двоих: Кодрата Афинского (III, 37) и Пантена Александрийского. О последнем он говорит: «Рассказывают, будто Пантен показал столь пламенную ревность к слову Божию, что принял на себя проповедование Евангелия Христова восточным народам, и доходил даже до Индии» (V, 10). Вот свидетельство Евсевия о продолжателях миссионерства апостольского.

Нетрудно себе представить, какое впечатление должно производить приведенное свидетельство Евсевия. Оно производит впечатление набора пустых фраз и кажется своего рода церковной риторикой. И это справедливо; по крайней мере, так казалось, пока не случилось одного факта, изменившего положение дела, как об этом скажем сейчас. Мы говорим: свидетельство Евсевия клонилось далеко не к чести знаменитого историка. И в самом деле: читатель истории Евсевия ожидает, что историк укажет факты, которые разъясняли бы — как шло распространение христианства после времен апостольских; но ожидания читателя были совершенно обмануты. Вместо сообщения прямых и определенных известий, историк распространяется о каких-то неизвестных людях, которые проникнуты были апостольской ревностью, отличались нестяжательностью, так что раздавали даже все, что сами имели; заслуживали уважения по их замечательной неутомимости, вследствие которой они беспрестанно переходили с места на место, от пределов одного народа к другому, полагая везде основание новых христианских общин. Читая эти известия Евсевия, нельзя не чувствовать, что как будто читаешь какой-то избитый панегирик не особенно искусного проповедника. Мало того, разбираемое свидетельство на некоторых ученых производило впечатление полнейшей недостоверности: просто-напросто не считали нужным верить показанию Евсевия, так как оно казалось бессодержательно и голословно (Harnack. Die Lehre der zwolf Apostel. S. 113). Больше всего к научному скепсису приводило то обстоятельство, что Евсевий в вышеприведенных словах настойчиво повторяет, что во II веке «много было славных мужей», известных миссионерством в духе апостольском; что многие из них отличались необыкновенной нестяжательностью; что в те времена, о которых он говорит, было «много благовестников слова» — миссионеров; но когда от неопределенных уверений историку нужно было перейти к приведению отдельных примеров миссионерского подвижничества, тогда у него из-под пера выскакивает подозрительная фраза, что перечислить по именам всех бывших евангелистами (миссионерами) невозможно, причем историк из всех миссионеров почему-то упоминает только двоих: Кодрата и Пантена, о которых он, по-видимому, и сам точно не знал, были ли они в самом деле миссионерами (он говорит о них как-то нерешительно, условно). Все это вместе приводило к тому, что изучающий Евсевия совершенно не постигал, верить или не верить указанному свидетельству Евсевия, во всяком случае, оставалось много места для серьезных недоумении. Оттого-то разбираемое свидетельство почти совсем игнорировалось церковно-исторической наукой. Авторитет Евсевия в этом случае подвергался сомнению, истина ускользнула от глаз...

Так оставалось и было, повторяем, до последнего времени. Но вот случилось одно поистине счастливое научное открытие — и Евсевий оказался вполне прав в своем свидетельстве; много веков возбуждавшее недоумения, свидетельство Евсевия приобрело яркий блеск и силу; истина открылась в полном свете, и наш историк оказался гораздо правее, чем как можно было ожидать этого. Говорим об открытии известного древнехристианского памятника под заглавием: Διδαχη τών δωδεχα αποστολων - «Учение 12-и апостолов». Διδαχη — этот памятник, принадлежащий, как мы знаем, по своему происхождению к середине II века, считавшийся Афанасием Великим и Евсевием наряду с книгами каноническими — новозаветными. Этот-то памятник, совершенно было затерявшийся с IX века, опять найден и во многих отношениях послужил на пользу науке богословской. Между прочим он пролил яркий свет на христианских миссионеров II века. Известия, заключающиеся в Διδαχη и относящиеся к занимающему нас вопросу, очень кратки, но они, во всяком случае, остаются поистине красноречивыми. Приведем из него то, что прямо относится к нашему делу. Неизвестный писатель, написавший Διδαχη, внушает: «относительно апостолов соответственно постановлению Евангелия поступайте так». Напомним, что здесь речь идет не об апостолах-миссионерах, ибо апостолов Христовых уже не было в живых, когда возник рассматриваемый памятник. «Всякого апостола, — продолжает речь памятник, — приходящего к вам, принимайте, как Господа (т. е. Христа). Но он пусть не остается долее одного дня; если же будет нужда, то и другой день; но если он пробудет три дня, то он лжепророк. Апостол, отправляющийся в путь, не должен ничего брать, кроме хлеба, сколько нужно до места его (дальнейшей) остановки; но если он потребует денег, то он лжепророк. Если кто (из апостолов) скажет в духе: дай мне денег или другого чего-либо, не слушайте его» (Глава XI). Еще: «Чадо мое! Днем и ночью поминай проповедующего тебе слово Божие (т. е. миссионера), и почитай его, как Господа, ибо где проповедуется господство, там есть Господь. Если он учит так, что умножает правду и знание Господа, то примите его, как Господа» (Глава IV).

Вот известия об апостолах II века, заключающиеся в Διδαχη. Известия эти кратки, но — как мы замечали выше — многозначительны. Сами по себе они драгоценны, так как указывают на интересное явление апостолата, или миссионерства, II века, да к тому же они проливают яркий свет на вышеприведенное свидетельство Евсевия, которое до сих пор оставалось совершенно неясным. Теперь мы знаем, что Евсевий не фантазирует, а говорит о действительных миссионерах II века. Все черты, какими Евсевий описывает миссионеров II века, находят себе более чем достаточное подтверждение в новооткрытом памятнике. Евсевий говорит, что миссионеров во II веке было очень «много». Это есть несомненная истина, потому что Διδαχη говорит об апостолах II века, как явлении обыкновенном, не требующем никаких пояснений; что таких миссионеров и в самом деле было много, это видно из того, что Διδαχη указывает, так сказать, критерии, по которым можно отличить истинного апостола от ложного: «если апостол пожелает пробыть в общине, куда он зашел, три дня, то значит он лжепророк». Очевидно, апостолов появлялось очень много и нужна была осторожность, чтобы не принять ложного апостола за настоящего, т. е. человека, имеющего действительное признание, не смешать с бродячим тунеядцем. Мы теперь вполне понимаем, почему Евсевий, хотя знал, что миссионеров во II веке было много, но почти совсем не знал их имен; он поименовывает только двоих из таких лиц: Кодрата Афинского и Пантена — да и притом поименовывает не совсем уверенно, например, о Пантене наш историк говорит: «рассказывают, что он показал такую пламенную ревность к слову Божию, что принял на себя проповедование Евангелия Христова восточным народам...» и проч. Мы вполне понимаем, почему Евсевий не мог привести имен тех миссионеров, которые брали на себя труд проповедывать христианство в разных местах: он просто-напросто не знал их по именам. Если мы вглядимся пристальнее в те черты, какими характеризует Διδαχη послеапостольских апостолов, миссионеров II века, то уразумеем, что имена их не могли хорошо сохраниться в исторической памяти. Апостолы II века вели жизнь странническую в полном смысле слова: они двигались с места на место; если заходили в благоустроенную христианскую общину, конечно, по дороге, то они здесь не заживались: самое большее они оставались здесь на два дня. Они не имели обыкновения долго оставаться и там, куда они приходили с целью насаждать христианство — в разных языческих городах и селениях. Евсевий говорит, что они полагали только основания веры в том или другом языческом местечке — только основания, значит — оставались здесь недолго, а затем спешили вперед и вперед. Кто же знал их имена? Да и сами они интересовались ли тем, чтобы имена их были известны? Интересовались ли общины, в которых эти миссионеры насаждали веру, их именами? Дело не в имени, а в деле... Имена их были написаны на небесах. Удивительно ли после этого, что Евсевий не знал по именам христианских миссионеров II века, хотя, как теперь оказалось, он справедливо утверждал, что таких миссионеров в указанное время было великое множество?

Да и что это были за лица — указанные миссионеры? Возможно, что это были люди самые незначительные: не могущие похвалиться ни своей родовитостью — люди низшего класса, ни своей образованностью — люди неученые, ни своими достатками — люди бедные. А таких лиц, как известно, история не считает нужным помнить. Главное, выдающееся достоинство этих миссионеров — составляла их ревность к просвещению светом истины людей, не ведающих христианства. Но это достоинство в первенствующей церкви вовсе не было редкостью: за одно это они не могли приобрести себе бессмертного имени. Повторяем: памятник Διδαχη вполне уяснил для нас, почему Евсевий не знал имен миссионеров II века. Это было совершенно естественно.

Рассматриваемый памятник Διδαχη уяснил для нас и другие стороны в повествовании Евсевия о тех миссионерах, о каких так неопределенно, казалось, говорил он. Евсевий утверждал, что описываемые им миссионеры отличались полной нестяжательностью, выражавшейся в том, что, отправляясь на проповедь, они сначала раздавали все свое имущество бедным (сообразно тем предписаниям, какие дал Христос своим 12-ти апостолам, предназначая их на проповедь всемирную). Уверение это казалось очень наивным со стороны историка Евсевия. По крайней мере, мы лишены были всякой возможности проверить на чем-нибудь это необычайное показание. Но теперь Евсевий или его слова нашли себе блистательное подтверждение. Миссионеры II века, как видно из Διδαχη, отличались необыкновенной нестяжательностью. По всему видно, что кто принимал на себя подвиг распространения христианства среди неверных, тот готов был претерпевать все недостатки и лишения. Само христианское общество, очевидно, хорошо знало, что кто брался за миссионерство, тот готов был на все — даже на крайнюю нищету. В рассматриваемом памятнике прямо говорится, что апостол, миссионер, не мог требовать от попутного христианского общества ничего, кроме того, чтобы его кормили не больше двух дней, а потом дали бы на дорогу столько хлеба, сколько нужно лишь на один день. Весьма возможно, что лица, принимавшие на себя миссионерский подвиг, если имели какое-либо достояние, прежде чем предпринять миссионерское путешествие, отдавали это достояние бедным (как замечает Евсевий о своих миссионерах). Говорим: это весьма возможно, ибо тому, кто обрекает себя на странствования — может быть, в течение всей жизни — тому не к чему иметь какое-либо имущество: его неудобно было носить с собой в бесконечных путешествиях. Далее — Евсевий хвалит истинно апостольскую ревность упоминаемых им миссионеров, которые сеяли семена христианского учения по всей вселенной, перекочевывая с места на место через краткий промежуток времени, и то же самое свидетельствует и Διδαχη. Апостолы, о которых говорит этот памятник, являлись, по установившемуся тогда обычаю, лишь как метеоры среди уже существовавших христианских общин — и уносились далее и далее. Сами христианские общины ничуть не задерживали их на пути: они знали, что таково назначение миссионеров. И даже со своей стороны считали долгом напомнить миссионерам об этом, если последние вздумали бы загоститься где-либо больше двух дней. Наконец, нет сомнения, эти самоотверженные личности — апостолы или миссионеры, пользовались глубоким уважением среди христиан. Евсевий называет их «славными мужами» — и говорит о них с великим почтением. То же самое находим в Διδαχη: здесь неоднократно говорится: «всякого апостола, приходящего к вам, принимай как Господа»; «днем и ночью поминай проповедывающего тебе слово Божие». И конечно, они вполне заслуживали этого. Спрашивается: кто избирал и посылал этих миссионеров? Никто. Подобно многим иным, так называемым духовным дарованиям первенствующей церкви, дар миссионерства или позднейшего апостольства, как мы знаем, был выражением внутреннего духовного призвания. Тот или другой христианин становился миссионером, потому что чувствовал внутреннее призвание к этому. Он, так сказать, сам себя избирал в эту должность. Разумеется, миссионер был бесконтролен. Он предпринимал дело, так сказать, на свой страх — и делал его, как умел.

Языческий писатель II века Цельс сообщает очень интересные сведения по вопросу о том, кто были по своему общественному положению эти миссионеры. Он замечает, что ревностными «проповедниками христианской религии были шерстопряды, кожевники, сукновалы» (Origenis. Contra Cels. lib. III, cap. 55). Замечание любопытное, дающее понять, что как первыми апостолами христианства были рыбаки и мытари, так их преемниками на миссионерском поприще сделались лица тоже незавидных профессий: «шерстопряды, кожевники» и т. д. Христианство на первых порах утверждалось, значит, как явление чисто демократического характера.

Итак, вот как нужно представлять себе миссионеров II века. Мы их теперь знаем, а не так, как было это до открытия памятника «Учение 12-ти», когда о них никто не мог составить ясного представления. В настоящее же время мы можем с уверенностью утверждать, что христианское общество, по крайней мере во II веке, имело определенный институт миссионеров, действовавших с такой ревностью, которой может завидовать самое благоустроенное миссионерское общество нашего века.

Но апостолы-миссионеры действовали только во П веке. В III веке мы их уже не встречаем. Нет надобности повторять здесь, от чего зависело исчезновение этого рода апостолата. Тем не менее считаем нужным дать ответ на следующий вопрос: если прекратили свое существование апостолы II века, то кто же стал продолжать их великое дело впоследствии — в III веке? Забота о распространении христианства среди народонаселения Римской империи почти всецело теперь перешла к представителям христианского общества — епископам. И нужно утверждать, что дело это они, как наследники апостолов II века, вели с ревностью и успехом. Не вдаваясь в подробности, приведем лишь несколько примеров, свидетельствующих об особенной ревности некоторых епископов III века. О Григории Чудотворце, епископе Неокесарийском, рассказывают, что при занятии им епископской кафедры в Понтийской Неокесарии, христиан в этом городе было лишь 17 человек, а умирая Григорий оставил в том же городе, наоборот, только 17 язычников (Григорий Нисский. О жизни Григория Чудотворца. Твор. Григория Нисского, т. VIII, стр. 194). Приведем другой пример столь же поучительного свойства. Когда в царствование Валериана, гонители заточили Дионисия Александрийского в пустынное место в Египте — в Кефрон, то он делает то, чего меньше всего ожидали и желали преследователи: он делает это место миссионерским станом и обращает жителей его к Христу (Евсевий, VII, 11). Справедливо замечает А. Гарнак: «Не будучи собственно миссионером, (древний) епископ проявляет деятельность миссионера» (Die Mission und Ausbreitung des Christentums. S. 316). В заслугу епископов-миссионеров III века нужно поставить и то, что они урегулировали дело миссионерское. На первых порах христианства, миссионеры (например, II века) действовали во славу новой религии и приобретали новых адептов, нимало не стесняясь никакими формальностями: они, так сказать, сеяли семена, не заботясь о том, какой плод вырастет. Епископы III века, напротив, стали прилагать вообще попечения о том, чтобы в общество христианское вступали люди лучшие и более благонадежные. Киприан Карфагенский, например, говорил: «Мы, епископы, долженствующие отдать отчет Господу, тщательно взвешиваем и осторожно испытываем: кого следует принять и допустить в церковь; не следует, — замечает он, — собирать в церковь такую гниль, которая заразила бы все здоровое и цельное, и тот пастырь не будет искусным, который допускает в стадо зараженных овец. Ты не смотри на число их» (Письмо к Корнелию о Фортунате. Твор. Киприана в рус. пер. т. I, стр. 266. Изд. 2-е). В некоторых церквах вошло, кажется, в обычай брать с обращающихся письменное обязательство, что они будут исполнять христианские правила, подобно тому, как это делалось при вступлении на военную службу.

II. Происхождение актов Вселенских Соборов964

Соборными актами вообще называются более или менее точные записи (по теперешней терминологии — протоколы) происходившего на известном поместном или Вселенском Соборе. В них обозначалось, кто присутствовал на соборе или, точнее, на каждом отдельном заседании его, причем перечислялись лица духовные и миряне, принадлежавшие к административному классу, если эти последние были уполномоченными участниками собора; так же указывалось, в какое время (год и число месяца) происходило заседание, где (имя города и даже здания в нем), о чем велись рассуждения и как, а главное — что определено или постановлено собором; наконец, следовали собственноручные подписи иерархических лиц, присутствовавших на соборе. Вот более обыкновенный вид соборных актов. Если собор продолжался много дней подряд или с промежутками, то каждый день, в который происходило заседание, составлял особый акт, в котором определенно обозначалось: когда, где и кто заседал и т. д. Также поступалось и в том случае, если в течение одного и того же дня происходило несколько заседаний, посвященных рассмотрению отличных одного от другого дел. Описание каждого из таких заседаний составляло особый акт. Собрание же такого рода документов, относящихся к истории того или другого собора, и называется актами («деяниями») этого собора.

Из сказанного видно, что акты соборные напоминают собою протоколы или журналы теперешних коллегиальных учреждений, например, Советов Университетов и Духовных Академий. Собственно, те и другие создаются по одному и тому же типу. А разница как в том, что соборы, как учреждения нерегулярные, происходили, конечно, торжественнее, так и в том, что на них дела велись оживленнее, а сами акты часто знакомят нас с закулисной стороной дела, а потому часто приковывают к себе наше внимание необычной откровенностью, столь драгоценной для историка. Кстати сказать, что в них отмечались изредка и действия, происходившие на соборах, чего совсем не бывает в теперешних протоколах, например, указывалось на аплодисменты (на Вселенских Соборах), на переходы епископов с одной стороны зала на другую, если это имело знаменательный смысл, описывались при одном случае манипуляции какого-то сумасбродного еретика над окоченелым человеческим трупом (на VI Вселенском соборе) и т. д. Многие страницы соборных актов исполнены глубокого драматизма; на основании актов легко можно создавать целые религиозные драмы. А что важнее всего, так это то, что некоторые соборные акты знакомят нас с теми настроениями, которыми одушевлены были участники соборов; в этом случае акты буквально переносят нас в те отдаленные века и заставляют нас переживать незабвенные трепетные часы и минуты. Но увы, при всем этом такой драгоценнейший материал до сих пор остается почти не тронутым наукой.

I. Кто же это увековечил соборные акты, и в особенности акты Вселенских Соборов? Кто были те добрые люди, которые постарались воспроизвести для себя историю собора и оставить дело рук своих на пользу будущих поколений? Такими лицами редко были добровольцы, а больше всего люди подневольные, служебные, должностные. Лица, на которых долг службы возлагал труд записывать совершавшееся на соборе, а потом придавать записанному известную узаконенную форму, именовались «скорописцами» (οξυγραφοι),965 название очень понятное, или «нотариями», этим огреченным латинским словом, означающем писец-секретарь, а также скорописец. Итак записчиками деяний соборных были скорописцы, те же стенографы, каких встречаем в наши дни. И не нужно думать, что скорописцы были тогда какой-нибудь редкостью, как в наше время, время развития книгопечатания. Нет, преподавание скорописи (стенографии) тогда было составной частью курса первоначальных школ. Значит, за скорописцами дело не стало... Скорописцами в те отдаленные времена назывались не просто борзописцы, но, как и в настоящее время, такие лица, которые выучились и привыкли писать сокращенными знаками или фигурами, заменяющими целые слова. Так, например, старинный греческий скорописец вместо χυριον писал лишь две буквы: χν, вместо ανυρωπω буквы: ανω, вместо слова πνευμα буквы: πνα. Понятие «монах», выражалось в древности знаком креста. Но вообще нужно сказать, что сокращения и фигуры в те времена допускались главным образом для слов, которые встречалось в речи особенно часто. В актах иногда упоминаются «записочки» (по русскому переводу), каковым словом обозначаются особые лица, носящие название exceptores (это латинское слово без изменений усвоено и греческим языком), что значит: записыватели, протоколисты. Они появляются на соборах в свите государственных сановников. Изо всех этих лиц, по актам соборным, являются действующими, сообразно своему имени, если не ошибаемся, одни нотарии. «Скорописцы» не упоминаются здесь, да в этом и надобности не представлялось, ибо нотарии и были скорописцами. Что касается эксцепторов, то они упоминаются в актах не в роли протоколистов, а в роли чтецов, например, они читают императорские указы на соборах. Можно думать, что если они и принимали роль секретарей на соборах, то их записи имели частное назначение, служа памятными заметками для тех сановников, в свите которых они появлялись на соборе.

Нотарии, исполнявшие назначение секретарей на соборах, носили сан пресвитеров, архидьяконов и дьяконов, следовательно, были лицами, знакомыми с церковными делами и вопросами и обладавшими в той или другой степени богословскими знаниями. Нотарии разделялись на две категории: были официальные нотарии, обязанные записывать все, что будет сказано или прочитано на соборе, и неофициальные, сопровождавшие того или другого епископа, члена собора. Последние, без сомнения, точно записывали все, что касалось их принципала, и может быть записывали по указанию епископа, с которым они явились, более важное из того, что они слышали.

Трудно перечислить все, что обязательно должны были записывать официальные нотарии, эти ответственные протоколисты. Без сомнения, они прежде всего в своих списках отмечали лиц присутствовавших, как и теперь делают секретари коллегиальных учреждений. Затем, записывали все речи и замечания, какие только сказаны были участниками собора, воспроизводили целиком соборные прения и даже всякие восклицания участников. Разумеется, нотарии вносили в свои первоначальные записки краткие указания на прочитанные на соборе документы (содержание которых им не было надобности записывать), как известные им из других источников (например. Символ веры, канонические правила, части деяний прежних соборов) или же как такие документы, которые по обыкновенному порядку должны были поступить в их распоряжение (например, послания императоров, пап, патриархов, челобитные, докладные записки, разные письменные отзывы и т. д.). Нотарии не выпускали из внимания и сравнительно мелких проявлений соборной деятельности: их долг — быть точными. Они записывали не только речи и суждения отдельных членов собора, но и массовые заявления участников собора, они запечатлевали в письменах и разного рода восклицания, принадлежащие многим одновременно, будут ли то выражения одобрения или порицания, радости или гнева, желаний или требований. Так, в акты Третьего Вселенского собора занесены следующие восклицания собора: «Кто не анафематствует Нестория, тот сам да будет анафема! Православная вера анафематствует его! Кто сообщается с Несторием, да будет анафема! Еретика Нестория все предаем анафеме! Нечестивое учение Нестория все предаем анафеме. Вся вселенная анафематствует нечестивое учение».966 Или при одном случае в актах Четвертого Вселенского собора помечены за раз следующие разнообразные восклицания: «согласных с Львом (папою) — собору» (т. е. воссоединить их с собором). «Эти голоса — к императору, эти просьбы — к православному, эти просьбы — к августе!» А другие кричали: «Египетского (т. е. Диоскора) в ссылку!». «Диоскора Бог осудил!» Еще другие возглашали: «Все мы погрешили, всем да будет прощено». «Диоскора (возвратите) церквам, Диоскора — собору». «При вашем правлении (тогдашних императора и императрицы) да не будет разделения». Некоторые даже в духе недовольства при этом заявляли: «Кричат немногие, не собор говорит».967 При одном случае в актах того же собора зарегистрировано следующее отдельное замечание лидийского епископа: «Один человек (Диоскор) опустошил вселенную, а мы сидим для него три месяца».968 При чтении записи вышеприведенных восклицаний, по нашему суждению, ярко выступают две черты, характеризующие наших нотариев: во-первых, изумительная аккуратность их, способствующая им уловлять разные мимолетные заметки, какие делались участниками собора; во-вторых, их, так сказать, корректность: они не делают выбора между восклицаниями, не подсвечают их сообразно соборной тенденции, а заносят на страницы актов все восклицания, невзирая на то, что некоторые из них несомненно очень пикантны и носят характер большой субъективности. Но за все это мы должны выразить великую благодарность скорописцам эпохи Вселенских Соборов.

Несправедливо, однако же, было бы думать, что деятельность нотариев по отношению к актам Вселенских Соборов ограничивалась лишь умением быстро и точно записывать чужие слова и речи. Нет, нотарии, кроме формального, имели, так сказать, и материальное значение в рассматриваемом деле. Их можно до известной степени считать создателями актов наравне с правоспособными членами соборов. В чем выразилось их участие в обогащении актов по их содержанию, это лучше всего видно будет на примерах, которые мы сейчас приведем. В заседаниях III Вселенского собора видную роль играет «первенствующий из нотариев» пресвитер Петр. Его словами открывается первое заседание этого собора, словами, в которых он кратко излагает предмет, которым должны будут заняться отцы собора. Именно в них указывалось появление на исторической сцене еретика Нестория. Затем, непосредственно этот же нотарии предлагает прочитать имеющуюся в его руках высочайшую грамоту, касающуюся открывающегося собора; и когда один из главных членов собора заявляет: «да озарится путь» чтением этого документа, нотарии совершает это «озарение». По предложению того же нотария читается одно послание св. Кирилла к Несторию; причем этот нотарии делает краткую оценку учения константинопольского патриарха, называя это учение неправильным мудрованием. Он же обращается к епископам, посылавшимся к Несторию пригласить его на собор, с требованием отчета об исполнении возложенной на них миссии. Тот же нотарии Петр обращается к некоторым епископам, членам собора, с вопросом: как и при каких обстоятельствах они старались вручить Несторию некоторые очень важные документы, и епископы, каждый по очереди, дали нужные разъяснения. Далее, тот же нотарии Петр вносит на собор следующее важное предложение: «мы имеем под руками книги блаженных отцов и епископов и разных мучеников, и избрали из них несколько глав: не благоугодно ли будет вам выслушать»? А когда один из членов собора сказал: «пусть будут прочитаны и внесены, в акты», тогда последовало само чтение указанных «глав». Другими словами, нотарии предложил прочитать на соборе важнейшие места из творений св. отцов, могущие служить к опровержению Несториева заблуждения. Говоря теперешним языком, это была секретарская «справка»; но на этот раз справка должны была иметь решающее значение, привести к безапелляционному приговору. Но этим еще участие названного нотария не окончилось. Тотчас по прочтении выдержек из писаний отцов церкви, на которых (выдержках) строилось осуждение заблуждения Нестория, «первенствующий из нотариев» вошел с новым предложением собору выслушать еще некоторые места из одной Несториевой книги, извлеченные отсюда своим референтом. Собор согласился и выслушал их. Заканчивая свое чтение, пресвитер Петр позволил себе выступить с одним замечанием, прямо направленным в осуждение Нестория. Когда же чтение это закончилось, один из отцов собора сказал: «Слух наш не может более выносить этих мерзостей; пусть все богохульные слова Нестория, в изобличение их виновника, будут внесены в акты». Дело возможное, что и формулировка самого приговора над Несторием, произнесенного на первом заседании III Вселенского собора, произведена рукой «первенствующего же из нотариев ».969 Очень любопытна также роль, какую играл в деятельности дальнейшего, IV Вселенского собора, константинопольский нотарий, архидьякон Аэций; но во всяком случае его значение при этом не может равняться с деятельностью, проявленной нотарием Петром во время III Вселенского собора. «Архидьякон и первый нотарий», как называется в актах Аэций, читает некоторые документы на IV Вселенском соборе; он же передает секретарю императорской консистории, присутствовавшему на соборе, «свиток», по которому этот секретарь прочел как знаменитое послание папы Льва к Флавиану, так и многие свидетельства «св. отцов и исповедников», послужившие основанием к осуждению патриарха Диоскора. Так как этот «свиток» передан «секретарю» Аэцием, то дается полная возможность думать, что сейчас упомянутые свидетельства собраны самим Аэцием, суть плод его богословской эрудиции. В этом может в значительной мере удостоверять то обстоятельство, что когда на соборе объявились некоторые епископы, усомнившиеся в правильности учения папы Льва, как оно было изложено в прочитанном его послании, то первый нотарий, без малейшей записки, сейчас же подыскал и прочитал вслух собора два отрывка из творений св. Кирилла, совершенно тождественные по мысли с теми местами послания Льва, которые возбудили сомнения у некоторых членов Халкидонского собора. К сказанному о деятельности Аэция добавим еще, что он потом выступает с некоторыми докладами от челобитчиков и от епископов, отправлявшихся к Диоскору для доставки его на заседание собора.970 Представленных образцов, кажется, достаточно для того, чтобы и «нотариев» считать, в некотором роде, факторами, служившими к обогащению содержания актов Вселенских Соборов.

Возникает вопрос: в чем состояла деятельность на соборе вышеупомянутых нами неофициальных нотариев? Каждый епископ, как член собора, имел право иметь при себе во время заседаний одного или несколько своих нотариев. Более влиятельные епископы имели при себе более нотариев, а менее влиятельные менее. Нотарий являлись на собор с принадлежностями своей должности: с записными дощечками (τας δελτους) и сумками или ящичками с писчими тростями (χαλαμαρια). Таким образом, весь или почти весь зал, где происходили соборные заседания, превращался как бы в обширную канцелярию. Эти частные нотарий записывали со своей стороны речи и слова, произносимые присутствовавшими на соборе, а вероятно также отмечали эпизоды происходившего на их глазах; главной же их задачей было точно записать все, что говорил на соборе тот епископ, в свите которого они находились.971 Понятно, для чего делалось это последнее: чтобы какому-либо епископу не было приписано того, чего он не говорил, или чтобы слова его не подвергались какому-либо искажению. Очевидно, деятельность частных нотариев имела значение контроля по отношению к деятельности официальных нотариев, которые могли по недослышке записать что-нибудь не так, как нужно, и которые, среди какого-нибудь шума, могли и совсем упустить из внимания слова того или другого соборного члена. Здесь лежала, значит, гарантия, что в окончательных актах собора будет записана возможно точная истина. Мы полагаем, что епископы рукою своих нотариев подавали также свои голосования (vota), по крайней мере, в тех случаях, когда подаваемое голосование определенно, а иногда и не кратко, мотивировалось членом собора. В самом деле, если бы голосование в подобных случаях подавалось каждым епископом отдельно, то проходили бы многие часы, прежде чем вся эта процедура закончилась бы: иное дело подача голосов епископами на дощечках, на которых рукою нотария выражалось мнение известного епископа. Нужно было только собрать эти дощечки, кому следует просмотреть их — и голосование готово. Заметим еще: лишить епископа, члена собора, права иметь при себе нотария считалось преступлением со стороны того, кто отважился бы на это. Так, на соборе Халкидонском некоторые епископы жаловались на Диоскора, председателя неудавшегося Вселенского Эфесского собора 449 года, что он здесь прогнал их нотариев и заставил составлять записи лишь своих нотариев, очевидно, официальных. На этом основании упомянутые епископы утверждали, что собор Эфесский происходил противозаконным образом.972

Задача официальных нотариев состояла не только в том, чтобы записывать ход прений и речи членов собора, но и в том, чтобы на основании имеющихся у них записей выработать окончательный вид актов. По всей вероятности, это делалось очень скоро. Каждый такой акт в окончательном его виде прочитывался на соборе, по крайней мере так нужно думать. Принимались ли при этом во внимание записи частных нотариев — сказать трудно; но нужно полагать, если открывалась в этом надобность, обращались и к этим записям, если, например, какой-нибудь епископ находил, что официальные нотарии не точно передали слова, произнесенные им на соборе. Однако же и окончательный вид актов не мог гарантировать составителей его от посторонней критики. Могли найтись, и действительно встречались, недовольные актами, даже по окончании их составления. Нужно знать, что сторона, обвиняемая и подвергающаяся суду на известном соборе, во время производства дела вела свои записи происходившего; и в случае, если она находила, что записано в актах не то и не так, что и как происходило на деле, она заявляла протест против нотариев и требовала сличения своих записей973 с актами собора. Интересно отметить, что и свидетели, явившиеся со своими показаниями на собор, в случае, если они находили, что их слова искажены в актах, со своей стороны тоже заявляли протест против составителей актов.974 Таким образом, акты соборные не избавлялись от действия общественного контроля и тогда, когда собор закончился и акты его получили окончательную редакцию; само собою разумеется, что в случае подобного рода протестов имелось в виду доказать, что акты «злоумышленно изменены нотариями».975 Из этого видно, что дело нотариев, дело записывания прений и речей соборных, а также составления окончательной редакции актов требовало от них большой внимательности, терпения, честности и правдивости, словом, всего того, что могло бы гарантировать историческую достоверность таких важных документов, как акты соборные. Эти документы рождались на свет при таких условиях, которые, судя по-человечески, могли давать ценный, в научном отношении, плод. Подлежащие власти и еще более сами нотарии прекрасно знали, что заявления протестов против верности актов дело очень серьезное. Один патриарх, ввиду одного подобного протеста, внушительно говорил нотариям: «Замечайте вы, нотарии, потому что против вас идет спор». Сами нотарии, в случае вышеуказанных протестов, говорили: «Составление актов притягивает нас к делу, потому что они составлены не другим кем», и прибавляли: «Нам предстоит опасность не за маловажное».976 Но какому наказанию подвергались провинившиеся, мы не знаем.

Совершеннейшей редакцией актов считалось, когда «сказанное записано, а потом прочтено и вновь перечитано», и когда «содержащееся в документах (актах) истинно и ни одного слога не прибавлено и не убавлено».977 Но едва ли нужно говорить, что такая фотографическая и фонографическая точность в действительности вещь недостижимая. Это хорошо сознавали и лица, соприкосновенные к такому делу, как составление и редактирование актов. Об этом не молчали ни епископы, ни государственные люди, ни нотарии, ни свидетели происходившего. В мире нет совершенства, как известно. Встречались разные случаи, в которых обнаруживалось этого рода несовершенство. Прежде всего, часто случалось, что сказанное кем-нибудь одним, каким-нибудь одним членом собора, считалось и отмечалось, как общее мнение всех собравшихся. Один нотарии, ввиду возникшего протеста, говорил: «на таких святейших соборах часто случается, что один из епископов скажет что-нибудь и сказанное одним записывается и принимается за сказанное всеми вместе».978 Но еще более происходило отступлений от истины, когда кому-нибудь на соборе приходилось пересказывать чужие слова и речи. В таких случаях, если впоследствии открывались какие-либо ошибки в передаче чужих речей, то ответчики заявляли: «едва ли кто из знаменитейших риторов (т. е. учителей красноречия) достиг бы того, чтобы передать и пересказать кому-либо чужие слова»; или же они в свое оправдание замечали: «кто может другому передать чужие слова его собственными словами, а особенно самый смысл, какой он вложил в них?».979 Некоторые жаловались на то, что находясь в таком собрании, как св. собор, они естественно терялись и не могли вполне владеть своей речью, а между тем нотарии, исполняя свою обязанность, вопреки надобности «записывали и то, что говорилось в смятении, не пропуская ни одного слова».980 Случалось и так, что прения присутствовавших на соборе епископов принимали очень бурный характер, возникало смятение, так что нотариям нельзя было записывать всего, что говорилось спорившими. При одном случае, по словам одного епископа, на соборе, на котором он присутствовал, «произошло смятение (συνχυσις, υορυβος) и бывшие позади не знали, что делалось впереди», так что «собор расстроился». При такой суматохе естественно оказывалось, что иные речи оставались «вовсе незаписанными».981 Но очень нередко бывало и то, что епископы говорили нечто и такое на соборе, что не считалось заслуживающим записывания. Вообще различали: «что должно записывать (вносить в протоколы) и чего не должно». Но такое внимание, по-видимому, оказывалось одним епископам, т. е. они одни имели право взять свои слова назад, если находили это нужным. Нотарии Аэций при одном случае утверждал, считая это замечание как бы общим правилом: «присутствующие на соборе святейшие епископы, как бы в общей беседе и в виде совещания, часто говорят много такого, чего не дозволяют записывать». Иногда какой-либо епископ в извинение того, что его слова не находили себе места «в документах», говорил, что сказанное им было «сказано в разговорах, а не в виде приговора» (διαλεγομενος = disputans, ουκ αποφαινομενος.982 Без сомнения, члены собора заботились в указанных случаях о том, чтобы не попадали в протоколы или такие их слова, которые мало относились к делу, или такие, которые не отличались основательностью, вообще все такое, от чего, быть может, тотчас же отказывался и сам произносивший известные слова или суждения. Встречалось и вот еще какое явление: какой-нибудь епископ, ораторствовавший на известном заседании собора, потом, когда заседание закончилось, находил, что он наговорил много лишнего, чего говорить не следовало бы, а потому тайком обращался к официальным нотариям с просьбой изменить, иначе изложить его речи в записях.983 Само собой понятно, что такой поступок считался неблаговидным. Случалось, хотя кажется и очень редко, что все отцы собора находили, что не следует вносить в акты какой-либо документ, как представляющий нечто компрометирующее его деятельность. Так, по воле отцов, на соборе Халкидонском, не занесено было в протоколы его первоначальное христологическое определение (ορον, ον εδοξε μη ενταγηναι τοίς δε τοίς υπομνημασι),984 которое вышло неудачным, так как оно «было не хорошо составлено», по выражению актов, и так как оно породило безмерные споры, грозившие роспуском собора. Наука не может не сожалеть, что этот документ не дошел до нас: он, без сомнения, немало пролил бы света на деятельность этого замечательнейшего собора. Сохранившееся же до нас христологическое определение Халкидонского собора есть вторичное определение, заменившее собой неудавшееся первое.

Деяния соборов носили название: τα υπομνηματα, αι πραξεις τών υπομνηματων (acta).

Как составление соборных актов, так и их хранение вверялось нотариям. И они, по-видимому, были очень ретивыми их хранителями. По крайней мере, известен случай, когда они долго отказывались принести акты одного собора в заседание другого собора. Пользуясь тем, что требование это выходило от отдельных лиц собора, главным образом от представителя светской власти, нотарии отнекивались исполнять приказание. Они долго ломают голову над вопросом: «принести или не принести им акты?» И только тогда перестают возражать и оттягивать дело, когда весь собор единогласно, с патриархом во главе, приказал им не медлить более и доставить акты на собор.985 Однако же, как ни ретивы были эти хранители, и у них, нотариев, иногда происходило хищение вверенных их охране документов...986

Самым надежным хранилищем актов соборных справедливо считались императорская библиотека и императорский архив в Константинополе.987 Особенное внимание правительства было обращено на сохранность актов Вселенских Соборов в подлиннике. Отметим следующий случай. В царствование императора Юстиниана II обнаружилось, что подлинный экземпляр актов VI Вселенского собора каким-то образом очутился в частных руках. Император находит, что это непростительный беспорядок и что хранителем этих актов должен быть ни другой кто, а сам он. Затем он собирает собор из духовных и светских лиц. Акты отбираются у тех лиц, к которым они почему-то попали, торжественно прочитываются здесь и запечатываются; император сам берет на себя хранение актов; причем он заявил: «эти бумаги мы всегда будем сохранять неприкосновенными и неизменными, доколе положено Богом пребывать в нас нашему духу».988 Но и внимание, с которым относились сами императоры к делу сохранения актов Вселенских Соборов, не предотвратило эти акты от разных печальных случайностей. Вот пример. Во время чтения актов V Вселенского собора на заседаниях Шестого Вселенского собора открылось, что в них заключаются некоторые статьи еретического монофелитского характера. Возникла нужда определить: действительно ли эти статьи внесены были сюда в свое время (т. е. были подлинны) или же они представляют подлог последующего времени? Собор VI Вселенский внимательно занялся этим вопросом и благодаря тому, что в патриаршей библиотеке оказался другой экземпляр тех же актов V собора без соблазнительных добавок, а также на основании некоторых соображений доказал, что экземпляр актов V собора, ранее внесенный на VI Вселенский собор для прочтения, искажен злонамеренной рукой и содержит в себе некоторые подложные документы.989 А печальнее этого, рассказанного нами факта то, что акты Пятого Вселенского собора совсем не дошли до нас в оригинале и наука нашего времени принуждена довольствоваться плохим, не имеющим компетенции, латинским переводом этих актов.990 Да, кстати сказать, текст и композиция актов и других Вселенских Соборов позволяют желать очень многого. Например, VIII «деяние» Халкидонского собора по делу Феодорита Киррского справедливо признается состоящим из «быстро следующих одно за другим и взаимно исключающих себя противоречий», его называют таким актом, в котором «все движется в каких-то антиномиях, спутано до неразличимости».991 В тех же актах Халкидонского собора во II его деянии находится собрание святоотеческих свидетельств в пользу определенного разумения христологической догмы:992 но, по мнению известного ученого Манси, все эти свидетельства будто бы «не были читаны на соборе и напрасно внесены в акты», конечно, в послесоборное время.993 Далее между вторым и четвертым деянием, на которое нужно смотреть как на действительное продолжение второго (3-е деяние имеет специальный предмет), нет связи, причем требования, которыми открывается четвертое деяние, не находят соответствующих действий и заявлений в дальнейшем течении истории собора.994 Мы не говорим уже о взглядах на акты этого собора Винченци, Гарнака. Всего не перечтешь. Вообще нужна серьезная и дружная работа над текстом актов Вселенских Соборов, нужна острая критика композиции этих актов, но это дело будущего, если только время для этого уже не прошло, ибо в наше время ни одни миряне оставляют старые пути и изыскивают какой-то «новый путь»...

II. На предшествующих страницах мы старались объяснить техническую сторону происхождения актов Вселенских Соборов, которые (акты) в этом отношении имели одинаковую историю с актами так называемых поместных соборов; причем попутно коснулись вопроса о хранении и сохранности актов. Теперь нам нужно разъяснить: отчего случилось, что историк имеет в своем распоряжении акты Вселенских Соборов лишь начиная с Эфесского, III Вселенского собора, и лишен актов предшествующих Вселенских Соборов?

Если под именем актов разуметь собственно протоколирование прений и речей, поскольку те и другие имели место на I Вселенском соборе, то нужно думать, что такого рода актов никогда не существовало; протоколированием прений и речей, ознаменовавших заседания указанного собора, никто не занимался, как мы полагаем, потому что подобной цели не ставили себе ни духовное, ни светское правительство. Правда, и по настоящее время можно встретить воззрение, что будто акты собора в указанном нами смысле в свое время существовали, но что благодаря проискам ариан, они будто бы потом исчезли из употребления и погибли.995 Но такое воззрение не может быть ничем подтверждено: ни церковные историки, ни церковные писатели IV и V веков ничего такого не указывают и ничего не знали об этом. А еще важнее то, что сейчас указанные лица совсем не имели представлений о запротоколированных деяниях Никейского собора. Св. Афанасий Александрийский, в ответ на просьбу какого-то «ученого» приверженца никейского учения и человека близкого к нему, описал, что сделано было на этом соборе для ограждения веры, причем александрийский епископ сообщает очень краткие и отрывочные известия. Как бы в оправдание неполноты своего описания, он же в конце этого сочинения, где описана им деятельность никейских отцов, замечает: «Я описал тебе, припомнив сколько мог, что было сделано на соборе. А получив это, ты прочти сам, а если признаешь нужным, прочти и братиям, чтобы и они узнали это».996 Из этих слов св. Афанасия открывается, что у него не было актов Никейского собора и что он не мог указать и других лиц, у которых можно было бы достать подобное собрание документов. Если бы акты собора существовали, ему не было бы надобности напрягать свою память для того, чтобы вспомнить, в чем выразилась деятельность отцов никейских. Со своей стороны, церковный историк Сократ (I, 8) имел самый близкий случай указать в своей истории на акты этого собора, если бы они существовали на свете, но этого однако же он этого не делает. Сократу, как православному историку, приходилось защищать честь отцов Никейского собора от наветов на них со стороны арианского писателя Савина, что первый и исполняет; но как? Вместо того, чтобы сослаться на акты Никейского собора, он пользуется свидетельством об этих отцах второстепенного значения; ищет доказательства против Савина у историка Евсевия. Очевидно, он не имел сведений о существовании на свете подлинных актов I Вселенского собора.

Итак, кажется, смело можно утверждать, что протоколирования прений и речей, имевших место на I Вселенском соборе, протоколов в точном смысле слова, совсем не было. Никейский собор ограничился изданием лишь главнейших документов, относящихся к истории собора, как-то символа веры, правил и определений о Пасхе997 и египетских мелетианах.998 В последнее время999 в западной науке возникла благая мысль вывести из забвения имена св. отцов Никейского собора. Какое научное значение имеет подобного рода предприятие — доказывать нет надобности, когда речь идет о I Вселенском соборе. За дело принялись трое немецких ученых, во главе которых стал многоизвестный византинист Гельцер. Работать было над чем: не говоря о свидетельствах историков, до нас сохранилось большое число списков отцов Никейского собора, подписавшихся под его определениями, повторим: большое число списков — не менее чем на шести различных языках. Плодом совокупного труда указанных ученых и было вышеуказанное нами, значительное по объему сочинение: Patrum Nicaenorum nomina (Latine, Graece, Coptice et cet.).1000 Но результаты, к которым приходят они, не особенно могут радовать сердца историков. Уж конечно, им не удалось отыскать такого списка, который мог бы претендовать на подлинное происхождение от собора. Но и в других отношениях результаты их труда не богаты. Одним из невыгодных условий было следующее обстоятельство, отмеченное трудолюбивыми учеными. «Удивительно то, — читаем мы здесь, — что у греков почти совсем исчезла память об отцах Никейских. Собрания канонов, которые во множестве встречаются в библиотеках, должны были служить к распространению церковных правил, составленных на Никейском соборе; но, однако же, имен лиц, подписавшихся под ними, обыкновенно к этим правилам не прилагается. Только уже церковный историк VI века Феодор Чтец дал место в своей истории именам отцов Никейских, извлеченных из трудов Сократа, Созомена и Феодорита».1001 А без руководства греческих источников работать над греческой церковной историей, конечно, затруднительно. В конце концов авторы утверждают, что не может быть восстановлено точного списка отцов, подписавшихся под соборными определениями. При всех усилиях, они никак не могли дотянуть числа имен не только до 318 (каковое число указывал св. Афанасий), но даже довести их до 250, каковой цифрой ограничивал количество никейских отцов Евсевии.1002 Значит, к известным уже документам несомненно никейского происхождения наука настоящего времени ничего не может прибавить в качестве подлинных актов рассматриваемого собора (подписи, конечно, тоже есть, хотя и малоговорящая, часть актов).1003

Обращаемся к актам II Вселенского собора. Автор книги «Обозрение источников истории I Вселенского собора» г. К. Смирнов пишет: «Константинопольский собор был в очень мирное время, сравнительно со временем Никейского собора, и нет никаких оснований полагать, чтобы кто-нибудь уничтожил акты этого собора. А с другой стороны, нельзя допускать, чтобы Константинопольский собор вывел из употребления, что признано было полезным на предыдущем Вселенском Соборе, т. е. запись протоколов (если бы таковая имела место здесь). Второй Вселенский собор следовал примеру первого, и если бы на Никейском соборе записаны были протоколы заседаний, то же самое было бы сделано и на Константинопольском». Поэтому, «несуществование актов II Вселенского собора в настоящее время прямо говорит о том, что таких актов никогда не было».1004 Совершенно верно. Но, однако же, в последнее время мы встретились в немецкой литературе со мнением, что будто возможно предполагать существование некогда актов, т. е. протоколированных деяний, II Вселенского собора. Такое мнение мы нашли у двух авторов, у Кунце и Шмидта.1005 Они доказывают свое мнение следующим образом: на Халкидонском соборе, по требованию государственных сановников, нотарий Аэций прочитал «по книге» (απο βιβλιον) «изложенное 150-ю св. отцами», т. е. символ Второго Вселенского собора. «Из этого следует, — утверждают вышепоименованные писатели, — что во времена Халкидонского собора еще существовали протоколы II Вселенского собора». Рассуждение оригинальное, но мы должны сказать, что оно есть плод недоразумения. В самом деле, обратим внимание на то, что на том же соборе одновременно с символом Константинопольским читался и символ Никейский, причем и об этом последнем символе в Халкидонских актах тоже замечается, что чтение произошло по требованию государственных сановников и что оно совершено было «по книге» (απο βιβλιον). Следовательно, на основании этих последних слов, становясь на точку зрения Кунце и Шмидта, должно бы также утверждать, что в рассматриваемое время еще существовали протоколы I Вселенского собора. Но если умозаключать подобным образом нет оснований, ибо хорошо известно, что протоколов этого собора никогда не существовало, то лишен значения и вывод, построенный на словах απο βιβλιον и утверждающий мнимое существование актов Константинопольского собора в середине V века. В сущности, кажется, и одного этого аргумента достаточно, чтобы считать воззрение указанных ученых опровергнутым. Но мы полагаем не лишним разъяснить, что такая была за «книга», из которой в Халкидоне читали два символа — Никейский и Константинопольский. Нужно сказать, что таинственная книга, по которой читаны были в Халкидоне на втором заседании два символа,1006 по-видимому, фигурирует не раз и в течение последующих заседаний того же собора. В 4-м заседании по такой же книге прочитаны были 4-е и 5-е (по теперешнему счету) правила Антиохийского собора 341 года;1007 по такой же книге на II заседании прочитаны были 16-е и 17-е правила того же Антиохийского собора;1008 наконец, по такой же книге (απο βιβλιον = ex codice) читались как 6-е правило Никейское, так и 2-е—3-е правила константинопольские.1009 Таинственная книга, в которой заключалось все это, на самом деле не представляет ничего таинственного. Это был древнейший сборник канонов, древнейшая «книга правил», которой пользовался Халкидонский собор в своих рассуждениях.1010 Эту «книгу» отнюдь нельзя смешивать с протоколами соборов, ибо эти последние, как мы видели выше, назывались иначе, и в V веке, насколько знаем, никогда не назывались βιβλιον. В «книге правил», предложенной для чтения, в потребных случаях, на Халкидонском соборе — несомненно заключались каноны: но есть полная вероятность утверждать, что в этой книге, наряду с канонами, помещены были и символы веры. Это видно из того, что книга, по которой читались правила, а также книга, по которой возглашались символы, одинаково называются в оригинале: βιβλιον. К тому же заключению приходим и на том основании, что как в древности (в IV в.), так и в позднейшее время символы веры находили себе место в канонических сборниках, в «книге правил».1011

Таким образом открывается, что и Второй Вселенский собор, несомненно, не знал протоколирования своих деяний.

И значит, нет оснований думать, что два первых Вселенских Собора или который - нибудь из них имел акты, но что они от какой-нибудь случайности затерялись. Отцы I и II Вселенских соборов совсем не заботились о протоколировании деяний этих последних. И это по той простой причине, что никому из вождей тех соборов подобной мысли не приходило в голову, а потому не возникло обычая составления протоколов.

Если под именем актов Вселенских Соборов понимать собственно протоколирование речей, прений, восклицаний, отдельных замечаний и голосований, поскольку все такое имело место на заседаниях соборов, то подобного рода акты дошли до нас, начиная только с Эфесского, Третьего Вселенского собора. Возникает естественный вопрос: чем объясняется такое явление, что сейчас упомянутый собор сделал то, что не сделали Вселенские Соборы IV века, запротоколировал свои деяния и оставил нам свои акты? Явление это, без сомнения, крайне отрадно, в особенности с точки зрения науки; но вызвано оно не только не радостными, а напротив — очень печальными обстоятельствами. Нет надобности объяснять, что Эфесский собор начался разделением и так же и окончился. В Эфесе образовалось, вместо одного, два собора: один многочисленнейший, под руководством Кирилла Александрийского, отвергший учение Нестория и предавший его анафеме, а другой, не столь многочисленный, под руководством Иоанна Антиохийского, ставший на стороне Нестория и защищавший его учение. Каждый из этих отдельных соборов домогался, чтобы его сторона взяла верх над противоположной. А для этого представители того и другого более или менее обстоятельно протоколировали свои деяния и протоколы эти посылали в Константинополь на благоусмотрение императора, в надежде привлечь светскую власть на свою сторону. Так поступал собор, руководимый Кириллом; тоже делал и собор Иоанна Антиохийского. Например, собор Кирилла, по окончании первого своего деяния, на котором осужден был Несторий, счел нужным довести до сведения высочайшей власти о том, что сделано во время упомянутого деяния; и это изъяснено было в особом донесении, в конце которого были прибавлены следующие примечательные слова: «для яснейшего и полнейшего уразумения деяний собора прилагаются при сем акты его».1012 Итак, первое заседание Эфесского собора, в лице Кирилла, дало миру первый запротоколированный акт III Вселенского собора. За этим актом последовало изготовление собором Кирилла и дальнейших актов, в интересах самозащиты перед верховной властью. Так, например, четвертое деяние этого собора заканчивается такими словами: «совершая, что следует и что на него возложено, собор доведет о сделанном сегодня до сведения благочестивейшего императора»,1013 что конечно и было исполнено с приложением самого акта соборного, как было и раньше. Деяние пятое тоже заканчивается подобными же словами: «о всем этом да будет доведено до сведения боголюбивейшего императора, чтобы и священный его слух знал о последовавшем».1014 При этом случае, разумеется, был приложен соборный протокол, составивший новый соборный акт. В одном донесении Кириллова собора прямо говорится, что он докладывал императору и о тех мерах, какие им принимались против собора Иоанна Антиохийского;1015 из этого видно, что до сведения верховной власти собор Кирилла доводил и о прочих своих деяниях, подтверждая их соответствующими протоколами. В то время как этот собор извещал императора о своей деятельности посылкою своих актов в Константинополь, то же самое делал и собор Иоанна Антиохийского в Эфесе. Это не предположение, а несомненный факт. Например, собор Кирилла в одном своем донесении императору писал следующее: «они», т. е. члены Иоаннова собора, «дерзнули довести о своих крайне безумных действиях вашему величеству, о всем, что они совершили вопреки законам, канонам и всякому церковному порядку».1016 Само собой понятно, что собор Иоанна со своей стороны посылал к императору свои акты; это тем вероятнее, что его акты отличаются большей краткостью и носят характер посланий. Таким образом, в императорском книгохранилище постепенно скопились все акты Эфесского собора 431 года, так что стоило только сгруппировать их и разместить в известном порядке, а затем издать или передать в распоряжение духовных константинопольских властей — и акты собора становились общим достоянием. Но мы думаем, что и сам Кирилл Александрийский, отправляя подлинные акты своего собора в Константинополь, без сомнения, делал с них копии, в интересах своего дела и на случай протеста, если бы посылаемые к императору акты подверглись бы злонамеренной или незлонамеренной порче. Мало того: хорошо засвидетельствовано и то, что сам Кирилл списки с актов своего собора рассылал расположенным к нему лицам; так, все акты или часть их сообщена была Кириллом известному архимандриту Евтихию, впоследствии еретику.1017 Едва ли может быть сомнение и в том, что патриаршая библиотека в Александрии, благодаря заботливости Кирилла, обладала экземпляром этих же актов; это видно из деяний Эфесского собора 449 года (так называемого разбойничьего). На этом соборе была перечитана большая часть первого акта Кириллова собора,1018 а именно перечитаны были святоотеческие свидетельства в пользу православного христологического учения, собранные александрийским нотарием Петром,1019 а также извлечения из книг Несториевых («О догмате»);1020 на том же соборе было прочитано шестое деяние Кириллова собора против пресвитера Харисия.1021 Диоскор, преемник св. Кирилла Александрийского и председатель Эфесского собора 449 года, как мы склонны думать, привез с собой акты собора Кириллова (1-го Эфесского), захватив их из александрийской патриаршей библиотеки. Мы, впрочем, уверены, что как в руках Евтихия, так и в распоряжении Диоскора были неполные акты Эфесского собора 431 года, т. е. они заключали в себе лишь описание деяний Кириллова собора, с опущением деяний Иоаннова собора, ибо невозможно представить себе, чтобы св. Кирилл к актам своего собора, признанного потом высшей правительственной властью в качестве Вселенского Собора, захотел присоединить акты Иоаннова собора, который всячески поносил и злословил вождя собора, состоявшего из приверженцев Кирилла. Нужно полагать, мы не ошибемся, если станем утверждать, что в полном своем виде акты Эфесского (Вселенского) собора появились только после Халкидонского собора, когда произошло более действительное примирение «александрийцев» и «антиохийцев», двух богословских направлений. Местом, где впервые появились эти акты в полном виде, нужно считать Константинополь, по причине, которая уяснена нами раньше. Они извлечены были или из императорского книгохранилища, или из патриаршей библиотеки, стали употребляться в нужных случаях и таким образом приобрели официальное значение.1022

Из всего сейчас сказанного об актах Эфесского (Вселенского) собора 431 года вытекает такой вывод: акты этого собора появились на свете вследствие печальной случайности, вследствие раздора, которым ознаменовалась деятельность епископов, приглашенных заседать на III Вселенском соборе. Не будь этой случайности, вероятно не было бы и актов соборных, как не было составлено таковых на соборах Никейском и Константинопольском. Случайность эту всякий назовет не радостной; но зато она была причиной протоколирования деяний соборных, причиной появления первых актов, обязанных своим происхождением Вселенскому Собору. Невольно припомнишь пословицу: нет худа без добра.

Можно сказать, что III Вселенский собор создал прецедент, с которым должны были считаться последующие Вселенские Соборы, к великому счастью и радости церковно-исторической науки, находящей в актах Вселенских Соборов богатейший и драгоценнейший материал, который, как мы замечали выше, далеко не использован ею и по настоящую минуту.

Указанный прецедент тем менее мог лишаться значения, что вскоре после III Вселенского собора открылась деятельность IV Вселенского собора, который со своей стороны упрочил прецедент, создавшийся еще так недавно и потому ни кем еще не забытый. Что такое был собор Халкидонский? Халкидонский собор был не чем иным, как кассационной инстанцией по отношению к собору Эфесскому (разбойничьему) 449 г., а этот последний, в свою очередь, был кассационной инстанцией по отношению к поместному Константинопольскому собору 448 года. История этих соборов слишком известна, чтобы чувствовалась нужда напоминать ее. Да и не в этом дело. Являясь тем, чем они были, как мы сейчас сказали, они должны были обладать и оставить нам акты, иначе и быть не могло. Если Халкидонский собор имел значение кассационной инстанции по отношению к собору разбойничьему, то он должен был иметь акты подлежащего кассации собора и занести на страницы свитка свои приговоры об этом и соприкосновенных вопросах со всей подробностью, ввиду величайшей важности дела; а ранее того, собор разбойничий, подвергая оценке подлежащий кассации собор Константинопольский, обязательно должен был внести в свой свиток полностью акты этого собора, хотя бы ради той ненависти, какую Эфесский (II) собор питал к Константинопольскому, и это тем легче было ему сделать, что акты собора 448 года существовали и имели все качества документа, над которым стоило потрудиться кассационной инстанции. Но и об этом хорошо известно всем, кто хоть немного знаком с церковной историей. Мы свою речь ведем, конечно, к тому, чтобы сказать: IV Вселенский собор никак не мог обойтись без протоколирования своих деяний, а результатом этого дела являлись соборные акты. После же того, как два очень влиятельных Вселенских Собора (III и IV) имели и оставили нам акты, последующим соборам невозможно было не иметь актов. Таким образом, после III и IV Вселенских соборов, в силу их примера, возникает обычай, которому уже не могли изменить все дальнейшие Вселенские Соборы. Вот тот путь, которым, по нашему мнению, церковь пришла к мысли составлять протоколы деяний Вселенских Соборов, хранить и издавать акты, в которых заключены эти протоколы, всегда под контролем многих глаз, просматривавших их ранее скрепления их надлежащими подписями. Еще последнее сказанье... Говорят, что история не повторяется: но, кажется, этот афоризм нужно принимать с ограничением. По крайней мере с протоколированием актов Вселенских Соборов повторилась одна старая история. Ход развития этого дела во многом повторяет историю протоколирования прений и решений, как-то и другое имело место в римском сенате. А как было дело в данном случае в римском сенате, об этом находим сведения у знаменитого историка Т. Моммзена. Сообщая известия по вопросу о «протоколировании сенатских мнений и решений» в Вечном Городе, он говорит: «собственно записывание внесенных предложений (Vorträge) в древнейшее время (римского сената) встречалось только в исключительных случаях и по особенному указанию председателя. Обыкновенно это записывание производилось кем-либо из лиц низшего ранга или же наемными лицами. Но в важнейших случаях по распоряжению председателя это дело принимали на себя и собственно члены сената для того, чтобы запись приобрела наибольшую достоверность».1023 Происходило ли что-либо подобное на Вселенских Соборах IV века, точно не знаем. Но без сомнения, когда определения подвергались записи, кто-нибудь же да делал это — или протоколист-нотарий, или какой-либо епископ. Во всяком случае о поместных соборах IV века известно, что если на них велись записи, то это делали или протоколисты (οξυγραφοι)1024, или даже кто-нибудь из членов собора, епископов. Так, один историк IV века говорит об арианском епископе — Акакии, что он, отличаясь быстротой соображения и уменьем схватывать речи налету, на Константинопольском соборе (360 г.) единолично записывал ход прений, нимало этим не стесняясь.1025 На Вселенских Соборах этого же времени, очень вероятно, для удовлетворения собственной любознательности записывали для памяти некоторые моменты прений такие знатоки деяний I и П Вселенских соборов, как Евсевий, св. Евстафий (Антиохийский), св. Афанасий и св. Григорий Богослов; но они не соблаговолили издать своих записей или затеряли их. Затем Моммзен сообщает еще следующее по интересующему нас вопросу: «на основании этих записей (о которых речь была у нас сейчас, согласно с тем, как об этом он сам говорит), нельзя воспроизводить прений сената, так как на этих записях не лежит печати официальности и им недостает непрерывности и полноты».1026 Тоже самое можно было бы сказать, если бы кто-либо из только что упомянутых участников первых Вселенских Соборов оставил нам свои записи каких-либо речей или докладов, поскольку они находили место на этих соборах. Затем немецкий историк говорит еще: «сначала (во времена республики) в протоколы вносились лишь определения сената (значит, протоколирования прений не существовало). Опубликование этих определений имело место в исключительных случаях».1027 Не то ли же самое встречаем и в истории Вселенских Соборов IV века? Разве опубликовано было, например, определение Никейского собора по вопросу о браке и безбрачии духовенства? Когда и как стали протоколироваться прения и решения сената, об этом сообщает известия наш знаток римских древностей. «Только во времена Цезаря вводится обычай протоколирования сенатских прений (Verhandlungen), ибо он придал этим записям характер официальности и сделал их независимыми от воли председателя. Это учреждение с правом рассматривают, как новую конституцию. Теперь протоколы сенатских прений редактировались тотчас по окончании заседания и передавались гласности. О характере протоколов сената мы мало знаем. Технически они стали называться acta senatus. Но, однако же, известно, что записывались ответы, получавшиеся при запросах с обозначением имени оратора (делавшего запрос); а также достигали того, что при записывании запечатлевались отрывочные замечания и восклицания, сопровождающие запрос и голосование».1028 Обращаясь к истории актов Вселенских Соборов, мы знаем, что и они стали также появляться на свет только спустя уже 100 лет, по окончании I Вселенского собора, т. е. только с течением времени получили начало бытия. Что касается существа актов римского сената, то они, очень вероятно, послужили прототипом для актов Вселенских Соборов: так много общего можно находить между актами таких коллегиальных институтов, как сенат римский и собор вселенский. И можно только пожалеть, что и Моммзен знает так мало о протоколах сената. Знай он больше, и мы, вероятно, лучше бы понимали состав (композицию) актов, так сказать, христианских сенаторов.


 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова