Нина Пигулевская

АРАБЫ У ГРАНИЦ ВИЗАНТИИ И ИРАНА В IV-VI ВВ.

К оглавлению

ВВЕДЕНИЕ

Проблемы истории Ближнего Востока в период между III и VII в., веком арабских завоеваний, стали предметом наших исследований более тридцати лет тому назад. На пути в поисках нового стояло немало препятствий, связанных с ложными концепциями, как теория цикличности исторического процесса, европоцентризм, определявший «нормы» общественного развития, пресловутая теория «отсталости Востока».

Сравнительное изучение терминологии восточных источников позволило нам определить уровень развития обществ Передней Азии этого времени. Выявление особенностей как рабовладельческой, так и феодальной формаций на Ближнем Востоке явилось решением ключевой проблемы, которое позволило дать новое направление историческим разысканиям. Феодализм развивался здесь в условиях, где рабовладение не носило тотального, всепоглощающего характера, где сохраняла свое значение соседская община, где ремесло знало и свободного ремесленника, где сохранились города с их рынками, местной и транзитной торговлей, караванной и морской.

Новые выводы, к которым мы пришли, были сделаны на конкретном историческом материале, на длительном и тщательном изучении источников, остававшихся до того в неизвестности. Греческие хронографы, сирийские исторические и юридические памятники, пехлевийские законодательные акты позволили нам выявить новый характер собственности на землю и переходные формы эксплуатации крестьян, каким был колонат в Византии. В Иране, где рабовладение отступало постепенно, рабу предоставлялась возможность частично «работать на себя». Наличие соседской крестьянской общины является существенным элементом социального развития на Востоке.

Значительное место в наших исследованиях заняло изучение городов и торговых путей как некоей особенности этого периода на Востоке, которая наложила свой отпечаток на формы развития феодализма. Конечно, в те далекие годы, когда автор лишь начинал работу в этом направлении и «даль свободного» исследования «еще не ясно различал», монография, посвященная Эдессе, открыла новую страницу в исследовании византийского города на далекой восточной границе. Эта проблема была изучена нами в дальнейшем, как имеющая существенное значение в истории Ирана времен сасанидов, так как в слагавшемся феодальном строе город занял своеобразное положение.

Образование новых феодальных общественных отношений сопровождалось кризисом, обострением классовых противоречий, которые нашли отражение в борьбе «димов», партий Византии, и знаменовало глубокие изменения в жизни и строе ее городов. В Иране мощное маздакитское движение было в сущности сопротивлением крестьянских общин их феодальному закрепощению.

Как и в другие периоды истории Ближнего Востока, общественное развитие происходило в постоянной зависимости от связей и взаимных столкновений между оседлым населением давно сложившихся государств и кочевыми племенами пустыни, спорадически наступавшими на них.

Все осложнялось еще постоянными военными столкновениями соперничавших между собой государств-гегемонов, отстаивавших свои границы и право на контроль торговых путей. Клубок, в который свились отношения между Ираном и Византией, был разрублен арабами. Часть своих территорий Византия удержала и на азиатском материке. Иран был полностью подчинен мусульманскими полчищами. Волна движения арабов на север в VII в. принесла им победу, чему способствовало истощение сил великих держав, длительно сражавшихся друг с другом. Свежие силы арабов были объединены надплеменными организациями, новой идеологией, которая открыла новые возможности, разбудившие силы, таившиеся в арабском народе.

Проблема завоеваний арабов, проблема ислама может быть разрешена лишь при глубоком изучении их истории в предшествующий период, их истории на Аравийском полуострове и в Передней Азии. Культура государств Южной Аравии, с их городами, архитектурными памятниками и замечательной письменностью, является важным этапом в истории арабов и была предметом нашего исследования в связи с древними торговыми сношениями по «шелковой дороге» и по «пути ароматов».

Значение северных арабских племен исключительно велико, они вошли в общение с соседними странами древних культур, их язык и письменность восторжествовали в тот период жизни арабов, когда она стала частью мировой истории. Новая идеология соединила воедино древние верования арабов, их идеи единобожия, испытав и значительное влияние монотеистических религий Ближнего Востока, в первую очередь христианства.

Историей арабов у границ Византии и Ирана в доисламский период мы как бы завершаем разработку проблем, которым были посвящены последовательно наши книги: «Месопотамия на рубеже V и VI вв.» (1940), «Византия и Иран на рубеже VI и VII вв.» (1946), «Византия на путях в Индию» (1951), «Города Ирана в раннем средневековье» (1956 г. — Les villes de ľétat Iranien aux époques Parthe et Sassanide. Paris, 1963). Возникновение и развитие феодальной общественной формации на Ближнем Востоке, ее особенности, ее своеобразный характер были основной темой наших исследований, в том числе и настоящего труда об арабском народе, творческие силы которого неиссякаемо действуют до наших дней.

ИСТОЧНИКИ  ПО ИСТОРИИ  ДОИСЛАМСКИХ  АРАБОВ  И ИСТОРИОГРАФИЯ ВОПРОСА

АРАБСКИЕ  ИСТОЧНИКИ

История северных арабских племен до великого мусульманского движения может быть изучена лишь в сочетании многих разноязычных источников.

Из числа собственно арабских источников следует прежде всего отметить эпиграфические памятники, среди них тамудские и лихьянские, недостаточно изученные, содержащие мало данных, из которых можно было бы извлечь исторические сведения. Арабские и южноарабские датированные надписи имеют большое значение как аутентичный материал, превосходно сочетающийся с другими источниками. За исключением знаменитой эпитафии Амрулькайса (Марулькайса), в течение десятилетий привлекавшей исследователей и получившей детальные истолкования, другие эпиграфические памятники к истории северных арабских племен привлекались мало. Достаточно сказать, что наиболее замечательные южноарабские надписи были найдены в 50-х годах текущего века, а монографические исследования о северных арабских племенах написаны в конце прошлого столетия и в 20-х годах. Лишь издатели южноарабских надписей указывали на их связь с племенами арабов Неджда и более северных областей. В изучении южноарабских надписей, этого первоклассного источника для древности и средневековья, следует прежде всего отметить поиски и изыскания Глазера, труды Мордтмана, Млакера, Родоканакиса. Замечательные результаты дали исследования главы целой школы эпиграфистов проф. Г. Рикманса, его ученицы — палеографа и историка Ж. Пиренн, Ван ден Брандена и других. Филологически тонким и глубоким анализом надписей наука обязана проф. М. Хёфнер.

Если доисламская поэзия арабов и дошла в более поздних записях, то как размер стихов, так и содержание их не подвергались особым изменениям, они являются «верным эхом, в целом, этой эпохи и этой жизни», — таково мнение наиболее выдающихся ее исследователей. Некоторые поэмы способствуют возможности углубить и понять отдельные явления в жизни бедуинов, в их судьбе, отражают родовые связи и межплеменную вражду. Лирика поэтов-номадов передает общий колорит кочевой жизни бедуинов, которая выработала в них своеобразные черты, выявляет их психический облик. В поэмах не отражена политическая жизнь, нет намеков на события, но живое представление о складе, обычаях, порядках они передают доподлинно.¹ Большой интерес представляет в этой связи диван Амрулькайса, последнего царственного киндита.²

Своеобразной формой являются ahbar. Это не хроники и не истории, а рассказы, повести. Они могут быть привлечены в качестве исторических источников, но должны быть предварительно подвергнуты тщательному критическому анализу. Даже лучший их образец Ayam al ‛Arab требует крайней осторожности.³ «Дни арабов» — это дни битв арабов, дни сражений, в которых участвовали те или другие племена, в известной мере это эпический элемент доисламской литературы, так как некоторые дни относятся к раннему периоду. Так, день Зу Кар повествует о битвах с таалабитами, а день Зу Наджаб — о сражении между киндитами Хасана ибн Моавии с Ханзалой ибн Малик-Тамим.⁴ Записанные много позднее, они хранят достоверные бытовые сведения, которые нельзя извлечь из других источников.

Географические и исторические сочинения мусульманского периода являются результатом более поздней обработки материала, часто легендарного характера. Их характеризует особый интерес к генеалогии, к вопросам родственности племен, далеко не всегда отвечавшим действительному происхождению того или другого рода. Чтобы найти опору для искусственно составленной генеалогии, ее искали в связях, фактически не существовавших. Только тщательная аналитическая работа может привести к относительно надежным результатам. Хронологические указания арабских географов и историков также требуют исследований. В ряде случаев их следует отвергнуть, и только путем синхронистических сопоставлений можно установить время того или иного события. Для доисламского периода исторические и географические сочинения арабов переписывают сведения друг у друга, с незначительными вариантами. Но данные некоторых авторов представляют большой интерес при сопоставлении их с материалами византийских историков, хронологические и политические сведения которых сомнений не вызывают. В настоящее время мы имеем возможность также указать на связи, которые можно обнаружить между традицией, сохранившейся у арабских историков (Хамза Испаганский, Табари), и тем, что сообщают недавно открытые южноарабские надписи.

В первой половине Х в. были завершены труды нескольких замечательных арабских ученых. Прежде всего это Табари, без которого едва ли могла быть написана история Ближнего Востока в период раннего средневековья, история возникновения мусульманства, история Корана. Составитель «Всемирной истории» собрал во время путешествий огромное количество разнообразных материалов. Он учился в лучших мусульманских школах своего времени, сам преподавал. Его многотомный исторический труд включает множество документов, передает различные традиции, в подлинности которых нельзя быть уверенным. Противоречивые данные приводятся им без согласования; не сглаживая их, Табари тем самым дает возможность исследователю самому судить о ценности и достоверности приводимых им материалов.⁵ Для настоящей темы значение имеют его сообщения об арабах в связи с историей Ирана в сасанидский период, преимущественно сведения о лахмидах.

Табари умер в 923 г. н. э. В 60-х годах того же Х в. закончил свои труды филолог Хамза Испаганский, оставивший небольшую, но очень ценную сводку последовательности династий. В ней уделено место и доисламским племенным объединениям арабов. Наряду с главой о лахмидах в его «Анналах» упомянуты киндиты и гасаниды. При всей краткости, Хамза дал ценные сведения, некоторые из них подтверждают теперь южноарабские надписи; он же указал на то, что существовали хронологические записи в Хиртской церкви, устанавливавшие соответствие между временем царствования лахмидов и сасанидов. Хамза упоминает и о некоторых источниках, например о «Книге царей Кинда».⁶

В 947 г. были закончены, а в 956 г. повторно пересмотрены знаменитые «Золотые луга» Масуди, побывавшего во всех городах и областях халифата.⁷ Живое изложение, последовательность, занимательность его книг покорили его читателей и исследователей. В части, посвященной истории Ирана и событиям сасанидского времени, он не раз упоминает арабов-лахмидов, не оставляя в стороне легенды и анекдоты о них. Во всем этом материале есть ценные крупинки, окрашивающие исторические события в более яркие цвета, в частности данные о непосредственных сношениях лахмидов с шаханшахами.

Абульфеда, умерший в 1331 г., принадлежал к боковой линии Айюбидов, принял участие в войне с крестоносцами, остался верным мамлюкам и правил в Хамате (Hamāh).⁸ Среди написанных им книг «Домусульманская история» занимает скромное место, но именно она важна для настоящей темы; в ней кратко перечислены основные правители арабских династий «языческого» периода. Традиции, приведенные автором XIV в., в общей форме восходят к достаточно достоверным источникам.

Особо следует отметить сведения, сообщаемые арабскими христианскими источниками, в частности так называемой «несторианской историей» или «Хроникой Сеерта».⁹ Открытый и изданный Шером, этот анонимный памятник составлен арабом, принадлежавшим к числу несториан, и содержит историю главным образом христианского населения. В хронику вкраплены биографии отдельных деятелей несторианской церкви, их споры с монофизитами, истории патриархов и византийских императоров. Эта особая струя арабской христианской литературы отразила влияние византийского и сирийского летописания. Она, быть может, недостаточно использована историками средневековья, хотя тонко и верно охарактеризована литературоведами.¹⁰

Все эти группы арабских источников не дают, однако, возможности составить последовательную историю отдельных арабских княжеств, оценить их участие в общей жизни Ближнего Востока, их связь с Византией и Ираном.

Политическую и социальную историю доисламских арабов, последовательность событий во времени можно установить лишь в зависимости от использования византийских — греческих и латинских источников и сведений сирийских авторов. Эти источники имеют то преимущество перед арабскими историческими трудами, что современны событиям, о которых сообщают, но они, тем не менее, требуют тщательного анализа. Гордость и самомнение Рима полностью унаследовала Византия, второй Рим, для которой все восточные народы были «варварами», в том числе и персы, в культурном отношении не только не уступавшие «ромеям», но во многом достигшие более высокого уровня. Тем более арабские племена казались ей малодостойными внимания.

Большое значение приобретают сирийские источники, ценные уже по одному тому, что их свидетельства записаны современниками, для которых арабы были близкой, хорошо известной народностью. Сирийцы, владея родственным арабскому языком, находились с ними в постоянном общении, они сговаривались на своеобразном диалекте, сиро-арабской койнэ.

ГРЕЧЕСКИЕ И ЛАТИНСКИЕ ИСТОЧНИКИ

До настоящего времени греческие и сирийские источники недостаточно использовались для истории доисламских арабов, между тем их привлечение для истории химьяритов, как показали наши исследования, помогло разрешить вопросы, не находившие до того ответа.

У византийских писателей IV и V вв. можно найти немало сведений об арабах.

Спутник Юлиана Отступника в его походе за Евфрат в 363 г., Аммиан Марцеллин, выявил характерные черты сношений с арабами, необходимость для империи поддерживать с ними добрые отношения.¹¹ Гибель Юлиана 26 июня 363 г., как сообщает Аммиан, последовала от стрелы, которую метнул в него араб. Его история носит все черты римской традиции летописания: спокойный эпический тон, объективность и последовательность изложения, стилистически тщательно отделанный язык упрочили за ней славу классического памятника. Одним из главных устремлений церкви было обращение в христианство язычников. Нельзя забывать, что для Константинополя христианизация играла известную политическую роль и новая идеология проникала в арабскую среду при официальной поддержке империи. Византийские церковные историки оставили в своих трудах сведения об арабах, которые могут быть дополнены тем, что можно извлечь из агиологических памятников.

Руфин, около 370 г. ставший монахом в Аквилее, жил в кругах, близких Блаженному Иерониму, Вслед за ним он отправился в Египет, а затем жил в Иерусалиме. Около 397 г. он вернулся в Италию и начал свою литературную деятельность в Риме. Ему принадлежат многочисленные переводы на латинский язык трудов Оригена. «Достопочтенный отец Хроматий» из Аквилеи побудил его «ut ecclesiasticam historiam, quam vir eruditissimus Eusebius Caesariensis Graeco sermone conscripserat, in Latinum verterem», что он и выполнил, добавив две книги и доведя историю до смерти императора Феодосия (395 г.).¹² Писал Руфин после 402 г. Добавленные им от себя две книги, десятая и одиннадцатая, представляют большую ценность, так как они включили «часть из старейших традиций, часть из того, что удержала наша память».¹³

История «царицы сарацин Мавии»,¹⁴ известная Руфину, знакома и Сократу, светскому человеку, жившему в Константинополе, автору церковной истории в 7 книгах, изложившему события с 305 по 439 г. Сократ использовал утерянное собрание соборных документов, принадлежавших Савину, епископу Гераклеи.¹⁵ Об арабских племенах он упоминал в связи с политическими и военными событиями в империи.

Созомен, посвятивший свою «Историю церкви» императору Феодосию младшему, составил ее в 40-х годах V в. в 9 книгах, охватывающих события от 324 по 439 г. (сохранилась лишь часть, доходившая до 423 г.). Одним из источников Созомена была история, написанная Сократом, которого он тщательно проверял. Самостоятельно им собран и изложен материал по истории христианства и гонений в Иране, в Палестине.¹⁶ Его сведения об арабах представляются достоверными.¹⁷

Дошедший в сокращенном виде труд Филосторга содержит сведения об арабах; часть его материалов была использована позднейшими авторами. Филосторг писал в первой половине V в., а свою историю довел до 425 г.¹⁸ Он родился в Каппадокии, получил образование в Константинополе. Им были использованы церковные историки и Евнапий.

Еще один церковный историк уделил внимание арабским государствам, их сношениям с Византией, участию в войнах с персами. Евагрий Схоластик, продолжатель Евсевия, Сократа, Созомена и Феодорита Кирского, родился в 536 г. в Епифании, в Сирии, получил образование, стал юристом и жил в Антиохии. В его труде, охватывающем период от собора 431 г. в Ефесе до 593 г., использованы не дошедшие до нашего времени сочинения Евстафия Епифанийского и Иоанна Епифанийского; автору были известны также хроника Иоанна Малалы, труды Прокопия Кесарийского, Менандра. Манера изложения Евагрия спокойная, эпическая, отношение к источникам добросовестное. Наиболее ценны для нас его сообщения о гасанидах Аламундаре (Мундаре) и Наамане (Нумане), а также о Наамане лахмиде.¹⁹

Если бы не случайно сохранившиеся отрывки безвестного греческого историка с семитическим именем Малх, то остался бы неизвестным договор 473 г., заключенный между императором Львом Макеллом и киндитским царьком Имрулькайсом, захватившим ключевые позиции у Красного моря, в Петре и на острове Иотаба. Это существенным образом подтверждает значение и уясняет общее положение государства киндитов в V в.,²⁰ о котором известно из южноарабских надписей.

В VI в. возрастает участие арабов в политической жизни Ближнего Востока, и византийская историография богата сведениями о них. Прокопий Кесарийский, официальный льстец и тайный памфлетист всесильного императора, секретарь полководца Велизария, описал войны Византии с Ираном, в которых и с той, и с другой стороны принимали живое участие арабы.²¹ Давая общую оценку положения, Прокопий верно учитывает значение государств гасанидов и лахмидов, кровавую вражду между ними, опасность, грозившую от этого империи; он знает цену арабскому оружию, боеспособности арабов при охране границ. Но он обвинил в предательстве патрикия и царя арабов Арефу. О Прокопии существует огромная литература, а его труды переведены на многие языки.²² Ему даются самые различные характеристики. Пристрастность автора вызывает недоверие к некоторым его сообщениям, но в основном следует признать большое значение трудов Прокопия, осведомленность, интерес и ценность данных, сообщаемых им.

Хронография Иоанна Малалы, состоящая из 18 книг, написана в Антиохии при жизни императора Юстиниана; вторая часть последней, 18-й книги была закончена после его смерти в Константинополе. Автор, вероятно сириец по происхождению, был ритором (ρήτωρ), чему соответствует его сирийское прозвание.

Примитивный, простонародный характер памятника с незатейливыми рассказами не мешает доверять его сообщениям. В числе источников им была использована хроника Евстафия Епифанийского, которая не сохранилась.²³ Глубоко связанная с антиохийской традицией и Сирией, где жили и по соседству с которой кочевали многочисленные арабские племена, хроника Малалы учитывает все трудности империи, опасность для нее вражды с арабами. Отсутствие тенденциозности, простота и непредвзятость, как и хронологическая канва при изложении событий, являются достоинствами этого памятника.

От большого труда Менандра Протектора, составленного в 583/4 г., сохранились лишь фрагменты в выписках Константина Порфирогенита.²⁴ Получивший хорошее образование, Менандр был не только в курсе жизни столицы, но был причастен к жизни провинции; он имел непосредственные сведения о сношениях Византии с «варварами», используя устные источники и материалы посольств, в частности Петра Патрикия, на которого он ссылается. Им сохранен текст протокола мирного договора, заключенного между Византией и Ираном в 561 г. Пункты 2-й, 5-й, 9-й и 11-й характеризуют отношения арабских княжеств с этими державами, участие арабов в транзитной торговле, требования, предъявляемые ими в надежде на свою военную силу.²⁵ Документальный материал греческого историка делает дошедшие до нашего времени фрагменты особенно ценными.

Не обошел молчанием арабов и Феофилакт Симокатта, современник императора Ираклия (610—641). В своей «Истории» он касается похода Маврикия против персов и действий гасанида Мундара, будто бы предупредившего об этом персов, что и привело к неудаче всего похода. Византийские историки не раз упрекают арабов в предательстве и возлагают на них ответственность за свои поражения.²⁶

Хронография Феофана Исповедника (род. в 752 г. — ум. в 818 г.), написанная им между 810 и 814 гг., в период расцвета халифата, включает большое число сведений об арабах.²⁷ Не говоря о значении его труда для датировки этапов завоеваний арабов в VII в., Феофан является ценным источником для их истории в предшествующие века. Автор жил под впечатлением мощи, силы, значения арабов и собрал поэтому у своих предшественников всевозможные сведения о них. Хронография дает известную последовательность в истории арабов до ислама, точные имена филархов племен и родов, к которым они принадлежали, указывает на их роль в различных событиях, устанавливает хронологическую нить. Связать данные византийских авторов с сообщениями арабских историков и эпиграфических памятников позволяет именно Феофан.²⁸

В связи с христианизацией арабов они интересовали не только историков церкви, но и агиологов.

Автор житий монахов и пустынножителей Кирилл Скифопольский писал на основании устных преданий, сохранившихся в лаврах и монастырях Палестины и Сирии, и личных встреч.²⁹ В 532 г., когда св. Савва, основавший монастырь около Иерусалима, был в его родном городе Скифополе, Кириллу было лет шесть. В 544 г. он поселился в киновии св. Евфимия, где оставался около 10 лет, и собрал там сведения об этом просветителе арабов-скинитов. Житие Саввы он написал в 556 г. и в следующем 557 г. посетил его лавру.³⁰ Жития Кирилла написаны простым и живым языком, особенно ценны бытовые подробности, обычаи, которые он описывает мимоходом, в частности таковы сведения о тех же арабах.

Иоанн Мосх (ум. в 622 г.) со своим учеником Софронием, будущим патриархом Иерусалимским, в конце VI и в начале VII в. обошел все монастыри Палестины, Сирии, Египта и достиг Фиваиды. В «Луге духовном»³¹ Иоанн Мосх собрал благочестивые рассказы, случаи, чудеса, записанные им как назидания. В этих повестях упоминаются арабы, отдельные эпизоды, в которых они участвуют. Общее впечатление, что это номады, верблюдоводы, кочевники, ведущие самое бедное, полуголодное существование. Такие материалы создают общий колорит, окрашивают историческую ткань.

Следует упомянуть о надписях на греческом языке; их оставили арабы-христиане, филархи, цари, некоторые из надписей были сделаны ктиторами храмов. Так, например, сохранилась надпись лахмидской царицы Хинд из рода киндитов на стене монастыря в Хирте. Эти надписи разбросаны по специальным археологическим и эпиграфическим изданиям и журналам.

СИРИЙСКИЕ   ИСТОРИКИ И  ХРОНИСТЫ

Сирийцы сохранили сведения об арабах того периода, когда те не имели своей письменности; живя в соседстве много веков, имея общие корни в языке, они понимали друг друга. Их связывали и общие интересы как в области экономики, так и в политике. Торговля, главным образом транзитная, объединяла их, так как водили и охраняли караваны по дорогам пустынь именно арабы. Политически существовала зависимость от византийских и персидских интересов, которым были вынуждены подчиняться как сирийцы, так и арабы. Их объединяла и общая идеология: в западных от Междуречья областях часть арабов, как и их учителя сирийцы, приняли монофизитство. Все «восточные» дружно придерживались его, вопреки великодержавию Константинополя. В областях, тяготевших к Ирану, в Междуречье было распространено несторианство, форма, в которой здесь приняла христианство часть арабов.

Зная арабов близко, сирийцы сохранили такие материалы, которые позволяют воссоздать социально-экономическую основу их жизни.

Написанная около 518 г. в Эдессе, сирийская хроника Иешу Стилита вплела в историю войн между Ираном и Византией сведения о лахмидах, полные непосредственности и наблюдательности. Автор знает, как стабилизуется лагерь кочевников и становится городом, обнесенным стеной, он учитывает воинственность арабов, легкость их кавалерии, решавшей не раз исход битвы.³²

В хронике, известной под именем Захарии Митиленского, составленной в 60-х годах VI в., нет отдельной главы или раздела, посвященного арабам; у автора не было особого источника, но сведения о них разбросаны по всей книге. Сложный клубок политических отношений на Ближнем Востоке, войны и участие в них арабов, вражда, разжигаемая между гасанидами и лахмидами, выявлены на страницах хроники.³³

В житии Map Абы I, патриарха несториан с 540 по 552 г., составленном в ближайшие после его смерти годы, имеются сведения о распространении несторианства и монофизитства среди арабов. Памятник этот во всех отношениях представляет выдающийся интерес.³⁴

В 586 г. умер, не закончив свою историю, страстный монофизит и темпераментный политик Иоанн Ефесский.³⁵ Уцелела лишь третья часть его труда, две первые восстанавливаются с относительной вероятностью по хроникам псевдо-Дионисия и Михаила Сирийца. В 3-й и 6-й книгах 3-й части «Истории» Иоанн изложил историю гасанида Мундара бар Харита, ставшего жертвой жестокой интриги, и события последних десятилетий существования царства гасанидов. Он дает богатый материал о их симпатиях и покровительстве монофизитами.³⁶ Значение имеет и другое сочинение Иоанна Ефесского «Жития восточных святых», где об арабах-гасанидах имеются сведения в жизнеописании Иакова Барадея и Феодора.³⁷

«Анонимная сирийская хроника» середины VII в. рассказывает о сасанидах, связывая их с историей лахмидского княжества; в частности, в ней описаны сношения Наамана с шаханшахом Хосровом II.³⁸

Плодовитый писатель и ученый Иаков, епископ Эдесский (640—708 гг.), родился близ Антиохии, где получил первоначальное образование; он продолжил его в Киннешрине и завершил в Александрии. Среди его трудов имеется «Хроника», первая часть которой является переводом с дополнениями канонов Евсевия Кесарийского. Самостоятельная часть его «Хроники» начинается 21-м годом Константина Великого и доведена до 691/2 г., другим автором добавлена часть до 709/10 г. События, о которых сообщает кратко Иаков, даются в строгой хронологической последовательности. Целый ряд дат для истории доисламских арабов может быть дан на основании его труда.³⁹

В компилятивную хронику псевдо-Дионисия Тельмахрского, законченную в 775 г., вписаны ценнейшие памятники, в том числе упомянутая выше хроника Иешу Стилита и замечательное письмо Симеона Бетаршамского 524 г. о посещении им лагеря царя лахмидов Мундара.⁴⁰ Этот подлинный документ дает представление о живых связях, существовавших между южными и северными племенами арабов, между сирийскими и арабскими христианами.

В сохранившейся в отрывках хронике, доведенной до 724 г., имеются сведения о последних гасанидах. Возможно, что она основана в этой части на несохранившихся главах Иоанна Ефесского.⁴¹

Патриарх монофизитов Михаил Сириец (ум. в 1199 г.) оставил большой труд по всемирной истории; в нем использованы утерянные, не дошедшие до нас источники, списки которых приведены Михаилом. Для интересующего нас периода он назвал книги Иоанна Ефесского, Кира Батнского и Иоанна Литарбского. Замечательна попытка Михаила синхронизировать свой материал, который он разбил на три группы: церковные события, политическая история и случайные сведения или рассказы помещены им в параллельных три столбца, относящихся хронологически к одному времени. Датировка и синхронное расположение событий являются особенностью этого труда, содержащего много неизвестных другим историкам сведений.⁴²

Некоторые дополнения к политической и церковной истории арабов имеются в «Истории династий» и «Церковной хронике» Григория Абульфараджа Барэбрея (1225—1286), мафриана яковитов. Он использовал труды предшествующих, главным образом монофизитских, авторов; в исторической традиции он следует Михаилу Сирийцу.⁴³

   Представление о том значительном месте, какое занимали арабы-монофизиты в истории этого идеологического течения, дают существенные данные, почерпнутые нами из сборника «Монофизитские документы». Так назван издателем материал, опубликованный им по древней рукописи VI—VII вв., принадлежащей Британскому музею (add. 14602). Сборник содержит 44 документа, в их числе постановления местных соборов, послания, переписка; все они относятся ко времени возникновения и укрепления монофизитства. В них неоднократно упоминаются имена Харита и Мундара, гасанидов, безуспешно старавшихся предотвратить раскол и распадение монофизитства на мелкие секты.⁴⁴

Для истории несторианства вообще и в известной мере для его распространения среди арабов имеются материалы в собрании постановлений несторианских соборов, в относящихся к этим соборам письмах и документах.⁴⁵ Подписи под соборными постановлениями ставили епископы, возглавлявшие общины арабов-несториан. Известно несколько епископов Хирты. В некоторых письмах упоминаются арабы из числа приближенных лахмидского царя.

Сирийские источники о доисламских арабах замечательны тем, что они основываются на специальной устной традиции, уходящей своими корнями в самую гущу арабской среды. Сирийцев связывала с арабами общая идеология; на востоке — христианство в его несторианской форме, на западе — монофизитство. И в том, и в другом случае сирийский язык был языком писания и литургии. Филологи неоднократно указывали на то, что арабы и сирийцы в живом общении пользовались своего рода сиро-арабской койнэ.

Разноязычные и различные по своему характеру источники, при сопоставлении и сведении их воедино, позволяют воссоздать историю доисламских арабов, не только выделив отдельные союзы племен, которыми были лахмиды, киндиты, гасаниды, но и дать общее представление о том, чем были арабы Передней Азии между двух мощных соперников — Византией и Ираном.

ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ  ОЧЕРК

История арабов до ислама всегда рассматривалась как вопрос второстепенной важности. Пророк и Коран затмили все, что было до них, Мекка стала центром земли, рождение новой религии представлялось величественным, и, наконец, «мировое господство» арабов, покоривших необозримые пространства двух материков, были темами, привлекавшими самых выдающихся исследователей Востока. Блестящая литература арабов приобрела славу классической, ее изучали, ею зачитывались, но, быть может, презрение «правоверных мусульман» к языческому периоду жизни их предков осталось не без влияния на интересы исследователей. И, тем не менее, полулегендарное прошлое арабов стало предметом рассмотрения и анализа.

Трехтомный труд Коссена ⁴⁶ построен на превосходном знании арабской литературы о племенах доисламской Аравии; в этом отношении, именно как собрание сведений, он остается непревзойденным. Но попытка свести воедино разноречивые данные, согласовать легендарные рассказы так, чтобы выделить из них исторические факты, конечно, ему не удалась и не могла привести к положительным результатам, по самому характеру используемых источников.

Как и во многих других отраслях науки, новое слово было сказано Т. Нельдеке.⁴⁷ Он привлек к истории доисламских арабов сведения византийских хронографов. Это дало ему хронологическую канву событий, он смог установить целый ряд фактов из истории арабов, в чем ему помогли и сирийские источники. Путем сопоставления имен в их греческом, сирийском и арабском написании Нельдеке смог установить соответствие имен, лиц, сообщений и на этом основании написать очерк о княжении гасанидов, к которому постоянно обращаются и до наших дней.

Следующим по времени был труд Ротштейна, посвященный истории лахмидов, в котором им были использованы, по примеру Нельдеке, греческие источники, отчасти сирийские и критически рассмотрены арабские.⁴⁸ Автору ясна зависимость лахмидов от сасанидов, их участие в войнах с Византией, их положение на Ближнем Востоке вообще. К заслугам Ротштейна принадлежит вывод, что в церковном архиве Хирты существовали записи и списки лахмидских царей, хронологически сопоставленные царствованию персидских шаханшахов; это позволило ему установить более точные даты. Особенно подробно он остановился на деятельности Мундара ибн Закики.

Прямого отношения к истории северных арабских племен работы Ламменса ⁴⁹ не имеют, но его исследования «колыбели ислама» и целого комплекса явлений, связанных с возникновением новой идеологии, консолидацией арабских племен, их наступлением, глубоко воздействовали и дали новое направление работам арабистов.

Племени киндитов посвятил свою диссертацию Олиндер. Это было первое историческое исследование после соответствующих страниц Коссена и анализа поэтического творчества Амрулькайса де Слэном.⁵⁰ Труд Олиндера представляет, несомненно, шаг вперед, в нем правильно оценено все значение этой группы арабских племен, предшествовавших гасанидам, в роли федератов Византии.⁵¹ На работу Олиндера тотчас отозвался Каскель; он расширил исторические рамки, в которых действовали киндиты, показал значение собственно арабских источников для их истории, в том числе знаменитых «Дней арабов».⁵²

Совершенно новый этап в исследовании доисламской Аравии был открыт привлечением южноарабских эпиграфических памятников. Их значение не исчерпывается материалом для истории Йемена, но распространяется и на области центральной Аравии и северных племен. В первую очередь следует отметить деятельность проф. Г. Рикманса в Бельгии, выдающегося эпиграфиста, открывшего ряд надписей, основателя целой школы специалистов. Опубликованные им, с переводами и комментариями, надписи вошли в науку.⁵³ Замечательными палеографическими этюдами и историческими истолкованиями надписей наука обязана его талантливой ученице Ж. Пиренн.⁵⁴ Филологическое изучение надписей находит опору в работах проф. Марии Хёфнер,⁵⁵ продолжающей дело Глазера и Родоканакиса в Австрии. Вопросы хронологии с большим успехом решались проф. Бистоном.⁵⁶ Привлечение южноарабского эпиграфического материала к истории северных арабских племен дало возможность, с одной стороны, найти подтверждение сведений византийских авторов, с другой стороны, укрепило традиции, которые были представлены частью арабских источников.

История Южной Аравии и ее социальный строй в V—VI вв. были предметом нашего исследования в связи с транзитной индийско-византийской торговлей.⁵⁷ Южноарабский эпиграфический материал был привлечен А. Г. Лундиным.⁵⁸

К истории гасанидов вновь вернулся Кавар,⁵⁹ который в основном опирается на данные Нельдеке. Попытка Кавара доказать высокое положение гасанидов, снять обвинение в предательстве, возводимое на них византийскими авторами, Прокопием в частности, привела к апологетическому тону, к тому, что он стал выступать защитником арабов в ущерб объективному изложению фактов. Желание их «выгородить» заставило его подробно остановиться на том, когда и какое высокое звание было получено Харитом, в ущерб социальной и политической истории.

Точки зрения отрицательной на политику гасанидов и их общее влияние на Ближнем Востоке придерживается Губер, высказавший ее в одной из глав своей двухтомной монографии «Византия до ислама».⁶⁰

Следует отметить попытки живого, исключительно плодовитого исследователя проф. Альтхейма. В ряде своих книг он возвращался к вопросу об арабских северных племенах, об экономических и технических причинах успеха завоеваний арабов.⁶¹ Если с Альтхеймом не всегда можно соглашаться, то надо отдать ему справедливость за его стремление найти новое решение вопроса.

С учетом новейших работ написаны соответствующие страницы обширной и солидной монографии проф. В. Рубина.⁶² Примечания в его труде являются в каждом отдельном случае углубленным исследованием источников и литературы вопроса. Особенно ценен его замечательный анализ трудов Прокопия Кесарийского в связи с политикой Юстиниана.

Следует признать большую заслугу проф. Ф. Габриэли, блестящего исследователя доисламской поэзии,⁶³ составившего из новых работ наиболее выдающихся специалистов сборник по «античному обществу бедуинов», где были рассмотрены вопросы социальной структуры и экономической основы кочевого общества арабов.⁶⁴ Таким образом, вопрос об основах и особенностях этого общества был поставлен на разрешение.

Ограничиваемся самой краткой характеристикой основных работ, их общего направления. По частным вопросам точка зрения отдельных исследователей изложена нами в соответствующих главах.

АРАБСКИЕ  ПЛЕМЕНА  У  ГРАНИЦ ВИЗАНТИИ В IV—V вв.

МАРУЛЬКАЙС «ЦАРЬ ВСЕХ АРАБОВ»

У границ империи в IV в. арабские племена заняли своеобразное положение. Их роль как буферных объединений при мощных государствах Передней Азии еще не определилась, но их участие в войнах, согласие оказать помощь или отказать в ней уже создавали взаимную зависимость, которая в полной мере выявилась в первых десятилетиях следующего столетия, когда государства гасанидов и лахмидов заняли свое, столь заметное в V и VI вв., место.

Задолго до того, как Константинополь стал центром Римской империи на Востоке, сложились арабские государства Петра и Пальмира, возникшие на торговых путях. Петра держала в своих руках ключевые позиции путей в Хиджаз и дальше в Южную Аравию, как и на запад в Африку. Пальмира расцвела у самых границ империи, на «дороге Диоклетиана», соединявшей важнейшие города Финикийского побережья, Сирийской пустыни и Междуречья.

Письменность и язык надписей Петры и Пальмиры — арамейские, влияние их было обусловлено торговыми связями этих государств. Лишь постепенно стал возрастать удельный вес арабского языка. Под давлением Рима прекратила свое существование в 106 г. Пéтра, а в 272 г. была разрушена Пальмира. К этому времени, после падения государства Одейната и Зейнабы (Зиновии), в период значительного ослабления Ирана, при сасанидах Варахране II (275—292) и Нерсе (292—301) арабские племена пустынь почувствовали крепкую руку нового господина из рода лахмидов в Хирте. Лахмидские цари не были зависимы от персов и стремились стать твердой ногой у границ империи.

О северных арабских племенах IV в. сохранились сведения у греческих и латинских историков, имеются немногочисленные надписи и малодостоверные генеалогии арабских авторов.

В качестве источника по истории арабов IV в. существенное место занимает древнейшая арабская надгробная надпись из Немары, селения, расположенного на юго-запад от Дамаска и на северо-запад от Бостры (Босры), в приблизительно равных расстояниях от обоих городов.¹ Этот памятник хранится в Лувре.

Надпись,  состоящая  из  пяти  строк, написанных набатейским письмом на базальтовой плите размером 116х33 см, неоднократно издавалась, переводилась и комментировалась. Приводим ее русский перевод:

«(1) Это гробница Амрулькайса сына Амра, царя арабов всех, того, что повязал диадему, (2) покорил Асад и Низар и их царей, обратил в бегство Мазидж до сего дня, отправился (3) поразить Неджран, город Шамира, покорил Маад, разделил сыновьям (4) племена, предоставил Перас им и Руму. Ни один царь не достиг его высоты (5) до сего дня. Он умер в год 223 в 7 день кислула. Да будет благополучие его потомству».²

Транскрипцию имени «Амрулькайс» принял в своей последней, упоминающей эту надпись, работе Дюссо, тогда как в предыдущих он транскрибировал это имя как «Имрулькайс». С нашей стороны укажем, что греки писали «Аморкес», что подтверждает произношение как «Амрулькайс». Этот «царь всех арабов» повязал (очевидно, «повязал» себе) диадему — «тадж». О том, что слово «тадж» приобрело широкое распространение из персидского языка, неоднократно отмечалось.³ Слово  в строках 2-й и 3-й имеет смысл «покорить»,   «захватить»,   «подчинить».  — «разделил» сыновьям, т. е. разделил между своими сыновьями «племена»  Смысл   последнего слова,  как «племена», иногда как«общины»,   постоянно   встречается   в   южноарабских   надписях. Дюссо допускает перевод слова  — «подразделил» («départagea»). Но правомерен и перевод, предложенный Пейзером, — «предоставил» («hatte überlassen»).⁴ Это слово имеет еще значение «быть опорой», «опираться», но в этом случае оно требует предлога, которого в тексте нет.  буквально означает «его высота», но,  конечно, правомерно переводить это выражение и как «слава».  — собственно «его порождение» и, следовательно, «потомство».

Эпитафия Амрулькайса была написана на его гробнице; в ней он назван сыном Амра. Есть основания предполагать, что это представитель рода, занявшего положение царствующего дома в Хирте. Лахмид Амр сын Адай царствовал с 270 до 300 г. Амрулькайс I был его сыном, и его смерть датируется данной надписью. Названный царем «всех арабов», он объединял не только племена, кочевавшие вдоль границ Восточно-Римской империи и Персии, от Дамаска и Антиохии до берегов Тигра, но подчинил племена Асад, Низар и обратил в бегство «бану» Мазидж или Масхидж. Надпись свидетельствует также о совершенном им походе в Южную Аравию. Так как в ней говорится, что царь «отправился», «двинулся вперед» — , в противоположность предшествующим «покорениям», следовательно, можно с уверенностью считать, что его коренные владения были значительно удалены и, вероятно, составляли области Сирии и Месопотамии, издавна бывшие местами арабских кочевий. В какой-то мере лахмиды должны были утвердиться в областях, принадлежавших царям Пальмиры. Неджран, «город Шамира», важный торговый центр, сыгравший особенно большую роль в политических событиях VI в., был целью этого похода. Следует отметить, что Шамир был царем Неджрана до 320 г., о чем свидетельствуют южноарабские надписи, и это находится в полном хронологическом соответствии с надписью Амрулькайса.⁵ Удар, нанесенный Амрулькайсом, вероятно, должен был привести к подчинению, может быть, к уплате дани городом; во всяком случае, формулировка отличается от «покорения», как оно выражено во 2-й строке относительно племен Асад и Низар. Племя Мазидж было обращено в бегство и, следовательно, не покорилось «царю всех арабов», а удалилось, бежало и вновь не появлялось «до сего дня».

Вслед за походом на Неджран в надписи упоминается о покорении племени «Маад». Маадеи, большое, многочисленное и воинственное племя, неоднократно называется как греческими и сирийскими источниками последующих двух веков, так и северными и южноарабскими надписями. Маадеев «покорил» Амрулькайс.

Далее следует сообщение о внутреннем устройстве государства «сына Амра». Главенство над племенами он «поделил» или роздал своим сыновьям, выражаясь словами надписи, «разделил сыновьям племена», сохраняя за собой верховную власть в качестве «царя всех арабов». Следующее предложение надписи содержит некое определение его отношений к Персии и к «Руму». Прежде всего следует обратить внимание на то, что «Перас» предшествует «Руму», следовательно, первое и более почетное место принадлежало Ирану. Это имеет значение и в том случае, если принять перевод Клермон-Ганно, с которым согласился Дюссо, а именно читать «li Fars wa li Roum» — «он поделил (племена) между персами и ромеями».⁶ Пейзер понимая это место иначе, он переводил: «так как Персия предоставила их Риму» — «denn Persien hatte sie Rom uberlassen» («sie» — это племена).⁷ В последнем чтении арабский текст сохраняется без дополнения переводчика, тогда как при переводе Клермону-Ганно было необходимо вставить «li» перед словом «Перас», которого в тексте надписи нет. Нам представляется возможным такое истолкование, при котором выражение сохраняет  свой   первоначальный,   основной смысл — «быть опорой», опираться, «предоставлять», т. е. выделение племен сыновьям Амрулькайс произвел при поддержке Персии, и «li», стоящее в тексте надписи перед словом «Roum», переводится «и Риму». Иначе говоря, оставаясь «царем всех арабов», герой эпитафии действовал, примиряя интересы обеих держав. Самый факт, что названы оба государства, взаимоотношения которых в V и особенно в VI в. играли такую решающую роль в жизни северных арабских племен, указывает на то, что и в IV в. равновесие достигалось лишь при условии примирения их интересов.

Амрулькайс, конечно, не был зависим от Ирана, как это утверждал еще Нельдеке.⁸ Это ясно из надписи, где нет данных о его подчинении, и хотя он находился на территории, принадлежавшей империи или контролируемой ею, ему было подчинено много племен; именно потому он и назван царем «всех арабов». Лахмид Амрулькайс, не зависевший от персов и ромеев, умер в Немаре, близ известной древней дороги, превращенной при Диоклетиане в римскую мощеную Страту. После того как Рим разделался с Пальмирой, арабы могли искать и находили возможности для объединения. Следует также напомнить, что в VI в., во время спора за Strata Diocletiana, лахмиды ссылались на свои давнишние права на нее. Надпись из Немары указывает, что еще в IV в. лахмиды находились близ Страты и могли ее контролировать.⁹ Отсюда и их претензии на эту дорогу тогда, когда они уже были в тесной связи с шаханшахами и «под их рукой». Как ни расценивать прославление царя Амрулькайса в эпитафии, во всяком случае его «высота» или «слава», которой «не достигал ни один», очевидно, арабский царь, говорит об объединении в его руках многих племен. На основании других источников можно говорить, что после разрушения Пальмиры в 272/3 г. и до 363 г., года похода Юлиана Отступника в Персию, Ближний Восток переживал сравнительно мирный период. С известной вероятностью к 300—328 гг. можно отнести царствование Амрулькайса, не зависимого от обоих великих государств, державшего в повиновении «всех арабов». Именно поэтому, видимо, не нарушался мир среди арабских племен, как это случалось в последующее время, когда между арабами «персидскими и ромейскими» происходили бесконечные стычки, угрожавшие и без того непрочному миру между этими державами. Надпись датирована. Годом смерти Амрулькайса назван 223 г., соответствующий 328 г. н. э., так как следует считать дату надписи по летосчислению, принятому в Бостре, где эра начиналась в 105 г. н. э.¹⁰ Близость к Бостре оправдывает это предположение, против которого никем не было сделано возражений.

Амрулькайс принадлежал, по всей видимости, лахмидской династии, генеалогические списки которой внушают мало доверия. «Царя всех арабов» Амрулькайса, сына Амра, следует считать Амрулькайсом I.¹¹ Время господства Амра, его отца, можно отнести к последней трети III в. н. э., после того, как Пальмира была низвергнута Римом.

Выше было уже отмечено, что надпись, упоминая рядом Перас и Рум, тем самым полагает не враждебное противопоставление их, а примирение, объединение, хотя первое и потому доминирующее положение принадлежит Ирану, чему соответствует и «тадж»

Амрулькайса, все же связанный с иранской традицией, хотя слово это и имело широкое распространение на всем Ближнем Востоке.¹²

Благодаря надписи из Немары Амрулькайс перестает, быть героем легендарных сообщений, он вырастает в историческую фигуру. До настоящего времени не привлекала внимания возможность сопоставить дату его смерти, данную в эпитафии, с хронологическими указаниями арабских хроник. Сведения, которые дают Хамза Испаганский и Табари, говорят о последовательности правления князей Хиры и начинаются именем Амра ибн Адай (Адай). Следующим назван его сын Амрулькайс. И первому и второму приписывается неправдоподобное число лет правления — Амру 118, Амрулькайсу 114 лет. Эти годы синхронистически сопоставляются с годами правления сасанидских шахов. Несмотря на то что эти сопоставления были взяты на подозрение еще Нельдеке,¹³ можно убедиться в том, что в арабских хрониках сохранились некоторые достоверные факты.

Хронология Амра и Амрулькайса указывает на то, что на протяжении 232 лет у арабов сохранились данные лишь о двух князьях Хиры. Следовательно, можно предположить, что непрерывной линии рода не было или что число лет царствования князей Хиры продлено искусственно и только два названных имени остались в традиции. Список хиртских князей у Табари восходит к Хишаму ал Кельби, по словам которого известия об арабах , родословие Насра ибн Рабийа  , количество лет жизни правивших членов этого рода и хронику их правления он почерпнул «из церквей Хирты»  . Иначе говоря, в архивах христианских церквей лахмидской столицы были хроникальные записи царствования этих князей, которыми воспользовался Хишам.¹⁴ Записи эти велись путем сопоставления, синхронизации времени их правления с временем царствования сасанидских царей. Эти данные и легли в основу списка князей Хирты у Табари и у Хамзы.¹⁵ Резко отличается от них хронология у Якуби.¹⁶

Табари знает об Амрулькайсе, сыне Амра ибн Адай, что он стал первым христианином из рода Насра ибн Рабийа и из «правителей царей Персии».¹⁷ Сообщив, что он княжил 114 лет, со ссылкой на авторитет Хишама, Табари дает, однако, в своем подсчете гораздо меньшее число лет, кончая его синхронистически на имени сасанида Бахрама II; дальнейшие сопоставления у него отсутствуют. Те же данные имеются и у Хамзы Испаганского, который также исчисляет для Амрулькайса 114 лет, но и его синхронизмы не составляют этого числа лет в общей сумме. Сравнивая данные обеих хроник, следует отметить близость их у Табари и Хамзы. Возможно, что сведения последнего также восходят к Хишаму. Синхронизм у Табари внезапно обрывается, возможно, что он пользовался дефектным экземпляром Хишама. Искусственность такого рода таблиц очевидна.

            Хамза Испаганский ¹⁸                                              Табари ¹⁹

   Амрулькайс    ...... 114 лет                             Амрулькайс . . . .114 лет

   Одновременно с Шапуром,                           Одновременно с Шапуром, сыном.

   сыном Арташира .... 23 года                          Арташира .... 23 года 1 мес.

   с Хормиздом .... 1 год 10 мес.                        с Хормиздом .... 1 год 10 дней

   с Бахрамом ..... 9 лет 3 мес.                            с Бахрамом ... 3 года 3 мес. 3 дня

   с Бахрамом II ...... 13 мес.                               с Бахрамом II ...... 18 лет

                                                                             45 лет 4 мес. 13 Дней

    с Бахрамом III   ..... 6 мес.               

    с Наресом ........ 11 лет

    с Хормиздом ....... 13 лет

    с Шапуром II .... 20 лет 5 мес.

                                 80 лет 1 мес.

Таким образом, ни та ни другая таблица не покрывают 114 лет правления Амрулькайса. Очевидно, лишь синхронизмы последнего периода имеют относительную историческую ценность, тогда как отдаленные сопоставления никак не могут отвечать годам правления Амрулькайса.

Одновременно с Шапуром II Амрулькайс царствовал 20 лет и 5 месяцев, по данным Хамзы. Так как Табари ссылается на Хишама и та часть синхронизмов, которая сохранилась у него, имеет общее со сведениями Хамзы, то возможно, что эти синхронизмы в целом восходят к Хишаму. Прерванный у Табари список связан с его неуверенностью и неопределенностью данных.

Царствование Шапура II началось 5 сентября 309 г.,²⁰ причем 309 г. является первым годом его правления, как это было принято считать, хотя это был и неполный год. В таком случае смерть Амрулькайса на двадцатый год правления Шапура II и соответствует 328 г.

У Табари имеются два драгоценных свидетельства об Амрулькайсе, которые могут быть сопоставлены с тем, что известно из эпитафии. Прежде всего Амрулькайс принадлежал к числу «правителей царей Персии» —            ,²¹ что согласуется с данными надписи, упоминающей Иран. По-видимому, Табари, а до него Хишам, на которого ссылается Табари, считали, что из числа царей рода Насра ибн Рабиа Амрулькайс был первым, принявшим христианство —    . ²²

Нельдеке относил эти слова Табари к кому-нибудь из последующих хиртских царей, носивших то же имя.²³ Из эпитафии никаких выводов о принятии христианства Амрулькайсом сделать нельзя. Надпись в Немаре несомненно говорит о его связях с империей, на территории которой находилась гробница. В арабской традиции сохранялась, следовательно, память о связях этого «царя хиртского» с империей, но переход его в христианство едва ли имел место; сообщение говорит только об отношениях с Румом, известным и по другим источникам.

Арабские историки сохранили также сведения, которые объясняют причины продвижения некоторых арабских племен к границе империи. Так, Масуди сообщает, что в период малолетства Шапура Ирак был захвачен арабами, главным образом племени «Иада сына Низара» . Когда Шапур достиг возраста 16 лет, он выступил в поход против «сыновей Иад». Последние были предупреждены о грозившей им опасности своим соплеменником Лакитом, но не приняли этого во внимание. Персы разбили их племя, и только небольшая часть спаслась бегством.       — «и те, что вырвались от них бегством, присоединились к земле Рум».²⁴

Таким образом, вырисовываются обстоятельства, при которых арабские племена из областей Междуречья продвинулись на запад, в области, принадлежавшие империи. Разные арабские племена, пользуясь временным ослаблением Персии, усилили свои набеги и продвинулись со своими стадами в более северные и восточные области Месопотамии. Шапур «в возрасте 16 лет», т. е. за несколько лет до 328 г., разбил арабские племена, вследствие чего часть из них перешла границы империи.

Из другого, в значительной части легендарного рассказа, сохранившегося у того же Масуди,²⁵ следует, что Шапур II стремился сохранить мирные отношения с некоторыми племенами арабов и пошел на соглашение с ними. Более чем вероятно, что Амрулькайс главенствовал как над арабскими племенами, продвинувшимися к границам империи, так и сохранил господство над племенем, тяготевшим к Ирану, а тем самым и связь с шаханшахом.

Своим сыновьям он «разделил племена», из которых одни тяготели к «Перасу», другие были теперь предоставлены «Руму». Сам же Амрулькайс был царем, каких «до него не было»; потому что он объединил под своей властью арабские племена, кочевавшие на огромном пространстве. Противоречивые сообщения об этом периоде при таком сопоставлении источников помогают истолкованию надписи из Немары и объясняют положение ее героя между гегемонами Ближнего Востока.

Нам представляется возможным сделать общий вывод, что в IV в. арабские племена Передней Азии, включая Аравийский полуостров, не находились в такой постоянной и тесной зависимости от Восточно-Римской империи и Ирана, как это имело место в последующие века. Они оказывали помощь и служили в качестве auxilia то одной, то другой стороне, но не было еще утвердившейся закрепленной позиции союза арабских племен в качестве буферного государства, подчиненного одной или другой державе. На основании надписи из Немары можно считать, что лахмид Амрулькайс господствовал на пространствах до самой Страты Диоклетиана вблизи Бостры и Дамаска; это подтверждается и другим свидетельством. Аммиан Марцеллин сообщает, что на стороне Ирана в кампании 363 г. сражались арабы, их главой назван Malechus Podosacis nomine, phylarchus Saracenorum Assanitarum.²⁶ Ассаниты — это без придыхания произнесенное гасаниды. Следовательно, филарх гасанидов, которого Аммиан называет разбойником и обвиняет в постоянных жестоких нападениях на пограничные области империи, находился на службе у шаханшаха и оказывал ему помощь в войне. Таким образом, связь племен, объединенных гасанидами с Восточно-Римской империей, не определилась еще как постоянная. Наоборот, филарх Подозак сражался на стороне Ирана, враждебен войскам Юлиана и в предшествующее время нарушал границы империи. Это отвечает вполне отсутствию установившейся зависимости в IV в. как гасанидов, так и лахмидов от гегемонов Передней Азии. Зависимость эта определится лишь в V в. и скажется в полной мере в VI в. Но следует отметить, что после 363 г. сообщения о «сарацинах» начинают вновь появляться на страницах латинских и греческих источников; затишье, относительно мирные отношения с арабами были нарушены походом Юлиана, что привело к затруднениям и в дальнейшем.

Для истории арабов до возникновения ислама важным источником являются сообщения латинских и греческих историков. Они помогают уяснить содержание, уточнить хронологию и представить последовательность событий, на которые лишь редко и лаконично указывают эпиграфические памятники.

Писатели IV в. рисуют участие в войнах, набеги, жизнь и быт арабов. Эти сведения позволяют также определить общественный строй мелких арабских кочевых государств, в известной мере и социальные отношения. Сообщения носят, однако, случайный характер; дать в последовательности историю арабских племен можно лишь для последующих столетий, для IV в. они остаются отдельными событиями, слабо связанными между собой.

Несомненный интерес представляет то, что сообщает об арабах Аммиан Марцеллин, спутник императора Юлиана. Значительная часть его «Res gestae» написана на основании непосредственных, личных впечатлений и устных источников, как это доказывают новейшие исследования.²⁷ Его характеристика жизни арабов, как и отмечаемые в сношениях с империей черты, подтверждаются и другими современными ему писателями, и в этом случае нет расхождения между Аммианом, человеком светским и военным, и церковными историками. Ранние историографы Восточной империи были историками церкви, увлеченными догматическими вопросами, представителями нового идеологического направления. В их трудах имеются страницы, посвященные политической истории, в связи с чем упоминаются арабы, которые временами становились союзниками империи в ее военных предприятиях. В других случаях они были ее жестокими врагами, нападали на ее границы и держали целые провинции в страхе и ужасе.

Последовательный анализ всех разнообразных источников по истории северных арабских племен до возникновения ислама не имел еще места, между тем только на основе такой работы и может быть воссоздана их история.

Об арабах Аммиан Марцеллин упоминает в связи с персидским походом императора Юлиана в 363 г. Ранней весной были подготовлены войска для перехода через Евфрат и дальнейшего движения на восток. В это время «посланцы нескольких народов» обратились к Юлиану, предлагая свою помощь: inter haec tamen legationes gentium plurimarum auxilia pollicentium liberaliter susceptae remittebantur.²⁸ Хотя здесь и упомянуты «разные» народы или племена, вероятнее всего, что речь шла главным образом об арабских племенах. Приняли этих посланцев любезно, но их помощь (auxilia) была отклонена под совершенно ложным предлогом — якобы ромейское войско должно в данной войне опираться. только на собственные силы. Следует предположить, что у императора не было уверенности в тех племенах, которые предлагали ему эту помощь. Военачальники ромейских войск прекрасно понимали, какое значение могли иметь превосходно осведомленные в местных условиях арабы, конница которых отличалась отвагой и быстротой передвижения.

Войска Юлиана и он сам провели 27 марта 363 г. в крепости Каллинике (Ницефориум-Ракка), расположенной на левом берегу Евфрата. По этому левому берегу вдоль течения реки тянулась дорога, по которой, по-видимому, и следовала армия, так как через некоторое время она достигла Киркесия (Circesium).²⁹ Когда Юлиан отошел от Каллиника, его войско расположилось «в некоем лагере» — in statione quadam и «пребывало в палатках» — sub pellibus mansit. Сюда к нему явились «царьки сарацинских племен», которые, преклонив колени, поднесли ему золотую корону и воздали почести, как «господину народов мира и своему» — ubi Saracenarum reguli gentium genibus supplices nixi oblata ex auro corona tamquain mundi nationumque suarum dominum adorarunt suscepti gratanter ut ad furta bellorum adpositi.³⁰ Они были приняты с радостью (gratanter) как «расположенные», т. е. пригодные для скрытой, тайной войны.³¹ Очевидно, на них возлагались надежды, как на умеющих вести разведку, захватить «языка», что видно из дальнейшего.

Присоединив к своим войскам auxilia, т. е. «помощь» арабских отрядов, имперские войска двинулись «быстрым шагом» и достигли в начале апреля сильной крепости Киркесия, которая благодаря слиянию здесь Хабора и Евфрата превращалась в стоящее как бы на острове укрепление — Adscitis Saracenorum auxiliis, quae animis obtulere promptissimis, tendens imperator agili gradu Circesium principio mensis Aprilis ingressus est.³²

Заслуживают внимания выражения, в которых Аммиан говорит об укреплении Киркесия. Стены и крепость были отстроены при Диоклетиане, когда он «устраивал» или приводил в  порядок пограничную линию, «внутренние границы», т. е. укреплял смежные с «варварами» или близкие к ним рубежи — cum in ipsis barbarorum confiniis interio res limites ordinaret,³³ т. е. находившиеся в непосредственной близости к соседям. Он укреплял как бы вторую линию границы, находившуюся уже далее первой собственно имперской границы и составлявшую ее вынесенные вперед форпосты. Известная неопределенность границы там, где находились кочевые и полукочевые арабские племена, может быть отмечена по целому ряду источников и представляет своеобразное явление. Эта граница не была строго определенной, как об этом свидетельствуют различные данные.

Арабы действительно оказали в дальнейшем помощь ромеям и немного времени спустя доставили из разведки пленных: Post quae Saraceni procursatores partis cuisdam hostium obtulere laetissimo principi et munerati ad agenda similia sunt remissi³⁴ — «После чего легкие передовые части арабов добыли пленных к радости императора и были отпущены одаренными для того, чтобы поступали впредь подобным же образом».

Военачальники имперских войск считали такие действия арабов выгодными для себя, так как пленные всегда могли дать сведения, необходимые для дальнейших военных действий.

Большой интерес представляют сообщения Аммиана Марцеллина о том, что некоторые арабские племена были на службе у шаханшаха. Персы, узнав, что один из отрядов войска Юлиана должен был выйти на рекогносцировку, решили этому воспрепятствовать. Это должны были осуществить «сурена»: surena post regem apud Persae promeritae dignitatis — военачальник, «имеющий высшее звание после царя у персов», и «филарх» арабов, воевавший на стороне персов. Malechus Podosacis nomine, phylarchus Saracenorum Assanitarum famosi nominis latro, omni saevitia per nostros limites diu grassatus — «царь по имени Подосак, филарх сарацин гасанидских, известный разбойник, со всяческой свирепостью в наших пределах давно буйствовавший».³⁵ Malechus, конечно, соответствует арабскому «царь» (malik). Имя Подосак трудно связать с каким-нибудь соответствующим арабским именем, и по своему окончанию оно скорее отвечает именам персидским. Что касается «сарацин ассанитских», то совершенно очевидно, что речь идет о племени гасанидов, которое в V в. приобрело известное значение на границах империи и заняло особенно важное положение, как союзное Византии, в VI в. Упоминание гасанидского племени в таком памятнике, как «Res gestae» Аммиана, указывает на то, что его присутствие в областях по Евфрату и в Месопотамии может быть отмечено раньше, чем это было обычно принято. Более того, совершенно очевидно из текста, что гасаниды с Подосаком и до начала похода Юлиана были враждебны империи, так как филарх назван «известным» или «знаменитым» разбойником, который постоянно нарушал границы, «буйствовал», и притом «свирепо», в областях, принадлежавших ромеям. Его враждебность объясняет и то, что при первой возможности именно сильное племя гасанидов было привлечено Константинополем на службу и должно было действовать на границах в качестве охраняющих ее отрядов. Филарх этого племени получал жалованье или содержание от империи. Аммиан Марцеллин излагает также общий взгляд на арабов, который является выражением мнения господствовавшего в правительственных кругах империи, близких самим кесарям. «Нам не следовало бы желать иметь арабов ни друзьями, ни врагами» — Saraceni tamen nec amici nobis umquam nec hostis optandi, так как они блуждают или ездят туда и сюда и в кратчайшее время — momento temporis опустошают все, до чего могут добраться. Они подобны хищникам коршунам, которые хватают добычу, высматривая ее с высоты, и тотчас улетают, если им не удалось нанести удар. Хотя в различных случаях автору приходится упоминать об арабах, но здесь он дает им краткую характеристику. Их распространение он определяет от границ Ассирии, в то время персидской провинции в нижнем течении Тигра, до «катаракт Нила» и «пределов блеммиев». В другом месте Аммиан говорит, что на восток от Египта находятся арабы-скиниты, «которых мы ныне называем сарацинами».³⁶ Перечисляя местонахождение различных народов на побережье Красного моря, Аммиан Марцеллин также называет арабов-скинитов, «которых впоследствии назвали сарацинами».³⁷

Все арабы без различия — воины (omnes parisorte sunt bellatores). Они ходят полуобнаженные (seminudi), в цветных одеждах, вернее, плащах, покрывающих их до бедер (coloratis sagulis pube tonus amicti).³⁸ Их беспорядочное передвижение, то спокойное, то тревожное (in tranquillis vel turbidis rebus), осуществляется на быстрых, опасных лошадях и сухощавых верблюдах. Никогда и никто из них не берется за рукоять сохи, не садит дерева, не ищет пропитания, обрабатывая землю. Они вечно блуждают, передвигаются «вдоль и поперек» пространств, без дома, без определенного места жительства, без законов. Они не могут длительно оставаться под одним и тем же небом, и им не нравится одно и то же место на земле, «их жизнь постоянно в движении» (vita est illis semper in fuga).³⁹

Описание, данное спутником императора Юлиана арабам, совершенно ясно говорит, что это племена кочевые, без каких-либо признаков оседания, совершенно не связанные с земледелием, хотя бы и в самой примитивной форме. В определении этнографов это низшая ступень варварства. Брак у арабов рисуется Аммианом как временное соглашение, заключенное на определенный срок (conductead tempusex pacto). Женщина дарит будущему мужу копье и палатку (hastam et tabernaculum offert) и может его покинуть, если сама того пожелает, в назначенный срок. И вновь, подчеркивая постоянное их передвижение, Аммиан говорит, что женщина в одном месте выходит замуж, в другом рожает, в третьем воспитывает детей, «не зная покоя» (nulla copia quiescendi permissa).

Примитивному образу жизни арабов соответствует и нища — это мясо животных и молоко, которое они имеют в изобилии, разнообразные травы и пернатая дичь, если им удается ее захватить. Автор сам встречал многих арабов, которые совершенно не знали употребления зерна и вина (et plerosque nos vidimus fruinenti usum et vini penitus ignorantes). В заключение он называет их «опасной народностью» (natio perniciosa).⁴⁰

После смерти императора Юлиана поставленный войсками Иовиниан начал отступление из персидских пределов. Июльская жара, голод, жажда истомили войска, а нападения ставших враждебными арабов держали их в напряжении. Набеги «сарацин» были вызваны тем, что по распоряжению Юлиана было запрещено выдавать им жалованье или подарки, как это было прежде (quod salaria muneraque plurima a Juliano ad similitudinem praeteriti temporis accipere vetiti). Им было строго сказано, что «у воинственного и бдительного императора имеется железо, но не золото» — solum audierant imperotorem bellicosum et vigilantem ferrum habere, non aurum.⁴¹

Прекращением выдачи подарков и оплаты арабам ромейские войска были поставлены в особенно тяжелые условия, так как те вступали в мелкие стычки, причиняли неприятности и вредили им. Открыто не осуждая Юлиана, Аммиан Марцеллин все же дает понять, что лучшая и наиболее безопасная форма сношений с арабскими племенами была мирная, располагавшая их к себе путем дотаций, вознаграждений и подарков. Иметь их врагами было нежелательно, особенно в данном опасном и далеком походе.

ЦАРИЦА МАВИЯ

Для представления о самом характере отношения, которые складывались между арабскими племенами и Византией, особого внимания заслуживают сведения о «сарацинской царице Мавии».

Руфин, переводчик с греческого на латинский «Истории» Евсевия Кесарийского, добавил от себя две книги, в которых описал события второй половины «царствования Константина» и «до кончины Феодосия Августа». В этой части, написанной вскоре после 402 г.. содержится рассказ об арабских племенах и их войне с Византией. Описываемые им события датируются временем императора Валента (364—378), а более точно ближайшими годами после смерти Афанасия Александрийского (т. е. после 373 г.), когда деятельность арианствующего епископа Лукия приняла особенно агрессивный характер в Александрии. С наибольшей вероятностью эти события можно отнести к 376 г.

Руфин сообщает следующее: «Мавия, царица арабских племен (Saracenorum gentis regina), вела ожесточенную войну в Палестине и арабских пределах (Arabici limitis), стала разрушать города и крепости (oppida atque urbes) и опустошать селения и провинции (vicinasque ... provincias). Частыми войнами она ослабила ромейские войска, многих погубила, прочих обратила в бегство».⁴² Соглашаясь заключить мир, о котором ее просили, Мавия оговорила условие, чтобы «некий монах ее племени (genti suae), по имени Моисей, был поставлен епископом». Известный своей добродетельной жизнью, Моисей не пожелал получить посвящения в Александрии от Лукия, как еретика, и упрекал его в жестоком; преследовании православных клириков. Он потребовал посвящения от этих последних, от «епископов, которые были брошены в изгнание» — ut ad episcopis, quos in exilium truserat sacerdotium sumeret.⁴³

Этот рассказ Руфина был широко использован греческими авторами. Он повторяется у Сократа,⁴⁴ описавшего события с 305 до 439 г. Сократ родился около 380 г., был светским человеком, юристом, имел звание схоластика, жил в Константинополе. Свою «Историю» Сократ писал при жизни Феодосия II, причем пользовался документами, которые приводил дословно. В предисловии ко 2-й книге им указано, что сочинение Руфина было его источником, но что последний допускал ошибки в хронологии.

Особый интерес представляют сведения Созомена, литературная деятельность которого относится к первой половине V в. Созомен пользовался Руфином и Сократом, но, кроме того, располагал источниками по истории Ирана и Палестины, часть которых была устной традицией,⁴⁵ о чем свидетельствует его выражение «говорят», которым он предваряет некоторые свои сообщения. Данные об арабах-скинитах и их христианизации — факты, ставшие ему известными изустно. Его рассказ о Мавии гораздо более подробный, чем у Руфина и Сократа, в нем есть черты, вырванные прямо из живой жизни. Кроме того, Созомен дополнил свой рассказ «исторической» справкой о происхождении измаильтян, «о сарацинах» и о начале распространения среди них христианства.

Заголовок и текст 38-й главы 6-й книги «Истории» Созомена⁴⁶ следующий:

«О Мавии, арабском филархе, о том, как был разорван договор с ромеями и был возобновлен епископом Моисеем, поставленным для их христиан. Также рассказ о измаильтянах и сарацинах, и их божествах, и как через их филарха Зокома началась их христианизация.

«В это самое время умер царь арабов и были расторгнуты их договоры с ромеями. Его жена Мавия, принявшая управление племенами (την ήγεμονιαν του έθνους  έπιτροπεύουσα, опустошала города Финикии и Палестины и до населенных египетских областей, называемых климатом Аравии, что на левой стороне Нила, если плыть против течения.

«Хотя война и велась женщиной, ее нельзя было назвать легкой. Говорят, что эта борьба была трудной и непреодолимой для ромеев, так что начальник войск в Финикии (ως και τον ηγεμόνα τοιν εν Φοινίκη στρατιωτών призвал на помощь стратига всех конных и пеших войск Востока. Этот посмеялся над его зовом и приказал ему не вступать в бой (не участвовать в бою). Построившись, он выступил против Мавии, но был обращен в бегство и был едва спасен начальником (ηγεμών палестинских и финикийских войск. Последний, видя его [стратига] в опасности, считал, что оставаться вне битвы, согласно его приказу, неразумно, он поспешно выступил, противостал варварам, дав время стратигу для безопасного бегства. Сам же он, понемногу отступая, метал стрелы и отражал стрелами нападавших врагов. Многие из живущих там до сих пор об этом вспоминают, а арабами воспевается в стихах (παρα δε Σαρακηνοΐς εν ωδαΐς εστίν.

«Обремененные войной ромеи считали необходимым обратиться к Мавии с посольством относительно мира. Говорят, что она отвергла предложение послов о договоре с ромеями, если ее подданным (τοΐς υπ’ αυτην αρχομένοις не рукоположат епископом некоего Моисея, который тогда мудрствовал в ближней пустыне. (Он был муж добродетельной жизни, известный божественными знаменьями и чудесами). Начальники войск, сообщив об этом царю и получив его согласие, взяли Моисея и привели его к Лукию».

Но Моисей, как об этом сообщил и Руфин, не хотел принимать посвящения в Александрии у арианствующего Лукия, обвинял его при всех и поклялся в своем решении твердо. Тогда были вынуждены свести его к епископам, которые были в ссылке, и он получил у них сан епископа.

Затем «он отправился к арабам, примирил их с ромеями, сам продолжал священствовать, многих подготовил к христианству, найдя немногих точно усвоивших догматы».⁴⁷

Сообщения этих авторов говорят о том, что арабы, как это было и в последующие времена, то вступали в соглашение с империей, то нарушали ее спокойствие. Около 376 г. император Валент находился в Антиохии. Как только он ее покинул, арабы подняли восстание.⁴⁸

К этому времени относится смерть филарха, мужа Мавии, не названного в текстах по имени. Мавия его сменила и нашла повод для нарушения договора. Сократ говорит, что «арабы, прежде подчиненные, отпали от ромеев»,⁴⁹ а Созомен вслед за заметкой о смерти филарха сообщает, что договор был нарушен или расторгнут — σπονδαι ελύθησαν, после чего под предводительством Мавии начались нападения на города Финикии и Палестины. Описание этой войны, к участию в которой были призваны конные и пешие войска, возглавляемые стратигом, указывает на то, что местные легионы и их военачальник справиться с этими нападениями не имели сил. Самая необходимость дать возможность стратигу отступить под прикрытием отрядов «эгемона» говорит о том, что война была для имперских войск тяжелой. Такова и характеристика этой войны в источниках. Руфин называет ее «сильной», грозной войной (vehementi bellо), а Созомен — «трудной и непреодолимой для ромеев» (καρτεραν γαρ και δυσκαταγώνιστον φασι γενέσται ‛Ρωμαίοις ταύτην την μάχην. Царица Мавия была христианкой. Древнейший источник, Руфин, считал, что она была арабского происхождения, так как называет Моисея, которого она просила поставить в епископы для арабов-христиан, человеком «ее племени» (suae genti). Созомен не говорит специально о ее происхождении, но, видимо, его мнение совпадает с высказанным Руфином. Только более поздние авторы — Феофан, а затем Михаил Сириец — считают ее гречанкой.

Феофан пишет: «Говорят, что и она была христианкой, родом ромеянка, захваченная в плен и взятая за красоту царем арабов и таким путем достигшая царствования».⁵⁰ Это повторяет и Михаил Сириец.⁵¹

Желание Мавии иметь для «своих христиан» епископа, араба по происхождению — Σαρακηνός το γένος,⁵² было понятным. Все народы, обращаемые в христианство, обычно стремились стать иерархически независимыми, и Византии приходилось идти на соглашение, как она это сделала для Армении и в последующие века для славянских народов.

В соответствии с текстом первоисточников воинственность Мавии, подчинение ей арабов, как и самое поставленное ею условие — посвящение в епископы араба, говорят за её принадлежность к арабскому племени. Моисей оказался ярым противником арианства, отказался принять посвящение от Лукия и требовал, чтобы ему дали возможность принять его от «епископов», которые брошены в изгнание.⁵³ Он проповедовал среди арабского населения и многих обратил в христианство. Созомен делает тут же экскурс в историю арабов, сообщает об «их происхождении от Исмаила» и о том, как филарх арабов Зоком сам принял христианство и многих своих соотечественников привел к тому же.⁵⁴

Участие сарацинской царицы в жизни империи этим не ограничивается. Сократ сообщает, что Мавия выдала свою дочь замуж за стратилата Виктора и поэтому оставалась верной заключенному с Византией миру.

Когда в 378 г. император Валент в походе против готов прошел со своими войсками всю Фракию, он достиг Адрианополя. В плохо подготовленном бою его конные и пешие войска были рассеяны. Сам Валент с немногими сопровождающими попытался скрыться в какой-то хижине от преследования готов, которые, обнаружив убежище, обложили его хворостом и сожгли вместе со всеми там находившимися.⁵⁵ Готы после этой победы двинулись обратно, разоряя и опустошая всю Фракию, и совершили набеги на предместья Константинополя. Феофан говорит о разоренных ими проастиях — τα προάστεια Κονσταντινουπόλειος εδήουν.⁵⁶

Защиту столицы организовала вдова Валента, Домника, которая использовала «немногих посланных Мавией из союзных сарацин» — εκ μεν των υποσπόνδων Σαρακηνων παρα Μαυίας αποσταλέντες,⁵⁷ т. е. немногочисленные отряды арабов, посланные Мавией в качестве федератов. Связанные соглашением (οποαπόνδοι, арабы выполняли взятые на себя обязательства, заключавшиеся в сохранении мира с империей и в оказании ей военной помощи.⁵⁸ Значительным было то, что «ромеи», народ, сам бросился защищать город, «вооружившись как попало» — έκαστος το παρατυγχάνον αντι όπλου λαμβάνοντες, а Домника приказала выплачивать народу из демосиона — εκ τοΰ βασιλικού ταμείου — такое же жалование (μισθον, как и стратиотам.⁵⁹  Поощрение оказало свое действие, и общими усилиями враги были отброшены далеко от Константинополя.

В несколько ином виде сообщает об этих же фактах и Аммиан Марцеллин. После гибели императора Валента ⁶⁰ готы, гунны и аланы продолжали двигаться и угрожали Константинополю. Отряд арабов, который находился в распоряжении военачальников империи, выступил и сразился с ними. Битва была длительной. Исход ее решил ужас, внушенный готам поступком одного из арабов, который, бросившись вперед с ножом, перерезал горло готу и стал пить его кровь. Страх и отвращение заставили остальных снять осаду и уйти в северные области Балканского полуострова.⁶¹ Возможно, что сообщенный Аммианом Марцеллином факт и имел место, но, конечно, не он заставил варварские отряды оставить осаду Константинополя и уйти. Руфин и Созомен сообщают о защите столицы ее вооруженными гражданами, войском и отрядами арабов; все вместе и вынудило готов отступить. Это положение вещей и следует признать отвечающим исторической действительности.

История Мавии показывает одно из звеньев той цепи отношений, которые связывали арабов-скинитов с империей. Политика империи была направлена на возможные соглашения с арабскими племенами, заключение договоров и условий, на которых они являлись бы ее союзниками и в положении федератов помогали бы в борьбе с другими варварскими народами.

Имя Мавии известно и из арабских источников. Так, Хамза Испаганский сообщает, что лахмид «Амрулькайс ибн Амр ибн Адай наследовал своему отцу Амру ибн Адай. Матерью этого Амрулькайса была Мавия, дочь Амра, сестра Кааба сына Амра Аздита» —     .⁶² В этой генеалогии Амрулькайсу приписано 114 лет царствования, из которых последние 20 лет и 5 месяцев имели место при Шапуре, сыне Хормизда (309—379 гг.). Есть все основания предполагать, что только это последнее сопоставление отвечает исторической действительности, тогда как все предшествующие царствования сасанидских царей сопоставляются с временем господства Амрулькайса, с тем чтобы заполнить длительный период, о котором у арабов не сохранилось сведений, кто именно из лахмидов царствовал. Если принять во внимание эти соображения, как и то, что лахмид Амрулькайс умер в 328 г. недалеко от Бостры, то соответствия с греко-латинскими источниками не получается, так как смерть мужа Мавии, после которой она стала филархом, относится ко времени императора Валента, а восстание арабов еще точнее — к 376 г. Кроме того, у Мавии была дочь, которую она выдала за военачальника Виктора. Если бы у Мавии был сын, то, конечно, наследовал бы отцу он, а не его мать. Смутные традиции арабских генеалогий могли бы позволить считать Мавию матерью второго Амрулькайса, названного Хамзой, но и то с натяжкой. Вероятнее всего предположить, что муж Мавии принадлежал к одной из боковых ветвей лахмидов, а Мавия носила имя, принятое в роде Аздитов, как на это указывает сообщение Хамзы, приведенное выше.

Табари называет мать Мундира, сына Амрулькайса, Марией, у Хамзы она тоже названа Мавией. Нельдеке считал эти генеалогии сомнительными.⁶³ Последние из имен относятся к VI в., так как они хронологически отнесены ко времени шаха Кавада.

В политических связях империи, в вопросах сближения и смягчения отношений с «варварскими народами» существенное значение имел идеологический момент. Христианство, как официальная религия Восточно-Римской империи, получило возможность более широкого распространения. Обращение некоторых арабских родов и племен к христианству, по свидетельству источников, не было связано со специальной миссией, оно носило как бы случайный характер.

Арабов по происхождению называют «измаилитами» — ’Ισμαηλίτας αυτους οι αρχαΐοι απο τοΰ προπάτορος ονόμασαν — по «праотцу» Исмаилу, сыну Авраама, рожденному от его рабыни Агари.⁶⁴ По мнению Созомена, первоначально арабы жили по законам, принятым древними евреями, а затем «исказили» этот образ жизни и позаимствовали свои обычаи у других соседних народов, стали чтить их богов и переняли их нравы. Но, встретив впоследствии иудеев, часть арабов вновь перешла к их обычаям. Представление примитивное, однако в нем следует принять во внимание не столько соображения Созомена, сколько факты, о которых он сообщает.

Незадолго до «настоящего царствования» арабы «начали принимать христианство» — Ου προ πολλοΰ δε της παρούσης βασιλείας και χριστιανίζειν ήρξαντο.⁶⁵ Какое царствование имеет в виду Созомен: то время когда он сам писал, т. е. при Феодосии младшем, или то время, которое он описывает в данной главе, время императора Валента? Во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что христианизацию арабов на основании этих сведений следует отнести ко 2-й половине IV в. Арабские племена были, по мнению Созомена, обращены клириками и монахами, которые жили в пустыне; с ними кочевавшие арабы приходили в близкое соприкосновение. Филарх одного из племен, по имени Зоком, так как ему было обещано рождение сына, принял крещение, а за ним и все его племя. «Говорят, что поэтому-то это племя стало удачливым, многочисленным и страшным для персов и прочих арабов» — ’Εξ εκείνου τε ταύτην την φιλην γενεσθαι φασιν ευδαίμονα και πολυανθρωπον, Πέρσαις τε και τοις άλλοις Σαρακηνοΐς φοβεράν.⁶⁶

Арабское племя, о котором идет речь, не названо, но имя Зокома встречается у Феофилакта Симокатты. В 586 г., во время византийско-персидской войны, в столкновениях при крепости Мардине (η του Μάρδιος φρουρά) упомянуты «филархи союзного войска ромеев, сарацины» Ошр и Зогом.⁶⁷ Имя Зокома следует сопоставить с арабским  ⁶⁸ как это было предложено Гутшмидтом и Нельдеке.⁶⁹ Это род, принадлежавший к племени Салих, с которым гафнидам пришлось сражаться, когда они добивались господства. Можно насчитать четыре последовательных поколения до последнего потомка этой династии Зоджома (Зокома), брат которого Зияд ибн Хабула сражался с киндитом Худжром Акил-ал-Мураром, дедом Харита.⁷⁰ Таким образом, арабская традиция находит свое подтверждение в греческой.

Если рассмотреть материалы источников об арабах IV в., то можно установить, что северные племена не были однородны ни по уровню общественного развития, ни по образу жизни. Одни из них жили в примитивных условиях племенной организации, где все мужское население несло военные функции и было войском. О них говорится, как о не имеющих никаких навыков оседлой жизни, вечно находящихся в движении, удовлетворяющих свои потребности примитивной пищей скотовода — молоком и мясом.