Стюарт Холл

ЖИЗНЬ И УЧЕНИЕ РАННЕЙ ЦЕРКВИ

К началу

Учебник С. Холла написан объективно и аргументировано. Автора трудно обвинить в неуважении к какой-либо конфессии: он стремится показать путь развития догмы в течение первых пяти веков истории Церкви, когда закладывались основы ортодоксального, классического христианского учения. С. Холл дает блестящий анализ богословских течений и исторических событий наряду с подробным описанием быта, морали и обычаев в церковных общинах на протяжении этого периода, что позволяет глубже понять основы христианского учения.

Цитаты из Библии приводятся по изданию: Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета в русском переводе с приложениями. IV издание. Брюссель: Жизнь с Богом, 1989.

Правописание имен и географических названий приведено в соответствие с энциклопедическим словарем "Христианство" (ХРИСТИАНСТВО: Энциклопедический словарь: В 3 т. - М.: Большая советская энциклопедия, 1995).

Предисловие к русскому изданию

Появление книги Стюарта Холла "Учение и жизнь ранней Церкви" в русском переводе может вызвать скептические замечания у некоторых читателей: зачем издавать произведение английского автора, когда имеется великолепный отечественный учебник "Вселенские соборы" А. В. Карташева? Однако не стоит спешить с выводами. Работа С. Холла ни в коем случае не дублирует труд российского коллеги, хотя охватывает сходный исторический период.

Во-первых, книга А. В. Карташева, написана эмоционально и доступно, адресована широкой публике. Учебник С. Холла - глубокое научное исследование, рассчитанное на студентов, изучающих историю, философию и религию. Все приводимые сведения автор подкрепляет ссылками на первоисточники, снабжая читателя бесценными материалами по раннехристианской литературе. Он не боится цитат на греческом и латинском языках, хотя знающие люди утверждают, что появление иностранных слов на страницах книги снижает число ее потенциальных читателей вдвое. Любое имя или термин обязательно сопровождаются пояснением.

Во-вторых, при самом искреннем стремлении к объективности любая историческая работа является отражением определенного мировоззрения. Книга "Вселенские соборы" представляет взгляд Русской Православной Церкви и пронизана глубоким уважением к епископам и учителям, участвовавшим в составлении вероопределений и догматических постулатов. А. В. Карташев искренне восхищается великими церковными деятелями и вместе с ними клеймит тех, кто вносил смуту в христианское мышление. Будучи протестантом, С. Холл не испытывает благоговения перед причисленными к лику святых богословами и не скован авторитетностью церковного предания. Он по возможности избегает титула "Великий", известных мыслителей не называет "святыми отцами", вместо "папа" или "патриарх" обычно употребляет "епископ Римский" или "епископ Константинопольский". Английский профессор старается не использовать ярлыков типа "еретик" или "святой", все участники исторических событий - прежде всего обыкновенные люди с их слабостями и ошибками.

С. Холл обычно не навязывает личных пристрастий при описании действующих лиц, но по крайней мере один раз он отступил от этого правила, представив крайне неприглядный портрет Афанасия Великого. Видимо, на английского историка сильное впечатление оказали работы противников этого сложного человека, где тот обвиняется во всех смертных грехах. Но не стоит забывать, что, по свидетельству самого С. Холла, воспитанные греческими риторами спорщики были склонны преувеличивать недостатки своих соперников. Чтобы портрет Афанасия не оставался односторонним, приведем похвалу в его адрес, высказанную Григорием Богословом (или Григорием Назианзином, как называет его С. Холл). К этому каппадокийцу английский профессор испытывает явную симпатию и даже нежность, а потому должен прислушаться к его мнению: "Хваля Афанасия, буду хвалить добродетель; ибо одно и то же - наименовать Афанасия и восхвалить добродетель, потому что все добродетели в совокупности он в себе имел" ("Слово 21"). Проступки этого незаурядного богослова Григорий относит на счет хитрости врагов, заманивших того, кто был "бронею Церкви", в западню. Однако ему удалось опровергнуть наветы, устоять против соблазнов и вновь встать на защиту правоверия. Работы Афанасия о Троице, "превосходящие других любомудрием и разумением", не перестают восхищать потомков.

В целом же учебник С. Холла написан объективно и аргументировано. Автора трудно обвинить в неуважении к какой-либо конфессии: он стремится показать путь развития догмы в течение первых пяти веков истории Церкви, когда закладывались основы ортодоксального, классического христианского учения. С. Холл дает блестящий анализ богословских течений и исторических событий наряду с подробным описанием быта, морали и обычаев в церковных общинах на протяжении этого периода.

Несмотря на многочисленные конфликты, ранняя Церковь сохраняла известное единство: далеко было до "Великого раскола" между Востоком и Западом и еще дальше до Реформации. Все христиане могут назвать Иустина, Киприана, Ори-гена, Василия и Августина "своими" богословами, ибо благодаря им - и многим другим их современникам - наша догматика приобрела богатство и глубину, и именно их достижения объединяют нас сегодня, независимо от церковной принадлежности. Книга С. Холла позволяет всем нам лучше разобраться в событиях первых пяти веков от Рождества Христова и глубже понять основы христианского учения.

Елена ПОДОЛЬСКАЯ.

ОТ АВТОРА

Книга, предлагаемая на суд читателя, обязана своим появлением немалому числу людей. К ее написанию меня подтолкнули знакомые из лондонского Общества распространителей христианской литературы (SPCK). Основные темы были разработаны не без помощи коллег по кафедре исторического богословия Лондонского университета Ричарда Прайса и, особенно, Антони Мередита, которого вначале я пригласил в соавторы. Когда же обстоятельства принудили его отказаться от совместного написания книги, профессор любезно предоставил мне весь собранный материал. В тексте наверняка можно найти его слова, выражения и целые фразы, да и ряд концепций по праву принадлежит не мне, а моему уважаемому коллеге, которому я бесконечно благодарен за доброту, великодушие и участие. Кроме того, я весьма признателен многим поколениям студентов богословских факультетов Ноттингемского университета и Королевского колледжа, на которых я проверял свои идеи. Они непрерывно заставляли меня думать над ясностью изложения, что-то совсем отказываясь понимать, а что-то понимая превратно. Если кому-то из изучающих богословие и древний мир моя книга поможет оценить высочайший уровень мышления, присущий той эпохе, я буду считать свой долг выполненным. Королевский колледж предоставил мне не один творческий отпуск, и часть этого времени я смог посвятить написанию данной работы. Еще в большей степени ее успешному завершению способствовали настойчивые, но ненавязчивые и доброжелательные советы коллег, с кем мне выпала честь проработать в Королевском колледже более двенадцати лет. Да не угаснет в стенах его жажда споров и научного поиска!

Составляя завещание, религиозные люди прошлых лет заканчивали его словами: "О Боже Всемогущий, в руки Твои предаю мою душу и мое тело". Так же и я посвящаю сию рукопись Тому, Чье Слово есть основа всего истинного богословия: ибо как можем мы говорить о Нем, если Он Сам не вложит речь в уста наши? Однако в тех же старинных завещаниях земное богатство христиане оставляли самым любимым из родных и близких, и я тоже спешу вручить эту лучшую из моих работ той, кого уже много лет имею счастье называть своей женой. Милая Бренда Мария поддерживала меня в период поиска призвания и становления как ученого, ее советы и интерес к данной книге не дали угаснуть моему энтузиазму, а высокое профессиональное мастерство помогло ей составить прекрасный алфавитный указатель, за что я ей особенно благодарен.

Стюарт Джордж ХОЛЛ 16 декабря 1990 г.

О Премудрость, дыхание силы Божией! Ты по чистоте своей сквозь все проходишь и проникаешь, быстро распростираешься от одного конца до другого и все устрояешь на пользу. Приди и научи нас целомудрию и рассудительности, справедливости и мужеству, дабы жизнь наша была угодна Господу...

БОГ И БОГИ

Религия в Римской империи

Евангелие Иисуса Христа постепенно распространялось в религиозном мире. В ту эпоху каждый город-государство имел свое собственное божество, в чьи обязанности входили обеспечение процветания и защита от врагов. Афины надеялись на Афину Палладу, Рим полагался на могущество Юпитера, а в Эфесе славили Артемиду. Но ни один бог и ни одна богиня не претендовали на единственность, напротив, число их непрерывно росло с расширением Римской империи.

Поклонялись обычно конкретному изображению, изготовленному с большим искусством и украшенному драгоценными металлами. Идолы устанавливались в храмах или иных местах для молитвы и надежно закрывались тяжелыми дверями для защиты от воров и осквернителей, так что увидеть их было почти невозможно. Лишь в особые дни, например на ежегодном празднике данного бога или по случаю победы в битве, в честь окончания стихийного бедствия или при угрозе нападения врагов, врата храма отпирались. Делали это особые избранники или жрецы в присутствии большого числа людей. Народ собирался в святилище, а кому места не хватало - толпились вокруг, в прилегавшей к храму роще или во дворе. После торжественного открытия дверей следовали соответствующие случаю ритуалы. Часто это была торжественная процессия по улицам города, иногда жертвоприношения, для чего перед входом стоял каменный алтарь. Устраивались праздничные зрелища, игры, спортивные состязания, пляски. В храмах проходили и важнейшие гражданские события: церемонии вступления в должность магистратов (их избирали на год), объявления о начале войны или, наоборот, о подписании мирного соглашения. Все, что происходило на стадионах, в театрах, в армии, было пронизано религиозными элементами. Если в тот день бог не оказывался, на беду, чем-то недоволен, он всегда с удовольствием помогал тем, кто взывал к его имени. Боги и богини не были столь ревнивы, как Бог Израилев (см. Исх. 20:5). Главный покровитель города легко мирился с присутствием других объектов поклонения. В мифах их всех соединяло родство, они жили большой, хотя и не очень дружной семьей на горе Олимп, а время проводили в спорах о судьбе суетящихся внизу человеческих существ. Некоторым из них они помогали, а другим мешали, причем и добро, и зло людям нередко делалось просто из желания олимпийцев досадить друг другу. Для такого большого числа богов были причины, но корни их находились намного ближе, чем Олимп. Во-первых, каждому божеству отводился свой круг обязанностей. Так, Юнона приносила пользу Риму: как супруга Юпитера она заботилась о благополучии семей. Эскулап был в большом почете по всей империи благодаря своей способности исцелять от болезней. В Деметре нуждались сельские районы Греции, ведь только она могла помочь вырастить хороший урожай. К Посейдону же обращались при землетрясениях и кораблекрушениях.

Во-вторых, богатые граждане возводили храмы на собственные средства. Чаще всего так выражали благодарность какому-то из богов за чудесное избавление от опасности или выполняли некогда данный обет. Порой благотворители утверждали, что к построению храма их подтолкнула мистическая встреча с божеством или его тайное послание. Например, после победы над Антонием и Клеопатрой в битве под Акци-ем в 31 г. до н. э. император Август воздвиг храм Аполлона в Риме, ставший соперником храму Юпитера. Август был уверен, что своим успехом обязан Аполлону, так как перед сражением прятался в небольшом гроте, посвященном этому богу.

В-третьих, расширение пределов империи приводило к заимствованию богов у соседей. В сельских районах Греции всегда были места, привлекавшие паломников. Например, в Дельфу со всех концов стекались желающие узнать будущее у таинственного оракула. В знак благодарности за полученные предсказания люди совершали жертвоприношения, нередко потрясающие своей пышностью. Кроме того, представители римской власти и купцы немало путешествовали и, встречаясь в других странах с новыми религиями, часто привозили домой какого-нибудь идола. Происходил процесс принятия чужих божеств в свою культуру. Греческие и ближневосточные кумиры отождествлялись со сходными латинскими богами: Артемида с Дианой, Арес с Марсом и т. д. Иной раз священные фигурки привозили в Рим как военную добычу или как предметы искусства, при этом благоговение перед ними сохранялось и у новых хозяев. В большом храме, посвященном главному богу, обычным делом были дополнительные алтари для второстепенных идолов.

В-четвертых, появилась мода на тайные поклонения, распространению которой способствовало оживленное сообщение между частями Римской империи. Среди наиболее популярных были культ бога виноделия Диониса и египетской богини Изиды, обладавшей весьма широким кругом интересов. В христианские времена многие военное стали поклоняться персидскому богу Митре. Во всех этих культах существовал обряд посвящения для новообращенных, но причастность к мистическому культу не мешала им оставаться приверженцами общепринятых религий.

И, наконец, в-пятых, проводилось намеренное насаждение государственного культа в соответствии с ростом империи. Преемники военачальника Птолемея, египетского наместника Александра Великого, старались привить поклонение малозначительному богу по имени Сарапий, которому приписывались черты царственного Зевса и целителя Эскулапа, а также ответственность за сезонное изменение уровня воды в Ниле, столь важное для жизни Египта. Папирусы свидетельствуют, что культ успешно распространился в народе. Император Август, основатель Римской империи, обожествил не только родственников, в частности, своего отца Гая Юлия Цезаря, но и самого себя, потребовав славить "Рим и Августа". Именно такая надпись есть на алтаре в Лугдуне (современный Лион), так же назывался традиционный праздник галльских провинций.

Крупные храмы, мелкие алтари и просто священные фигурки были повсюду: в городах и деревнях, у обочины дороги, в саду, перед лавкой торговца. Второстепенные божества (греч. daimori) обитали в лесах, горах, источниках, реках. Некоторые из них были злы и прятались на опасных перекрестках и в местах казней. Другие оставались доброжелательными или озорными духами колодцев и деревьев.

Богов было не просто много - они были везде. Перед началом любого дела люди взывали к добрым духам, а при малейшей неудаче ублажали злых. Если молитвы и жертвы помогали, богам полагалась награда: это мог быть и букет цветов, и новый храм. Волю богов пытались узнавать не только через предсказания звездочетов. Всеобщим доверием пользовались колдуны, толковавшие траекторию полетов птиц и форму внутренних органов убитых животных. Многие надеялись на таинственные изречения оракулов и провидцев, прятавшихся в глубинах пантеонов. Семейные праздники отмечались в храмах, где жрецы за умеренную плату забивали и жарили домашних животных. Отсюда же мясо поступало на базары. Перед свадьбой девушки посещали Юнону или Венеру, а при угрозе развода женщины обращались к "усми-рительнице мужчин" (безымянной богине Dea viriplaca). В преддверии храма громоздились идолы и религиозная утварь, статуи богов стояли и на улицах городов. Из уст в уста передавались истории о том, как кому-то явился дух. Рассказы сопровождались советами, что в таких случаях лучше делать, чтобы не разозлить непрошеного гостя, а, наоборот, понравиться ему и услышать от него что-нибудь полезное. Когда человек проходил мимо идола или храма, он целовал свою руку, надеясь на благосклонность божества. И речь идет не только о жителях Афин, которых апостол Павел нашел "особенно набожными" (Деян. 17:22; примечательно, что он сказал это в похвалу, а не в осуждение). По всей империи в самом деле было много очень религиозных людей, которые свято верили, что земного успеха и благополучной загробной жизни можно добиться, если правильно вести себя с духами. Не все отличались такой твердостью убеждений, но и менее набожные полагали, что порядок в обществе, власть закона и императорский престол зависят от добрых отношений с традиционными богами. Именно поэтому цель общественной политики оказалась заключена в краткой латинской фразе "pax deorum", которую можно перевести как "спокойствие богов" или "мир с богами".

В состоянии войны

Неудивительно, что с религией многобожия (политеизмом) Бог Израилев находился в состоянии войны. Его народу запрещалось обращаться к иным богам, кумирам или духам. Священные книги иудеев полны рассказов о суровых наказаниях, которым подвергались идолопоклонники. "Ибо все боги народов - идолы, а Господь небеса сотворил" (Пс. 95:5). По-гречески "божество" - daimon, daimonion. С появлением христиан это слово приобрело отрицательный оттенок и стало использоваться для обозначения злых сил, чья власть над миром держится с позволения Бога или сохраняется в наказание. Приверженцы новой веры обращались к согражданам с пламенными призывами обратиться "к Богу от идолов, чтобы служить Богу живому и истинному и ожидать с небес Сына Его, Которого Он воскресил из мертвых, Иисуса, избавляющего нас от грядущего гнева" (1 Фесс. 1:96-10). "Мы... не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого... Оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться. Ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых" (Деян. 17:29-31).

Благая Весть содержала трудный для понимания постулат о Воскресении Иисуса Христа, а также возмутительное предсказание Страшного суда, на котором весь мир предстанет перед лицом Бога Израилева. Тем не менее, сама идея единобожия не должна была показаться чужеродной думающим грекам и римлянам, ибо философы часто ставили под сомнение истинность политеизма. Большинство мыслителей сходились на том, что вселенной управляет единый Промысел (греч. pronoia). Ученики Эпикура (IV-III века до н. э.) отвергали эту идею, утверждая, что боги существуют, но не вмешиваются в дела людей, мир же не что иное, как свободное падение атомов. Однако они не смогли привлечь достаточного числа поклонников. В устах признанных философов раннехристианской эпохи само слово "эпикуреец" звучало как оскорбление, а отрицать власть Судьбы считалось противным общественной морали.

Античная теология вобрала в себя черты трех основных течений философии того времени:

1. Платону (428/427-348/347 гг. до н. э.) она обязана твердым убеждением в том, что лишь запредельный мир чистого разума или духа является устойчивым и постоянным. Там находятся образцы (называемые "формы", "идеи") для всего преходящего и материального, что есть на Земле. Человеческая душа наделена интеллектуальным элементом, который "догадывается", что окружающие нас вещи - не более чем отображения или копии идей. Таким образом, знания о сверхчувственном бытии являются врожденными, знакомыми по предыдущей духовной жизни. Эта часть души принадлежит неизменному и вечному космосу, а потому - бессмертна. В часто цитируемом "Тимее" Платон описывает творца-демиурга (греч. demiurgos), создающего мир путем копирования вечных идей. По мнению самого философа, этот рассказ ближе к мифологии, чем к теологии, однако образ ума-демиурга может послужить шагом навстречу христианству, поскольку напоминает библейского Творца. Платон также утверждал, что истинное Божество должно обладать неизменностью, свойственной миру идей, а потому с презрением отвергал легенды о страстях, метаморфозах и бурной деятельности олимпийцев, о которых писали поэты.

2. Аристотель (384-322 гг. до н. э.) развил концепцию своего учителя и заявил, что Бог есть неподвижная субстанция, единственным занятием которой является самосозерцание (поскольку ничто иное не может быть достойно ее внимания). Все остальное движется и существует, ибо желает Бога, а никакого сверхприродного мира идей нет вообще.

3. И, наконец, движение стоиков, основанное Зеноном (336-264 гг. до н. э.), считало Бога источником порядка во вселенной. Бог есть некое разумное существо (logos), мировая душа (psyche), огневидное дыхание (рпеита или aither), пронизывающее космос. Однако Он обладает и материальными свойствами, Его сферическое тело (soma) удерживает мир в бесконечной пустоте, обеспечивает его единство, а потом уничтожает в огне. Согласно стоикам, высшая добродетель для человека - помогать реальному земному государству, поскольку оно установлено по воле Промысла Божия, или Судьбы.

Благодаря этим трем направлениям в философии античные мыслители могли бы прийти к некой форме монотеизма еще до Христа и первых святоотеческих творений. Достаточно сделать аристотелевского Бога немного более деятельным, а Бога стоиков - более потусторонним. Близка к монотеизму и идея о некой Высшей Силе, которая поручает сотворение вселенной своему помощнику-демиургу, называемому иначе "мировая душа" или logos (т. е. разум, мыслительные способности).

Такие концепции были совместимы с привычной религией и ее обрядами, хотя нередко традиционные ритуалы без лишнего шума переосмысливались: жертвы приносили уже не потому, что боги в них нуждались, а как символ молитвы праведника; поэтические мифы о добрых и злых делах, совершаемых духами, рассматривались уже как аллегорические рассказы о жизни людей и их нравственных ценностях. В результате создались предпосылки к положительному восприятию христианской проповеди, чем и воспользовался апостол Павел по приезде в Афины, приведя в своей речи высказывания двух греческих стихотворцев: "Ибо мы Им живем и движемся и существуем"; "мы Его и род" (Деян. 17:28). Более того, в изречениях философов можно обнаружить библейскую истину, к которой они пришли самостоятельно, путем разумных рассуждений. Последнее обстоятельство подробно рассмотрено в творениях христианских мыслителей, которые прекрасно разбирались в классической античной литературе.

Об образовании следует сказать особо. Несмотря на ханжеские протесты ряда христианских проповедников, резко критиковавших идеи Платона и других языческих философов, античная поэзия оставалась неотъемлемой частью школьных программ. Культурные люди Греции продолжали читать Гомера и великие греческие трагедии, а латиняне не могли расстаться с Вергилием и Теренцием. Мыслящая среда не отказалась и от книг по философии и ораторскому искусству, историю по-прежнему изучали по Цицерону и Саллюсту. Греческая, а тем более римская система образования включала не только грамматику, арифметику, музыку и астрономию, но и риторику, то есть искусство убеждать, хвалить, осуждать, обвинять и защищать. Такие навыки были необходимы каждому, кто собирался жить в обществе, а философы постоянно совершенствовались в способности выражать свои мысли.

Именно поэтому христиане не только отдавали детей в классические школы, но и сами служили там учителями. В 362 г. император Юлиан (прозванный Отступником) запретил христианам преподавать античную литературу, и эта мера была наиболее действенной в деле возвращения язычества и оказалась самым тяжелым ударом по Церкви из всего, что он сделал. Разными способами верующие пытались оправдать преподавание в своих школах классических авторов. Климент Александрийский не раз подчеркивал необходимость изучения греческой культуры для правильного понимания христианства, а со времен императора Константина распространилось убеждение, что Вергилий предсказал Рождество Христово и установление Его царства ("Эклог" 4). Многие христианские богословы изучали риторику, что оказало влияние на то, как они толкуют библейский текст и как излагают свои аргументы. Их беспощадность и сквернословие в адрес своих противников выдают их усердие в школьные годы: так в академиях обучали мальчиков искусству побеждать в споре.

Правительство и общество

Общество, в котором распространилась Церковь, не могло не оказать на нее влияния. В основе социального деления лежало семейство, или дом (лат. familia, греч. oikos/oikia). Большинство городов было создано несколькими большими кланами, во главе каждого из которых стоял уважаемый человек. Кроме городского жилья, у него была и деревенская усадьба (лат. villa). Обычно семейством управлял отец, хотя есть данные и о таких, где начальствовала мать, например дом Лидии в Деян. 16:12-15. Жена и дети составляли основу семьи. У них были не только особые права и богатство, но и некоторые обязанности. Их имена вносились в список горожан. Им приходилось исполнять гражданский долг (участие в ремонте зданий и акведуков, предоставление актеров и гладиаторов для зрелищ), а также платить налоги, с чем справлялись легко, выколачивая деньги из наемных крестьян.

К основной семье добавлялось какое-то число свободнорожденных, но обедневших граждан, не способных содержать собственный дом. Глава семейства предоставлял им жилье типа квартиры или небольшого флигеля, где они могли завести семью в современном смысле слова. Социальная защищенность этого слоя полностью зависела от богатого покровителя, который даже платил за обучение их сыновей, а взамен от них требовал преданной службы. Однако основную работу по дому делали не они, а рабы. Средства на существование поступали от усадьбы, где большую часть труда также исполняли невольники.

Формально у рабов не было прав, хотя иногда законодательство могло защитить их от слишком жестокого обращения. Некоторые хозяева полагали, что выгоднее держать слуг здоровыми и счастливыми, поскольку от них произойдет полноценное потомство новых подневольных тружеников, а кое-кому из рабов даже позволялось получить образование. Некоторым удавалось заработать деньги и купить себе свободу. Для этого существовала юридическая процедура, которую проводили в храмах. Порой освобожденные люди оставались у прежних хозяев, но уже на положении свободных работников. Обращение с невольниками разнилось. Иногда к ним относились, как к членам семьи, а порой, особенно если речь шла о военнопленных, их принуждали делать непосильную работу, плохо кормили, истязали, пока несчастный не находил утешение в мире ином. Хуже всего приходилось рабу, чьи хозяева были бедны, поскольку в случае болезни или старости ему не оказывали никакой помощи.

Жизнь горожан была отмечена всеми достижениями цивилизации. Здесь процветали торговля, образование, религия, театр, спорт, а главное, в городе находилось непревзойденное по силе человеческого общения место - форум - сердце и жизнь полиса. Мастерство ремесленников превращало поступающее из сельской местности сырье в великолепные товары. Города держались свободно и независимо, у некоторых даже имелись элементы самоуправления (совет и муниципальный бюджет), несмотря на формальную принадлежность Римскому государству. Проезжая через полис во время путешествий, а иногда и просто в случае серьезной необходимости, императоры не стеснялись обращаться к городам за денежной помощью на содержание суда и армии. Такие поборы вели к увеличению мзды, взимаемой с городских семейств, а это отражалось на всех нижестоящих ступенях социальной лестницы и ухудшало прежде всего положение беднейших слоев. Многие богачи относились к неожиданным сборам податей как к части жизни и не противились. Некоторые даже добровольно жертвовали деньги на установку новых статуй или постройку общественных зданий, надеясь обессмертить свое имя. Тем не менее, немалое число граждан пыталось уклониться от выполнения общественного долга, так что за право на получение льготы завязывалась жестокая борьба.

Римская империя достигла огромных размеров, захватив территорию от Британии на севере до Египта на юге, подчинив себе Мавританию (ныне Марокко) и Месопотамию, покорив Малую Азию (большую часть современной Турции) и всю Европу западнее Рейна и южнее Дуная. На этих землях установилась военная диктатура. Республиканские институты Рима, древнего города-государства, оказались упразднены из-за неспособности обеспечить порядок в растущей империи. Влиятельные полководцы пренебрегали юридическими формальностями или злоупотребляли ими, а в конце концов захватили власть и поставили ее на стражу своих интересов. После опустошительных гражданских войн объявился претендент на звание единовластного правителя. Им стал приемный сын Юлия Цезаря, известный вначале как Октавиан, а позже принявший титул Августа. Он взошел на престол с намерением возродить землю отца, процарствовал с 31 г. до н. э. до 14 г. н. э. и вошел в историю как основатель Римской империи и автор новой конституции 27 г. до н. э.

Взяв себе звание "император", означающее "военачальник", Октавиан Август встал во главе армии, а также назначил себя верховным правителем ряда провинций и послал туда родственников, чтобы те вели дела от его имени. В остальных местах у власти остались представители римского сената, избранные в магистраты, а позже направленные в провинции. Однако и там господствовала воля императора, поскольку спорить с "принцепсом" (главным гражданином) никто не осмеливался. В латинском мире не использовалось слово "rex" (король, царь), но власть кесарей была абсолютной, их приказы приравнивались к закону, а после смерти их объявляли богами и назначали жрецов для выполнения обрядов в их честь (но это только в том случае, если усопшего императора не обвиняли вдруг в злостной тирании с последующей отменой всех его указов). В то же время в грекоязычном обществе, на Востоке, императоров величали королевским титулом basileus, так же как персидских и македонских царей, и поклонялись им при жизни, как ранее эллинским князьям, считавшимся полубогами, или римским прокураторам в старые республиканские времена. После 14 г. н. э. власть унаследовали жена Августа и его семья, с некоторыми осложнениями им удавалось удерживать престол в своих руках, пока не воцарился Нерон (54-68 гг.). Недовольные полководцы убили его и объявили врагом отечества. После недолгой борьбы с другими заговорщиками императором стал Веспасиан (68-79 гг.), и с него началась новая династия.

Существовали два аспекта государственной системы, от которых особенно зависела жизнь простых людей: армия и бюрократия. Граждане страдали от безнаказанности военных, которые официально и неофициально вмешивались в их жизнь. Например, прохожих могли заставить поднести тяжелую поклажу, а городам приходилось безвозмездно размещать у себя многочисленные воинские подразделения. Обычно воины жили в обособленных лагерях, а по выходе на заслуженный отдых селились в "колониях", где поддерживался некий гражданский порядок, и у каждого ветерана был свой участок земли. Государство рассчитывало на помощь отставных военных в случае непредвиденного нападения врага. Некоторые важные города строились как гарнизонные, например Кесария Севастийская, главный город Палестины. В III веке военные приобрели такую власть, что могли без труда свергать и возводить на престол императоров; нередко полководцы, одержавшие ряд побед на отдаленных рубежах, возвращались в Рим при поддержке своего войска и занимали престол того, кто посылал их хранить покой отечества. Реформы Диоклетиана (284-305 гг.) вернули стабильность власти путем ее разделения, но его преемники продолжали укреплять свои позиции при помощи армии и кровопролитий.

Бюрократия же началась под видом военной администрации и неоднократно использовалась для того, чтобы вставлять палки в колеса правительству. Императоры издавали одни и те же указы по нескольку раз, но предполагаемых перемен не происходило, потому что местные чиновники препятствовали претворению в жизнь законов, способных ущемить их положение. Кроме того, те же бюрократы нашли легкий путь к личному обогащению в бесконечных поборах с посетителей. Взятки были настолько распространены, что стали нормой жизни.

Империя и христианство

Римское общество легко справлялось с большим числом богов. Философы могли подвергать сомнению их способности или само их существование, но путешественники, воины и купцы привозили все новых. Иудеям и самарянам позволялось исповедовать религию предков, и в их обряды и традиции никто напрямую не вмешивался. Конечно, восстания, мошенничество или беспорядки могли заставить государство принять жесткие меры, но их нельзя было назвать "преследования за убеждения".

С христианством же дело обстояло по-другому. В течение первых трех столетий оно почти все время находилось на нелегальном положении, а верующих жестоко наказывали, о чем будет рассказано ниже. Причины этого остаются неясными, по крайней мере до 249 г., да и уровень гонений существенно разнится в зависимости от времени и места.

Сохранились свидетельства о преследованиях христиан в I веке, но подробностей в этих материалах приводится мало. Прежде всего это ранние книги Нового Завета: 1 Фее. 1:14-16; Рим. 8:35-36; Мк. 13:9-13; Деян. 6:8 - 8:1 и 12:1-3; Откр. 2:13. К ним следует добавить описание мученической смерти Иакова, брата Господня, у Иосифа Флавия ("Древности Иудейские", 20.9.1) и в христианских апокрифах. В этих документах вина за гонения приписывается иудеям. Доля истины здесь была, особенно когда события происходили в Палестине. Тем не менее нельзя исключить возможность сильного преувеличения, так как защитники христианства стремились переложить на иудеев ответственность за беспорядки, возникающий при общении приверженцев двух религий, и так оправдаться перед римскими властями. В Деяниях описан ряд случаев, когда иудеи навлекали гонения на христиан, а римские чиновники (точнее, те из них, кто был честен) предотвращали это, например, Деян. 18:12-17.

Упоминания об императорских распоряжениях, направленных против христиан, имеются у Светония, они относятся к 49 и 64гг. ("Клавдий", 25.4; "Нерон", 16.2). Более интересен рассказ Тацита о гонениях во времена Нерона ("Анналы", 15.44.2-8). В нем ясно просматривается отношение к проблеме самого Тацита, образованного чиновника благородных кровей, но реальные события можно восстановить лишь отчасти. Согласно записи в "Анналах", в Риме произошел сильный пожар. Поскольку огонь "удачно" уничтожил как раз те районы, которые Нерон планировал перестроить в своих целях, в народе возникли подозрения. Чтобы отклонить от себя гнев толпы, император обвинил в поджоге христиан. Тацит пишет, что жестокость наказания потрясла горожан, хотя они и "ненавидели христиан за их мерзости". Тут же Тацит добавляет, что христиане были осуждены "не столько за поджог, сколько за свою ненависть ко всему роду человеческому".

Гонения Нерона, видимо, не подкреплялись никаким "особым законом" против христиан, потому что верующих судили за конкретное уголовное преступление. (Тем не менее некоторые утверждают, что антихристианский указ имел место, но погиб с другими юридическими документами Нерона, так как император был посмертно проклят, а результаты его законотворчества уничтожены.) Картина гонений обретает еще более яркие краски благодаря христианским документам:

Первому посланию Климента 5-6 и записям Бвсевия о гибели Петра и Павла в Риме, однако в них не объясняются причины преследований.

Наиболее полезными оказываются послание Плиния Младшего (10.96), написанное им императору Траяну в 112 г., и ответ Траяна. Будучи наместником в Вифинии, Плиний спрашивает Траяна, что делать с христианами. Он не знает, поступать ли со всеми одинаково или наказать только старейшин; прощать ли тех, кто отречется от веры; преследовать ли за принадлежность к общине или только за "тайные преступления, связанные с именем общины". Наместник сообщает, что освободил людей, согласившихся принести жертву богам, возложить к статуе императора вино и курения, проклясть Христа и тем доказать, что они - не христиане, "ибо подлинных христиан такое сотворить ничем не заставишь". Далее Плиний рассказывает о расследовании "тайных преступлений", которое он провел, допрашивая отрекшихся христиан и пытая "двух служанок, называемых среди христиан диакониссами". Видимо, наместник полагал, что женщин будет легко сломить. Он выяснил, что во время собраний верующие давали обеты жить добродетельно, пели хвалу Христу, ели "еду обычную и безвредную", а еще обнаружил "превратное и противоестественное суеверие". Как известно, одно из распространенных мнений было, что христиане едят человеческую плоть (Евсевий, "Фиестийс-кие трапезы", 5.1.14; Афинагор, "Прошение", 3). Это, конечно, было бы преступлением, и именно его искал Плиний.

В своем ответе Траян одобряет действия Плиния, но напоминает, что не следует нарочно разыскивать христиан или привлекать их к суду по анонимным доносам. Это означает, что император согласен с казнью упорствующих христиан, которых наказали за принадлежность общине, и с помилованием отступников, подтвердивших свое отречение. Получается, что христианство действительно каралось смертью, но слишком усердствовать в поиске его приверженцев указа не было. Возможно, наличие отступников внушало надежду, что скоро "вредное суеверие" исчезнет само собой.

Расследование Плиния показывает, что для обвинения в приписываемых христианам "мерзостях" оснований не было. В противном случае отрекшихся христиан не помиловали бы. Ложные подозрения возникли, скорее всего, по причине ореола таинственности и обособленности, окружавшего христианские собрания. В проповедях говорилось, что их Бог будет судить всех неверующих, после чего тех ждут проклятие и вечные муки. Слышать такое было обидно, вследствие чего появлялись сплетни о людоедстве и кровосмешении, а также об "атеизме" - ведь христиане отказывались признавать каких-либо богов, кроме своего. В христианской апологетике неоднократно звучит призыв: нельзя наказывать верующих лишь за принадлежность к общине, судите нас по тому, как мы живем.

Существует целый ряд теорий, объясняющих подпольный характер раннего христианства. Версия об антихристианском законе, якобы принятом Нероном в 64 г., не подтвердилась, несмотря на ее популярность у апологетов, утверждавших, что гонения начал именно этот тиран. Высказывались предположения, что наказание выносилось за неповиновение, ибо оно было оскорбительно для суда. Сторонники этой точки зрения ссылаются на Плиния, жаловавшегося на упорство обвиняемых, но, хотя некоторые христиане и могли привести в ярость членов магистрата, все-таки их должны были прежде заподозрить в каком-нибудь ином преступлении, а уже потом привести в суд (где они и оскорбили бы членов магистрата своим упорством).

Некоторые ученые полагают, что верующих судили за измену Родине. Действительно, есть записи о мученике из Сцил-лы, которому велели поклясться в верности императору, а он ответил, что "не признает империи мира сего" ("Страсти сцил-лийские"), но это - единичный случай. Ближе к истине наблюдение, что ненависть к христианам резко возрастала во времена бедствий, опасностей и невзгод. Происходило так потому, что христиане отказывались поклоняться общепризнанным богам, от которых, по мнению народа, зависели мир и процветание. Одновременно верующих обвиняли в людоедстве и кровосмешении, ибо такие преступления прогневили бы богов и навлекли бы бедствия. Из-за таких настроений возникала угроза беспорядков, и власти вмешивались, чтобы устранить источник волнений. "Если Тибр выходит из берегов или Нил не поднимается и поля остаются без воды, если небеса остаются неподвижны или твердь земная колеблется, если наступает голод или приходят болезни, сразу же слышен вопль: христиан на арену!" (Тертуллиан, "Апология", 40, 2). Даже такие образованные люди, как Тацит или Фронтон (см.: Минуций Феликс, "Октавий", 9.6; 31.2), верили в "мерзости", но и те, кто не прислушивался к сплетням, считали христианство разрушительным для общества, которое зависело прежде всего от "мира с богами". Иудеям прощались приверженность к религии предков и отказ от чужих традиций, но христиане-то отрекались от богов своего народа и нередко заявляли об этом во всеуслышание. Когда следователи типа Плиния проверяли истинность их веры, они отказывались приносить жертвы идолам и клясться в верности императору. Пока они не привлекали к себе внимания, ими пренебрегали, но при малейших признаках беспорядков (Иустин Мученик, "Апология", 2.2) они оказывались перед магистратом, который после несложной проверки усматривал гражданское неповиновение и приговаривал бросить подсудимых на арену, к диким зверям. Необходимо разобраться, почему эти люди избрали такой жизненный путь и как они готовились к нему.

ОБЩЕСТВО И МОРАЛЬ

Обращение и его причины

Много людей пришли в христианство из других религий, но трудно назвать главную причину их обращения. В 115 г. н. э. Иустин Мученик писал, что окружающих привлекали постоянство, терпение и цельность характера, присущие верующим ("Апология", 2.16). Нет оснований ставить под сомнение его слова. Кроме того, чем худшие слухи распространялись о христианах, тем более ярким оставалось впечатление от личной встречи с ними, во время которой раскрывались их самые добрые черты. Тертуллиан считал, что обращением столь большого числа людей христианство обязано стойкости своих мучеников ("Апология", 50.12-16), с чем согласен Иустин ("Разговор с Трифоном иудеем", 110.3-4) и что подтверждается в ряде жизнеописаний великих святых. Однако когда речь заходит о самом Иустине, оказывается, что он пришел к вере путем размышлений об истине: вначале он изучал разные философские течения, из которых отдал предпочтение платонизму, затем читал Священное Писание и исследовал древние пророчества. Когда он понял, что предсказания о Мессии исполнились в Иисусе Христе, принятие новой веры оказалось естественным шагом. Не исключено, что этот рассказ частично вымышлен; в любом случае, интеллектуальное странствие никогда не было распространенной причиной обращения.

Философ Цельс, бывший одним из серьезных критиков христианства конца II века, осуждал малообразованных христиан, склоняющих к своей вере женщин и детей вопреки воле мужей, отцов или школьных учителей. "Домохозяйки ведут соседок, а малыши увлекают за собой товарищей по играм - и куда зовут? - в прядильную лавку, сапожную мастерскую или прачечную, где обещают научить совершенству. Самое смешное, что им верят" (цитируется Оригеном в "Против Цельса", 3.55). При всей едкости выражений Цельс прав в том, что часто женщины действительно обращались раньше мужчин (например, безымянная жена-мученица из "Апологии" Иустина, 2.2), а потом старались воспитать детей христианами (как Моника, мать Августина).

Некоторые принимали новую веру из благодарности за оказанную доброту или после чудесного исцеления, совершенного во имя христианского Бога. Еще одной причиной обращения мог быть страх суда, вселяемый проповедниками в души неверующих. Христиане утверждали, что совсем скоро все лжерелигии и идолопоклонники будут уничтожены рукой Бога Израилева. Когда Перпетуя и ее спутники вышли на арену к диким зверям, они сделали знак в сторону судей, посылающих их на мучительную смерть: "Вы - нас, Бог - вас" ("Житие св. Перпетуи", 18). Мы можем гадать, какой глагол имелся в виду - видеть? убить?, - однако для тогдашних зрителей вопроса не стояло, смысл жестов все поняли безошибочно, и мужество мучеников вызвало восхищение и страх.

Что же происходило, когда нехристианин по какой-либо причине начинал интересоваться новой верой? Если ему удавалось найти "школу" типа той, что была в Риме у Иустина, он начинал посещать занятия у христианских учителей ("Житие св. Иустина", 3). Рано или поздно ему начинали доверять настолько, что допускали на собрания верующих. Нередко такой чести приходилось ждать долго: христиане боялись тайных осведомителей. Вначале новообращенному присваивали звание "слушатель" (auditor) или "оглашенный" (catechumen), его имя записывалось в книгу рядом с именем "восприемника". При этом не делалось различий между мужчинами, женщинами и детьми, хотя самые маленькие, конечно, зависели от родителей и опекунов. Теперь новообращенный мог посещать некоторые собрания. Единообразия не было, и во всех общинах устанавливались свои правила.

В самые ранние времена крещение проводили сразу же после того, как человек покаялся и уверовал, например, в Деян. 2:41 иудеи крестились, приняв слово благовестника (хотя не очевидно, что обряд проводился именно в день проповеди, а не позже), и то же было с язычниками в Деян. 8:35-38 и 16:30-33. Однако с уходом апостольской эпохи подобные случаи становятся все более редкими, да и сами апостолы начинают вводить правила для новообращенных, как это делает Павел в 1 Фесс. 4:1-3. Постепенно увеличивается испытательный срок, в течение которого оглашенные готовились к крещению и принятию в полноправные члены общины. Надо отметить, что некрещеные слушатели все же считались христианами, им надлежало вести добродетельную жизнь и при необходимости погибнуть за веру, при этом мученическая смерть во имя Господа приравнивалась к крещению.

От оглашенных требовалось обязательное посещение занятий, где изучалось "Дидахе" ("Учение Двенадцати апостолов"). В первую очередь они запоминали свод нравственных норм "Два пути", который начинается словами: "Два пути есть, один к жизни, а другой к смерти, и разница между ними велика". Большая часть того, что следует далее, описывает путь жизни. Вначале говорится о необходимости любить Бога и ближнего и приводятся выдержки из Нагорной проповеди, после чего идет расширенное изложение последних пяти заповедей Десятисловия. Путь смерти представлен в виде длинного списка разнообразных грехов и пороков.

Желающему принять крещение нравственные правила нужно было знать наизусть (так сказано в "Дидахе", 7). Отличительной чертой обучения являлось полное отсутствие богословских догматов. За образец, по всей видимости, брали новозаветные наставления в добродетели типа Мф. 5-7 и Рим. 12:3-21. Интересно, что "Два пути" почти дословно приводятся в Послании Варнавы, 18-20 как "путь света и путь тьмы", а также в ряде других христианских творений. Кроме того, в неполном виде они включены в документ, известный как "Закон" или "Наставление в праведности", который использовался иудейской сектой ессеев в Кумране и сохранился среди Свитков Мертвого моря. Этот факт наводит на мысль о происхождении "Двух путей" из среды иудеев-прозелитов. Итак, согласно "Дидахе", для крещения не требовалось догматическое знание, достаточно было выучить правила добродетельной жизни и следовать им. Однако не стоит спешить с выводом, что постулатами веры полностью пренебрегали. Ежедневные и евхаристические молитвы содержат немало сведений о раннецерковном учении, а то, что водное крещение совершалось во имя Отца и Сына и Святого Духа, говорит о глубоком понимании богословия уже на самых ранних этапах христианства ("Дидахе", 7-10).

Хотя обычаи очень разнились, общей чертой первых церквей было деление оглашенных на два уровня: тех, кто только записался в книгу слушателей и проходит общее обучение, и тех, кто уже непосредственно готовится к обряду. В начале III столетия Ориген косвенно указывает на подобную практику ("Против Цельса", 3.51). Согласно александрийскому богослову, два или три года уверовавшие усердно посещали занятия и изучали правила христианской жизни, а потом переходили на более высокий уровень, где учеба была сложнее, а знания подвергались тщательным проверкам. После нескольких месяцев такой суровой подготовки следовало крещение.

Первая часть курса посвящалась, конечно, наставлениям в нравственности, как и описано в "Дидахе", но правила содержали большее число подробностей. Поведению в обществе посвящена внушительная доля творений христиан первых трех веков; примером могут служить "Педагог" Климента Александрийского и многочисленные работы Тертуллиана о праведности. Вероятно, обучение нравственным нормам и добродетельной жизни было очень распространено, потому и требовалось столько литературы по данному вопросу. Надо сказать, что наставления выходили далеко за рамки добрых отношений и любви к ближнему, хотя и о них написано немало.

Приводились длинные списки поступков, запрещенных законом Божиим. Убийство запрещалось в любой форме, в том числе прерывание беременности и избавление от новорожденных, что в те времена часто было единственным способом планирования семьи. К убийству приравнивались посещение кровавых зрелищ (арены) и участие в военных действиях. Суровыми преступлениями считались блуд и прелюбодеяние, включая гомосексуальные связи. В то время как близость вне брака осуждалась единодушно, по вопросу о супружеских отношениях мнения разделялись: одни считали, что крещеным вообще не подобает заводить семью, а другие учили, что физическое соединение мужа и жены допустимо, но лишь в целях продолжения рода. Идолопоклонство запрещалось категорически, что означало и запрет на посещение спортивных соревнований, театров и общественных собраний, поскольку подобные события сопровождались молитвами к богам. Христианину нельзя было стать актером или скульптором, поскольку большинство пьес и скульптур изображали богов. Важной добродетелью считалась честность в отношении денег, поощрялась раздача милостыни. В мире, где царило взяточничество, эти качества могли сделать новую веру более привлекательной в глазах окружающих. Начальный курс включал выработку навыков молитвы ("Дидахе" советует читать "Отче наш" три раза в день) и соблюдения легких постов по средам и пятницам.

Тем не менее богословие на подготовительных курсах преподавалось не очень удачно. Основы догматики давались в свете того, что Бог открыл Свою волю в Священном Писании и предупредил людей о грядущем Страшном суде. Именно поэтому начальное обучение заключалось в чтении библейских текстов и толкований к ним. Простые оглашенные слушали Священное Писание и проповеди каждое воскресенье на церковных собраниях (synaxis). После довольно долгих чтений, чередующихся с объяснениями, учеников благословляли и отпускали, остальные же оставались на главную часть богослужения - евхаристию. С оглашенными выходили также крещеные, за провинности отлученные от причастия, и душевнобольные (energumens), которых считали одержимыми. Городские церкви, например, в Александрии проводили занятия и в течение всей недели. Священное Писание читали по составленному распорядку. Ориген, преподававший катехизис, одно время начинал курс проповедей по Ветхому Завету, рассчитанный на два-три года. Подобные занятия всегда открывались уроками по Бытию, на которых обсуждалось превосходство Бога Творца и Законодателя перед многочисленными языческими богами - важная тема для христиан того времени. Не удивительно, что первые несколько глав были самыми читаемыми и обсуждаемыми в Библии. Видные представители всех школ и течений находят в них неопровержимые доказательства в пользу любой доктринальной системы.

Крещение

Ознакомившись с основами морали и важнейшими частями Библии, слушатели могли, при условии безупречного поведения, просить о крещении. Описание церемонии прошения в 200 г. н. э. сохранилось у Ипполита, римского богослова. Всех оглашенных проверяли, чтобы узнать, действительно ли они во время испытательного срока "жили праведно, уважали вдов, посещали больных, творили добрые дела". При положительном результате их допускали к "слушанию Евангелия" (видимо, в описываемой церкви оглашенным это не разрешалось) и ежедневному изгнанию злых духов, о котором подробнее будет рассказано ниже ("Апостольская традиция", 20.1). В других церквах проверки могли проходить по-другому. Во многих сирийских общинах от крещаемых требовалось принести обет безбрачия, а если они уже были женаты - обет воздержания от близости. В большей части церквей такой обычай осуждался как энкратитская ересь (греч. enkratitai - "воздержники"), а где такой практики все же придерживались, немалая число христиан предпочитали оставаться на положении оглашенных почти до конца жизни.

Ипполит упоминает "ежедневное изгнание злых духов". По первым трем Евангелиям можно сделать вывод о широком распространении одержимости. Присутствие бесов или демонов чувствовали многие, но христиане ощущали это острее, чем остальные люди. Для них все языческие боги были злыми духами, даже те, кого общество почитало за спасителей, защитников или помощников, ибо их дурное влияние настигало жертву через государство, семью, образование, через все, что люди воспринимали как часть жизни. Изгнание беса сводилось к прямому обращению к нему во имя Христа и требованию выйти вон. Это сопровождалось простыми ритуалами, например человеку дули в лицо или возлагали на него руки. Видимо, это и был "знак очищения", упомянутый Оригеном ("Против Цельса", 3.51). Иногда обряд проводили пресвитеры или епископы, но в большинстве церквей существовали младшие служители, в чьи обязанности входило изгнание злых духов из оглашенных. Некоторые из них могли иметь особый дар - успешно общаться с душевнобольными, но многие просто совершали предписанные ритуальные действия.

Крещения обычно проводили во время пасхального всенощного богослужения, хотя и в другие праздники это не возбранялось. Пасха же казалась предпочтительнее, поскольку смысл обряда - участие в смерти и Воскресении Христа - наилучшим образом соответствовал пасхальному торжеству. Кроме того, и с практической точки зрения церквам удобно было заканчивать курсы оглашенных к весне. Впоследствии период изгнания духов и напряженной подготовки превратился в Великий пост.

За два дня до Пасхи начиналась самая суровая подготовка: оглашенные мылись в бане и затем постились два дня. "Перед крещением крещающий и крещаемый да постятся, и остальные с ними, если возможно, а поститься крещаемому надлежит день или два" ("Дидахе", 7.4). Если крещение приходилось на Пасху, то этот пост совпадал с обязательным для всей церкви (Страстная пятница и суббота). В Риме на субботу назначали последнее изгнание бесов, которое проводил епископ. Он заклинал демонов, возлагал руки на коленопреклоненных слушателей, а затем накладывал "печать Духа" на лоб, уши и нос.

Накануне Христова Воскресенья проводилось Всенощное бдение, во время которого читали Священное Писание. С пением петухов благословляли воду (предпочитали источник или фонтан, поскольку в них вода движется), крещаемые раздевались донага. Все тело помазывали елеем и потом погружали в воду. Делалось это не в главном святилище, а в особом помещении, чтобы люди не стеснялись. Крещение женщин совершали диакониссы, о чем есть письменные свидетельства. Вначале крестили детей, потом мужчин, а потом женщин, потому что им требовалось больше времени, чтобы раздеться и снять украшения.

Документы, описывающие крещение в западных церквах конца II века, согласуются с рассказом Ипполита, который также подтверждает, что крещаемые помазывались елеем, трижды окунались в воду и вновь помазывались. Церемония очень напоминает обычай мыться, принятый в римских банях, широко распространившийся по империи. Вначале намазывались оливковым маслом, затем последовательно окунались в горячую и холодную воду, а затем смягчали кожу благовониями и надевали чистую одежду. В церкви первое помазание означало изгнание злых духов, а второе символизировало благодарение. Омовение состояло в трех полных погружениях, а по окончании обряда надевалась чистая праздничная одежда. Согласно Ипполиту, крещеные выходили к общине и становились перед епископом, который символически помазывал их миром, возлагал руки и впервые допускал к евхаристической молитве и причастию. Не везде соблюдался именно такой порядок. В сирийских церквах придавалось большее значение елею, которым помазывали лишь один раз - перед крещением. На Западе крестить младенцев начали очень рано, этот обряд совершали на дому, так же, как обряд для больных и умирающих. После этого малышей приносили к епископу для окончательного благословения, и позже это превратилось в обряд миропомазания (конфирмации), когда крещеные в младенчестве, повзрослев, подтверждают свою веру.

При первом помазании елеем крещаемый произносил: "Отрекаюсь от сатаны, и от служителей его, и от дел его". Так верующий раз и навсегда оставлял позади старый мир. Большое значение, придаваемое испытанию праведности и изгнанию бесов, отражает резкую границу, отделяющую Церковь от общества. Это был новый, особый народ, которому нельзя было сгибаться ни при каких обстоятельствах. Именно бескомпромиссная стойкость христиан потрясала их противников и приводила в ярость гонителей.

Три омовения сопровождались вопросами, на каждый из которых крещаемый отвечал: "Верую". Таким образом, Ипполит приводит нам один из самых ранних символов веры, изложенный в вопросительной форме:

1. Веруешь ли в Бога, Отца Всемогущего?

2. Веруешь ли в Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Духа Святого и Марии Девы, распятого при Понтии Пилате, страдавшего и погребенного, и воскресшего в третий день, и восшедшего на небеса, и сидящего одесную Отца, и вновь грядущего судить живых и мертвых?

3. Веруешь ли в Духа Святого, в святую Церковь и в воскресение плоти?

При первом же взгляде можно заметить троичность построения вопросов, то есть что крещаемый признает веру в три Лица Пресвятой Троицы - Отца, Сына и Святого Духа. Это соответствует самым ранним из указаний по поводу обряда (Мф. 28:19 и "Дидахе", 7.1-3), где прямо говорится, что крестить должно "во имя Отца и Сына и Святого Духа", хотя в отличие от более позднего периода дословно это выражение не использовалось.

Не везде крещение проходило в соответствии с этим требованием. Маркосианские миссионеры, проповедовавшие галлам, крестили "во имя неизвестного Отца вселенной, во имя Истины, Матери всего сущего и во имя Сошедшего на Иисуса, да обретем единство, искупление и общение с силами" (цитируется Иринеем Лионским в "Против ересей", 1.21.3). При желании можно трактовать "Истину" как Святой Дух, а "Сошедшего на Иисуса" как Христа, но даже в таком случае можно понять, почему встреча с маркосианством побудила Иринея в 180 г. написать свою знаменитую работу. Более распространенным и, возможно, более древним было крещение просто "во имя Господа Иисуса" (или "Господа Иисуса Христа"). Так крестили и маркиониты, и ортодоксальные христиане, а в Риме и Африке эти слова привели в 254 г. к серьезным разногласиям в церкви, о чем свидетельствует анонимный трактат "О повторном крещении".

Эта же формулировка подразумевается в Деян. 10:46-48 и 19:5. Особенно интересно последнее место, поскольку речь идет об "Иоанновом крещении", "крещении покаяния", которое оказывается недостаточным. Вместо него Павел предлагает креститься "во имя Господа Иисуса", поскольку тогда верующие примут дар Духа Святого. Очевидно, что крещение можно считать истинным и апостольским, если упоминается имя Иисуса и есть связь со Святым Духом, а значит, даже в самом коротком выражении сохраняется указание на троичность Бога.

Как в этой формулировке, так и в более длинной (Ипполита), правило веры, произносимое при крещении, содержит основные постулаты христианского учения: един Бог, един Господь Иисус Христос, един Дух. Слова о святой Церкви и воскресении плоти могли быть добавлены, чтобы противопоставить истинную Церковь еретическим сектам, а догмат о воскресении - платонической идее вечной души, распространившейся среди некоторых христиан. Постулат об Иисусе Христе мог быть расширен, чтобы подчеркнуть отличие от ересей.

После трех омовений пресвитер помазывал крещаемого, говоря: "Помазываю тебя святым миром во имя Иисуса Христа" . (Позже епископы стали использовать троичную формулировку.) В этих словах заключен глубокий смысл, ибо "Христос" означает "помазанник", а потому многие верующие считают, что именно помазание (хризма) делает человека христианином. Поскольку в Писании говорится о "помазании Духом Святым", церемонию можно понимать и как символ принятия дара Святого Духа. В апокрифическом Евангелии от Филиппа утверждается, что возрождение происходит не от воды, а от помазания. Тем не менее остается неясным, отличает ли неизвестный автор (гностик?) водное крещение от духовного дара, подлинной христианской веры и церемонии миропомазания.

Епископ помазывал крещаемых, и тогда они впервые могли молиться со всей общиной. Совместные молитвы верующих, познавших волю Божию, обладали особенной силой (см. Тертуллиан, "Апология", 30.5). После молитв, иногда весьма продолжительных, присутствующие обменивались "лобзанием мира". До крещения оглашенные считались недостаточно чистыми и к этому обряду тоже не допускались (Ипполит, "Апостольская традиция", 18.3). Одним из значений поцелуя была безопасность: верующие считали общину как бы своей семьей. И доныне жители стран Средиземноморья при встрече расцеловывают своих тетушек и дядюшек, двоюродных братьев и сестер, а чужого так никто не приветствует. Климент Александрийский, однако, беспокоился, что обычай "лобзания мира" может стать соблазном для людей с повышенной чувственностью ("Педагог", Ill.xi.81.2-3).

Евхаристическая жертва

Далее следовало "жертвоприношение". Ипполит подчеркивал, что крещаемым не разрешалось взять с собой ничего, кроме их евхаристической жертвы. Это могли быть хлеб и вино, но не исключалась и другая снедь, и то же приносили все верующие. К середине III века евхаристия ограничивалась только хлебом и вином, отмечены редкие случаи, когда к ним добавляли елей. Однако в 200 г. еще сохранялась совместная трапеза как начало обряда причастия, такая, как упоминается в 1 Кор. 11:17-34. Суть этой части богослужения состояла в том, что люди делились друг с другом "чем Бог послал" и так проводили "вечерю Господню". Ведь Христос сделал то же самое, разделив с апостолами хлеб и вино в ночь накануне смерти, да и Голгофа была не что иное, как жертва ради других. Очень рано в истории Церкви появляется представление, что хлеб символизирует Тело Христово, а чаша с вином - Его Кровь. Иисус Сам указал на эту связь, о чем неоднократно свидетельствует Новый Завет, а потому остальная пища и другие виды приношений постепенно отошли на второй план.

В "Дидахе", 13 говорится, что верующие должны были приносить десятую часть урожая или выработанного товара в общину на содержание пастырей и на благотворительность. Такие дары приносили как жертву благодарения (греч. eucha-ristia) во время собрания, а потом распоряжались ими по указанию руководства общины. Вероятно, именно благодаря таким приношениям могло существовать "Тело Христово", то есть Церковь как единая община верующих. Жертва должна была быть чистой, а потому некрещеным и отлученным запрещалось платить десятину.

Во время обряда новокрещеные клали свое приношение вместе с остальными, а епископ произносил молитву благодарения (eucharistia), которая могла быть совсем короткой, а иногда растягивалась надолго и включала в себя самые разнообразные просьбы. Наиболее ранние описания евхаристии содержатся в "Дидахе", 9-10; "Апологии" Иустина, 1.65 и "Апостольской традиции" Ипполита. В последней приводится текст молитвы, благословляющей елей, сыр и маслины, которую читали при рукоположении в епископы: возносится благодарение за Евангелие, а также просьба хранить святую Церковь и распространять ее по всей земле. В раннюю эпоху у пророков и епископов было много свободы, но приблизительно с IV века письменный текст стал приобретать все большую и большую власть.

Освященные дары раздавались присутствующим, а часть их диаконы относили больным и другим отсутствующим. В некоторых церквах новокрещеным давали пить смесь молока с медом как символ Земли обетованной и воду как знак внутренней чистоты, но этот обычай исчез с повсеместным установлением литургического таинства евхаристии.

Когда священнодействие стали проводить только с хлебом и вином (Телом и Кровью Христа), другие черты прежнего обряда благодарения приобрели новый смысл. Продолжались совместные трапезы, хотя и без освященных даров, причем нередко зажиточные прихожане устраивали обеды для братьев и сестер по вере как акт милосердия. Такие события получили название agape ("любовь, милосердие") и порой проходили очень торжественно. В то же время в церкви был общий кошель для благотворительных целей, имевший большое влияние на порядок в общине (см. резкие замечания Тертуллиана в "Апологии", 9.5-6).

Представителям самых незащищенных слоев - вдовам, сиротам, "лишним" детям и престарелым рабам - не о чем было беспокоиться, если они принадлежали к христианской церкви: там нуждающиеся находили заботливую семью. В самом деле, общины во многом напоминали благотворительные организации. В 251 г. епископ Римский с гордостью отмечал, что в его церкви "свыше пятисот вдов и бедствующих, и все они получают помощь по милости и доброте любящего Господа" (Евсевий, "Церковная история", 6.43.11), а это означало, что нуждающихся поддерживали дары верующих. Киприан советовал обратившимся актерам оставить свое ремесло и найти другую работу; если это не удастся, церковь обязана будет назначить им содержание.

В мире, где росло число беднейших и сказочно богатых, принадлежность к общине давала серьезные преимущества. Вследствие этого отлучение от церкви стало весьма суровым наказанием, а те, кто принимал решение о принятии в общину или изгнании из нее, сосредоточили в своих руках безграничную власть. Кроме того, возросли требования к честности по отношению к деньгам для претендующих на важный пост в церкви, ибо среди святых не должно было быть мошенничества и стяжательства, поразивших языческое общество.

БЛАГАЯ ВЕСТЬ И БЛАГОВЕСТНИКИ

Библейский канон

Христианство изначально являлось книжной религией. Обучение новообращенных и жизнь общины основывались на чтении священных текстов. Тем не менее было бы ошибочно утверждать, будто христианство - "религия одной книги", поскольку даже само слово biblia по-гречески означает "книги" (во множественном числе). Библия включала в себя целый ряд очень разнообразных литературных произведений, вместе обычно называемых "писания" (graphai).

Когда апостолы начали проповедовать учение Христа, их первыми слушателями стали палестинские евреи, затем грекоязычные "иудеи рассеяния". В великом городе Востока Александрии был еврейский квартал, а в Риме им дозволили расположить свои лачуги достаточно обособленно от столицы языческого мира. Некоторые иудеи, осевшие в сельской местности, сумели разбогатеть и стать землевладельцами, а горожане пристроились ремесленниками и пооткрывали лавочки. Именно в их синагогах прозвучали первые христианские проповеди, и исходя из их священных книг благовестники доказывали, что обетованный Мессия (Христос) и есть Иисус. Сходные события описаны в Деян. 13:14-42 (ср. 9:20-22). В синагогах с благоговением хранили Закон, то есть Пятикнижие Моисеево, с которого начинается современная Библия. Кроме того, имелись Книги Пророков, а также Писания, включавшие в себя Псалтирь, Притчи и другие поучительные книги.

Саддукеи, заведовавшие иерусалимским храмом, признавали только Закон, то же делали самаряне. Учителя закона (фарисеи) наряду с Пятикнижием Моисеевым почитали Книги Пророков и Писания. Вскоре после появления христианских проповедников, а именно - после падения Иерусалима в 70 г., раввины собрались и приняли "канон", то есть ограниченный список книг, ставший впоследствии основой канона христианского. Некоторые книги или главы, часто читавшиеся в синагогах, оказались исключены из числа священных. Среди них были книга Иисуса, сына Сирахова, книги Маккавейские, главы Даниила о Сусанне и старцах и о Виле и драконе. Часть из них сохранилась в полной Библии с пометкой "апокрифы" или "неканонические". В некоторых случаях (например, длинное продолжение Книги Есфири) дополнительные главы существовали только в греческом переводе, а в еврейском оригинале отсутствовали. Это вплотную приводит нас к вопросу о языке Библии.

В Палестине, Сирии и Вавилонии христиане общались с людьми, которые говорили на диалектах арамейского (позже - сирийского), а еврейское Священное Писание читали в свободном арамейском переводе, называемом "Таргум"; кроме того, многие владели еще и греческим. В других местах последний являлся родным для подавляющего числа людей, и поэтому проповеди и чтение Писания также были на языке эллинов. Греческий перевод еврейской Библии появился не позже 200 г. до н. э. Сохранилась легенда о его чудесном появлении из-под пера семидесяти александрийских толковников, благодаря которой он получил название "Септуагинта" ("Семьдесят") и краткое обозначение "LXX". Немало книг ходило в греческих переложениях, и христиане стали относить к Септуагинте их все, хотя легенда касалась лишь Закона. Одни переводы были ближе к оригиналу (Пятикнижие и Псалмы), а другие существенно отличались от него: притчи Книги Иова и Есфири производят впечатление свободных пересказов и местами восходят не к общепринятому Масоретскому тексту, а к иному, более древнему, оригиналу. Даже наиболее точные из переводов отражают религиозные идеи эллинов. Например, в Исх. 3:14 есть сложное для понимания место: Бог открывает свое имя Моисею и говорит: "Я есмь Кто Я есмь". Перевод гласит: "Я есмь Сущий" (ho on), тем самым текст приспособлен к греческой философии, где "сущее" (to on) считалось вечно и подлинно присутствующим в противовес изменчивому и становящемуся. В тех случаях, где в еврейском оригинале люди "узрели" Бога, перевод рассказывает о том, как Бог "явился пред ними" (Исх. 24:10 и др.).

Греческий вариант Священного Писания стал в это время основой для религии синагог и вдохновил немало литераторов. Известный александрийский мыслитель Филон (20 г. до н. э. - 50 г. н. э.) написал подробное толкование к пяти книгам Закона и провозгласил Моисея учителем высшего философского пути жизни. Неприемлемые для греческой философии идеи (особенно концепция Бога), неточные сведения об исторических событиях, невозможные законы объяснялись как иносказания, имеющие некий духовный смысл. Сходным образом стоики оправдывали непристойные поступки богов, описанные Гомером.

После гибели Иерусалима в 70 г. раввины заложили основы современного иудаизма в виде официального древнееврейского варианта Библии, а греческие переводы убрали из синагог. Тем не менее большая часть иудеев считала родным языком не еврейский, а греческий, и полностью отказаться от него было невозможно. За первые несколько веков нашей эры появилось три новых и более точных перевода, названных в честь толковников Феодоция, Симмаха и Аквилы. Христиане же держались за традиционный вариант, находя в нем нюансы, помогающие в доказательстве их идей. Кроме того, сохранению старого перевода способствовали иудеи Филон и Иосиф Флавий, чьи книги пользовались уважением у христианских богословов и толковников.

Ранние христианские проповеди нередко начинались с чтения греческой Библии в синагоге. Если все собрание принимало Благую Весть (а такое случалось), то синагога превращалась в церковь и продолжала служить по тем же книгам. Чаще бывало так, что обращались отдельные слушатели, и тогда в новой церкви оказывались как бывшие иудеи, так и отрекшиеся от идолов язычники. Таким группам были нужны книги, достать которые было трудно и дорого. Обычно переписывали со свитков, принадлежащих другой церкви. При этом сами новообращенные не знали, какие книги считать священными, приходилось полагаться на слово братьев, предоставивших текст. Именно поэтому крупные церкви в Риме, Антиохии и других важных городах приобрели определенное влияние на меньшие общины.

В конце концов образованные люди стали задумываться над тем, как определить истинность текста и его каноничность. Одним из самых ранних примеров, который относят к 170 г., считают поступок Мелитона Сардийского из Малой Азии. В поисках точных сведений "о древних книгах, их числе и порядке" он отправился на Восток, "туда, где по ним проповедовали и где их писали", и вернулся со списком "книг Ветхого Завета" (Фрагмент 4 приводится у Евсевия в "Церковной Истории", 4.26.13-14). Список Мелитона совпадает с укороченным каноном, принятым раввинами после падения Иерусалима, что подтверждает его слова о путешествии в Палестину. Те же книги, хотя в другом порядке, приводятся позднее Оригеном, который хотел в споре с иудеями ссылаться только на тексты, принятые у его противников (Евсевий, "Церковная История", 6.25.1-2). Однако сам Ориген считал священными намного большее число книг и ссылался на Сеп-туагинту как на Слово Божие, в том числе на Премудрость Соломонову и дополнительные главы Даниила. По-видимому, Церковь не подвергала сомнению их богодухновенность, пока не вступила в споры с иудеями.

Вопрос канона стал камнем преткновения для многих верующих. Восточные отцы обычно пользовались длинным списком, но со времен Афанасия ("Торжественные послания", 39) стали различать строго канонические и второстепенные книги. Единственным исключением оставались великие антиохийцы Иоанн Златоуст и Феодорит, которые никогда не делили священные тексты по важности. Западные отцы под влиянием Августина и руководимых им соборов (Гиппонского в 393 г. и Карфагенского в 397 г.) почитали все Писание равносвященным. Только усилия Иеронима по возвращению к еврейскому оригиналу смогли пошатнуть единодушие латинян и ввести деление книг на канонические и неканонические, что впоследствии привело к полному отказу протестантов от апокрифов.

Толкование Писания

Одно дело - обладать бесценными книгами, другое - читать и понимать их. Первые благовестники, обращаясь к слушателям синагог, старались ограничиваться буквально несколькими строчками священного текста и на их основе показывать, как Христос осуществил древние пророчества и как "исполнилось Писание". Апостол Павел объясняет суть Евангелия так: "что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию" (1 Кор. 15:3-4). В Новом Завете легко отыскать места из иудейской Библии, становившиеся причиной споров, например, Пс. 109 в Мк. 12:35-37 и Евр. 5 и 7. Странствующие проповедники делали для себя выписки важнейших для христиан текстов (всю Библию носить было бы тяжело). Позднее такие подборки были изданы официально под названием "Свидетельства" (Testimonia). Автором одной из них считают Киприана. Богословы пытались расширить число текстов, способных послужить христианскому благовестию; именно этому посвящено новозаветное Послание к Евреям, а также "Разговор с Трифоном иудеем" Иустина.

Кроме проповеди о Христе в Священном Писании было много полезного, что иудеи уже давно нашли для себя. Истории о жизни праведников подавали добрый пример молодым верующим. Заповеди о служении Богу и отказе от идолов, о твердости в вере и нравственной чистоте неоднократно повторялись христианскими учителями. Первое послание Климента

Римского содержит огромное число ссылок на иудейскую Библию, откуда автор выводит необходимость повиновения законам и постановлениям Божиим. Даже слова Иисуса Христа Климент приводит по Ветхому Завету (напр., 1 Клим. 22). Толкование Библии начинается спором и продолжается распрей. Христиане разбирали вместе с иудеями смысл древних пророчеств и предъявляли ветхозаветные подтверждения того, что Иисус есть Христос (Мессия) - об этом говорил в Эфесе красноречивый Аполлос (Деян. 18:27-28), и об этом же писал Иустин в "Разговоре с Трифоном иудеем". Способность видеть Христа в Священном Писании является даром Святого Духа, Который может убрать "покрывало", мешающее иудеям правильно понимать Моисея (2 Кор. 3:12-18). Таким образом, для постижения смысла Слова Божия требуется не только усердное изучение, но и озарение свыше. Наделенные этим даром становились во главе растущих общин. Чтобы выяснить, как из Библии родилось богословское учение, важно разобраться в порядке распределения полномочий между членами общины.

Церковное руководство глазами "Дидахе"

Первыми предводителями общин были апостолы (которых называли даже благовестниками), проповедовавшие Слово Божие в разных землях. Изначальный смысл греческого слова apostolos неясен, но, вероятнее всего, его можно перевести как "посланник". Первые апостолы были посланы проповедовать лично Христом, но церкви стали называть так и своих проповедников, отправляющихся в далекие края с благословения общины. Дары Святого Духа, принимаемые верующими, способствовали появлению новых должностей помимо апостольских. Речь идет о пророках и учителях. В раннем документе, определяющем церковный порядок ("Дидахе", 11-13), содержатся важные сведения об этих трех типах служения; подобное имело место в коринфской церкви, описанной Павлом (1 Кор. 12:28). "Дидахе" старается провести черту между истинными апостолами, пророками, учителями - и самозванцами; из текста ясно, что истинные могли рассчитывать на помощь деньгами и снедью.

Апостолы были странниками. Если они задерживались в одном месте больше чем на две ночи, то теряли доверие людей и свой особый статус. То же ожидало и тех, кто начинал выпрашивать деньги ("Дидахе", 11.4-6). В этом контексте "лжепророк" практически означает "мошенник". Истинные пророки говорят Духом Святым, а потому обладают высшей властью, однако следует опасаться притворщиков, чьи дела расходятся со словами. Если, будучи в Духе, пророк повелевает приготовить трапезу, его требование должно быть выполнено, но если он станет есть выставленные блюда, то выдаст стремление к собственной выгоде, а значит, он - лжепророк. То же и в случае, если он потребует денег ("Дидахе" 11.7-12).

В отличие от апостолов, пророки не были случайными гостями, а поселялись надолго и управляли общинами. Им полагались "первые плоды" урожая (видимо, десятина), "ибо они - первосвященники ваши" (13.3). Кроме духовного наставничества и благотворительных обедов, пророки отвечали и за молитвенные собрания. Во время евхаристической трапезы "пророки да вознесут хвалу по мере своего желания" (10.7).

Сходное положение занимали учителя (13.2), которым поручалось хранить традиции и вести занятия по катехизису для новообращенных. На уроках они рассказывали о том, что необходимо знать перед принятием крещения, ограничиваясь сведениями типа собранных в "Дидахе". В этой книге приводятся и способы, как уберечь церковь и ее казну от мошенников наподобие хитрого Перегриния, героя одноименной комедии Люциана.

Деятельность пророков сверялась с учением Церкви: в 1 Ин. 4:1-3 пришедшим от Бога почитается дух, исповедующий Иисуса Христа во плоти, а отрицающий это есть антихрист. Такие свидетельства объясняют, почему это служение постепенно потеряло свое значение и исчезло, хотя некоторые обязанности пророков остались, перейдя к другим должностям.

Типичным новозаветным пророчеством является последняя книга Библии - Откровение Иоанна Богослова (именно так, Книгой пророчеств, называет ее автор в Отк. 22:6-10). Хотя толкование ветхозаветных предсказаний о Мессии как свидетельств о распятом Христе является достойным занятием для каждого верующего, здесь кроется немало опасностей: запутавшись в трудных текстах, некоторые люди придавали им новый, иногда совершенно невероятный смысл. Из-под их пера, якобы по озарению свыше, рождались мистические трактаты и новые истины, по форме напоминающие древние пророчества, но по сути несущие совершенно иное учение. Таким образом, апостолы-странники исчезли, а пророки потеряли власть над церквами. Во главе общин встали новые личности.

Произошедшая перемена заметна и по "Дидахе". Дело в том, что этот документ является подборкой разных по происхождению и времени написания текстов. Большая часть его наставлений касается церкви, которой управляли апостолы, пророки и учителя, но ближе к концу книги указания становятся несколько иными. Говорится о том, что каждое воскресенье глава церкви должен преломлять хлеб и возносить благодарение после усмирения всех разногласий, для чего: "изберите из своей среды епископов и диаконов, любящих Господа, людей кротких и бескорыстных, честных и уважаемых; они будут служить вам и за пророков, и за учителей ("Дидахе", 14-15.1). Регулярные собрания вместо встреч, назначаемых по непредсказуемому повелению пророков, предполагали более упорядоченное служение. Людей избирали на должность уже не по особым дарам, а по благопристойности поведения, нужны были честные и бескорыстные (ведь им приходилось иметь дело с деньгами).

Таким образом, "Дидахе" отражает переход от ранней эпохи к форме управления, знакомой по разным источникам: в одном из посланий Павла епископы и диаконы упоминаются прямо (Фил. 1:1), а в другом - косвенно (1 Тим. 3:1-13); а Климент Римский называет такую власть "богоустановленной" и заповеданной в Священном Писании (1 Клим. 42:4-5).

Обычно эти тексты трактуют как свидетельства о существовании совета пресвитеров, которых также называли епископами, и совета диаконов, помогавших пресвитерам-епископам в практических вопросах. Однако прежде, чем обсуждать это, нужно разобраться в терминах.

Слово "пресвитер" (греч. presbyteros) означает "старец" или "старейшина". Так обращались к любому пожилому человеку, но в иудейских синагогах такое звание закрепилось за преклонного возраста мужчинами, из которых состоял управляющий совет. Уже в Новом Завете встречаются упоминания о пресвитерах, помогавших апостолам вести дела в иерусалимской общине (Деян. 15:6) или рукополагаемых Павлом для служения в нееврейских церквах (14, 23). Однако термины "пресвитер" и "епископ" были тогда взаимозаменяемыми, что подтверждается в Деян. 20:17-28 и Тит. 1:5-7. В Первом Послании Климент рассказывает об отстранении от должности недобросовестных "пресвитеров", а в другом месте он же их называет "епископами" и "диаконами". Даже когда роль епископов заметно возросла, их продолжали порой именовать "пресвитерами" (например, Ириней о епископах Римских в "Церковной Истории" Евсевия). Позже пресвитерами стали называть помощников епископа, и так появилась должность священника.

Что же касается слова "епископ" (греч. episkopos), то оно переводится как "блюститель" или даже "проверяющий". Неизвестно, как оно попало в обиход христиан, но термин вполне подходит для человека, несущего ответственность за всю общину. Климент подчеркивает, что в обязанности епископа входила проверка жертвенных даров, замечая при этом: принося дары, достойный епископ остается чист и непорочен (1 Клим. 41:2, 44:4). Кто-то скажет, что речь идет о литургической чистоте. Однако вспомним: жертва благодарения зачастую состояла из добра, которое верующие отдавали на нужды общины, посвящая свои дары Господу. Епископ же проверял приношения и решал, пригодны ли они в жертву Богу. Иными словами, от него зависело, кто будет допущен к участию в евхаристии. Эти обязанности в разное время выполняли пресвитеры, пророки, апостолы и учителя, но ответственность была столь велика, что только лучшие из лучших могли с ними справиться. Епископ решал, кто может принести жертву к алтарю и получить при этом положенную долю добра, и это давало ему безграничную власть над церковью. Он принимал в общину и изгонял вон. Он назначал людей читать молитвы и проповедовать, а при возникновении богословских споров сам делал и то, и другое. Епископ также решал, принять ли гостей из другой общины, а значит, распоряжался и межцерковными связями.

"Диакон" (греч. diakonos) переводится как "служитель" или "работник". В Деян. 6:1-6 рассказывается о происхождении этой должности, хотя в раннехристианскую эпоху так могли называть всех, кто как-то помогал вести дела в церкви. Вскоре диаконы оказались закреплены за епископами и выполняли их указания во время литургии, особенно при распределении евхаристических даров и доставке надлежащей доли на дом к больным и отсутствующим (Иустин, "Апология", 65). В Деян. 6 объясняется, что диаконы освобождали епископов (в данном примере - апостолов) от утомительных забот о столах, чтобы те занимались только проповедью и учительством. Постепенно положение диаконов становилось все более влиятельным, ибо им стали поручать ежедневное написание писем и хранение казны; а кроме того, некоторые из них успешно благовествовали, как видно на примере Филиппа и Стефана.

Церковное руководство глазами Климента Римского, Игнатия и Иринея

Помимо "Дидахе" у нас есть весомые письменные свидетельства в виде работ Климента Римского и Игнатия Антиохийского, хотя полными эти сведения назвать еще нельзя. В конце I века Климент пытался разобраться с распрей в коринфской церкви, разгоревшейся между молодыми и старыми верующими, которая привела к отставке пресвитеров. Он пишет, что Церковь живет любовью, как единое тело, члены которого вверяют свою волю в руки Божий и повинуются друг другу. В доказательство того, что и епископы и диаконы "предсказаны" в Ветхом Завете, он ссылается на Священное Писание, утверждая, что закон Моисеев и закон Христов (переданный через апостолов) поддерживают разделение обязанностей между служителями церкви. Отставка добросовестных епископов - тяжкий грех (1 Клим. 40-44), потому что избранные Христом апостолы назначили первых епископов и передали им свои полномочия. Здесь Климент четко формулирует учение об апостольской преемственности, ставшее одним из постулатов веры соборной Церкви. Можно спорить об истинности этого догмата, но богослов выдвигает его как следствие исторических событий, описанных в Библии, и пытается связать духовную власть и традиционное служение. Из послания не ясно, кто управлял церковью в Риме или Коринфе: единственный епископ или совет пресвитеров.

В семи посланиях, написанных не позднее 115г., Игнатий Антиохийский поддерживает идею о необходимости составить одного человека над каждой церковью. Сам богослов как раз был епископом Антиохийским, главой церкви в важнейшем городе Сирии, где апостолы обратили немало язычников. Единственная более ранняя фигура, чье положение можно сравнить с Игнатием, - это Иаков, брат Господень, который руководил иерусалимской церковью, не будучи апостолом в строгом смысле слова (Деян. 12:17; 1 Кор. 15:7; Гал. 2:9). Игнатий писал разным церквам в западной части Малой Азии, а также в Риме, куда был привезен для суда и казни. Он встречался с руководством этих общин и призывал их преодолевать возникающие разногласия, в том числе в богословских спорах, полагаясь на мудрость епископа.

Осуждаемые им ошибки сводились к насаждению ненужных иудейских обрядов ("К магнезийцам", 8-10) и отрицанию реального плотского бытия Иисуса Христа, подобно лжепророкам из 1 Ин. 4:1-6 ("К траллиянам", 9-10). Каждая из церквей описана им как группа верующих, сплотившаяся вокруг епископа. Последний подобен самому Богу, пресвитеры - группе апостолов, а диаконы - воинству небесному, и все заслуживают подобающего отношения ("К смирнеянам", 8). Без епископа или, по крайней мере, без его благословления, нет ни евхаристии, ни крещения, никакая духовная деятельность не правомочна. Интересно, что Игнатий упоминает епископа или прямо обращается к нему во всех работах, кроме Послания к Римлянам. Для этого могли быть особые причины, но манера письма у Климента и свидетельство "Пастыря" Ермы (книга того же периода) заставляют думать, что римская церковь подчинялась совету пресвитеров, в который входили также пророки и учителя, все они назывались епископами. Однако Игнатий писал свои послания в период, когда упразднение советов и избрание единого главы церкви стало жизненно необходимым из-за растущего числа споров и разногласий, особенно по вопросам веры. Об этом пойдет речь в следующей главе, а пока заметим, что предложения Игнатия и Климента пришлись по душе подавляющему числу общин. В работе "Против ересей", 3.3.1-2 Ириней приводит список епископов Римских. При всем многообразии мнений о правомерности включения туда первых пяти имен мало кто оспаривает остальные. Сам Ириней повторяет этот список, начиная с шестого епископа Сикста, когда в 190 г. в письме к Виктору, епископу Римскому, перечисляет его предшественников (при этом имя Сикста пишет почему-то по-гречески - Xystus. - Евсевий, "Церковная история", 5.24.14). Даты правления Сикста достоверно не известны; предположительно, это могло быть вскоре после мученической гибели в Риме Игнатия Антиохийского, вызвавшей сильный отклик в сердцах многих христиан. В 180 г. Ириней утверждал, что первые епископы повсюду назначались лично апостолами и современные ему епископы являются прямыми преемниками основателей церквей (см. главу 6 данной книги). Совет Климента и строгая рекомендация Игнатия гласили: в каждой церкви - только один епископ.

Ириней соглашался со своими предшественниками, что епископы обладали особым даром хранить апостольскую истину и гарантией тому служила преемственность. Важную роль в укреплении этого мнения сыграл Поликарп, епископ Смирнский, обеспечивший переписку и передачу посланий Игнатия следующей церкви; одно из них было адресовано лично ему (см.: Поликарп, "Окружное послание", 13). Он тоже погиб мученической смертью в 156 г. Ириней утверждает, что, будучи еще ребенком, учился у Поликарпа, а тот, в свою очередь, учился у апостолов ("Против ересей", 3.3.4).

Нет ничего удивительного, что такие люди, как Игнатий, Поликарп и Ириней, отстаивали идею о церкви, сплотившейся вокруг одного епископа, которого хорошо знали бы и члены общины, и другие епископы. В правильности такого порядка их убеждал собственный опыт. Как мы увидим далее, благодаря этим усилиям святая соборная Церковь обрела некое подобие структуры. В каждой общине появилось лицо, призванное хранить истинное вероучение и помогать людям жить праведно, защищая церковь от ошибочных трактовок Священного Писания. Ириней развил теорию "единодушия епископов", что позволило верно понимать смысл Слова Божия.

РАЗНОМЫСЛИЕ

Ереси и расколы

Во II столетии разногласия и распри в Церкви необычайно умножились. Теперь, когда основы ортодоксального учения стали яснее, а верующих можно было найти во всех концах Земли, любое возражение воспринималось как заблуждение. Соборную Церковь противопоставляли сектам, которые называли ересями от греческого hairesis - "выбор, образ мыслей". Так слово "ересь" закрепилось за лжеучениями, обретя отрицательный смысл. Если споры возникали не по богословским вопросам, а из-за должности или церковного порядка, то возникающее разделение называли "раскол" (греч. schisma). Общепринятое мнение, берущее начало от Иринея и Тертуллиана, связывает ересь с новизной. Евангелие, полученное апостолами от Христа, было чистым и законченным. Ошибки появились, когда люди захотели его "усовершенствовать". И по сей день у этого взгляда есть сторонники. Однако на современных историков большее впечатление производит картина развития догмы и постепенного изменения Церкви в самых разных сферах. Взгляды правоверных христиан IV века отличаются от убеждений Петра и Павла еще больше, чем современное католичество или англиканство. Нынешние христиане часто хотят верить в то же, во что верили первые ученики Христа, но единство веры основывается не на совпадении отдельных слов и выражений, а на причастности к той самой истине, которую исследовали величайшие богословы всех времен, приходя к удивительно разным результатам. В качестве примера можно привести таких своеобразных мыслителей XIX века, как Джон Генри Ньюман и Адольф Гарнак.

Особая важность вопроса истинной веры для раннего периода была рассмотрена Вальтером Бауэром. Он заявил, что ересь предшествует ортодоксии, а не наоборот, поскольку на начальном этапе существовало множество видов христианства и в каждой общине было свое вероучение. В ряде мест, например в Эдессе, Александрии, Антиохии и Эфесе, первичное христианство оказалось ересью в глазах великой Церкви, когда та окрепла и начала требовать единообразия от подчиненных ей общин. Будучи протестантом, В. Бауэр обвинял римскую церковь в захвате власти и навязывании своих принципов многообразным восточным церквам, в результате чего и получилась "ортодоксия".

Взгляды немецкого ученого встретили немало критики со всех сторон. Особенно серьезным было обвинение в недооценке содержания общехристианского учения и пренебрежении иудейским наследием в христианстве. К этому можно добавить, что Рим пострадал от богословских дебатов и распрей не меньше других и выработал единые постулаты веры примерно в то же время, что и остальные, - между 180 и 250 гг. Однако имеет смысл разобраться в процессе', привлекшем внимание В. Бауэра, и для этого рассмотрим некоторые "ереси".

Мариной

Маркион родился в Понте и около 140 г. прибыл в Рим, где был отвергнут церковью (Тертуллиан, "Предписание против ересей", 30). Впрочем, время его деятельности неясно, как не определена и степень его причастности к гностикам. К 150 г. у него было уже множество последователей, а основанная им секта просуществовала несколько веков. Вопреки распространенному мнению Маркион не отвергал Ветхий Завет, а, наоборот, считал его откровением Божиим, которое следовало понимать только буквально. Ведь в нем рассказывалось о Боге, сотворившем мир и даровавшем Закон Моисею, посылавшем пророков и совершавшем чудеса, предсказавшем немало событий и обещавшем послать Мессию, дабы уничтожить зло и воздвигнуть Царство небесное на земле. Однако Маркион не мог поверить, что Бог Ветхого Завета является Отцом благого и непорочного Христа. Иисус призывал людей быть милосердными, как милосерден Отец их на небесах (Лк. 6:36). Поведение Творца не соответствовало этим словам: Он делал зло тем, кого ненавидел, и жестоко карал нарушителей Его заповедей. Да и создания Его были несовершенны: ядовитые насекомые, хищные звери, развратные люди. Он подвержен ошибкам, в чем сам раскаивается, может изменить мнение (а все это несовместимо с греческой концепцией Бога как неподвижной сущности). Более того, Он пребывает в заблуждении, поскольку считает себя единственным Богом, а на самом деле есть еще Другой, Неизвестный. Этот-то Другой и является, по мнению Маркиона, добрым и любящим, Он позаботился о несчастных жертвах злобного Творца и послал к ним Христа. Вначале Бог Ветхого Завета по глупости принял Иисуса за своего Мессию, но позже осознал свою ошибку и договорился с Неизвестным о сделке: смерть Иисуса за души всех, преступивших Закон. Отсюда и начинается Евангелие безусловного прощения грехов, освобождения от "клятвы закона". Благую Весть принимают и язычники, а Иисус побеждает смерть и вырывается из рук Творца, открывая врата ада и выпуская узников. Однако, предупреждает Маркион, Творец не думает сдаваться. Рассерженный из-за неудачи, Он решает обмануть апостолов и подменяет Благую Весть Иисуса проповедью своего Мессии, о чем и говорит Павел Петру в Гал. 2:11-14. Таким образом, в нашем Новом Завете перепутались Евангелие Иисуса и принципы Творца. Подлинными Маркион считал только Послания апостола Павла и Евангелие от Луки. Однако и их приходилось пересматривать, чтобы очистить от внесенных иудействующими христианами поправок. Маркион удалил из Евангелия рассказ о Рождестве Иисуса, поскольку он слишком напоминал о процессах творения и любодеяния.

Все начинается со слов: "В пятнадцатый год правления Тиверия кесаря..." (Лк. 3:1). Иисус, уже взрослый, пришел в Капернаум и проповедует в синагоге (Лк. 4:31).

Такая система была очень привлекательна для эмоциональных людей: безгранично любящий и бесконечно добрый Бог прощает всех и спасает от страшной кары, освобождает от строгостей Закона и трудностей нравственного порядка, связанных с Ветхим Заветом, дает уверовавшим надежду на окончание земных страданий и небесное блаженство. Поклонникам платонической философии, приверженным идее о Высшем Благе и творце-демиурге, тоже нравилась теория Маркиона. Так он собрал изрядное число сторонников, которые покорно ограничивали себя в пище, воздерживались от половой близости и с готовностью шли на смерть за убеждения, называя все это борьбой с Законом и Плотью за чистый Дух.

Другие христиане осуждали учение Маркиона. Во-первых, концепция двоебожия была совершенно неприемлема: маркиониты не могли объяснить, чья сила поддерживает вселенную и почему Добрый не вступит в борьбу со Злым. Получалось, что не было разницы - два бога или ни одного (Ириней, "Против ересей", 3.25.3; Тертуллиан, "Против Маркиона", 1.27). Маркиониты жили в этом мире, постоянно пользуясь плодами творческой деятельности злого бога, из-за чего им пришлось отказаться от идеи Воскресения плоти и спасения мира. Учение Маркиона о Христе считают близким к докетизму (от греч. dokein): Иисус лишь казался человеком, Его плотское тело было иллюзией (Тертуллиан, "Против Маркиона", 3.8). При этом в письменных текстах Маркиона подобных утверждений нет, они получались из его учения путем логических рассуждений. Возможно, сам он и не предполагал подобных выводов из своей теории. Изначально Маркион хотел просто отделить Высшего Бога от второстепенного Творца, но связь между двумя богами осталась неясной, как и вопрос о природе Христа. Вполне возможно, гностики, принявшие учение Маркиона, и добавили туда эти недостающие главы позднее.

Если последнее предположение верно, то начало деятельности Маркиона следует отнести к периоду, когда новозаветные книги еще не были закончены, а Игнатий писал свои работы против докетизма. В противном случае Маркион мог быть современником гностиков и создавать свои теории под влиянием как гностицизма, так и традиционного христианства. Если это так, то он хотел написать простое и понятное толкование Ветхого Завета и христианской истории в ответ на извращенные идеи гностиков и расплывчатые убеждения тех, кто верил в Творца, но отрицал иудейскую религию. Вопрос о принадлежности Маркиона до сих пор остается открытым.

Гностицизм

Общий термин "гностицизм" охватывает много разнородных течений. Во II веке так называли очень узкую группу людей, известную как "офиты". Ириней расширяет его применение, причисляя к гностикам еще две школы: Валентина и Карпократа. Слово gnostlkos означает "имеющий или ищущий знание", по-гречески "знание" - gnosis. Сразу оговоримся, что в поиске духовных знаний нет ничего дурного, как и в желании познать Бога (Иер. 31:34; Евр. 8:11; Ин. 17:3), а ранняя Церковь свободно употребляла этот термин, говоря о духовном идеале (Климент Александрийский, "Строматы", 4.22.135-138; 6.13.105-106; 6.14.114; то же - Ориген, Евагрий Понтийский). У современных ученых это слово ассоциируется с широким спектром сект, включая такие ранние, как последователи Симона Волхва, Сатурнина и Керинфа, а также крупные школы типа сифиан и учеников Василида. Традиционалисты считают их ересями, а модернисты - радикальным прорывом в развитии мысли, и те и другие сходятся на том, что речь идет об отклонениях от христианства. Например, в конце XIX столетия А. Гарнак заявил, что гностицизм есть "острая эллинизация христианства", что-то вроде "примитивного модернизма".

В XX веке произошла резкая перемена в отношении к гностикам. Немецкая школа историков религии, возглавляемая

Рихардом Рейценштейном и Вильгельмом Буссе, стала учить, что элементы, общие для христианства и гностицизма, на самом деле древнее, чем христианство. Утверждалось, что они происходят из зороастральной религии иранцев, представлявшей собой форму дуализма (двоебожия). Позже эти идеи использовал перс Мани, основатель манихейства, в 242-247 гг. пленивший умы и сердца многих. Современные библеисты, специализирующиеся на Новом Завете, особенно Рудольф Бультман, начали обнаруживать в нем идеи гностиков, особенно у Павла и Иоанна. При таком подходе в разряд гностицизма приходится отнести дохристианские секты, раннее христианство, полухристианских гностиков II века, манихейство, поздних дуалистов типа средневековых катаров и некоторые современные культы.

Несмотря на сильную поддержку в некоторых кругах, многие ученые категорически отвергают эту гипотезу и отрицают возможность влияния гностицизма на зарождающееся христианство. Случаи употребления термина gnosis необходимо рассматривать в контексте и понимать в том смысле, который слово имело во время написания документа. Следует также учитывать противоречивость сведений об истоках гностицизма: нет доказательств, что он появился раньше, чем первые новозаветные книги, то есть послания Павла и Q⁰⁰¹ . На этом мы оставим разговор о термине и спорах вокруг него, чтобы перейти к нашему основному вопросу: влияние ересей на Церковь во II веке.

Группы гностиков отличались многообразием. Ириней сравнил это течение с мифической Гидрой, у которой взамен одной отрубленной головы вырастали две новые. Библиотека книг Нага Хаммади, обнаруженная в Египте в 1945 г. и постепенно издаваемая на протяжении последующих десятилетий, является тому подтверждением. Серьезные гностики прибегали к самым разным религиям как источникам духовной силы; будучи синкретистами, они смешивали элементы философии, язычества, христианства и иудаизма. Тем не менее есть несколько общих черт, которые объединяют столь разнородных искателей мудрости.

1. Есть некая высшая духовная сущность, называемая Отец, или Человек (отец Сына Человеческого), или Великий Невидимый Дух, или Бездна (см.: Ириней, "Против ересей", 1.1.1). У Василида это безымянный и несуществующий Бог; "несуществующий" в том смысле, что существует лишь то, что мы знаем, а Бога познать нельзя (Ипполит, "Опровержение", 7, 21-22). Эта сущность сверхчувственна, она выше, чем земной космос и его создатель - демиург, именуемый иначе как великий царь или бог, а у иудеев - Йалдаваоф или Саклас. Творец ничего не знает о высшем мире, пока на него не снизойдет просветление. Это частично спасает его и открывает путь к покаянию и обучению. Чувственный мир, бог и ангелы стоят ниже духовного или вообще являются средоточием зла. Также и плоть есть зло.

2. Некоторые из людей несут в себе частицу высшего духовного мира, которую можно разбудить премудростью (gnosis), и тогда возможно восхождение. Избранные к восхождению, осознав свою духовность, могут вырваться из плотской темницы. Такие люди знают, "кто мы, кем стали, кем были, где мы, куда идем, от чего избавлены, что есть рождение, а что возрождение" (Климент Александрийский, "Выдержки из Фео-дота", 78.2). Это означает начало новой жизни (отмеченной скромностью в пище и воздержанием от половой близости), в конце которой ждет избавление от плотской оболочки и возвращение в мир духа.

3. Основные доктрины гностицизма касаются происхождения вещей, отсюда расцвет мифотворчества. В разных вариантах София или Ахамоф (и то и другое слово значит "Премудрость") предстает как одно из чистых духовных существ (aeon, то есть "мир" или "вечность"), из которых состоит Полнота (pierото). Она мечтает познать высший Дух, но от ее любви рождается бесформенный плод, изгоняемый из Полноты. Из неудачного продукта страсти происходит хаос (Быт. 1:2), который Дух должен превратить в материальный мир. София и другие зоны взывают к Отцу. Из бесформенного плода страсти она лепит будущего творца, и его наполняет дух (Апокрифон от Иоанна; Валентин). Каким-то образом Софии удается вложить в созданных творцом людей частицу премудрости. Василид учил, что из семени несуществующего Бога родилось три сына, младший из которых стал богом мира сего, невежественным в отношении всего высшего (Ипполит, "Опровержение", 7.22.3-7.27.12).

4. Христианский гностицизм (и иудейский, если можно отделить один от другого) отличается частыми ссылками на Священное Писание. Самым важным местом считается начало Книги Бытия, однако некоторые работы (например, "Апокалипсис от Адама") охватывают большую часть ветхозаветной истории, которую толкуют как повествование о тайных беженцах, преследуемых Творцом. У гностиков встречаются экзотические теории толкования Библии, они используют разные имена Бога как обозначения разных существ, лишь одно из которых неизменно является главным Богом Ветхого Завета. Этот Бог злобен и глуп, особенно в учении офитов и наассеев, где самое почетное место отведено змию. Искушающий Еву змий на самом деле ее спаситель, он дает ей знание (gnosis), которое прячет от нее Творец.

Школы Валентина и Василида тщательно исследовали Ветхий и Новый Завет, оставив нам описание метода толкования в работе "Послание Птолемея Флоре". Птолемей утверждает, что Закон делится на три части, одна из которых написана старцами, вторая Моисеем и третья Богом, но не Отцом Иисуса Христа, который выше всех законов, а демиургом. Послание свидетельствует о том, что гностики считали Ветхий и большую часть Нового Завета весьма авторитетными и толковали текст с благоговейным тщанием. Самый ранний комментарий к новозаветному Писанию, известный историкам, - это толкование Евангелия от Иоанна, написанное гностиком Гераклионом из школы Валентина. Оно отличается пренебрежением к историческому значению текста ради поиска духовного смысла.

5. Спасение - это знание, которое дает великий Дух. Первым получает его Йалдаваоф или Архон. В системе Василида Евангелие доходит в первую очередь до великого Царя небесных сфер, затем о нем узнает второстепенный Царь подлунного мира, а уже после этого весть достигает Младенцев, сокрытых в семени и ожидающих своего рождения (то есть истинных гностиков). Василид, Валентин и другие считают гонцом Благой Вести Иисуса Христа, который пробуждает духовных людей, открывает им их подлинное естество, указывает путь к высшему знанию. В то же время Он устанавливает строгую иерархию, оставляя низшие существа в невежестве. Встречаются и другие спасители-просветители. Один из них - Сиф, третий сын Адама и ангел, о котором много пишут сифиане, является под видом Иисуса. Другой - Гермес, фигура, характерная для нехристианского гностицизма.

6. По поводу судьбы человечества имеются разногласия. Распространена идея Валентина о делении людей на три категории ("Трактат о трех естествах"; см. также: Ириней, "Против ересей", 1.6.1). Духовные могут быть уверены в своем спасении, ибо являются избранными гностиками. Плотские не имеют никакой надежды и обязательно погибнут. Душевные же (греч. psychikos), обладающие душой, во время плотской жизни могут быть обучены и в конце концов достигнуть спасения, хотя и неполного, в отличие от духовных. Обыкновенные христиане обычно относятся именно к этому неопределенному типу. Термин "душевный человек" взят Валентином из 1 Кор. 15:44-46. Три категории соответствуют мифологии гностиков: демиург (Йалдаваоф) обычно "душевный", ему доступно частичное спасение вне Полноты вместе с ему подобными.

Идея о трех типах людей встречается в ранней Церкви независимо от влияния гностиков; например, у Оригена, Тертуллиана и в некоторых монашеских движениях. Поныне многие не оставляют попыток выделить среди христиан "подлинных" или "возрожденных". У некоторых гностиков появлялись очень твердые убеждения по поводу печальной судьбы их противников, особенно в те периоды, когда они страдали от гонений со стороны большинства христиан.

7. Гностики искренне стремились постичь сущность Иисуса Христа и Его дел. Многие из них отличали тварное существо, чудесным образом произведенное на свет и наделенное многими добродетелями, от небесного Христа, вселившегося в него или соединившегося с ним. Наиболее ранние теории утверждают, что слияние произошло в момент крещения Иисуса. Духовный Спаситель не имеет отношения к плотскому рождению и смерти, Он покидает Иисуса на Голгофе. Гностики трактовали слова Иисуса: "Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?" - как обращение плотского человека к духовному Спасителю. Ириней приписывает одну из версий этой истории Василиду ("Против ересей", 1.24.3-7). Среди учеников Валентина ходила запутанная теория о сущности Христа как состоящей из нескольких уровней и личностей. Плотский Иисус, зачатый во чреве Девы, является сыном одновременно и Творца, и Святого Духа (последнему в гностицизме позволяется выходить за пределы чисто духовного мира); Младенец получается душевно-духовным. К человеку Иисусу присоединяется Слово (Логос), по повелению Отца покинувшее Полноту. Так Слово становится плотью, но не буквально: оно как бы облачается в оболочку, а потом избавляется от нее после крестного жертвоприношения. Духовные люди спасаются благодаря духу Иисуса, а душевные - благодаря его душе. Плоть же гибнет: материи не нужно спасение, впереди ждет вечная жизнь в сверхчувственном мире истинного знания.

В таком кратком изложении рассуждения гностиков кажутся не более чем фантастическими измышлениями, но на деле это - результат попыток дуалистов разобраться в новозаветных текстах. В их трактовке Ветхий Завет указывал на духовный мир чистого разума, знакомый по работам философов, а потому они не оказывались от него, подобно другим сектам. В рядах гностиков было немало набожных людей, хорошо знавших богословие и считавших поиск высшего знания продолжением их веры. Движение привлекало многих, его сторонники существовали и после того, как католичество стало государственной религией Римской империи.

В противовес гностицизму Ириней, Тертуллиан и другие выдвигали концепцию единого Бога: Творец и Высшая Духовная Сущность - одна Личность. Они настаивали, что единый Иисус Христос одновременно плоть и дух. Кроме того, они призывали к единству Церковь, хранящую верность этим постулатам. Оригену же удалось объединить лучшие черты гностицизма, которые уживаются с идеей единого Бога и единого Слова.

Сирийское христианство

Учение Маркиона и гностицизм в изложении Валентина и Василида широко распространились в Египте и дальше на восток, стали известны в Риме и Галлии. Где-то сторонники этих течений держались обособленно от христиан, а в других местах верующие традиционных и новых взглядов принадлежали к одним и тем же общинам.

В Сирии большое влияние имело аскетичное христианство, связанное с именем апостола Фомы. К крещению допускались только те, кто давал обет воздержания: одинокие хранили свое девство, а семейные продолжали жить вместе, отказавшись от исполнения супружеского долга. Большинство верующих предпочитали оставаться на положении оглашенных. Секта получила название "энкратитская ересь" (греч. enkrateia - "воздержание"). Некоторые из ее священных книг содержат идеи, близкие к гностицизму; таковы Деяния Фомы, Книга Фомы Спорщика и Евангелие от Фомы. Однако "Диатессарон" (неудачно представленный Иринеем в "Против ересей", 1.28.1; см. также: Евсевий, "Церковная история", 4.29.6-7) построен исключительно на четырех Евангелиях. Татиан создал из них единое Евангелие, ставшее общепринятым в Восточной Сирии на три столетия. Богословское учение Татиана сходно с идеями Иустина Мученика, чьим учеником он, по-видимому, являлся.

Греческие и латинские церкви бились над вопросами, поднятыми Маркионом и гностиками, а в это время, около 200 г., в Восточной Сирии появился человек по имени Вардесан, который опроверг идеи Маркиона и разработал теории происхождения мира и возникновения человеческой религии как двух независимых процессов. На Западе его немедленно зачислили в еретики.

В III веке возникло манихейство, необычайно талантливо соединившее христианство, гностицизм, дуализм и аскетические идеалы. Во главе движения стоял Мани, богослов-миссионер, яркая личность, чьи взгляды впоследствии оказали влияние на Августина.

Многообразие перечисленных христианских сект отражает положение Церкви во II столетии и среду, в которой развивалось богословие. Сирийское христианство пошло по пути, в конечном счете отвергнутому большинством церквей в империи. Более позднее богословие восточных земель оказалось пронизано идеями грекоязычных церквей, хотя ему и удалось сохранить свою самобытность. В данной книге у нас нет возможности останавливаться на нем подробнее, однако богословам Запада и Востока имеет смысл внимательно изучать сирийскую традицию и ознакомиться с ее глубокой духовностью.

Монтанизм

Кроме Маркиона и гностиков было еще одно движение, ставшее причиной разногласий и распрей в церквах. Появилось оно в Малой Азии, самой христианской из земель Римской империи во II веке, и называлось "монтанизм", или "фригийская ересь". Его расцвет пришелся на конец столетия (после 170 г.), в результате немало общин оказались расколоты. Евсевий дает движению крайне отрицательную оценку ("Церковная история", 5.16-18), но основывает ее не на собственных наблюдениях, а на дошедших слухах об экстатических пророчицах, странных знамениях и чудесах. Все эти необычные проявления приписывались бесовской силе, по этой причине советы пресвитеров единодушно отлучали от Церкви приверженцев нового движения.

На самом деле монтанисты придерживались крайне строгих правил поведения, что признают даже самые суровые их критики. Из их рядов вышли героические мученики ("Церковная история", 5.16-22), а суровость требований в вопросах о соблюдении постов, повторных браках вдов и вдовцов, прощении тяжких грехов, совершенных после крещения, превосходит обычаи любой правоверной христианской группы. Монтанисты верили, что обетованный в Ин. 14:26 Утешитель ныне явился и дал более строгие заповеди, чем оставленные Христом. В этом заключалась их главное отклонение от ортодоксального христианства.

В те дни пророки в церквах еще встречались, хотя все реже и реже, однако предсказания скорого конца света, который обязательно начнется во Фригии, мало отличались от общепринятых убеждений. Например, Иустин и Ириней считали, что Христос скоро вернется и установит Свое Царство на земле. Очевидно, что важнейшим вопросом в споре о монтанистах стали их суровые требования к верующим. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить работы Тертуллиана, написанные до и после его обращения. Когда в 200 г. в Африке он принял "новое пророчество", его взгляды на повторные браки, соблюдение постов и прощение тяжких грехов, совершенных после крещения, стали значительно строже.

Таким образом, монтанизм можно описать как "строгую дисциплину, основанную на новом откровении". Он возник в среде фригийских верующих, боровшихся за возрождение церквей. Причиной массового движения за "живое христианство" могло стать обмирщение городских церквей или проникновение в общины "интеллектуального богословия" (типа учения Иустина или гностицизма). Наверняка мы знаем лишь то, что местные епископы и советы пресвитеров заклеймили все движение как "бесовское" и отказались признавать монтанистское крещение. Эти решения церковного руководства заставили задуматься остальных верующих.

РАННИЕ АПОЛОГЕТЫ

Апологеты и апологетика

Внутренние споры и борьба с внешними противниками, отличавшие христианство II века, сохранились в характерных работах этого периода - "апологиях" (от греч. apologia - "заступничество, оправдание"), авторы которых вошли в историю как "апологеты". Подобные произведения направлены на доказательство собственной правоты и опровержение аргументов противника. Одним из ранних примеров является "Апология" Платона, написанная им после казни Сократа в форме речи этого великого мыслителя перед магистратом: подсудимый защищает свое учение и образ жизни от обвинений в поклонении чужим богам и растлении молодежи. Работа Платона не является точным воспроизведением подлинной сократовской речи; философ избрал такой литературный прием как возможность изложить аргументы в пользу идей своего учителя. Сходным образом христианские апологеты II века составляли открытые письма вымышленным людям (напр., "Послание к Диогнету" неизвестного автора или "К Автолику" Феофила) и императорам (работы Иустина, Афинагора и Мелитона), но вряд ли они доходили до последних.

Большая часть христианской литературы II столетия утрачена. К тому времени, как последние папирусные и пергаментные свитки окончательно истлели, заключенные в них идеи в лучшем случае устарели, а в худшем - стали казаться еретическими. Никому и в голову не пришло переписывать их. Благодаря единственной рукописи, погибшей уже в XX веке во время войны, до нас дошли три апологии Иустина Мученика: два послания императорам и один "Разговор с Трифоном иудеем", написанные между 140 и 163гг. От Афинагора (170 г.) и неизвестного автора "Послания к Диогнету" сохранилось по одному древнему манускрипту. Самый ранний апологет Кодрат известен лишь по упоминанию в записках Евсевия и нескольким фрагментам (Евсевий, "Церковная история", 4.3). Работа Аристида, написанная в 140г., существует только в расширенном сирийском переводе, а греческий оригинал утерян, за исключением нескольких фрагментов, вошедших в легенду о Варлааме и Иоасафе (VII век). Апология Мелитона Сардинского (175г.) сохранилась благодаря Евсевию, приводящему ее почти полностью. Кроме этого, имеются три книги Феофила Антиохийского, "К Автолику" и "Против эллинов" Татиана (последние датируются 180 г.). Всех этих авторов и относят к "апологетам II века".

В конце II столетия и в начале III начинают появляться работы латинян. Из них наиболее известны Тертуллиан и Минуций Феликс. Кроме того, на греческом были написаны "Протрептик" Климента Александрийского и "Против Цельса" Оригена. Эти работы мы не будем рассматривать, несмотря на то, что они во многом продолжают линию своих предшественников.

Обвинения и опровержения

Наиболее часто в апологетической литературе встречаются протесты в связи с несправедливыми гонениями на христиан. Говорится о том, что верующие - законопослушные граждане и никому не причиняют вреда. Мелитон возмущен "новыми указами" Марка Аврелия, позволяющими варварски грабить христиан. Людей карали просто за принадлежность к христианской общине - именно этому посвящена история Птолемея и Люция в "Апологии" 2.2 Иустина. Люций гневно вопрошает Урбика:

"За что караете вы человека - не прелюбодея, не блудника, не убийцу, не вора, не разбойника, не уличенного ни в каком преступлении, кроме того, что носит имя "христианин"? Твой суд, о Урбик, недостоин нашего набожного императора [имеется в виду Марк Аврелий], оскорбляет философа, сына кесаря [сомонарх и наследник престола Коммодий], оскверняет священный сенат".

Апологеты много писали о христианской морали. Феофил подробно разбирает десять евангельских заповедей, Аристид и автор "Послания к Диогнету" красноречиво рассказывают о добродетельной жизни верующих, называя их "праведной душой общества". Особенно резко отвергались обвинения в людоедстве ("Фиестийские трапезы") и в кровосмесительных оргиях ("Эдипова связь"), характерных, скорее, для греческих басен, чем для христианской веры. Иустин, Афинагор и Мелитон взывают к справедливости и нравственности власть имущих: пусть христиан проверят честно и законно, тогда их невинность станет очевидной (см.: Афинагор, "Посольство", 1-3). Иустин в больших подробностях описывает порядок проведения крещения и причастия именно с целью опровергнуть лживые домыслы о том, что происходит на христианских собраниях. Таинственность, обычно окружавшая эти обряды, несомненно, давала повод для подозрений.

Апологеты заговорили о том, что культура Эллады полна предсказаний и предчувствий пришествия Христа. Особенно тщательное исследование по этому вопросу приводится у Климента Александрийского. В греческой литературе, особенно у древнейших провидцев и стихотворцев, есть ссылки на Бога, намного более близкие к монотеизму, чем к язычеству (об этом неоднократно говорит Афинагор). Сильным аргументом становится общая хронология античной Греции (эпохи Гомера) и библейских событий (к такому способу прибегал Феофил). Удачным приемом считалось обращение к дохристианским иудейским апологиям, где доказывалось, что Платон и другие греческие философы заимствовали лучшие из своих идей у библейского Моисея. При таком раскладе эллины оказывались похитителями чужих мыслей и, в то же время, единомышленниками христиан, поскольку высказывали сходную концепцию Бога.

Немалая доля апологетики посвящена критике нехристианских религий и нападкам на античную литературу. В первую очередь речь идет о языческих мифах и культах. Поэзия Гомера и классические афинские трагедии нередко выводят богов как участников человеческой истории. Эти книги изучали в школах. По свидетельству Платона в "Государстве", Сократ считал недопустимым, чтобы дети читали о безнравственных похождениях богов, оскорбляющих неизменную, совершенную и сверхприродную Сущность - Бога. После Сократа идею о высшей Сущности, как единственной, неделимой, самодвижущейся и всепроникающей, выдвинул Ксено-фан (около 530 г. до н. э.), а Феаген Мегарский (немного спустя) пытался оправдать неправедные поступки богов в произведениях Гомера и утверждал, что все эти истории иносказательны и скрывают глубокие философские истины.

Обе точки зрения собрали немало сторонников на протяжении веков, обеспечив материалом христианских философов типа Иустина, который считал Сократа своим естественным союзником ("Апология", 1.46). При описании современных им культов апологеты не отрицали, что языческие боги являются людям и творят чудеса. Вопреки распространенному мнению, христиане II века признавали обоснованность историй о волшебных предсказаниях и мистических видениях. Однако Иустин и другие объясняли эти события вмешательством злых духов, которые обманывают людей и черпают силы из приношений наивных охотников за чудесами ("Апология", 1.6).

Наиболее серьезную угрозу для христиан представляло обвинение в "атеизме", или безбожии. В отличие от иудеев христиане не хранили верность обычаям предков. Большинство их перешло в новую веру из греко-римской религии, отвергнув ее богов. Как мы уже видели, во время крещения особое место отводилось отречению от злых духов, и об этом было известно властям. В свою защиту христиане заявляли, что отрекаются от ложных богов и бесов во имя единственного истинного Бога. Иустин ("Апология", 1.5-6) утверждает, что гонениями на верующих управляют демоны, называющие себя богами и обманывающие людей. Сократ погиб вследствие их происков. Логос, подвигший Сократа высказываться против лжебогов, - это Иисус Христос, верующие в Которого обвиняются в атеизме за нежелание поклониться идолам. Далее Иустин приводит нечто подобное правилу веры, произносимому при крещении:

"Мы признаемся в безбожии, если речь идет о таких богах, а не о единственно истинном Боге, Отце праведности, воздержанности и всякой добродетели, свободном от скверны. Ему же и Сыну, исшедшему от Него и научившему нас всему, и воинству добрых ангелов, следующих за Ним, и Духу пророчеств мы поклоняемся и возносим хвалу, ибо Их познали в разуме и истине".

С Отцом связана "всякая добродетель", а со злыми демонами (богами) - всякая скверна. Ангелы, связанные с Сыном, отражают желание Иустина показать, что и у христиан есть свой "пантеон". Острое ощущение верующих, что они живут, окруженные посланниками добрых и злых сил, не могло не оказать влияния на богословские идеи раннего христианства.

Бог и Слово

Как мы видели, "символ веры" Иустина говорит о сверхприродном Боге-Отце, Его Сыне (с ангелами) и Духе пророчеств. Такое троичное построение соответствует и правилу веры, которое читали при крещении. Однако при рассмотрении богословия апологетов бросается в глаза, как правило, "двоичность" их мышления: они склонны говорить о Боге и Слове, а не об Отце, Сыне и Святом Духе. Термин "Троица" еще не вошел в обиход. Феофил первым применил греческое слово triad, когда писал о трех первых днях творения как символизирующих "Троицу" - Бога, Его Слово и Его Премудрость ("К Автолику", 2.15), а в самом начале III века Тер-тулиан ввел в обращение латинское слово trinitas в том же значении.

Зная, что постулаты веры, произносимые в торжественных случаях, имели троичное деление, следует разобраться, почему апологии Иустина и других отличаются "двоичностью". Наиболее простое объяснение таково: работы, направленные против греческой идеологии, должны были иметь точки соприкосновения с ней.

Среди эллинов была распространена идея о высшем, совершенном, неподвижном Боге и второстепенном посреднике, создавшем Землю и управляющем ею. Такую систему мироздания можно найти у платоника Альбинона из Малой Азии, современника и соотечественника Иустина. Если Иисус Христос - Слово Божие, как утверждается в Священном Писании, то от этой концепции можно легко перейти к философии. Как часто подчеркивает Иустин, Бог - выше любого имени, неизменен, неописуем, неизречен и являет собой Абсолютное Благо ("Апология", 1.10, 1.61, 2.6). Эти слова очень похожи на выражения в платоновском "Тимее", 28-29. Бог есть то, что "во всем всегда остается одно и то же" ("Разговор с Трифоном иудеем", 3; см.: Платон, "Федон", 78), однако Он действует в мире, творя и просвещая. Таким образом, Слово движется, участвует в земных делах, способно общаться с людьми (например, с Моисеем у горящего куста), но при этом Оно же является основой мирового порядка, Разумом, просвещающим великих мудрецов прошлого типа Сократа или Авраама. Это Слово и приняло плоть, стало Человеком в лице Иисуса Христа, дабы люди могли познать полноту истины.

Апологетам было хорошо известно, что "слово" (logos) имеет несколько значений. В логике стоицизма различались logos endiathetos ("слово непосредственное") и logosprophorikos ("слово выраженное"). Первое относилось к внутренним мыслительным способностям и разуму, это было слово, думаемое, но не произнесенное вслух. Сойдя с языка, оно становилось "выраженным", сохраняя свою мудрость и точность, иначе _же - превращалось в подобие рева неразумных животных (aloga zoo). Если Христа, Сына Божия, называть "Слово Божие", Logos, то подобное различие в значениях может пригодиться (Иустин указывает на это косвенно, Феофил говорит прямо). У Бога всегда есть logos, поскольку Он премудр и разумен. При сотворении мира Он произносит его, говоря: "Да будет свет", и так logos становится Словом, с Которым "Отец может вести беседу" (Иустин, "Разговор с Трифоном иудеем", 62.4).

Произнесенный logos совместим и с платоническими идеями, поскольку вещи состоят из формы и материи; познавая вещь, разум воспринимает форму. В платонизме сотворение мира видится как придание хаотичной предбытийной материи некоей рациональной формы, именно этим занимается демиург в "Тимее". Иустин с явным удовольствием приводит начальные строки Книги Бытия, утверждая, что речь идет об одном и том же: земля была безвидна и пуста, пока Бог не заговорил; тогда logos начал творить. Апологет предполагает, что Платон позаимствовал эту идею у Моисея ("Апология", 1.10; 1.59; Платон, "Тимей", 51). Когда Бог сказал: "Сотворим [множественное число] человека по образу нашему", Он обращался к Слову ("Разговор с Трифоном иудеем", 60).

Иустин использует принятое у стоиков выражение logos spermatikos ("порождающее слово"), чтобы показать наличие истины в нехристианской философии. Космос управляется собственным разумом, так же люди обладают долей мудрости, однако у философов истина содержится лишь частично. Христианам дана вся полнота Слова, исходящего от "нерожденного и неизреченного Бога", ибо logos "стал ради нас человеком, причастником наших страданий, чтобы привести нас к исцелению"; Он достоин поклонения и любви, будучи "рядом с Богом" ("Апология", 2.13). Верующие постигают творящую Силу, присутствующую в Иисусе Христе, и избавляются от невежества и мучений. Та же разумная Сила, или "Слава Господня", рожденная Богом прежде сотворения мира, появляется в Ветхом Завете под разнообразными именами: "порой это Сын, а порой - Премудрость, иногда Ангел, а иногда - Бог, Господь, Слово, Вождь" ("Разговор с Трифоном иудеем", 61.1).

Святой Дух и Троица

Ранее мы заметили, что церковь, к которой принадлежал Иустин, поклонялась Богу в трех Лицах. В отличие от других Иустин смело описывает внутреннюю жизнь общины, и троичная формулировка сопровождает все обряды. Целью апологета было заступиться за христиан, неповинных в мерзостях, приписанных им злой молвой. Несколько раз он сравнивает церковный порядок с обычаями, принятыми в нехристианских религиях. В рассказе о крещении троичное имя Бога встречается дважды:

"Во имя Бога, Отца и Господа всего сущего, и Иисуса Христа, Спасителя нашего, и Духа Святого приемлют омовение водою... С водою, на него изливаемою, изрекают имя Бога Отца и Господа всего сущего... и имя Иисуса Христа, распятого при Понтии Пилате, и имя Духа Святого, глаголевшего через пророков о Иисусе; и озаренный Им, омыт ест