Оскар Егер
К оглавлению
Том первый
Книга III
"ИСТОРИЯ ЭЛЛИНОВ ПОСЛЕ ПОБЕДЫ ПРИ ПЛАТЕЯХ"
ГЛАВА ПЕРВАЯ "Век Перикла"
Введение
В 479 г. до н. э. в битвах при Платеях и Микале было остановлено наступление персов на европейский материк. Кто же остановил разноплеменные толпы, собранные по одной воле самодержавных азиатских царей, потомков Кира Великого? Несколько городов и областей, которые в общей сложности не равнялись по размерам даже одной из персидских сатрапий, - против нескольких областей, правда, в минуту опасности они соединились в один военный союз, в котором, однако, не было единства и все зависело от доброй воли отдельных его членов. К тому же не все области Греции принимали участие в союзе. Так, в Пелопоннесе две важные области, Арголида и Ахайя, остались нейтральными, чуждыми общему делу, а в Средней Греции центральное государство Беотия открыто и энергично приняло сторону Персии, в лагере которой и без того было немалое число недовольных греческими порядками и изгнанников из греческих городов. Политическое и военное управление союзными силами было далеко не гениальным, а скорее даже очень плохим. В важнейших местах число войск было недостаточно, удобнейшие случайности были пропущены, накануне решительных действий все было полно раздора. Исходы этих действий, закончившихся при Саламине и Платеях победами, постоянно представлялись более чем сомнительными. Объяснить можно, конечно, все, что уже случилось, и в данном случае также поводы к победе малого числа над массой отыскать и указать нетрудно. Тем не менее, однако, всем участникам событий они представлялись чем-то вроде чуда, да так чудом и остались для потомства.
Но как бы то ни было, громадная опасность миновала. Она миновала довольно быстро, так что никому и в голову не приходило теснее сплотиться для защиты против возможности подобных случайностей в будущем. На следующий день после Платейской битвы, во время первого воодушевления, в груди всех греков шевельнулось чувство сознания общего эллинского единства. Стали говорить о большом национальном празднестве, о празднестве "освобождения", которое следовало бы установить и через каждые пять лет праздновать на священном поле Платейской битвы; затем даже на ближайших Олимпийских играх, в 477 г. до н. э., настроение было еще очень возвышенное. Не победители были предметом общего внимания на играх, а афинянин Фемистокл, победитель при Саламине. Но только о народном празднике (Элевтериях) замолкли вскоре, и сам военный союз эллинских государств распался прежде, чем пала последняя персидская крепость в Европе (470 г. до н. э.).
Спарта и Пелопоннес
Все общеэллинские предприятия, непосредственно связанные с походом 479 г. до н. э., - наказание Фив, изгнание персов с их позиций на Геллеспонте (Сеста, Византия) - кончились успешно. Затем наступил чрезвычайно странный поворот в политике: спартанцы, а с ними и все пелопоннесцы, уклонились от продолжения войны. В то же время победитель при Платеях, Павсаний, возмечтав быть тираном над всей Элладой, как говорит о нем Геродот, с помощью персидского царя долгое время занимал положение в Клеонах, потом был призван обратно в Спарту, замышлял государственный переворот, но был выдан одним рабом и заморен голодом в том храме, где он искал себе убежища (466 г. до н. э.). Эта измена была признаком внутреннего распада, в который эпоха борьбы с персами и побед, одержанных над ними, повергла спартанское государственное устройство. Война с персами требовала и политического, и военного искусства в более обширном смысле, чем это было доступно Спарте. Человек, стоявший во главе 100-тысячного войска эллинов и разбивший персов в большом сражении, конечно, не мог равняться с теми царями-полководцами, которые предводительствовали спартанцами в мелких стычках с мессенцами и аргивянами; не мог примириться с придирчивой проверкой его действий эфорами - органами подозрительной и недоверчивой аристократии, чтобы не поколебать свой авторитет главнокомандующего над всей союзной армией. Было еще много других вопросов: если Спарта предполагала оставаться во главе Эллады, то она должна была принять на себя и начальствование на море, а между тем у нее не было своего флота, да и завести его она могла, только поступившись многими сторонами своего внутреннего устройства. К тому же и положение периэков, которые все же были свободными эллинами, вызывало размышление; и об илотах, оказавших некоторые услуги на войне, тоже приходилось подумать... По некоторым известиям, все эти вопросы были подробно исследованы на одном из народных собраний; и вероятно, не один раз, а часто и много раз обсуждались те же вопросы и были даже главным предметом разговора в сисситиях между спартанскими мужами. Но в результате получился крайне непоследовательный вывод: решили отказаться от того славного пути, который открывался Спарте после победы над персами. Приняв это решение, все опять зажили как прежде, как будто персы никогда в Грецию не приходили, стали по-прежнему заниматься телесными упражнениями, участвовать в народных собраниях, праздновать празднества - все, как велось исстари. Наблюдение над царями стало более придирчивым, более мелочным со времен гибели Павсания, который рассчитывал поднять против Спарты илотов и тем указал на слабое место Спарты. Вскоре опять пришлось вступить в мелочные усобицы с аргивянами, своими старыми врагами, затем порвать дружбу с Элидой, затем усмирять опасное восстание города Тегеи и других аркадских местечек... И если материальное положение в период, последовавший за персидскими войнами, и было благоприятно, то политическая жизнь в Пелопоннесе, после подавления Спартой некоторых демократических стремлений, вызванных возбуждением умов во время персидских войн, была вялой и бесплодной и проявлялась в Спарте, и особенно в Коринфе, только в затаенном озлоблении и ненависти против Афин, которые вскоре во всем превзошли Спарту и отодвинули ее на задний план.
Афины.
В Афинах действительно было чему позавидовать: тут во всем была видна ясность, энергия, подъем духовной жизни. Афиняне достигли полной зрелости и в несколько лет, в несколько месяцев многому научились; судьба послала им в это многознаменательное время такого государственного мужа, который ясно сознавал, куда бессознательно стремились жизненные силы его народа.
Афинская тетрадрахма.
АВЕРС. Голова Афины Паллады, покровительницы города.
РЕВЕРС. Сова с масличной ветвью и три начальные греческие буквы названия города.
Фемистокл в высшей мере обладал теми свойствами, которые необходимы великому политику - умел соединять идеальные побуждения с практическим взглядом и осмысленным отношением к тому, что предстояло совершить; и рядом с ним Аристид (в канун Саламинской битвы они оба примирились), дополнявший его, когда было необходимо, остерегавший его, побуждавший его к уступкам. О деятельности Фемистокла известно мало, но оставленное им громкое имя доказывает, что все великие и простейшие мысли дальнейшего развития афинской политики исходили от него. Эти мысли пережили Фемистокла и были в основном приведены в исполнение или, по крайней мере, были на пути к осуществлению, когда какая-то неизвестная тягостная необходимость побудила его земляков, или, вернее, влиятельный кружок из нескольких знатнейших родов, отстранить Фемистокла в угоду спартанцам. Уже в 470 г. до н. э. он подвергся остракизму и вынужден был искать себе убежища там, где его находили все изгнанники - у персидского двора. Там, в маленьком городке Магнесии, который великодушно был дан ему на кормление, победитель при Саламине скончался подданным персидского царя (463 г. до н. э.) в то время, когда его родной город достиг высшей степени процветания.
Укрепление Афин
Первой мерой, принятой по совету Фемистокла, было укрепление Афин, т. е. обеспечение их независимости. Это укрепление совершилось прежде чем кто бы то ни было вздумал поднять против него голос. Это могла сделать только Спарта. Когда же она действительно вздумала высказаться против укрепления Афин, стена, над постройкой которой работало все население, была уже возведена и служила городу оплотом. Была укреплена и гавань, которую по достоинству умел оценить тот же Фемистокл, и укрепления были воздвигнуты в то время, когда все население было занято восстановлением самого города и постройкой домов. Весьма значительная часть персидской военной добычи выпала на долю Афин, и афиняне целиком употребили их на величественные и общеполезные сооружения. В тесной связи с этими обширными замыслами во внутреннем государственном устройстве была проведена важная реформа, приписываемая осторожному и консервативному Аристиду. Все почетные права, даже должность архонта, стали доступны младшему из сословий - сословию фетов. Это отчасти могло быть вызвано тем, что война доставила грекам массу рабов, и этот наплыв несколько изменил общественные отношения: люди свободные, даже из наименее состоятельных классов, как бы повысились в значении. События и политические случайности ближайшего периода афинской истории способствовали тому, что все афиняне стали составлять своего рода аристократию, что в значительной степени содействовало уравнению всех классов общества.
Союз приморских городов
Укрепление города и его гаваней было только неизбежным вступлением к смело задуманному плану внешней политики. Чтобы избежать опасностей, которые грозили со стороны несколько потрясенного, но все же могущественного Персидского царства, надлежало всюду продолжать вести ее поступательно, создавая персам всякого рода затруднения в их собственных морях, на их побережьях. К этой политике неизбежно должны были пристать все островные и материковые города малоазийского побережья. И вот на месте общеэллинского военного союза, который фактически разрушился, теперь выступил союз береговых и островных городов Эгейского моря. В состав этого союза вошли ионийские общины, хотя вначале в нем участвовали и некоторые дорийские государства, как о. Кос и о. Родос, и эта однородность была верным ручательством за его прочность и развитие в будущем. Руководящей силой в союзе были Афины, обладавшие всеми необходимыми данными для подобного руководства: на их стороне была главная, тесно сплоченная сила. Из Афин в лучшее время выходили и настоящие вожди союза - привлекательные люди и крупные деятели, подобные Аристиду, и рядом с ним Кимону, сыну Мильтиада, юному, но чрезвычайно талантливому полководцу. Аристид, осторожный и неподкупный, был первым распорядителем союзной кассы, которая хранилась на о. Делос - древнем сборном пункте всех ионийцев.
Фрагмент декора храма в Делосе
Он сумел повести дело так, что все мелкие государства сами спешили вступить в союз, а не он им это участие навязывал, как это сделали бы Фемистокл и Мильтиад. Но главным образом великий политический такт, положенный в основу этого дела, афиняне выказали в том, что сами на себя возложили важнейшие трудности при его выполнении.
Кимон. Битва при Евримедонте
В 468 г. до н. э. умер Аристид. Его место занял Кимон, человек, поражавший своей наружностью, воин, вождь, удачливый в выполнении своих предприятий и дальновидный в составлении планов. Величавый характер тогдашней афинской политики явствует из надписи, в которой приведены имена граждан одной филы, которые в течение одного года пали на службе своего отечества в Египте, Финикии, на Эгине, на Кипре и в Мегаре. Самым крупным из военных подвигов, совершенных афинянами и их союзниками под началом Кимона, была победа, в один и тот же день одержанная при устье р. Евримедонт (в Памфилии) над персидским флотом, персидским сухопутным войском и поспешавшими на помощь к нему 80 финикийскими кораблями (465 г. до н. э.). Один из современных греческих писателей так выразил впечатление от этого события: "С тех пор, как море отделяет Азию от Европы и бушующий Арес правит городами людей, ничего подобного никогда не было совершено смертными одновременно и на суше, и на море". Любопытно, что при этих морских походах в Азию и других обширных замыслах афиняне, однако, не упустили и ближайшей задачи и весьма строго обуздали морских разбойников, свирепствовавших на Эгейском море.
Отношения к Спарте
Для подобных предприятий на дальней чужбине, которые общими успехами все теснее и теснее связывали между собой участников союза, одно было существенно необходимо: добрые отношения к Спарте, взиравшей на эти успехи со спокойствием, которое едва ли было особенно доброжелательным. Кимон принял на себя труд установить это доброе согласие между Спартой и Афинами, и, душою сочувствуя этой примирительной политике, в виде любезности назвал даже одного из своих сыновей Лакедемонием. Он был глубоко проникнут убеждением, что дела в Элладе только тогда могут находиться в некоторого рода спокойном равновесии, когда могущественной Спарте будет предоставлена особая сфера влияния. Но не так думало молодое афинское поколение, и в 464 г. эта консервативная политика, которая все еще держалась идеи военного союза, существовавшего во время войны за освобождение, должна была выдержать тягостное испытание. Страшное землетрясение посетило в этом году Лаконию и почти до основания разрушило большую часть Спарты. Это грозное бедствие вызвало общее восстание илотов, которые особенно неохотно выносили свой гнет со времен Персидской войны; господство дорийцев в Лаконии, только что успевших оправиться от усиленной борьбы с Аркадией, подвергалось величайшей опасности. Известия из Спарты вызвали большое возбуждение умов в Афинах. Политики, твердо державшиеся идей Фемистокла, считали, что Спарту следует предоставить на волю ее злой судьбы, т. к. она всюду становится Афинам поперек дороги. Но это была дурная политика: если ее держаться, то было бы еще последовательней помочь ее падению и открыто принять сторону восставших илотов. Против такой политики вооружилось все аристократическое и консервативное, что было в Афинах да и во всей Элладе. Спарту не следовало ослаблять: "не следовало отпрягать одного из коней, везущих колесницу Эллады", - таково было мнение Кимона, и эта благородная политика была настоящей. Но вскоре сами спартанцы сделали ее невозможной.
Восстание мессенцев. Кимон и Перикл.
Они кое-как справились со своими мятежниками, и непосредственная опасность была устранена мужественной твердостью царя Архидама и военной готовностью дорийского войска. Власть спартанцев нельзя было считать вполне восстановленной, потому что значительная часть войска мятежников еще держалась на Итоме, в сердце Мессении. По просьбе спартанского правительства в его распоряжение был отправлен вспомогательный отряд афинского войска; этого было нелегко добиться друзьям Спарты - партии Кимона - в Афинах. Возможно, что само появление афинян рядом с их утеснителями уже смутило мятежников; тогда спартанцы тотчас же вообразили, что они сами управятся с врагом, и отослали афинское войско, рассыпавшись в благодарностях, которые при данных условиях были прямым оскорблением (461 г.).
Этот сам по себе незначительный эпизод составляет как бы поворот во внутренней и внешней истории Греции. В Афинах вскоре произошло полное падение кимоновской партии, благодаря которой городу пришлось испытать такое унижение. Кимон был устранен остракизмом, и на первый план выступил Перикл, сын того Ксантиппа, который при Микале предводительствовал афинским войском.
Перикл - правитель государства
Перикл с этого мгновения оставался во главе аттического государства в течение тридцати лет (с очень небольшими перерывами). Историк Фукидид называет это долгое пребывание первого гражданина Афин у власти "монархией Перикла". Занимая одну из всем доступных должностей, не обладая никаким иным средством, кроме свободной речи, он вершил всей внешней и внутренней политикой своего народа в течение почти трети столетия и управлял своими беспокойными согражданами как полноправный государь. Он происходил из старого и знаменитого рода; по матери Алкмеонид, он стоял в критические годы близко к руководящим кругам. Отличительной чертой Перикла, по сравнению со всеми его сверстниками, была именно его постоянная серьезность и вдумчивость, при которой он не знал наслаждения выше философской беседы и занятий государственными делами.
Перикл. Античный мраморный бюст эпохи Фидия
Такое соединение философского мышления с глубоким, практически верным взглядом на жизнь и действительность редко встречается в одном человеке, а в нем это соединение представлялось естественным и гармоничным.
Развитие Делосского союза
Государственный муж, подобный Периклу, не отделяет внешней политики от внутренней и рассматривает их только во взаимодействии. На смертном одре - по известному рассказу - он ставил себе в особенную заслугу то, что ни одна женщина в Аттике не носила печальной одежды по его вине. Он придавал своим словам только то значение, что ни одна из веденных им войн не была вызвана его честолюбием, а все вызывались только одной безусловной государственной необходимостью. К числу таких войн, пожалуй, следует отнести блестящие и громкие войны против Персии, которые нельзя было прекратить по произволу, да еще приходилось посылать подкрепления для поддержки восстания в Египте (460 г.). Но и в самой Греции Периклу представлялись задачи, более близкие и более настоятельно требующие разрешения. Одна из них заключалась в превращении военного союза в настоящий союз государств. Делосский союз был союзом сильного со многими слабыми, добровольный, но по самой сущности своей - неразрывный. Но те, что были послабее, и самые слабые, находили, что мнимая независимость обходится им чересчур дорого: вооружения, поддержка в полной готовности и мобилизации военных кораблей - все это действительно в большой массе обходилось дешевле. Вот почему они предпочли платить Афинам вместо доставки Кораблей соответствующую, не очень большую сумму. За уплату этой суммы Афины правили за них общую союзническую повинность, поставляли корабли, платили жалованье матросам. Таким путем первенствующее государство легко и просто забрало в руки все военные преимущества. Это было необходимо, но противно эллинским обычаям. Только по присущей эллинам склонности к розни и вольности наиболее сильные участники союза - Наксос в 466 г. до н. э., а Фасос в 465 г. до н. э. - попытались отказаться от союза. Эти попытки были энергично подавлены, сопротивление сломлено, побежденные союзники стали платить Афинам сумму, соответствующую количеству их кораблей, должны были выдать свои корабли, даже срыть укрепления.
Таким образом, они утратили свою самостоятельность, и около 460 г. до н. э. только у трех больших островов - Хиоса, Самоса и Лесбоса - уцелели собственные корабли. Несколько лет спустя (454 г. до н. э.), когда усиленные вооружения царя Артаксеркса вызвали опасные возможности предстоящего вторжения финикийских кораблей в Эгейское море, союзная касса о. Делоса была перенесена в Афины и там стала храниться в Акрополе. Это было как раз в то время, когда афиняне заботились о дополнении системы афинских укреплений соединением старого города посредством длинных стен с обеими гаванями [Перикл говорил, что город, окруженный таким образом, становится так же неприступен, как остров, омываемый морем.]. Таким образом, Афины стали столицей большого союза государств, в состав которого в цветущее время входило до 300 городов или городов-государств. Этот союз распадался на пять округов - ионийский, геллеспонтский, фракийский, карийский и островной. Все города-государства, входившие в состав союза, - одни более, другие менее - испытывали на себе сильное влияние Афин, которое, впрочем, вовсе не стесняло их самостоятельности. Так, например, право чеканить монету было оставлено за ними всеми, и потому одни чеканили ее по образу Эгины, другие по аттическому или финикийскому, или даже персидскому.
Серебряные монеты греческих островных городов-государств.
Андрос (слева). АВЕРС. Голова Диониса в венке из плюща. РЕВЕРС. Пантера.
Парос (в центре). АВЕРС. Женская голова. РЕВЕРС. Стоящая коза.
Самос (справа) с характерной львиной головой, которая часто изображалась на щитах воинов городского ополчения.
Монета Мегеры.
АВЕРС. Голова Апполона в венке.
РЕВЕРС. Кифера.
Планы эллинского единения
Было трудно решить вопрос, долго ли просуществуют рядом этот ионийский или афинский союз и старый пелопоннесский или спартанский? Решение этого вопроса было тем более затруднительно, что были еще в Греции и большие, и малые общины, не примкнувшие ни к тому, ни к другому союзу. События 464 и 461 гг. до н. э. выяснили только полное несогласие обоюдных интересов Спарты и Афин. В Афинах, среди кругов, близких к главному распорядителю судеб государства, знали, что когда-нибудь дело дойдет до расчета между обеими державами-соперницами. Сохранилось известие, по которому Перикл будто бы лелеял такой план: пригласить все эллинские города, большие и малые, на общий съезд в Афины, и на этом съезде обсудить вопрос о восстановлении всех разрушенных варварами святилищ, об учреждении некоторых общих жертвоприношений и об установлении общего мира на море, одним словом, воспроизвести нечто вроде общеэллинской амфиктионии для более тесного сближения и умиротворения беспокойных элементов греческого мира. Говорили, будто бы послы, которым было поручено пригласить города на съезд, выехали из Афин, но весь план разрушился из-за несогласия Спарты.
Среднегреческие усобицы
Во всяком случае, со времени падения Кимона положение стало более натянутым. До этого времени в афинской политике было принято держаться подальше от Пелопоннеса. В 459 г. до н. э. привлекли к союзу небольшую, но очень важную по своему положению на Истме Мегару, а через это завладели и двумя хорошими гаванями - Нисеей (при Сардоническом заливе) и Пагами (при Коринфском заливе). Война, которая завязалась из-за этого с соседними дорийскими городами - Эгиной, Коринфом, Эпидавром, Трезеной - побудила спартанцев выслать войска за Истм. В союзе с фиванцами они разбили в 457 г. афинское войско при Танагре; это поражение в следующем году было заглажено победой, одержанной афинянами в той же местности, при Энофитах, и в том же году вечно враждебная Афинам, а подчас даже весьма опасная Эгина была захвачена, стены ее города снесены и на эгинцев наложена дань. В это самое время спартанцам удалось настолько справиться с мятежниками на Итоме, что те решили очистить эту местность, если им будет открыт свободный путь из Пелопоннеса. Афиняне тотчас же отвели для этих желанных союзников город Навпакт на северном берегу Коринфского залива, из которого незадолго перед этим изгнали локров. По другую сторону залива, близ тех же мест, к афинскому морскому союзу присоединились некоторые из ахейских городов, а в Ионическом море острова Закинф и Кефалления. Но зато на дальнем Востоке, в Египте, афиняне потерпели поражение: их войско, отправленное на помощь восставшим египтянам, было окружено персами на одном из островов Нила, и после 18-месячной осады вынуждено было сдаться; одновременно там же погибла и флотилия из 50 триер (453 г. до н. э.). Но зато в том же году, столь обильном событиями, был положен последний камень на стены, соединявшие город с гаванями. Может быть, в связи с египетским эпизодом в Афинах стало временно преобладать более мирное настроение, и граждане опять стали склоняться к политике Кимона, который в 454 г. до н. э. возвратился в Афины. В 451 г. до н. э. между афинским и спартанским союзами было установлено пятилетнее перемирие.
Кимонов мир. 449 г.
С этим временем совпало окончание Персидской войны. Кимон умер во время последней экспедиции против старого врага - перед г. Китионом (на о. Кипре); после его смерти была одержана еще одна победа при Кипрском Саламине. Затем афинская эскадра была вызвана обратно, и наступил мирный период, которому древние придали название Кимонова мира. В данное время трудно решить, был ли то прочный мир, заключенный с Персидским царем Артаксерксом I, или только временное перемирие, заключенное с сатрапами западных провинций Персидского царства. Несомненно, однако, что какое-то соглашение существовало и что для него были выработаны соответствующие условия. Афиняне отказались от вмешательства в кипрские и египетские дела, персы не стали требовать дани с греческих городов Малой Азии. Персидские военные корабли более не появлялись в Эгейском море.
Перемирие со Спартой
В том же году истек срок перемирия между государствами Греции. Фокейцы поссорились с Дельфийской общиной, что привело к вмешательству спартанцев, которые вступились за дельфийцев, и к вмешательству афинян, заступившихся за фокейцев. Гораздо опаснее для Афин был следующий, 447 г. до н. э. В Беотии поднялся мятеж против демократической партии и афинского союза. Отряд афинского войска, поспешивший на помощь демократам, потерпел поражение при Коронее, что послужило сигналом к восстанию враждебных Афинам партий в некоторых городах на Эвбее и в Мегаре. На подкрепление Мегары пришло спартанское войско. Перикл подавил восстание, а наступавшее спартанское войско побудил к отступлению благодаря тому, что подкупил молодого царя Плистоанакта и его советника. Вероятно, это произошло благодаря переговорам, которые привели к соглашению. Перикл, обладавший важнейшей доблестью каждого хорошего правителя - умением знать, что достижимо - на время приостановился, видя, что еще не настало время для осуществления его планов. Афины отступились от Мегары и своих приобретений в Пелопоннесе, и таким образом появилась возможность добиться заключения мирного договора между Спартой и Афинами на тридцатилетний срок (445 г. до н. э.).
Мирный договор
Десятилетие, последовавшее за заключением этого мира, можно считать счастливейшим в жизни эллинского народа. Воспользуемся же возможностью бросить взгляд на этот разнообразный мир и на ту многостороннюю и величавую работу во всех областях человеческого творчества и труда, которые веку Перикла, как совершенно правильно называется это время, придали значение эпохи, важной для всех последующих поколений, всемирно-исторической эпохи в возвышенном смысле этого слова.
Пелопоннес
Хотя в этот век город Афины и вся Аттика оставили далеко за собой все остальные части Эллады, без их обзора богатство афинской жизни оказалось бы не вполне ясным. В южной части Греции, в Пелопоннесе, наиболее оживленным было северо-восточное побережье, и здесь Коринф, благодаря своему необычайно выгодному положению, казалось, был предназначен быть столицей, пожалуй, даже столицей всей Эллады.
Развалины храма Афины Халмитис в Коринфе
Город лежал между Сароническим и Коринфским заливами и обладал двумя гаванями - Лехеем на западе и Кенхреями на востоке, причем обе гавани были соединены весьма оживленной в то время дорогой. Сам же город Коринф лежал у подошвы неприступной горы, Акрокоринфа, которая придавала городу большое стратегическое значение. Население Коринфа было смешанным; в нем был силен дорийский элемент, и потому уже, как и по естественной торговой конкуренции, оно было враждебно настроено против афинского населения, причем не обладало ни политическим тактом, ни духом афинян. Это население было сильно испорчено постоянным приливом пестрой толпы, привлекаемой сюда торговлей; легкая и обильная нажива собирала здесь множество мошенников и промышлявших развратом. Притом и городов тут было много и на близких расстояниях: Сикион, Эпидавр, Трезена, Флиунт - у каждого из них все же была какая-нибудь особенность или специальность, которой он славился, как, например, Эпидавр своими врачами. В ахейских городах западного берега, небольших, расположенных на узкой полосе берега, было мало заметно торговое и промышленное оживление, которое ключом кипело в соседних восточных городах, а равно и средние местности Пелопоннеса - Арголида, Аркадия, Элида - носили на себе особый характер. Из них Арголида жила замкнутой, неподвижной, сумрачной жизнью. Она не принимала никакого участия в национальной борьбе с персами и была исключительно озабочена только ревнивым охранением своей полной самостоятельности против могущественной Спарты. Аркадия была полностью горной страной, площадью около 5 тысяч кв. км, редко населена и мало посещаема иноземцами. Население ее жило скотоводством и охотой, а храбрые жители этой страны, которая не могла даже прокормить все свое население, были готовы к услугам всех и каждого в качестве воинов-наемников. При этом они отличались чрезвычайной привязанностью к своей родной земле, но это чувство позднее выразилось настолько сильно, что могло собрать воедино страну, в то время еще разделенную на пять областей с пятью довольно отдаленными друг от друга городами: Тегеей, Мантинеей, Орхоменом, Фенеем и Клитором. Совсем иной характер носила Элида, соседняя с Аркадией, с западной стороны примыкавшая к морю. То была равнина, в некоторых частях пересеченная холмами и орошаемая несколькими небольшими реками, в том числе Алфеем и Пенеем, и многими ручьями; страна была зажиточная, благодаря олимпийским празднествам, на которые каждые четыре года собиралась вся Греция в долине Алфея, и народонаселение вынуждено было жить со всеми в ладу. Весь юг полуострова занимало государство Спарта, которое существенно не изменилось от того, что великие события, совершившиеся в Греции, возвысили Спарту в положение первенствующей державы. Здесь на все смотрели с военной точки зрения; слава спартанской непобедимости нашла сильную поддержку в нескольких храбро выдержанных боях, а главным образом в общем, счастливом исходе войны, хотя эта слава, конечно, не могла относиться к спартанскому государственному управлению и военной администрации, насколько они выказались в Персидских войнах. Совершенства военной выправки и боевой готовности спартанского войска усилились за последнее время и блистательно проявились в только что законченной весьма трудной и опасной, так называемой третьей Мессенской войне. Там, где речь шла о подавлении всяких попыток к восстанию со стороны подчиненных Спарте народов, тотчас появлялось и согласие, и единство в действиях между всеми властями, царями, эфорами и герусией, между тем как в остальное время все они весьма недружелюбно и недоверчиво относились друг к другу. Единственным большим городом в Лаконии была Спарта, но страна была покрыта довольно частыми поселениями периэков и еще более частыми, всюду раскиданными поселениями илотов. Печальное зрелище представляла Мессения после того, как в 456 г. ее покинули последние свободные граждане. Она была прекраснейшей из всех местностей Эллады, обильно орошена, способна производить всякие нежные плоды, разнообразна по своему прелестному ландшафту. Незначительное население, еще уцелевшее в Мессении, совершенно разъединенное с остальными эллинами, сурово и грубо управляемое спартанцами, постепенно вымирало, как вымирали и воспоминания о героях былых Мессенских войн.
Развалины городской стены в Мессении.
Средняя Греция
В Средней Греции две страны, Акарнания (2,5 тыс. кв. км.) и Этолия (4 тыс. кв. км.) почти не участвовали в общей эллинской жизни, были заняты мелочным торгом и промыслом; даже больших дорог в этих странах не было, одни только проселки. В Этолии почти вовсе не было городов, все ходили вооруженные, как в древние времена. Очень незначительна была, несмотря на свое знаменитое имя, маленькая Дорида, всего в 220 кв. км. величиной и притом еще поросшая лесом. Большие дороги с запада на восток и с севера на юг шли мимо, обходя эту маленькую страну, через соседнюю область фокейцев, в которой находился важный центр культа, священный город Дельфы, весьма оживленный, хотя в это время Дельфийский оракул утратил до некоторой степени свое былое значение. Беотия, занимавшая около 4 тыс. кв. км, вела свою особую, областную жизнь. Около 1/4 всего пространства страны занимало рыбное Копаидское озеро, остальная область, за исключением горных округов Геликона и Киферона, обладала плодородной почвой. Много было там малых городов, но ни один не мог тягаться с Фивами, где преобладала старая и богатая аристократия. Через западные склоны Киферона можно было проникнуть в лежавшую на Истме наименьшую из стран Греции Мегариду; близость к ней больших городов служила ей поддержкой, а их взаимная близость обеспечивала ее независимость.
Афины в век Перикла
Один из древних писателей, описывая общее положение Греции в 445 г. до н. э., говорит, что торжественные собрания, состязания в виде общественных игр, праздничные жертвоприношения богам и все то, что может обозначать собой счастливое и мирное положение общества, можно было в это время повсеместно встретить в Греции; но эти слова по отношению к тогдашней Аттике и ее древней столице, Афинам, оказались бы, конечно, далеко не исчерпывающими всего содержания их тогдашней жизни. Афинский гражданин третьего сословия, которому удалось пережить дни Марафона и Саламина, жил тогда жизнью, какая до него не выпадала на долю ни одному смертному и представляла собой ряд высоких и благороднейших наслаждений, призывавших все силы души к напряженной деятельности. Все граждане, вырастая, с раннего детства воспитывались в убеждении, что их существование неразрывно связано с отечеством, и нельзя не заметить, что это понимание только у афинян впервые появилось в совершенно ясной и для всех одинаково понятной форме. Это отечество, утраченное ими во время грозной эпохи вторжения персов, было им по особой необычайной милости богов возвращено после упорной, кровавой и достославнейшей борьбы, и их любовь к этому отечеству была безграничная, исключающая всякие личные, эгоистические стремления. Этот гражданин должен был помнить, как на его глазах родной город был восстановлен из пепла и развалин, в силу особых условий сумел достигнуть того, что даже в среде зажиточных граждан сохранилась скромность и простота жизни и в то же время деньги обильно притекали со всех сторон там, где воздвигались общественные здания - арсеналы, верфи, храмы, которые роскошно строились и великолепно украшались.
Афинский Акрополь. Реконструкция Г. Релендера.
Вид с западного парадного входа, украшенного построенными Периклом Пропилеями
В ту пору у афинян вошло в обыкновение, что гражданин должен жить для государства, и только имея в виду такое воззрение, можно ясно представить эту демократию, которая не удовлетворилась даже выборным началом и для занятия важнейших должностей - для судов, совета, архонтства просто призывала граждан по жребию. В своем развитии эта демократия выработала, наконец, закон Эфиальта (Эфиальт во времена Перикла стоял хотя и значительно ниже Перикла, но все же во главе передовой демократической партии), по которому у ареопага, сохранившего при начале во всем своем составе аристократический характер, было отнято всякое влияние на политику и законодательство (460 г. до н. э.). В этом отношении обязанности ареопага перешли к избираемой по жребию комиссии номофилаков (стражей закона). Вероятно, в это же время была учреждена должность софронистов, которые должны были наблюдать за жизнью юношей.
Домашнее воспитание в Афинах имело гораздо больше значения, чем в Спарте. Чувствовался, однако, большой недостаток в том благодетельном, нравственно воспитательном влиянии матери, которое существует теперь у современных народов. Мать-афинянка лишь в очень редких случаях могла быть полезна подрастающему сыну в чем бы то ни было, кроме указаний, касавшихся внешности. Тесные, искренние отношения редко существовали между супругами, и детям почти не удавалось узнать семейную жизнь в том смысле, как мы ее понимаем теперь. Высшего умственного развития и образования женщины достигали только в том случае, когда переходили за пределы обыденной нравственной жизни. Даже первый из афинян этого времени, Перикл, за то счастье, которое приносила ему связь с такой умной и высокообразованной подругой жизни, как Аспазия, уроженка Милета, должен был выносить те плоские и грязные шутки, которыми осыпали Аспазию комики на сцене. В однообразие жизни женщины-афинянки только жертвоприношения да иные религиозные обряды вносили некоторое содержание и перемену, но по отношению к мужчинам честная женщина была окружена ореолом, как нечто далекое от реальной жизни, от всего обыденного и пошлого, и ее влияние было велико и благодетельно.
Процессия афинянок, во время Панафинейского праздника.
Барельеф с Парфенона.
Как ни были непристойны представления о богах, передаваемые общераспространенным мифом, как ни отвратительна та распущенность, которая дает возможность комикам вышучивать этот мир богов, лишь бы рассмешить публику, все же нельзя не признать, что эти боги и служение им были некоторого рода нравственной силой, и, может быть, в век Перикла более чем когда-либо, т. к. в это время великие писатели воспользовались древним мифом о богах как удобнейшим материалом и неиссякаемым источником для своих драматических творений. У домашнего очага, на улицах и торжищах города, перед каждым заседанием суда, каждым народным собранием, во всех проявлениях общественной и домашней жизни - всюду рядом с действительностью выступал мир идеальных образов и символических олицетворений; и такой связующей нитью они проходили через всю жизнь человека, от колыбели до могилы. С представлением об этих богах грек вступал на корабль, бился в битве, и каждого, даже самого ничтожного, эти представления переносили в духовный мир. Собственно школьное ученье для афинянина не имело большого значения, круг его сведений был очень ограничен; особенно изучение основ религии было древним совершенно неизвестно.
Главный зал Парфенона со статуей Афины работы Фидия.
Реконструкция Г. Редендера.
Религия была в жизни, в нравах, в преданиях... Характерной чертой преподавания было то, что кроме родного языка никому и в голову не приходило изучать иноземные языки или нуждаться в их понимании. Этим преимуществом пользовались только рабы, которые, живя в Греции, научились, кроме своего отечественного, греческому языку. В школах, где сообразно климатическим условиям страны ученье начиналось очень рано, мальчики учились чтению, письму и счету. Гомер, давно ставший книгой из книг, был в школах главным руководством для упражнений и главным образовательным средством; в школе преподавалась и музыка, в виде игры на инструменте, подобном цитре. О методе, о плане ученья, особенно о теоретическом преподавании не было и речи, и для того немногого, что давала школа, нужно было еще находить время среди разнообразных телесных упражнений, которым юноши обучались в трех гимнасиях города, где афинскому юношеству приходилось учиться более, нежели спартанскому на его плацах. Шестнадцатым годом заканчивалось для юноши общее образование, насколько его могла дать школа. Однако же именно во времена Перикла стала сильно высказываться потребность в высшем обучении, и начала развиваться софистика в качестве учебного искусства, в высшем значении этого слова.
Военный танец аттических юношей.
Античный барельеф.
Юности был положен предел в виде первой воинской службы. Юноша, достигший расцвета (эфеб), должен был поступить на службу государства и два года нести ее в гарнизоне одного из укрепленных мест Аттики. Только когда он исполнял эту обязанность, его заносили в лексиархикон (список) его общины и он получал право посещать народное собрание. С той поры, когда он начинал принимать участие в жизни государства, его воспитание считалось вполне законченным. Тут он имел возможность посвятить себя призванию государственного деятеля или избрать иную дорогу: дорога на государственную службу была открыта только тем, кто обладал некоторым достатком, т. к. только с тридцатого года каждому были доступны важнейшие почетные должности в общине. Для этих должностей - для службы присяжными или для работы в совете пятисот рядом с множеством всяких комиссий и специальных служб - было необходимо множество людей. Поскольку у афинян была еще и внешняя политика, также требовавшая деятелей, то при 20 или 30 тысячах полноправных граждан можно предположить, что для большинства афинян домашняя жизнь была немыслима. Ремесла и мелкая промышленность, как и значительная доля крупной промышленности, были в руках иноземных переселенцев или метеков, не обладавших никакими гражданскими правами и заботившихся исключительно о своем заработке. Они платили умеренную пошлину и выбирали из граждан простата или патрона, который был их представителем в суде. Эти метеки не всегда принадлежали к эллинской национальности. Впрочем, полноправное афинское гражданство, хотя и давало в обществе положение привилегированное, не было, однако, недостижимым. Общество, так быстро идущее по пути прогресса, не могло обойтись без того, чтобы не дать льготных прав и иноземцам. Дарование этого права государство ставило в зависимость от согласия афинских граждан, а они - сыновья свободных афинян и свободных уроженок Аттики - составляли, в сущности, аристократию, проникнутую сознанием собственного достоинства не только по отношению к рабам, но и по отношению к союзникам. И деятельность этой аристократии была так необходима и так существенно важна, что гелиастам за исправляемую ими должность давалось умеренное жалование; то же производилось и по отношению к народным собраниям, которые становились все более и более частыми. За исполнение гражданских обязанностей по участию в экклесии платилось самое скромное вознаграждение. Надо, однако, предполагать, что в то время, о котором идет речь, в Аттике еще был велик избыток народных сил, т. к. афиняне все еще продолжали основывать важные колонии в дальних странах (в 443 г. до н. э. Фурии в Италии, в 437 г. до н. э. Амфиполь на Стримоне). При такого рода выселениях вошло в обычай, что выселенцы из Афин отдавали в аренду принадлежавший им участок городской земли, а сумму, получаемую в виде арендной платы, прокучивали в Афинах. Из этого видно, как выгодно было принадлежать к этой аристократической демократии.
Искусство, литература и науки.
Большая война обрушилась на Элладу, когда жизнь греческого народа во всех его многочисленных городских центрах культуры была в полном расцвете, и все искусства и науки уже успели благополучно преодолеть первые трудности и препятствия. Стоит только припомнить несколько фактов, чтобы в этом осязательнее убедиться и доказать, что афинская демократия довершила начатое тиранией. В 620 г. до н. э. на Самосе был выстроен храм Геры, в том самом году, в котором тиран Феаген Мегарский одарил свой народ водопроводом. В 548 г. до н. э. дотла сгорел Дельфийский храм и на собранные деньги был вновь отстроен, причем изгнанный род Алкмеонидов внес главную долю в складчину, и это было поставлено ему в заслугу. В это время процветала Эгинская школа искусств, по уцелевшим произведениям которой зритель видит, что остается сделать один решительный шаг для достижения верха совершенства. Когда в 500 г. до н. э. рухнули подмостки, на которых происходили представления еще юного драматического театра в Афинах, подмостки были заменены каменным театром.
Общий вид театра Диониса в Афинах.
Реконструкция Г. Релендера.
С 628 г. до н. э. есть сведения о статуях победителей на Олимпийских играх (олимпиоников) и об известных художниках, которые постепенно эти статуи совершенствовали: Агелад Аргосский, Канах Сикионский, Антенор Афинский; последний из них в 509 г. до н. э. изваял статую Гармодия и Аристогитона, убийц Гиппарха. На поприще поэзии - богатая лирика, сменившая эпическую поэзию. Целый ряд выдающихся деятелей виден в VI в. до н. э. К упомянутым нужно добавить элегического поэта Мимнерма, баснописца Эзопа, Стесихора, Ивика, Анакреонта, Симонида, Феогнида, Фокилида, Гиппонакта, Эпихарма. С 511 г. до н. э. на первый план выступают драматические писатели, начиная с Фриниха. И наука быстро пошла вперед в этом плодовитом VI в. до н. э. Из Египта в Элладу был принесен удобный письменный материал папирус, вскоре ставший одной из важных статей торговли. Проза стала вырабатываться, изречения мудрецов, выводы строгого естествознания, с трудом приобретенные теми скудными средствами, какие иногда были в руках ученых, сведения о чужих землях, которые открывались любознательности и торговому духу народа, уже не стали передаваться одной только речью. Культура, которая выражалась в писаных книгах, удобных для чтения, и даже в целых библиотеках, была в полном ходу, и, между тем как философы и писатели продолжали пользоваться связной речью как наиболее удобным способом сообщения и изложения своих мыслей, появилась уже целая литература логографий, прозаических народных и исторических сказаний, и было даже положено основание врачебной науке, для которой многое было сделано гениальным врачом Демокедом. Его жизнь, полная приключений, может служить характерным образцом жизни эллина в этот бурный и многообещающий период.
Он родился в южной Италии, в городе Кротоне, который славился двумя особенностями, не имеющими между собой ничего общего: здесь воспитывались лучшие борцы и гимнасты, и здесь же существовала целая философская школа, применявшая к жизни свои воззрения и стремления. Здешние философы были последователями самосского уроженца Пифагора и способствовали тому, что город Кротон прославился чистотой своих нравов, мудрым управлением и благоустройством. Когда Демокед поссорился со своим отцом, то убежал от него и на Эгине уже занимался врачеванием, где-то ранее научившись врачебному искусству. Вскоре после этого он явился в Афины, но самосский тиран Поликрат переманил его к себе, предложив ему два таланта ежегодного содержания. В свите Поликрата он совершил гибельное путешествие в Магнесию, во время которого этот замечательный правитель был убит коварным персидским сатрапом Оройтом. Вместе с остальными рабами Поликрата Демокед прибыл в Сузы, где быстрое правосудие Дария покарало коварного сатрапа. Случилось однажды, что царь вывихнул себе на охоте ногу, и египетские врачи не только не помогли ему, а еще больше растравили его ногу своими сильными средствами. Придворные встревожились и стали придумывать, как бы помочь делу. Кто-то вспомнил эллина-врача, о котором некогда много говорили в Сардах; его отыскали, связанным привели к царю. Ему удалось вылечить царя, который наградил его двумя золотыми цепями, а вскоре этот врач опять стал ему необходим. У Демокеда всего было вдоволь - он был удостоен высокой чести обедать за одним столом с Дарием, он занимал самое завидное положение в царстве, но он - грек, и для него весь этот блеск не мог заменить блага свободы, непостижимой для персов. Ему удалось так угодить первой из царских жен, Атоссе, дочери Кира, что та выхлопотала ему разрешение или поручение сопровождать персидскую экспедицию, посланную в Грецию для разведок. При его отъезде царь очень выразительно внушил своим персам, чтобы они непременно вернули ему этого дорогого человека, которого он сверх того осыпал милостями. В Таренте ему удалось ускользнуть от своих спутников. Ему посчастливилось достигнуть цели своих пламенных желаний - своего родного Кротона, и когда персы вздумали схватить его там, то им растолковали, что так в эллинском городе не делается. Он окончил свою тревожную жизнь как истый эллин. После того, как он у себя на родине добился почетного положения и женился на дочери знаменитейшего из кротонских атлетов Милона, он был вовлечен в политические распри между аристократией и демократией, это неизбежное зло всех мелких греческих государств, и был убит одним из своих политических противников.
После войны.
Опасение давно ожидаемого грозного столкновения с Персидским царством, та тяжелая атмосфера ожидания, которая предшествовала грозе в течение 500-480, 479 гг. до н. э., несколько замедлила и задержала полный расцвет умственной и художественной жизни греков, и он наступил уже только после победы при Платеях. И в Греции произошло то же, что везде: величавые произведения во всех областях духовной жизни явились в счастливый 50-летний период (480-430 гг. до н. э.), в связи с воодушевлением, вызванным войной и победой; но вместе с тем этот художественный и умственный подъем стоял в несомненной зависимости от материального подъема, от усиления промышленности и торговли, которые внесли жизнь в массу народа и послужили внешним побуждением к развитию беспримерной творческой и художественной деятельности, которые в течение нескольких десятилетий в сто раз умножили умственный и культурный капитал человечества. Большое влияние в этом цветущем периоде должны были оказать миллиарды персидской добычи: особенно способствовало развитию этой деятельности то чувство безопасности, которое было всем внушено победой на суше и на море. Масса денег вдруг хлынула в руки людей, а нравы были еще не испорчены, люди были трудолюбивы, довольствовались немногим, были физически крепки, воинственны. Более всего поражает в это время и в этом народе изумительное взаимодействие всех его сил. С 480 по 432 гг. до н. э. в Афинах и их окрестностях (следовательно, на пространстве одного из средних по величине швейцарских кантонов) были воздвигнуты следующие большие сооружения: Тесейон - большой храм в дорическом стиле; Пестрый Портик (460 г. до н. э.), украшенный живописью Полигнота с Фасоса и Микона Афинского; дивный храм Афины на Акрополе; Парфенон, начатый в 448 г. до н. э. и оконченный в 437-438 гг. до н. э. Иктином и Калликратом; Пропилеи, воздвигнутые Мнесиклом в 437-433 гг. до н. э.
Парфенон. Вид с запада.
Храм Эрехтейон на Акрополе. Реконструкция Ч. Нимана.
Чрезвычайно замечательно описание Афин, хотя и относящееся к гораздо более позднему времени, одним из греческих ученых - Павсанием, жившим во II в. н. э. С любопытством осматривая многочисленные памятники Афин, еще уцелевшие во всей своей красоте со времен Перикла, он с восторгом описывает их, сообщая о каждом все то, что мог собрать от местных жителей, от жрецов при храмах, даже от женщин. Картина, которую он рисует, действительно поразительна. Афины, уже полуразрушенные, но все еще переполненные дивными произведениями искусства и бесчисленными памятниками красноречивой древности, спустя 700 лет после века Перикла все еще производили на ученого эллина чарующее впечатление. По этому впечатлению можно судить о том обаянии, которое производил этот дивный город в период своего полного процветания. Павсаний описывает Афины от самого вступления в город, со стороны Пирея, от гробниц именитых афинских мужей, которые с этой стороны возвышались по обеим сторонам дороги, до великолепных храмов и зданий, окружавших священный холм Акрополя. Он ведет за собой по широким улицам, уставленным бесконечными рядами бронзовых изображений, воздвигнутых в честь героев, полубогов и великих людей древности, описывает Пританей с его серебряными статуями, подробно говорит о фресках, передающих отдельные эпизоды Троянской войны и Марафонской битвы на стенах Пестрого Портика, с изумлением рассказывает о храме Зевса, украшенном ста двадцатью колоннами из фригийского и ливийского мрамора, о превосходных статуях, вставленных в его ниши, украшенных алебастром и золотом.
Битва с кентаврами. Барельефы Парфенона.
Кариатиды храма Эрехтейон.
От Пританея, по пути, окаймленному по обе стороны бронзовыми треножниками, он ведет к древнему храму Диониса и к обширному театру, украшенному мраморными изваяниями авторов трагедий и комедий, дивится громадной позолоченной голове Медузы Горгоны, художественно изображенной на щите, украшающем стену между театром и Акрополем, и затем переходит к описанию этой священной твердыни Афин, заключавшей в себе важнейшие святилища и святыни города и дивные сокровища искусства, принадлежавшие вдохновенному резцу Фидия и Праксителя. Павсаний особенно восторгается входом в Акрополь, украшенным конными статуями неизвестных ему всадников. "Этот вход, - говорит он, - был сделан из белого мрамора и как своими размерами, так и украшениями превосходит все изящнейшее из виденного мною". Чрезвычайно любопытно, что Павсаний подробно описывает знаменитое, причислявшееся тогда к чудесам света, изображение Афины Паллады, изваянное в колоссальном размере Фидием из золота и слоновой кости и бесследно исчезнувшее во время одного из афинских разгромов. "Статуя богини сделана из золота и слоновой кости, посреди ее шлема видно изображение сфинкса, богиня облечена в длинную одежду, покрывающую даже ее ступни. На груди Афины находится голова Медузы, изваянная из слоновой кости. Около богини - статуя Ники, почти четырех локтей в вышину. Афина в руках держит копье; около ее ног поставлен щит, а внизу, рядом с копьем, извивается змея".
Мраморная статуя Афины, найденная в Афинах в 1880 г. Считается копией знаменитой Афины Парфенонской работы Фидия.
В то же время, что и в Афинах, горячая, неутомимая деятельность проявилась везде: великолепные постройки в Акраганте Сицилийском, храм Аполлона в Фигалии, телестрион в Элевсине относятся к этому же времени, а в 432 г. до н. э. был закончен храм Зевса в Олимпии, для которого величайший из скульпторов того времени, Фидий, изваял статую Зевса, почитаемую за совершеннейшее произведение древней пластики [Тот же Фидий в 440 г. до н. э. изваял для Парфенона громадную статую Афины.].
Зал храма Зевса в Олимпии с колоссальной статуей Зевса работы Фидия.
Реконструкция Г. Релендера.
Рядом с ним действовали его ученики - Алкамен, с произведениями которого знакомят раскопки в Олимпии, и Агоракрит; заслуживают упоминания и его соперники: Поликлет Аргосский и Мирон из Элевтер (из Аттики). От Фидия еще сохранились весьма значительные остатки его произведений, некогда украшавших Парфенон. Стоит сравнить совершеннейшие произведения ассирийского и египетского искусств с этими беспощадно изуродованными остатками цветущего периода искусств в Греции, чтобы убедиться в громадном прогрессе, который был сделан греками и особенно ясно бросается в глаза в этой области искусства, хотя и вообще проявился во всех областях творчества, как откровение нового умственного принципа. На глубокое соотношение высшего, идеальнейшего в одной ветви искусства, с высшим в другой указывает рассказ о том, как Фидий, создавая своего Зевса Олимпийского, припоминал те стихи из Илиады, в которых Гомер представляет этого бога в беседе с Фетидой, умоляющей его даровать славу ее сыну Ахиллу, первообразу всех эллинских героев. И вот то, что силой своего творческого таланта поэт воссоздавал в своем воображении задолго до Фидия, было здесь живо представлено Фидиевым резцом. Но в этот блестящий период и сама поэзия, в ином смысле, стала оживотворять свои образы, и этим путем производит такое глубокое впечатление на современное общество, какого никогда не удавалось достигнуть и самому Гомеру.
Драма
Драматические представления были уже в это время главной составной частью Дионисийских празднеств. Заслуживает внимания то, что и к этой области искусства был применен принцип состязания, которого нигде не было на Востоке, между тем как в Греции везде, особенно на народных празднествах, состязания всякого рода занимают главное место. Знаменитые писатели добивались получения наград, которые ежегодно назначались от государства. В 483 г. до н. э. на этом поприще одержал первую свою победу Эсхил (род. в 525 г. до н. э. в Элевсине); в 468 г. до н. э. над ним уже одержал победу более молодой поэт, Софокл; третий, хотя и упоминаемый рядом с ними; но гораздо ниже их стоящий, Еврипид (он родился, кажется, в день Саламинской битвы), одержал первую победу на состязании 441 г. до н. э. Если принять в соображение, что Эсхил оставил 90 пьес, что Софоклу, достигшему глубокой старости, приписывают 113, и что александрийские ученые еще обладали 72 трагедиями Еврипида, то можно представить себе, как то время было богато умственной деятельностью, даже если взять только одну эту сторону афинской духовной жизни.
Развалины Акрополя с южной стороны. На первом плане остатки здания Одеона и храма Асклепиада.
Еврипид. Античная статуя.
На самом же деле надо сказать, что и поэты на афинской почве были поставлены чрезвычайно благоприятно. Тот материал, который представляли поэтам сказания об их народных богах и героях, был и неисчерпаем, и удоборастяжим. Этот материал был уже разработан и в живом сказании, и в наивном народном изложении, и в передаче поэтов, и даже в скульптуре настолько, насколько желательно для драматического поэта. В народе этот материал был настолько знаком, что зритель или слушатель уже с полуслова схватывал и усваивал себе мысль поэта. Появление божественных существ в этих драмах никого не могло удивить: автор возвышал значение действия, и не только не оскорблял, но даже не затрагивал нравственного чувства, выводя на сцену Эвменид, Океанид, Аполлона или титана Прометея. Только высшего из богов, самого Зевса, авторы не выводили на сцену по естественному чувству религиозного такта - это также симптом немаловажный. Для диалога была избрана чрезвычайно удобная форма ямбического триметра, мало стеснявшего свободу языка и все же достаточно возвышавшего речь над уровнем обыденной действительности.
Идеальный элемент драмы был еще значительно усилен особенным искусственным средством - участием хора, который, не вникая глубоко в драматическое действие, служил, однако, как бы посредником между действием, происходившим на сцене, и зрителями, заставляя их смотреть на действие глазами действующих лиц и живее испытывать все ощущения, волновавшие их на сцене. Но этот мифологический элемент был, однако, настолько силен, что, увлекая фантазию в сверхъестественный мир, делал возможными на сцене даже такие мотивы (например, в мифе об Эдипе), которые теперь показались бы невыносимыми, а с другой стороны, - дозволял автору (как, например, Эсхилу в его "Персах") облекать в драматическую форму события из самого недавнего прошлого. Мифологическое покрывало, которое легко было накинуть на любой сюжет, до некоторой степени отнимало у сюжета реальную подкладку и как бы одухотворяло его. И театр еще не снизошел до обычной разговорной формы: представления происходили редко, и при Дионисийских празднествах были одной из частей, входивших в состав религиозного обряда. Уже само их значение вызывало в публике такое настроение, о каком невозможно иметь понятия при современных театральных представлениях. К этому еще прибавлялся и интерес, возбуждаемый состязанием авторов, которые иногда вызывали ожесточенную борьбу между зрителями, разделявшимися на партии. Только представив все эти условия, можно постигнуть, как могла публика в афинском театре высидеть все время, нужное для представления многих трилогий, одна за другой являвшихся на сцене, причем для необходимого успокоения и уравновешивания ощущений употребляли довольно наивный, но весьма действенный способ: вслед за трагедиями обыкновенно давали сатировскую драму, шутовскую интермедию с пляской, черпая ее сюжет из того же круга сказаний, к которому принадлежала трилогия.
Статуэтка, изображающая греческого актера-трагика.
Эсхил. Античный бюст.
Эсхил и Софокл достаточно характеризуют богатство драматической литературы этого времени. Более молодой Еврипид показывает, как обыденные таланты пользовались этим богатством, как они его опошляли, как расточали, разбрасывали и как злоупотребляли им. Эсхил - старейший из всех драматургов, один из "марафонских бойцов", как сами греки называли суровых героев этого времени, которое вскоре стало им чуждым и не вполне понятным. Погружаясь в величавый мир богов первобытного времени, с некоторого рода мистическим настроением, Эсхил постоянно борется с мыслью, для которой не всегда находит подходящее выражение; следя за его драмами, невольно спрашиваешь себя: для кого, собственно, были сочинены хоры в его драмах, т. к. большинство зрителей никак не могло их понять, а читающая публика только еще начинала развиваться. По-видимому, этот великий и строгий писатель уже не совсем хорошо себя чувствовал в Афинах времени Перикла; но едва ли его удаление из Афин стояло в связи с появлением на сцене его величавой трилогии - "Агамемнон", "Хоэфоры", "Эвмениды", которая явилась как бы ответом на демократические новшества 460 г. до н. э. В конце этой трилогии он выставляет древний ареопаг в полном значении и величии учреждения, глубоко сросшегося с жизнью народа. Вскоре после этого он покинул Афины и два года спустя умер в Геле, в Сицилии. Его младший современник Софокл всегда представляется более близким, потому что дает прекрасное в более легкой, ясной и доступной форме. Он принадлежал к тем счастливым смертным, которым судьба доставила возможность спокойно излить всю полноту своего гения в своих художественных произведений. Его долгая жизнь совпадает с блестящим периодом в жизни его народа; родившись во времена Марафонской битвы, он умер в глубокой старости, в тот самый год, когда Афины торжествовали свою последнюю победу в гибельной войне. Его драмы понимаются без всякого труда, потому что диалог, действие сделались в его время уже важнейшей частью драмы, а хор был поставлен в гармоническое соотношение с драматическим действием. Вполне ясный язык прекрасно передает идеи Софокла, глубокие, но не заключающие в себе ничего мистического. Ничто не может быть яснее, понятнее и вместе с тем трогательнее, как, например, в "Антигоне" это противопоставление государственного права и дочерней обязанности, писаного и неписаного закона, которое и приводит, наконец, к столкновению. Нельзя не упомянуть о том, что внешние условия, при которых эти пьесы ставились на сцене, были весьма разумны и не слишком уклонялись от естественности.
Софокл. Античная статуя
Автор сам наблюдал за постановкой своей пьесы, хорами заведовали богатые, именитые граждане, которые принимали на себя почетную обязанность хорегов (руководителей хора), роли в драмах исполнялись хотя и не дилетантами, но тогда еще и не профессиональными актерами, и сцена, и места для зрителей тогда еще были устроены очень просто, и мало способствовали иллюзии, предоставляя воображению зрителей дополнять действие, и публика была не та, что теперь посещает театр, не вся знать и чернь, и не все энтузиасты, любители или люди, не знающие, чем себя развлечь... Публику составлял действительно весь народ, который, однако, обладал в самом широком смысле весьма тонким и естественным аристократизмом. И денежный вопрос, вопрос гонорара, был обойден чрезвычайно деликатно, он сводился к довольно значительному, почетному вознаграждению в виде жалования, которое государство от имени народа выплачивало победителю. Все отлично сознавали, что драматические произведения должны оказывать сильное влияние на дух народа; вот почему, например, на Фриниха был наложен штраф в 1 тысячу драхм за то, что он позволил себе избрать сюжетом трагедии, предназначенной для народа, такое горестное и возмутительное событие, как взятие Милета персами в 494 г. По замечанию одного из тончайших умов этого столь богатого талантами времени, "писатели для взрослых то же, что учителя для юношей"; и если Гомер и Гесиод создали для греков образы божеств, придали форму и определенность их еще грубым религиозным представлениям, то об Эсхиле и Софокле можно сказать, что они этому гомеровско-гесиодовскому миру богов и тем народным представлениям, которые были с ними связаны, придали более глубокое нравственно-религиозное содержание или извлекли из них и развили их нравственную сущность. Эсхил и Софокл и все современные им творческие умы, работавшие в других областях искусства и науки, несомненно имеют то достоинство, что еще несколько задержали развитие критики у этого народа, одаренного необычайно ясным разумением и склонного к скептицизму, и дали ему в период его полной зрелости полезный и целительный противовес в своих произведениях.
Историческое повествование. Геродот
Они разделяли это достоинство с человеком, который был первым творцом первого исторического труда в Греции. То был Геродот Галикарнасский.
Геродот. Античный бюст.
Родившись персидским подданным, но эллин по духу и плоти, Геродот умел трезво и серьезно усвоить резкую противоположность эллинства и варварства, и борьбу между эллинами и варварами положил в основу большого исторического сочинения, в котором собрал результаты целой жизни, проведенной в путешествиях и пытливых исследованиях. Он уже вполне ясно сознавал разницу между вымыслом и историей, и поэтому доискивался истины, действительности; что религия персов, в противоположность греческой, придавала важное значение правдивости, было ему известно и произвело на него глубокое впечатление. Он уже пользовался критикой для твердой установки факта и проявил замечательную справедливость в своих заключениях о людях и вещах. Можно сказать, что, в понимании чуждых национальностей (египтян, персов и многих других) он остался единичным явлением и ни один из последующих греческих историков его не только не превзошел, но и не сравнялся с ним в этом отношении. Он нашел себе отечество в Афинах, если только подобный ему исследователь может иметь отечество; умер он в Фуриях (в южной Италии), в младшей из афинских колоний, несколько лет спустя после начала злосчастной Пелопоннесской войны.
Философия
И философские исследования, впервые начавшиеся в Ионии, не прекращались в это полное независимости время; по самому своему существу, раз зародившись, этого рода исследования уже не могут быть остановлены. Наиболее замечательным из философов в этом веке был Анаксагор Клазоменский. Продолжая работу предшествовавших исследователей и доискиваясь "начала вещей" - вне чувственных ощущений, вне "обманов зрения и слуха" - стараясь определить сущность истинного бытия, он набрел на новое понятие о всеобъемлющем духе, создавшем вселенную - понятие, которое дало ему возможность вступить на новый путь исследования. Насколько смело шли этим путем исследователи того времени, проникая до последних границ человеческого сознания, доказывается не только множеством великих мужей, прославившихся в период 560-430 гг. до н. э. (Пифагор, Зенон, Демокрит, Эмпедокл, Парменид, Гераклит), но еще и тем, что тотчас по окончании этого периода и даже еще в конце его явилось весьма оригинальное философское движение - софистика, учение радикальное, отвергающее все религиозные традиции и гипотезы. Первые представители этого учения - Горгий Леонтинский и Продик Кеосский - еще принадлежали веку Перикла.
Речь Перикла
Все эти столь разнообразные стремления отражались в Афинах как в общем фокусе. Анаксагор был учителем, Фидий другом Перикла, и Геродот, читавший в Афинах в 445 г. до н. э. свой исторический труд или, скорее, некоторые его части и подготовительные работы, тоже принадлежал к числу горячих поклонников знаменитого государственного мужа. Одновременно с ними были живы и находились во цвете сил Эсхил и Софокл, и множество выдающихся людей, второстепенных и третьестепенных, во всех областях искусства и знания; а среди подрастающего поколения было опять-таки немало высокоталантливых людей. Афины того времени действительно были умственным центром Греции, а все красоты города, все художественные сооружения, великолепие театральных и музыкальных представлений, праздничных шествий и процессий - все служило могущественным средством к объединению эллинского народа, для которого Афины должны были стать столицей. Его политические мысли дошли в виде той речи, которую он держал несколько лет спустя, после начала решительной борьбы со Спартой, давно ожидавшейся Периклом. Своей речью он почтил первенцев между павшими в этой войне. Но его речь стоит в таком полном соответствии с политическим сознанием современных Периклу Афин, так полно выражает сущность всего, приобретенного человечеством до этого периода, что здесь нужно привести важнейшие места из нее.
Оратор, обращаясь в своей речи к согражданам и родственникам павших, утешает их напоминанием, "за какой город" эти мужи пошли на смерть. "Начну с предков, - так говорит Перикл, - и справедливо, и вполне пристойно в данном случае воздать им честь признательного воспоминания. Предки наши, в непрестанном чередовании друг за другом следующих поколений, жили в этой стране и мужеством, и храбростью своей сумели доныне сохранить нам страну независимой. Итак, они достойны похвалы - и еще более ее достойны наши отцы. Они, ко всему, что от предков получили, приобрели еще то выдающееся политическое положение, которым мы пользуемся, приобрели не без труда, и передали его ныне живущим. ...Дальнейшее, - так продолжал он с понятной гордостью, - к их приобретению добавили мы сами, мы, стоящие в расцвете жизни, и эту жизнь во всех отношениях так устроили, что она и в войне, и в мире одинаково находит себе полное удовлетворение. ...Город наш не нуждается в подражании другим в своих законах; он сам может служить образцом для всех других. Демократия наша, имеющая в виду не малое количество людей, а всех граждан, каждому дает одинаковые права, в каком бы он ни был положении; свободно живем мы в нашем государстве, как равноправные члены одного целого, и среди ежедневных наших занятий мы не сетуем на того, кто живет для своего удовольствия или устраивает жизнь по своему желанию. Добродушно относясь друг к другу в наших частных отношениях, мы однако же тщательно храним в себе истинную стыдливость, побуждающую избегать всего беззаконного в общественных делах". И далее: "Мы создали весьма много средств для развлечения ума; весь год наш проходит среди празднеств, жертвоприношений и прекрасных, благородных препровождении времени; и город наш велик, к нему притекает отовсюду все, и мы можем одинаково пользоваться всем, что здесь произрастает, и всем, что к нам приводится, как своим собственным".
Затем оратор хвалит свой город за его отношение к чужеземцам, порицает в этом смысле Спарту за ее исключительность и добавляет: "Наш город открыт для всех". И военное дело, по указанию Перикла, ведется в Афинах иначе, нежели в Спарте: "Ничто не делается у нас тайно, и при воспитании юношества не требуется никакого тягостного воздержания: мы сами любим жить и даем жить другим, и, несмотря на это, мы не теряемся в опасности и умеем встретиться с нею лицом к лицу". Весьма подробно распространяется он о военных средствах своего города, его особенности как большой морской державы, и находит, что Афины заслуживают еще удивления и во многих других отношениях: "Ибо мы любим прекрасное, не стараясь блистать им, мы занимаемся и науками, не впадая в изнеженность. Богатство мы затрачиваем там, где оно необходимо на деле, а не ради хвастовства; мы не говорим, что бедность позорит человека - позорит человека только нежелание избавиться от бедности трудом". Иные смелы потому, что не знакомы с делом, что бродят в потемках, а они, афиняне, смелы потому, что постоянно действуют с полным сознанием. "И я, сводя все воедино, скажу так: весь этот город есть школа для Эллады. ...Смеем сказать, что потомство будет нами дивиться, и мы не нуждаемся в Гомере, чтобы нас воспевать. Наша смелость открыла нам доступ во все моря и во все земли, и всюду мы оставили другим по себе вековечные памятники".
Так мог обращаться этот гражданин-монарх к своему царственному городу. Он только облекал в слова то, что каждый афинянин про себя думал, что думали даже подчиненные им союзники. "Они не имеют права сказать, - говорит Перикл, - что подчиняются недостойным".
Терракотовая голова Пана
ГЛАВА ВТОРАЯ "Распад эллинской нации. Пелопоннесская война"
Города-государства
Приступая к изложению ближайшего периода, необходимо упомянуть о борьбе двух важнейших государств эллинского мира - Спарты и Афин за политическое преобладание. По этому поводу следует заметить, что, называя Спарту и Афины государствами, нужно сознавать, в какой степени это слово оказывается неудобным для передачи той идеи, которую хотелось бы выразить. Тот политический организм, весьма сложный и мудреный и весьма разнообразно устроенный, который в настоящее время называется государством, вовсе не соответствует простому и несложному понятию греков об их небольших, тесно сплоченных и цельно сложившихся политических организмах. Не было в то раннее время понятия о государстве, о державе как политической единице, не было и слова для несуществующего понятия. Поскольку все греческие государства развивались из того или другого политического центра, из города (полис по-гречески), то и сложившаяся в одно целое страна, которая тяготела к этому городу и почитала его центром, тоже носила название полиса, но уже не в смысле города, а именно в смысле маленького государственного организма. Вследствие этого всюду, под именами Афины, Спарта, Фивы и т. д. разумеется, в большей части случаев, вся совокупность граждан города и внегородского населения, которая этим городом олицетворялась, составляя с ним одно целое.
Греция в V-IV вв. до н. э.
1. Афинский морской союз.
2. Спарта и ее
союзники.
Основные военные действия.
Афинский союз.
3. 431-421 гг.
4. 415-404 гг.
Спарта и ее союзники.
5. 431-421 гг.
6. 415-404 гг.
7. Места и годы крупных сражений.
8. Гражданская война на о. Керкире и восстание в г. Митилене.
9. Осада городов и других населенных пунктов.
10. Битва при Херонее. 338 г. до н. э.
11. Коринфский конгресс. 338/337 г. до н. э.
Только уяснив себе понятие об этих маленьких городах-государствах, только вполне отстранившись от современного понятия о европейских государствах, можно постичь истинное значение той общественной жизни, которая развилась в важнейших центрах греческой цивилизации в блестящий и высший период ее развития (V в. до н. э.). И только тогда, когда внимательно вглядишься в жизнь этих маленьких городов-государств, когда вполне проникнешься сознанием ее тесных рамок, вникнешь в относительное ничтожество материальных средств, находившихся в распоряжении этих политических общин, только тогда, с одной стороны, будешь в состоянии понять истинное значение той интеллектуальной жизни, которая способна была в них развиться, а с другой стороны - постигнешь истинный смысл той борьбы партий, которая в состоянии была вызвать во всех концах эллинского мира беспримерное брожение и волнение, выразившееся в так называемой Пелопоннесской войне. Вместе с тем вся длинная и сложная эпопея этой Пелопоннесской войны представится в настоящем своем свете только тогда, когда поймешь, что эта война происходила между двумя важнейшими государствами Эллады - Спартой и Афинами - на пространстве, которое по протяжению не превышало одну из небольших по размерам областей России и в то же время ожесточенно велась в отдельных маленьких центрах, где при полном преобладании личного элемента в общеэллинской городской жизни поочередно брала верх то та, то другая политическая партия, попеременно обращавшаяся за помощью то к Спарте, то к Афинам, для подкрепления и поддержки своих слабых, частных попыток и усилий. Какого необычайного напряжения сил должна была стоить эта борьба, проникавшая сверху и донизу во все слои населения, колебавшая все основы не только общественных, но и частных, и личных, и семейных отношений. Это видно по результатам Пелопоннесской войны, по тому страшному материальному и нравственному истощению, к которому она привела, по тому оскудению идеалов и стремлений, которое выразилось в гегемонии Спарты, опиравшейся на грубую силу, и привело к упадку выработанной веками и так пышно расцветшей эллинской цивилизации.
435- 338 гг.
Сто лет спустя после Перикла никто не посмел бы произнести гордую речь, которая приведена выше. Дивный цветок, расцветший на дереве человечества, на краткий срок собранный в одно место для проявления неподражаемой деятельности, был слишком прекрасен, а потому не мог быть долговечным. В основу речи Перикла несомненно положена мысль, что его родной город и в политическом отношении должен быть столицей всех эллинов. Эта мысль была осуществима только при необычайном стечении счастливых случайностей. Уже со смертью Перикла эта мысль оказалась неосуществимой: историк Фукидид очень тонко замечает, что Афины при Перикле только по имени были демократией, в сущности же были государством, в котором первый афинский гражданин правил как монарх; отсюда и слабость этой державы, и неисполнимость идеалов, высказанных Периклом. Человек, подобный Периклу, в демократии еще менее заменим, чем Александр Великий в своей монархии.
История греческого народа в период 435-338 гг. до н. э. или, если принять во внимание конечный пункт его автономного существования, 322 г. до н. э., сама собой делится на три периода, из которых первый захватывает время великой внутренней борьбы эллинского мира и падение Афинского государства; второй заключает в себе последствия этого падения и тот период времени, которому Ксенофонт придает название "безрассудного"; а третий излагает окончательную судьбу греческого народа, т. е. уничтожение их городских автономий и автаркии. Если смотреть на этот ряд событий как на историю народа, и притом с чисто эллинской точки зрения, т. е. с точки зрения так называемой политической свободы, то эта история окажется очень печальной. Утешительней смотреть на этот период с всемирно-исторической точки зрения, потому что тут видно, как прогресс все же продолжает развиваться, и за эллинскими художественными идеалами открываются еще обширные и громадные горизонты, и поступательное движение прогресса выражается в том, что бедные землепашцы в верхнемакедонских городах и угнетенные, униженные народности вырождающегося Персидского царства достигают наконец возможности сколь-нибудь сносно устроить свое существование.
Рисунки на щитах греческих, городов-государств (слева направо):
Спарта (Лакедемон); Сикион; Мантинея в Аркадии (Ахейский союз); Мессена; Фивы и их союзники (с 362 г. до н. э.); государственная эмблема Лариссы Креметы в Фессалии; бычья голова, эмблема Фокиды; Медуза Горгона, венок и чаша - популярные сюжеты на афинских щитах; звезды, эмблема на щитах в Македонии.
Повод к пелопоннесской войне.
Самоубийственная борьба, в течение 30 лет (с небольшими перерывами) раздиравшая весь эллинский мир, которой с афинской точки зрения было дано не совсем верное название Пелопоннесской войны, началась с одной из тех ничтожных городских усобиц, которые всюду в Греции так легко вызывались в населении горячностью темперамента и страстной борьбой партий. Город Эпидамн на Адриатическом море - колония коринфской колонии Керкиры - обратился к своему родному городу с просьбой о помощи в своих внутренних усобицах. Когда же город Керкира отказал, не желая вступаться в это дело, Эпидамн обратился с той же просьбой к Коринфу. Из-за этого завязалась ожесточенная борьба между Коринфом и Керкирой, которая давно уже не ладила со своей метрополией. Коринфяне, в качестве членов Пелопоннесского союза, вовлекли в эту междоусобицу и спартанцев, и вскоре эта усобица разгорелась на всю Грецию. У берегов Эпира, близ группы островов Сибота, дело дошло до ожесточенной битвы между флотом керкирян и коринфян (433 г. до н. э.). Коринфяне победили и готовились уже воспользоваться своей победой, когда афинская эскадра в 20 кораблей под вечер появилась на месте битвы. Оказалось, что керкиряне на случай крайней нужды заручились союзом с афинянами. Коринфяне не дерзнули на другой день возобновить нападения на керкирян, но сочли вмешательство афинян прямым нарушением перемирия, уже 12 лет длившегося между Пелопоннесским и Афинским союзами, и принесли жалобу в Спарту, требуя созыва всех членов союза на конгресс. Положение оказалось еще более запутанным вследствие того, что около этого времени коринфская колония Потидея (на полуострове Халкидика), принадлежавшая к Афинскому союзу, отпала от Афин.
Начало войны
На собрании конгресса в Спарте выказалось то страшное озлобление, которое пелопоннесцы питали к Афинам. Весьма сомнительно, чтобы в этой ненависти главную роль играло племенное различие между дорийцами и ионийцами; да и сама противоположность аристократических стремлений Спарты и демократических стремлений афинян, по крайней мере в первое время борьбы, не имела большого значения. Главным образом здесь действовала непримиримая зависть к городу, который в короткий период, протекший со времени окончания Персидских войн, успел так быстро опередить остальные города во всех отношениях, и, видимо, еще не был у конечной своей цели... "Афины - тиран над всеми городами нашими!" - злобно восклицали пелопоннесцы, и их ненависть с первой же минуты была тем сильнее, что к ней примешивалась значительная доля опасения, да притом еще афинян никак нельзя было обвинить ни в каком действительном правонарушении. Речь Перикла дышала спокойным сознанием полного превосходства афинян над всеми остальными греками, и это именно сознание, в одинаковой степени разделяемое всеми согражданами Перикла, и приводило каждого неафинянина в ярость. И чем более афиняне были правы в своем сознании собственного достоинства, тем невыносимее казалось оно другим. Кажется, что и афинский посол, случайно присутствовавший на этом конгрессе (он был в Спарте по другому делу) и получивший разрешение говорить, высказался в том же горделивом духе, в каком говорил сам Перикл. И вот на этом первом собрании конгресса было положено, что перемирие 445 г. до н. э. афинянами нарушено; на втором - война в принципе была решена (432 г. до н. э.).
В Афинах уже ожидали этого решения. Из уст в уста передавались слова, сорвавшиеся у "Олимпийца" (как они называли Перикла): "Вижу, как катится на нас волной война от Пелопоннеса". И сам Перикл, и многие вместе с ним давно уже поняли, что прежде чем осуществится великий план слияния всей Эллады под главенством Афин, как общеэллинской столицы, борьба с Пелопоннесом непременно должна быть выдержана. Никто не заблуждался насчет того, что эта борьба будет очень трудной - не на жизнь, а на смерть, и замечательно, что все точно как будто только и ожидали этой случайности, и весь эллинский мир, как по сигналу, разом разделился на два лагеря. Даже в местах, отдаленных от места действия Пелопоннесской войны, например, в италийском городе Фуриях, появились две партии - спартанская и афинская, и граждане боролись из-за вопроса, кого им следует признать своей метрополией, кого считать основателем города? Наконец обратились к Дельфийскому оракулу, и там им было дано прекрасное решение вопроса: "никого иного, кроме богов, не признавайте основателями вашего города". И ответ оракула примирил бушующие страсти силой единой веры. В самой же Элладе уже давно перестали слушаться ее укрощающего голоса. Сражающиеся, взаимно терзая друг друга, взывали к одним и тем же богам.
Гегемония Афин и Спарты
К войне с обеих сторон, и особенно со стороны руководящих городов, приступали с тяжким раздумьем. Спартанцы начали дипломатический поход, обычно предшествующий всякой кампании, с требованием, чтобы афиняне изгнали из города "килоновское проклятие", т. е. устранили бы систему Алкмеонида Перикла. И действительно, положение Перикла на мгновение было потрясено: партия, во главе которой некогда стоял Кимон, требовавший, "чтобы колесницу Эллады обязательно везли два коня", проявилась вновь в силе. Ближайшие к Периклу лица - скульптор Фидий, философ Анаксагор, даже его подруга Аспазия - вдруг подверглись озлобленным нападкам; но Перикл еще раз одолел своих противников. Он напомнил народу, что спартанцы говорят с ними как повелители. Он перечислил им те средства, которыми они обладали; указал на их изумительно разросшиеся морские силы, на их громадный военный фонд (6 тысяч талантов), хранившийся в Парфеноне на Акрополе; напомнил им о 3 тысячах триерах, которые господствуют над морями; сухопутное войско он исчислил в 29 тысячах гоплитов, из которых 13 тысяч готовы были к наступлению во всякое время. Он взвесил и силы противников. Против большой, но широко разбросанной до крайнего запада силы афинян (около 300 больших и малых городов) выступала плотная масса Пелопоннесского союза, который весь был в сборе на полуострове, представлявшем неприступную с суши и малоприступную с моря природную крепость. Этот союз в войске спартиатов обладал твердой основой своих воинских сил, и это войско во всей Греции славилось своей непобедимостью. Было вычислено, что Пелопоннесский союз мог выставить в поле 60 тысяч тяжеловооруженных воинов. Это превосходство сил у противников вынуждало афинян избрать чисто оборонительный план войны, который мало согласовывался с характером этого народа, однако Перикл умел убедить народное собрание в необходимости этого плана.
Условия борьбы складывались для Афин невыгодно. Ничто не могло быть легче, как истолковать преобладающее положение Афин среди их морского союза в смысле тирании (чем это и было в сущности). Вечный, обязательный союз заключает в себе нечто принудительное, и особенно с двух сторон это принудительное отношение было для союзников невыносимо. Одной неприятной для союзников стороной было то, что всюду в Греции более всего ценили в городах автономию, а потому и вступали в союзы лишь на время, ради определенной цели, а не на век; другой стороной, весьма неудобной в этом союзе, являлось то, что система представительства была почему-то совершенно чужда тогдашнему греческому миру. Большинству союзников, принимавших участие в Афинском союзе, не было предоставлено никакой деятельной роли, и потому они в союзных отношениях видели только стеснения - обязательную дань, обязательную поставку войска - а все преимущества, доставляемые союзом, союзники упускали из виду потому, что они уже были слишком для всех ясны и очевидны. Персов уже все перестали опасаться, а Спарта для островитян представлялась очень удобной в качестве преобладающей державы, да к тому же во всей Греции было очень много людей, которым казалось, что в Афинах и во всей области их влияния демократический элемент уж чересчур развился и приобрел слишком выдающееся значение. Таким образом, уже с самого начала борьбы на стороне Спарты видно нечто вроде политической программы, на основании которой спартанцы являлись как бы освободителями Эллады от афинского гнета.
План войны Перикла
В противоположность афинянам, Спарте приходилось вести наступательную войну и непосредственно действовать против Афин; если бы она не повела дела именно так, то нельзя было бы рассчитывать на отпадение союзников от Ионического союза. План Перикла заключался в спокойной и неколебимой обороне, рассчитанной на то, чтобы очень быстро истощить силы противника, у которого войска было много, а денег, рабов и кораблей мало. Вторжение пелопоннесского войска в Аттику не имело бы никакого значения, если бы все наиболее ценное имущество жителей удалось свезти в Афины. Город и гавани афинян были неприступны, пока афинский флот господствовал над морями и держал союзников в узде. Ясно, что бедствия войны должны были вскоре гораздо тягостнее отозваться на Пелопоннесе. Перикл говорил: "Боюсь не мощи противников, а собственных моих ошибок..." И более всего он боялся той чисто демократической ошибки, что, пожалуй, у афинян не хватит терпения ждать, и они во время оборонительной войны задумают делать завоевания.
Воины времен Пелопоннесской войны
Фракийский пехотинец (слева). Фракийские наемники широко привлекались афинянами для военных действий против спартанцев. Они отличались подвижностью, выносливостью, безумной храбростью в атаке и страстью к грабежам. В искусстве метания дротиков им не было равных. Вооружение их состояло из плетеного щита-пельты, дротиков, меча или кинжала. Традиционным для фракийцев оставались кожаный фригийский колпак и высокие сапоги. Греческий легковооруженный пехотинец (справа). Вооружение в основном аналогично фракийскому, но имеет медный шлем и как вспомогательное оружие пращу с сумкой для камней на правом боку.
Война началась прежде объявления с очень кровавого эпизода. Фиванцы - естественные, ревностные и горячие союзники пелопоннесцев в борьбе против Афин, вошли в тайное соглашение с олигархами городка Платеи, который уже издавна принадлежал к Афинскому союзу. В темную дождливую ночь передовой фиванский отряд вступил в город с тем расчетом, что главные фиванские силы подоспеют ему на помощь прежде, нежели граждане успеют заметить малочисленность вступавших.
Но этот расчет не удался: разлив реки задержал наступавшее войско, а платейцы заметили малочисленность передового отряда и вступили с ним в битву. В узких, немощенных улицах городка фиванцы легко были осилены, и 180 человек из их числа живыми достались платейцам в плен. В слепом озлоблении платейцы всех перебили, вместо того чтобы сохранить их как ценных заложников на случай превратностей войны.
Некрополь Платей.
432- 421 гг. Чума в Афинах
Спартанский глашатай, посланный царем Архидамом, уже не был впущен в Афины и тотчас препровожден обратно через границу Аттики. Первый период этой продолжительной войны длился до 421 г. до н. э. и закончился кратким и ненадежным перемирием. В 431 г. до н. э. пелопоннесское войско вступило в Аттику, но т. к. все население сбежалось в город, то враги могли вымещать свою злобу только над опустевшей страной. Они могли бы еще несколько раз повторить то же вторжение, но каждый раз эти вторжения были бы для них более и более убыточными, т. к. им все менее и менее оставалось материала для разорения. Как на беду для афинян, пелопоннесцы нашли себе союзника, на которого менее всего могли рассчитывать: страшная эпидемия, занесенная на торговых кораблях с Востока, разразилась в Афинах, переполненных массой народа, и произвела большие опустошения и в городе, и в афинском флоте. Ионийцы, по своему характеру чрезвычайно энергичные там, где приходилось принимать быстрые и смелые решения и бороться с явными, осязательными опасностями, оказались совершенно неподготовленными к борьбе со страшной болезнью, против которой тогдашние медицинские средства были совершенно бессильны. Болезнь разлагающим образом действовала и на нравственное настроение афинян; это настроение отозвалось и на Перикле, которыйна некоторое время впал в немилость у народа. Впрочем, от его политики никто и не думал отклоняться. О попытках к примирению никаких сведений нет.
Смерть Перикла
Великим несчастьем для афинян была смерть Перикла в 429 г. до н. э., на третий год войны. Незаменимых людей на свете не бывает и, все сообразив, нельзя даже сказать, чтобы война в последующие годы с афинской стороны велась дурно. Афиняне, однако, не слишком строго держались метода Перикла в ведении войны, да и вообще сомнительно, чтобы в войне можно было слишком долго держаться одного плана, т. к. каждый план войны необходимо изменять на основании случайных событий и действий противника.
Митилена; Платеи; Керкира
Подробное изложение обоюдных случайностей этой борьбы, раздробившейся на столько разных театров войны, может быть любопытно только для людей, специально изучающих греческую историю. Чрезвычайно характерно то, что около 428-427 гг. до н. э. борьба сосредоточилась вокруг двух городов - Митилены на Лесбосе и Платей в Беотии. Митилена, вероятно, вследствие временного перевеса аристократической или, лучше сказать, сепаратисткой партии, отпала от Афин. Однако спартанская помощь, на которую эта партия рассчитывала, не являлась, и вот город, осажденный афинским отрядом сухопутного войска и афинской эскадрой, угрожаемый внутри местным демосом, которому само правительство в крайности выдало вооружение гоплитов, должен был сдаться на полную волю осаждающих, и люди, правившие городом, должны были предоставить и судьбу города, и свою собственную на произвол афинского народного собрания. Собрание, побуждаемое одним из самых задорных вожаков народа, Клеоном, сыном Клеенета [Он не принадлежал к знатным классам, до этого времени умевшим удержать за собой влиятельную роль в управлении.], решило всех пленных мужского пола казнить: пусть, мол, союзники всюду узнают, что значит отпасть от союза с Афинами. Корабль отплыл с этим кровавым повелением к начальнику эллинского войска, и едва только он успел прочесть присланный ему приказ, как прибыл другой корабль с другим приказом, который был результатом более спокойных рассуждений в народном собрании. В этом последнем приказе смертная казнь применялась лишь к более виновным, но и тех все же набралось более тысячи человек, как свидетельствует донесение. Приказ этот был беспощадно приведен в исполнение. Спартанцам вскоре предоставился случай отомстить за эту суровую кару, т. к. после долгой осады остатки гарнизона, засевшего в Платеях (только 220 воинов из него успели пробраться через неприятельские линии, воспользовавшись бурной декабрьской ночью 428 г. до н. э.), были вынуждены сдаться. Ненависть фиванцев к платейцам на суде взяла верх; были забыты клятвы времен Саламина и славной Платейской битвы! Времена изменились. Был учрежден особый военный суд из пяти спартиатов и несчастным был предложен насмешливый вопрос: "Удалось ли платейцам с самого начала войны хоть раз оказать спартанцам или их союзникам какое-нибудь добро?" В самом этом вопросе уже заключался смертный приговор, и вот 200 платейцев и 25 афинян были казнены, а город разрушен.
В то же самое время на острове Керкире яростно боролись партии, олигархическая и демократическая, и из них одна рассчитывала на помощь Спарты, а другая - на помощь Афин. "Происходило все возможное и даже более того", - говорит Фукидид, историк этой войны, описывая отвратительную сцену в храме Геры, где были умерщвлены демократами 400 пленных олигархов, которые не успели еще наложить на себя руки.
Фукидид. Античный мраморный бюст
Занятие Пилоса
В 425 г. до н. э. война приняла решительный оборот, благоприятный для Афин, между тем как до той поры успехи и неудачи с обеих сторон распределялись равномерно. Афинский флот отплыл в Керкиру, чтобы установить там, где усобица между партиями продолжалась, твердый порядок в демократическом смысле, и затем пуститься далее на остров Сицилию, который уже в значительной степени был вовлечен в борьбу дорийского и ионийского племени. По пути вид покинутого жителями юго-западного берега Мессении - превосходной военной позиции - навел одного из низших начальников, гениального Демосфена [Он принимал участие в экспедиции в качестве волонтера.], на мысль занять и укрепить господствующие высоты на Пилосе, так называемый Корифасий. Эта мысль приводится в исполнение почти как шутка. Демосфен с сотней-другой бойцов остается на этой позиции, флот идет дальше. Этот маневр оказался удивительно ловким и удачным: спартанское войско, уже в пятый раз вторгнувшееся в Аттику, при известии о занятии Корифасия тотчас возвратилось на полуостров. Пелопоннесский флот получил приказание во что бы то ни стало взять позицию. Флот заградил на севере и на юге входы в узкий пролив, отделяющий этот мессенский берег от длинного и узкого острова Сфактерия, который тянется вдоль него, и на сам остров высадил около 200 спартиатов. Вся война вдруг перенеслась на этот пустынный берег, а почва, на которой здесь утвердились афиняне, была вулканическая - почва древнемессенской страны... В то время как пелопоннесский флот делал ряд отчаянных и тщетных попыток высадки войск на берег, в рядах войска уже обнаруживаются побеги илотов к афинянам.
Метание дротика с помощью петли. Применение такой техники увеличивало дальность броска дротика до 60-70 метров и его пробивную силу.
В то же время является афинский флот под предводительством Евримедонта (около 50 кораблей); он форсирует оба входа в пролив, вынуждает часть пелопоннесских кораблей броситься к берегу, а другую - искать спасения в поспешном бегстве; и эта превосходная позиция в месте, столь опасном для Спарты, остается в руках афинян. Они владеют неприступным фортом Корифасием, господствующим над всей страной, и обоими входами в Наваринский залив, а на острове Сфактерия, без малейшей возможности бежать, сидят, как бы у них в плену, словно замкнутые, 420 человек спартанского войска, в том числе 120 спартиатов.
Неудавшаяся попытка примирения. Клеон
Это последнее условие, а именно - большое количество спартиатов на Сфактерии, произвело сильное впечатление на правящие круги в Спарте, и там было принято быстрое решение. Они добились 20-дневного перемирия и отправили в Афины посольство с предложением мира. Здесь в это время боролись две партии. Во главе одной стоял Клеон, во главе другой Никий, сын Никерата - богатый, знатный, умеренный, проводивший политику кимоновских времен и вполне готовый вступить в переговоры со Спартой. К тому же и послы Спарты говорили, что если бы Афины теперь решились примириться со Спартой и идти с ней рука об руку, в их руках оказалась бы судьба всей Греции. А между тем никаких определенных условий это посольство не предлагало. По-видимому, в основе переговоров лежало то, что можно было бы просто вернуться к status quo 445 г. до н. э. Но это значило бы пожертвовать весьма блестящим положением, достигнутым после 6-летней, не Афинами начатой войны, и притом пожертвовать, не получив за это никакого осязательного вознаграждения. Вот почему никак нельзя Клеону ставить в вину то, что он условием мира поставил возвращение Афинскому союзу уступленных им в 445 г. городов Нисеи при Сароническом, Паг при Коринфском заливе, Трезены и других ахейских городов, а в виде ручательства за установление прочных мирных переговоров потребовал немедленной сдачи блокированного на острове Сфактерия спартанского отряда. Спартанцам, напротив, было поручено потребовать немедленного освобождения спартиатов. Переговоры, таким образом, ни к чему не привели. Клеону, конечно, нужно поставить в заслугу то, что по прекращении переговоров он настоял на немедленном взятии в плен блокированного на Сфактерии отряда и на препровождении пленных в Афины как в совершенно безопасное место. Он брался в течение 20 дней привести это в исполнение. Так оно и случилось: его самого туда отправили, и даже ранее истечения этого срока афиняне удостоились блестящего триумфа - 292 человека лакедемонских пленников, в том числе 120 спартиатов, были привезены в Афины. После совершенно безнадежной борьбы, теснимые от позиции к позиции на протяжении острова, простирающегося не более чем на полчаса пути, они 12 дней подряд выдерживали натиск и наконец сдались. Положение спартанцев все больше и больше ухудшалось. В 424 г. до н. э. Демосфен овладел Нисеей, Никий занял важный по положению остров Киферу на юге от Лаконии, позиция на Пилосе была передана мессенцам из Навпакта, заклятым врагам Спарты; с трех сторон афиняне угрожали Пелопоннесу, и до какой степени положение Спарты было отчаянным, доказывает отвратительная правительственная мера, на которую в Спарте решились:
Вид залива у острова Кифера
2 тысячи илотов, по вызову правительства добровольно записавшихся на военную службу, бесследно исчезли в это время каким-то таинственным образом.
Брасид. Амфиполь в руках Спарты
По счастью, в ту пору появился в спартанском государстве человек, далеко превосходивший собой всю обыденную тяжеловесную массу благородных представителей дорийского племени. То был Брасид. Он воспользовался удивительной военной организацией Спарты, чтобы с самой ничтожной затратой сил нанести афинянам удар вдали от их центра, в таком чувствительном месте, которое имело для них не менее важное значение, чем Пилос для спартанцев. Задуманный гениальным Брасидом поход был чрезвычайно смелой попыткой, на успешный исход которой он рассчитывал именно потому, что был хорошо знаком с этим диковинным миром маленьких греческих государств. С отрядом в 2 тысячи гоплитов Брасид быстро перешел Пелопоннес, Беотию и Фессалию, направляясь к Халкидике, следовательно, в ближайшее соседство с афинскими владениями в этих местностях Фракии. Быстрота и неожиданность, с которой являлся Брасид, всюду приготовляли почву для выполнения спартанской программы освобождения, восстановления безусловных городских автономий в Элладе, а чрезвычайно привлекательная личность превосходного вождя спартанцев всюду настраивала умы к этому неожиданному повороту, к которому города едва ли обратились бы по собственному побуждению, т. к. у них, насколько известно, не было особых причин к недовольству теми отношениями, которым спартанцы придавали название "афинского ига". Продвигаясь вдоль берега к северу, Брасид таким образом привлек на сторону Спарты Аканф, Стагир и даже драгоценнейшее из афинских владений в этой местности Амфиполь на Стримоне, несмотря на то, что афинская эскадра стояла почти в виду города, у о. Фасос, на расстоянии полусуточного перехода.
Серебряная монета Амфиполя.
АВЕРС. Голова Аполлона в лавровом венке.
РЕВЕРС. Факел и ветвь внутри квадрата, в который вписано название города.
Статуэтка, найденная при раскопках Амфиполя.
Амфиполь был основан афинянами в 437 г. до н. э., но афинский элемент все же составлял здесь меньшинство, чем и объясняется возможность захвата города спартанцами, за что пришлось отвечать и Фукидиду, сыну Олора, командовавшему афинской эскадрой у Фасоса. Он успел удержать во власти афинян только небольшое местечко Эйон близ устья Стримона, и за спою нераспорядительность подвергся изгнанию, в котором и был им написан важнейший из исторических трудов древности после Геродота.
Никиев мир. 421 г.
Эти утраты, за которыми можно было ожидать и дальнейших в той же местности, а равно и поражение, нанесенное афинским войскам при Делии в Беотии, на первый план выдвинули в Афинах умеренную партию и ее вождя Никия. В какой степени возросло ее значение, доказывается теми жестокими нападками, которыми Аристофан в современных комедиях осыпает предводителя сторонников войны, "живодера Клеона" [Эта кличка дана Клеону, т. к. у него действительно было кожевенное заведение.]. Оказалось, что и в Спарте в то же время стало преобладать миролюбивое настроение, в котором немаловажную роль играла зависть к Брасиду, гениальному воину и политику, широкие задачи которого не укладывались в тесные рамки спартанского государственного устройства. И вот было установлено перемирие между Спартой и ее пелопоннесскими союзниками (Коринфом, Эпидавром, Сикионом, Мегарой и т. д.), с одной стороны, и Афинами и Афинским союзом - с другой. Перемирие, однако, не распространялось на фракийский театр войны. Чтобы прийти там к какому-нибудь результату, Афины решились отправить туда Клеона, который неоднократно выказывал уже свою энергию, хотя, по-видимому, и не обладал полководческим дарованием. Во время одной из рекогносцировок вблизи Амфиполя Клеон потерпел поражение от своего несравненно более талантливого противника. Он сам пал в битве, что послужило ему не на пользу в потомстве, которое этого страстного, способного и патриотически настроенного человека стало изображать бесчестным и наглым демагогом, на что беспристрастно оцениваемые известия не дают ни малейшего права. По какому-то особенному счастью, благоприятствовавшему афинянам в данном случае, в той же стычке в числе семи павших спартанцев находился и опаснейший их противник в этой войне, Брасид (422 г. до н. э.).
Смертью этих двоих людей устранялось и важнейшее препятствие к миру. В одной из современных комедий Аристофана они были представлены в виде двух пестов, которыми демоны войны и междоусобия расплющивали большие и малые города Эллады. Наибольшее значение приобрел теперь Никий; истый афинянин древнего пошиба - богач, патриот, человек верующий - он способствовал главным образом установлению мира (421 г. до н. э.). Мирный договор был заключен на 50 лет. Обоюдные завоевания по этому договору должно было возвратить: крепость Панакт на беотийской границе и Амфиполь - афинянам, занятые же афинянами пункты в Пелопоннесе, а именно Пилос и Киферу - спартанцам. Все остальные владения оставить в прежнем составе, доступ во все храмы и на все празднества по-прежнему должен быть открыт всем эллинам.
421-413 гг. Интриги и борьба на Пелопоннесе
Вторая часть Пелопоннесской войны охватывает 421-413 гг. до н. э. Никиев мир, в сущности, никого не примирил и не был продолжителен. Неизвестно, действительно ли были воздвигнуты те медные колонны в память мира, которые решено было поставить в Афинах, Спарте, Дельфах, Олимпии и на Истме. Известно, однако, что договор никогда не соблюдался вполне и что затруднения возникли тотчас же по заключении мира. Могущественнейшие из союзников Спарты, а именно фиванцы, совсем этого мира не приняли, и их примеру последовали многие; проявилось нечто чрезвычайно оригинальное - сильнейшее недоверие малых и средних государств по отношению к Афинам и Спарте. Это временно придало некоторое значение пелопоннесскому городу Аргосу, который давно уже отодвинулся на задний план.
Медная аргосская монета (драхма).
АВЕРС. Бегущий волк.
РЕВЕРС. Большая греческая буква "А", маленькие "ар" (Аргос) и "трикветра", вписанные в квадрат.
Стали поговаривать о том, что эпизод со Сфактерией по отношению к спартанцам, а поражение при Делии по отношению к афинянам положительно лишали обе державы всякого обаяния в смысле их военного превосходства, и был даже такой момент, когда это настроение стало выказываться настолько грозно, что Афины и Спарта были вынуждены заключить между собой частный союз. Но в то же время, как со стороны Спарты и Афин, так и со всех сторон, все было переполнено кознями и запутаннейшей игрой интриг, направленной против всех и каждого. Уже на третий год после заключения мира война разгорелась вновь, и союз пелопоннесских государств, состоявший из Аргоса, Мантинеи, Элиды и поддерживаемый Афинами, уже угрожал спартанскому могуществу. Только победой, одержанной над этим союзом в мантинейской области, спартанцам вновь удалось восстановить свое значение в Пелопоннесе (июнь 418 г. до н. э.).
Афины. Аристофан
В Афинах тоже ясно сказались моральные последствия последних лет войны. К этому периоду времени относятся важнейшие из комедий Аристофана - 425 г. до н. э. "Ахарняне", 424 г. до н. э. "Всадники", 423 г. до н. э. "Облака", 421 г. до н. э. "Мир", и надо сказать, что он служит одним из наиболее ясных симптомов наступающей эпохи. Насколько изумляешься неописуемой гениальности автора, насколько нужно признать в их основе патриотическое настроение и положительно утверждать, что все благороднейшие побуждения человеческой души были ему вполне открыты и доступны, настолько же, с другой стороны, подобные произведения и их успех на сцене заставляют предполагать и отчасти даже выказывают в обществе чрезвычайно опасное расположение умов. Всякие авторитеты, государственные деятели всех возможных оттенков - Перикл, Клеон, Никий, Ламах и Демосфен, даже столь всесильный в то время демос, пред лицом того же демоса, народ перед народом, - подвергаются в этих комедиях самому необузданному осмеянию. Боги народа низвергаются автором в прах, все божественное и человеческое предается в жертву всесильной насмешки, которая должна действовать тем более разлагающим образом, что автор умеет находить высокий и торжественный строй речи для возвышенных предметов. И рядом с этой бичующей, все разлагающей сатирой превозносится чувство собственного достоинства этого народа, и без того уже возведенное на страшную высоту всем, что может обольстить человека - могуществом, славой, богатством, неисчерпаемыми сокровищами духа во всех его проявлениях - в искусстве, в науке, в поэзии... Только при том состоянии тогдашнего общества, которое Аристофан вскрывает своей личностью и своими произведениями, можно уяснить себе все сумасбродство предприятия, которое вскоре должно было привести афинян к беспримерной катастрофе.
Алкивиад
В это время в Афинах стало преобладать влияние личности, которая представляла собой смешение самых блестящих и самых опасных особенностей афинского характера. Личность эта - Алкивиад, сын Клиния. Природа и счастье щедро наградили этого человека (в 421 г. до н. э. ему минуло 30 лет) всеми преимуществами. Он был знатного рода, прекрасен собой, богат, умен. Лишившись отца в ранней юности, он поступил под опеку и руководство первого из афинских граждан, Перикла (тот приходился Алкивиаду дядей); сам по себе как личность Алкивиад был в такой степени привлекателен и разносторонен, что умнейший, оригинальнейший и благороднейший из мыслителей древности Сократ, сын Софрониска, вступил с Алкивиадом в теснейшую связь; у Потидеи и при Делии они стояли рядом в афинском войске. Однако Сократ был не способен лучшим своим достоянием поделиться с этим баловнем счастья, мелочно самолюбивым и с ранней юности уже находившим удовольствие в том, чтобы быть предметом городских толков. Алкивиаду были чужды и чувство справедливости, и сознание нравственной ответственности за свои поступки; его тщеславие удовлетворялось тем, что все говорят о его необузданных проделках, и вскоре он стал этими проделками обращать внимание народа, навязывать свою личность. При этом он был человеком с большой силой воли, умевшим при всякой обстановке выдвинуться и выказать свои преимущества, вызывавшим среди своих соотечественников самые горячие ожидания своими блестящими способностями, а также необычайным умением подлаживаться к обстоятельствам и пользоваться слабостями людей, угождая им и с величайшей легкостью переходя от персидской распущенности к спартанской строгости нравов. Особенно он умел поддерживать в народе то монархическое стремление, которое и в республиках побуждает простолюдина увлекаться той или другой выдающейся личностью.
Алкивиад. Античный мраморный бюст.
Когда после заключения Никиева мира, в 420 г. до н. э., афиняне впервые вновь появились на Олимпийских празднествах, он добился того, что был выбран в составе торжественного посольства и въехал на арену на семи колесницах, запряженных четверками. Этим великолепием он хотел доказать, что его родной город не обеднел от войны.
Сицилийская экспедиция
Он-то и увлек афинский народ к невероятно смелому предприятию, известному под названием Сицилийского похода. Повод к этому предприятию был подан усобицей между двумя весьма незначительными городами острова Сицилии. Один из них, Эгест, обратился за помощью в Афины потому, что другой, Селинунт, опирался на Сиракузы, дорийскую колонию.
Тетрадрахма Селинунта.
АВЕРС. Аполлон, стреляющий из лука, едет на колеснице, управляемой Дианой. РЕВЕРС. Аполлон с блюдом и лавровой ветвью.
Та часть афинского общества, которую можно было бы назвать на новейшем историческом языке "молодыми Афинами", и во главе ее Алкивиад, жаждали политики в величавом стиле, и под стать их идеям в массе приверженцев подобной политики давно уже сделалось общим желание утвердиться на таком удобно расположенном и плодородном острове, как Сицилия, и даже обладать им. Эти юные государственные мужи, не затрудняясь и не останавливаясь ни перед чем, уже простирали виды на Италию и Африку, Этрурию и Карфаген, пренебрегая и осмеивая старые традиции и осторожную политику Перикла... Экспедиция на Сицилию - на помощь Эгесту - была решена. Брожение в Афинах было чрезвычайное: юношество и толпа страстно ухватились за мысль о подобном походе, на который все смотрели как на предпринимаемый с целью завоеваний; прилив добровольцев, желавших поступить в ряды войска, был громадный, можно было подумать, что наступает новая эра в жизни государства. И напрасно противился Никий, представитель традиций времен Кимона и Аристида, осуществлению этой экспедиции, которая должна была отвлечь военные силы Афин вдаль, в такое время, когда в самой Греции нельзя было ручаться ни за один день. Порицания Никия и его указания на то, что это предприятие будет стоить огромных затрат, только еще более повредили делу; народ удвоил затраты, предположенные Никием, и избрал его самого, Алкивиада и Ламаха, довольно известного полководца, предводителями экспедиции, вручив им весьма обширные полномочия.
Кощунство над статуями Гермеса
Как велико было возбуждение в среде консервативных кружков, доказывается загадочной проделкой - известным кощунством над статуями Гермеса. Незадолго до отплытия экспедиции одним утром обнаружилось, что все гермы, т. е. священные камни с головой Гермеса, бога торговли и мореплавания, всюду в городе воздвигнутые в качестве символов мирных торговых отношений, были изуродованы. Это кощунство привело в ужас всю еще весьма наивно веровавшую массу афинского народа, причина этого преступления до сих пор остается загадкой для исследователей, но есть основание думать, что этим чрезвычайным злодеянием желали возбудить в народе опасение против экспедиции и навлечь подозрение на ее инициатора, Алкивиада, легкомыслие которого уже не раз проявлялось в осмеянии священных обрядов. Довольно ясным представляется то, что злодеяние было совершено немногими участниками и притом приведено в исполнение быстро, умно и тайно. Показательно также, что никакого беспристрастного расследования не было произведено. Но цель, к которой стремились лица, участвовавшие в этом заговоре, не была достигнута (415 г. до н. э.).
Изготовление гермы.
Резник работает характерным для того времени тонким долотом на длинной ручке. Изображение с красно-фигурной аттической вазы. 480 г. до н. э.
Осада Сиракуз. 415 г.
С удивительным мастерством рисует Фукидид ряд картин этой трагической экспедиции, целью которой был первый из сицилийских городов - дорийская колония Сиракузы. При этом своим примером древний писатель доказал, что историк, проникнутый сознанием своих высоких обязанностей, может найти в себе силы для точного, правдивого и беспристрастного изложения даже того, что ему особенно горько и тягостно излагать как патриоту. Едва ли из древности дошла другая подобная картина, настолько же сохранившая всю свежесть своих красок. По Фукидиду можно проследить это предприятие начиная с раннего утра того июльского дня (415 г. до н. э.), когда войска из города направились к гавани и после жертвоприношений, вознесенных необозримой толпой народа, направились на ожидавшие их корабли, которые пустились в свой гибельный путь, весело обгоняя друг друга. Затем, по прибытии флота в италийские воды, видна нерешительность и несогласие в среде вождей, виден перст судьбы в прибытии того государственного корабля, который должен был увезти в отечество Алкивиада - единственного человека, способного провести это предприятие до конца или вовремя от него отказаться [Враги Алкивиада воспользовались его отсутствием, чтобы возбудить против него народ и вызвать его в суд по обвинению в преступлении против религии.]. И вот честный, преданный своему отечеству, но ограниченный Никий вынужден руководить предприятием, которое он положительно не одобрял, которое по своему существу вполне противоречило и его природным свойствам, и его политическим воззрениям. Он подступил к городу после долгого промедления, в течение которого сиракузяне имели возможность приготовиться к обороне. Весной 414 г. до н. э. начинается осада, ведется усиленно, победа уже близка, но вскоре все изменяется.
Осада Сиракуз в 416 г. до н. э.
Афиняне подошли с севера (1) после короткого боя, заложили два укрепления: одно на плато Эпиполы, другое - круглый форт и начали строить стены для блокады города. Чтобы воспрепятствовать этому, сиракузяне попытались построить вал (2), который был взят и разрушен. Затем осажденные попытались провести через болота ров с палисадом (3), но и эти укрепления были взяты афинянами. После этого осаждающие стали строить прибрежные укрепления (4), чтобы прикрыть свой флот, вместо того чтобы закончить укрепление на севере. Сиракузяне получили подкрепления из Спарты и возвели стену (5) между морем и афинским укреплением, кольцо оказалось разомкнутым. Афиняне построили три форта (6) и расположили под ними флот. Сиракузяне перешли в наступление, взяли форты и заперли в гавани афинский флот торговыми судами, соединенными цепью (7). После судьбу экспедиции решило морское сражение, в котором афинский флот был разбит.
Злой дух Афин, Алкивиад, с беспримерной наглостью перешедший на сторону врагов и бежавший в Спарту, вступает в дело. По его наущению спартанский военачальник Гилипп прибыл на Сицилию с небольшим отрядом, проник через афинские линии в осажденный город, принял начальство над сиракузянами, сумел ободрить их, и осенью того же года положение осаждающих ухудшилось настолько, что осаду уже можно было продолжать с надеждой на успех только в случае присылки сильных подкреплений из Афин. Подкрепления были посланы, но Никий не был отозван обратно: народ, жаждавший успеха экспедиции и уверенный в том, что в ней затронута честь имени Афин, к сожалению, слишком доверял своему малоспособному вождю. Демосфен, приведший подкрепление из Афин, после первой же неудачи признал, что следует отказаться от несчастного предприятия; но Никий никак не мог решиться на этот шаг. Наконец он решился на это, но тут лунное затмение (27 августа 413 г. до н. э.) довершило дело: жрецы объявили, что отплытие может совершиться только через трижды девять дней. Тогда сиракузяне, пользуясь этим невозвратно утраченным временем, загородили вход в гавань, где стояли афинские корабли, и только победой могли проложить себе путь в открытое море - единственный путь к спасению. Последовала битва в большой сиракузской гавани; описание ее у Фукидида переносит в то отдаленное время и заставляет переживать те ощущения, которые, во время этой страшной битвы, переживали сиракузяне, следившие за ее ходом со стен города и с окружающих его высот. Приближался ли к берегу, в общей сутолоке, афинский корабль и экипаж его собирался искать спасения на берегу, стоявшие там спрашивали его: не думает ли он посуху вернуться в Афины? Когда в таком же положении находился сиракузский корабль, сиракузяне кричали своим землякам с берега, что смерть есть жребий всех людей и что нет смерти прекраснее, чем на водах родного города. В конце концов афинянам не удалось прорваться в море - единственный путь к спасению был утрачен.
Катастрофа 413 г.
Последние движения афинского войска, попытка отступления внутрь острова для соединения с дружественными племенами - все это было не более чем содрогания умирающего. Победители преследовали афинян по пятам. Сначала была обезоружена окруженная в оливковом саду сиракузянами часть афинского войска под предводительством Демосфена; в пяти часах пути от Сиракуз, на берегах маленькой речки Асинар, войско Никия остановилось. Порядок был нарушен окончательно, это уже не войско, а толпа несчастных людей, измученных лишениями и жаром, отчаянных беглецов, которым Никий, проявивший в крайности большое самообладание, еще раз предложил сразиться, и когда они ему в том отказали, предоставил их и себя великодушию того спартиата, который руководил сиракузянами в победе. Сиракузяне не послушали Гилиппа, который хотел, по крайней мере, спасти вождей афинского войска: Никий и Демосфен пали жертвами народной мести. Те из пленных, которые не погибли в сиракузских каменоломнях, были проданы в рабство; "скачущий конь", герб города Сиракузы, был выжжен у них на лбу и указывал на то, что свободные афинские граждане отныне стали собственностью города Сиракузы. Немногие из жертв этой катастрофы, которых местами можно было встретить на острове, старались снискать себе смягчение своей горькой доли тем, что вслух читали трогательные стихи из трагедий Еврипида, любимейшего в то время трагика афинян.
Нетрудно вычислить, что долгая осада и заключительная катастрофа стоила афинянам не менее 8 тысяч афинских граждан и около 200 триер; можно сказать, что едва ли когда-либо высокомерие демократии, избалованной долгим периодом счастья, наказывалось более страшным ударом! И едва ли когда-либо более ясным всем и каждому представлялось неудобство такого государственного устройства, при котором в решении трудных вопросов и положений внешней политики последнее, решающее слово принадлежит народному собранию. Каждый видел наступление бедствия, никто - и менее всего сами полководцы - не сознавал в себе мужества или права вовремя это бедствие отклонить или от него отстраниться. И если в данном случае должно обвинить афинян, то, с другой стороны, справедливость побуждает признать, что, напротив, способ действий афинян после пережитой ими ужасной катастрофы был достоин лучших времен афинской республики и лучших деяний прошлого. Вскоре после того, как афинские граждане справились с первым, потрясающим впечатлением катастрофы, они одумались и приготовились к одной из славнейших в истории человечества оборонительных войн, только девять лет спустя закончившейся взятием Афин спартанцами, после всевозможных колебаний счастья то в ту, то в другую сторону.
Отчаянное положение и героизм Афин
Так начался третий период войны (413-404 гг. до н. э.), главный интерес которой вращается преимущественно около этой изумительной обороны. Несчастливый исход сицилийского похода, конечно, тотчас вызвал против Афин целую коалицию хищных врагов, желавших поживиться богатой добычей. Прежние противники афинян в Греции получили новое подкрепление со стороны сиракузян, еще не пресыщенных местью и явившихся доказать свою признательность дорийским союзникам, оказавшим помощь их городу. К коалиции примкнули и города, участвовавшие в Делосском союзе, отпавшие от Афин вследствие понесенного ими поражения или просто пользовавшиеся случаем выбиться из-под их власти, потому что под влиянием Спарты во главе управления этих городов явилась олигархическая партия. Особенно чувствительным для Афин было отпадение от них Хиоса (412 г. до н. э.), который все же занимал в союзе выдающееся положение. К этим противникам Афин присоединились, наконец, и персы. На быстро долетевшее из Суз известие о поражении афинян в Сицилии персидское правительство ответило очень странной мерой: царская казна вновь потребовала от двоих сатрапов Малой Азии внесения тех даней, которые никогда не платили персидскому царю греческие малоазийские города. И уже в 412 г. до н. э. между сатрапом Тиссаферном и Спартой был заключен оборонительный и наступательный союз, по которому Артаксерксу I, персидскому царю (с 465 г. до н. э.), следовало возвратить все его прежние владения на берегах Малой Азии.
Спартанцы в Аттике
К счастью, все эти противники выказали себя медлительными, и афиняне успели далеко обогнать их в приготовлениях к войне: уже к концу 412 г. до н. э. они снова обладали флотом, состоявшим из 104 триер, тогда как в пелопоннесском флоте их было всего 94. Хуже всего было то, что спартанцы, по совету Алкивиада, вместо своих ежегодных вторжений в Аттику заняли в этой области местечко Декелею [Декелея находилась в пяти часах пути к северу от Афин.], укрепили его и поместили в нем сильный гарнизон. Это не повело непосредственно к столкновению, но было все же чрезвычайным стеснением для афинян; недаром Аристофан в своей знаменитой комедии "Облака" влагает в уста Стрепсиада жалобу на то, что "теперь нельзя даже и рабов своих выпороть всласть - того и гляди убегут в спартанский лагерь". Известно, что и в действительности среди рабов в Афинах эти побеги сделались обычным делом.
Вообще говоря, война около этого времени велась очень вяло, и все были гораздо менее заняты войной, нежели интригами, в которых Алкивиаду вскоре опять пришлось играть главную роль.
Алкивиад в Персии
После того как Алкивиад в течение долгого времени пользовался при спартанском правительстве влиятельным положением полезного советника, пришло и такое время, в которое недоверие к нему, никогда вполне не проходившее, вновь стало преобладать. Человек он был в Спарте бесправный, да при |
