Оливье Клеман

ИСТОКИ

Часть третья
ПОДСТУПЫ К СОЗЕРЦАНИЮ

Глава I
О МОЛИТВЕ

1. Что значит молиться?

Всякое погружение в существование, всякое предчувствие таинства перед лицом любви, красоты или смерти тяготеет к молитве. Однако для настоящей молитвы в христианском смысле слова необходимо установление подлинно личного отношения с живым Богом — «беседы», как говорит Евагрий. Это слово следует понимать в широком смысле: эго может быть молчаливое слушание, возглас скорби, прославление, а может быть и протест Иова. Что нам необходимо даже посреди самых обременительных забот — это памятование о том, что Бог существует, что Он любит нас, что мы не одиноки, не затеряны, не погружены в абсурд перед лицом небытия или ужаса, ибо есть Другой, доступный для нас благодаря Иисусу и в Иисусе — доступный в глубинах нашего бытия.

Молитва есть «беседа» ума с Богом. Итак, стремись к состоянию, потребному уму для того, чтобы безоглядно устремиться к Господу и беседовать с Ним без посредников.

Евагрий Понтийский
О молитве, 3.

Цель молитвы не в том, чтобы привлечь Бога к нам, ибо Он и так ближе нам, чем мы сами, как говорит св. Августин. Цель состоит в том, чтобы приблизиться к Нему и, в пространстве диалога, осознать Его близость. «Господи, все в Тебе и сам я в Тебе, прими меня», — говорит странник Макарий в Подростке Достоевского.

[179/180] Если справедливо, что Божественное Начало присутствует во всяком сущем, то всякое сущее, напротив, не пребывает в Нем. Мы пребываем в Нем лишь через призывание Его пресвятыми молитвами, умиротворенным разумом… Ведь Его местопребывание не ограничено — так, чтобы оно могло измениться.. Если бы мы находились в лодке и некто, желая прийти нам на помощь, бросил бы нам концы каната, прикрепленного к скале, то, разумеется, не мы притянули бы скалу к себе, но сами, вместе с лодкой, устремились бы к ней . Вот почему.. следует начинать с молитвы: не для того, чтобы приблизить к себе Всемогущего, одновременно пребывающего везде и нигде, но чтобы предать себя в руки Его и соединиться с Ним…

Дионисий Ареопагит
Об именах Божиих, 3, 1.

Истинная молитва совершается не только устами, но и сердцем, то есть всем существом. Это возглас de profundis — из глубины. Дело в том, что существует соответствие между глубиной сердца и высотой неба — соответствие, которое следует понимать не в физическом смысле, но в том смысле, что запредельность Бога достигается через сосредоточение в средоточии — в сердце. Поэтому Паскаль искал прибежища в сокрытом Боге и после того, как открытия Коперника и Галилея обнажили пустоту «бесконечного пространства».

Я обретаю понимание благодаря молитве — не той, что пребывает лишь на устах, но исходящей из глубины сердца. В самом деле, как деревья с глубоко уходящими в землю корнями не ломаются и не исторгаются из земли бурей, так и молитвы, идущие из глубины сердца и там укорененные, в полной безопасности возносятся к небу, не отвращаясь неожиданным нападением какого-либо помысла. Вот почему говорится в псалме: Из глубины взываю к Тебе, Господи (Пс. 129, 1).

Иоанн Златоуст
О непостижимости Божией, 5-я беседа.

Молитва приносит «добродетели» и сама есть их плод. Она выражает благодарность, рождающуюся в нас перед лицом распятого Бога, воскрешающего нас. И сердце смягчается, наполняясь бытийной нежностью…

Молитва — дочь кротости… Молитва — плод радости и благодарения.

Евагрий Понтийский
О молитве, 14 и 15.

[180/181] В нижеследующей замечательной формуле Евагрий дает ключ к пониманию сотрудничества благодати и свободы, совершающегося в молитве. Бог дарует молитву тому, кто, преодолевая бунт или дремоту естества, отдается молитве, тем самым соединяя глубинные побуждения своего тварного существа с образом Божиим. Ибо образ обладает «магнетической» силой прообраза.

Если ты хочешь молиться, то испытываешь нужду в Боге, дарующем молитву молящемуся.

Евагрий Понтийский
О молитве, 59.

Одна из гомилий Макария развивает ту же тему. Мы ничего не можем сделать сами, подобно ребенку, еще не умеющему ходить и плачущему, чтобы привлечь внимание матери. Речь идет даже не о спасении верой, особенно когда утверждается, что сама вера есть дар, — что же тогда может предложить со своей стороны человек? — но о спасении смиренной любовью.

Неверно, что человек безвозвратно погиб и не в состоянии более свершить ничего благого, как полагают многие погрязшие в заблуждении. Младенец неспособен ни к чему: он не может даже поспешить к матери на своих собственных ногах. Но он катается по земле, кричит, плачет, зовет ее, — и она проникается нежностью и волнением, видя свое дитя ищущим ее с таким нетерпением и плачем. Он не может сам соединиться с ней, но неустанно зовет ее, и она спешит к нему, полная любви, обнимает его, прижимает к сердцу, кормит — и все это с невыразимой нежностью.

Бог любит нас и ведет себя подобно матери по отношению к взыскующей и зовущей Его душе. В порыве Своей бесконечной любви… Он прилепляется к нашему духу, соединяется с ним и составляет с ним один дух, по слову Апостола (1 Кор. 6, 17). Душа устремляется к Господу, и Господь, исполнившись милосердия и любви, приходит и соединяется с ней, и она пребывает в благодати. Тогда душа и Господь суть единый дух, единая жизнь, единое сердце.

Псевдо-Макарий
Сорок шестая гомилия.

Молитва и богословие неразделимы. Подлинное богословие не есть поклонение ума; оно проясняет движение молитвы, но только молитва может сообщить ему жар Духа. Богословие — это свет, молитва же — огонь. Их соединение [181/182] выражает соединение ума и сердца. Но ум должен «покоиться» в сердце, а богословие — превосходить себя в любви.

Если ты богослов, то молишься истинно, и если молишься истинно, то ты богослов.

Евагрий Понтийский
О молитве, 61.

Когда ум исполняется любви к Богу, он разрывает смертный мирской покров, совлачается образов, страстей, умствования, чтобы стать одной лишь радостью и благодарением.

Ведь тогда он торжествует победу над смертью.

Когда твой ум, охваченный горячей любовью к Богу, начинает понемногу как бы покидать тварный мир, отбрасывая всяческие помыслы… и в то же время исполняясь благодарности и ликования, — тогда ты можешь считать, что приблизился к пределам молитвы

Евагрий Понтийский
О молитве, 62

Мало-помалу, преодолевая свои второстепенные формы, молитва должна истощаться в ожидании Бога. Ждущая, сосредоточенная, любящая пустота. «Пустота, при которой ничто внешнее не соответствует внутреннему напряжению», — как говорит Симона Вейль. Nada (Ничто) испанских мистиков.

«Живые существа» Иезекииля — это четверо «животных», символизирующих космические, ангельские силы. Они покрыты глазами. Так и человек, молясь, должен стать чистым слухом и чистым зрением. И тогда Христос приходит, чтобы обитель в нем сотворить, и Святой Дух соединяется с его духом, чтобы молиться иной, отныне уже не только человеческой молитвой.

Для молитвы не надобно ни жестов, ни возгласов, ни молчания, ни коленопреклонения. Молитва наша, одновременно мудрая и горячая, должна быть ожиданием Бога — вплоть до того, как Бог явится и войдет в нее — через все пороги, все пути, все чувства.

Довольно стонов и рыданий, все, что мы взыскуем в молитве, — это приход Бога.

Разве в работе мы не используем все наше тело? Разве не соучаствуют в ней все его члены? Пусть же и душа наша всецело отдается молитве [182/183] и любви к Господу; пусть не позволит помыслам отвлечь и потревожить себя; пусть станет, повторяю, всецело ожиданием Христа.

Тогда Христос просветит ее, научит истинной молитве, дарует ей… поклонение в духе и истине (Ин. 4, 24)…

Господь сходит в ревностную душу, сотворяет из нее престол Славы, восседает и пребывает в ней. Пророк Иезекииль говорит о четырех Живых существах, впряженных в колесницу Господа. У них бессчетное число глаз: как у души, взыскующей Бога — что говорю? — как у души, взыскуемой Богом и обратившейся всецело в зрение.

Псевдо-Макарий
Тридцать третья гомилия.

Вот почему для достижения этой ступени молитвы необходимо удалить помыслы и лукавство (как будто мы в состоянии обмануть Бога, набить себе цену в Его глазах!). Ум сосредоточивается, речь обрывается.

Во время молитвы гони от себя прочь все, что мешает тебе… будь прост и бесхитростен и в то же время подобен вдумчивому ребенку… Удали от себя помыслы и лукавство и веди себя, как дитя, отлученное от материнской груди.

Евагрий Понтийский
Наставления.

Когда примешься молиться, пусть язык твой будет нем.

Евагрий Понтийский
Фрагмент, сохранившийся на сирийском языке.

Иоанн Кассиан советует человеку остаться с Богом наедине — в самозабвенном, доверчивом молчании, при «закрытых дверях», как требовал Иисус, — то есть за закрытой дверью внутренней кельи: сердца-ума. Молитвы должны быть частыми, но краткими именно по причине их интенсивности, несовместимой с «рассеянностью».

С особым вниманием надлежит следовать евангельскому предписанию: войти в покой свой и затворить дверь для того, чтобы молиться Отцу нашему.

Вот как следует это исполнять.

Мы молимся в своем покое, когда целиком исторгаем наше сердце из суеты помыслов и забот и, как бы пребывая в тайном и сладостно-дружественном уединении с Господом, поверяем Ему свои желания.

Мы молимся при закрытых дверях, когда, не размыкая уст, призываем Того, кто не принимает в расчет слов, но зрит в сердце.

[183/184] Мы молимся втайне, когда обращаемся к Богу одним лишь сердцем и сосредоточенной душой, одному Ему раскрывая свои устремления. Их природу враждебные силы сами по себе разгадать не могут. Поэтому и надлежит соблюдать глубокое молчание во время молитвы…

Таким образом, молитвы наши должны быть частыми, но краткими — из опасения, как бы при их продлении враг не изыскал лазейки » не напустил рассеяния. В молитве — истинная жертва: жертва Богу дух сокрушенный (Пс. 50, 19).

Иоанн Кассиан
Собеседования, 9, 35—36.

Так приходит Дух, который молится в нас, по словам Павла, «воздыханиями неизреченными». Внутренние слезы, потребность в молчании…

Когда Святой Дух действует в душе, Он поет псалмы и молится в тайне сердца в полном и сладостном самозабвении. Это состояние сопровождается внутренними слезами, а затем — ощущением некоей полноты, жаждущей молчания.

Диадох Фотикийский
Гностические главы, 73.

Всякая молитва — сознательно или бессознательно — причастна молитве воплощенного Слова, Его отношению с Отцом, его «жертвенности», как говорит Кирилл Александрийский. Благодаря этому молитва всегда совершается «в Церкви», в общении ангелов и святых.

Молящийся участвует в молитве Слова Божия, присутствующего даже среди не знающих Его и не чуждого ничьей молитве. Он молится Отцу вместе с верующим, для которого выступает посредником. Сын Божий поистине есть первосвященник наших жертв и наш заступник перед Отцом. Он молится за молящихся, защищает ищущих защиты…

Первосвященник — не единственный, кто присоединяется к истинно молящимся. Есть еще и ангелы, о которых утверждается в Писании: На небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии (Лк, 15,7) То же справедливо и в отношении усопших святых… Первейшая из добродетелей, согласно Божественному слову, — это любовь к ближнему. Следует признать, что умершие проявляют ее более кого бы то ни было по отношению к ведущим сражение в сей жизни — гораздо более, нежели способны к этому те, кто, хотя и будучи подвержен человеческой слабости, спешит на помощь к слабейшим. Ибо страдает ли один член, страдают [184/185] с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены (1 Кор. 12, 26). Вот что совершают любящие братьев своих.

К любви, свершающейся и за пределами нынешней жизни, можно также применить слова апостола: У меня… забота о всех церквах. Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенился? (2 Кор 11, 28—29). Разве сам Христос не заявляет, что страждет в каждом из болящих, со всеми кто лишен одежды и крова? что Он терпит голод и жажду вместе с людьми? Кто из читающих Евангелие не знает, что Христос сделал своими все страдания человеческие?

Ориген
О молитве, 10—11.

2. Испытания

Наставники в аскезе предостерегают против образов, призраков, видений. Ведь сатана способен принять образ ангела света, каковым он, впрочем, и является, но — преисполненный гордыни. Особенно часто это случается в начале духовного пути, когда душа, овладевая истинной молитвой, сталкивается с прелестными (здесь уместно именно это слово) видениями, заставляющими ее уверовать в то, что единение уже достигнуто. Тогда душа рискует впасть в обольщение и тщеславие.

Как только ум приходит к чистой и подлинной молитве, случается так, что демоны… являют ему призрачное видение Бога в приятном для чувств обличье, с тем, чтобы душа поверила, будто в совершенстве овладела целью молитвы. Однако все это, по словам великого гностика, есть дело страсти тщеславия и демона, чьи прикосновения заставляют мозговые вены судорожно пульсировать.

Евагрий Понтийский.
О молитве, 73.

Перед лицом обольстительных образов и внутреннего смятения, поднятого разоблаченными демоническими силами, нужно смиренно и доверчиво искать прибежища в Боге. Если искушение не отступает, следует произносить в ускоренном темпе Kyrie eleison («Господи, помилуй») или другую краткую молитву, по возможности содержащую Имя Иисуса…

[185/186] Упражняющийся в чистой молитве услышит шум и грохот, возгласы и поношения. Но он не дрогнет, не утратит хладнокровия, говоря Богу: «Ты со мной, и не страшусь никакого зла»…

Евагрий Понтийский
О молитве, 97.

В минуту подобного искушения прибегай к краткой, но интенсивной молитве.

Евагрий Понтийский
О молитве, 98,

Духовному пути ведомы и «ночные часы» — не только совлечение всего чувственного и умопостигаемого, но и испытания страхом и отчаянием. Тогда нужно пасть не в бездну Ничто, но к ногам сошедшего в ад Распятого; отождествиться с умирающим Христом, сказавшим вместе: Боже мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил? и Отче, в руки Твои предаю Дух Мой.

Эти испытания суть проба человеческого смирения, исход в пустыню одной лишь веры. Они ведут к «утешению», — то есть к ощутимому присутствию Утешителя, Духа Святого, — утешению тем большему, что человек получает его в состоянии крайней, тотальной нужды.

В жизни посвященных три этапа: начало, середина и совершенство. В начале посвященных ждут сладостные соблазны, в середине — борьба с искушением, в конце — совершенство полноты. В начале — сладость ободряющая, затем — горечь упражняющая, наконец, блаженство последних вещей укрепляющее.

Григорий Великий
Нравоучения на Иова, 20, 11, 28.

Если случится нам вступить во мрак, и если вдобавок не мы тому виной, не будем смущаться. Считай, что этот покрывший тебя мрак послан провидением Божиим по причине, ведомой одному лишь Богу. Ибо душа наша порой делается темна и поглощена сомнениями. Предаемся ли мы чтению Писания или молитве, занимаемся ли чем иным, — только более погружаемся во тьму.. Этот час исполнен отчаяния и страха. Упование на Бога, утешение веры совершенно оставляет душу, и вся она наполняется неуверенностью и тоской.

Но все пережившие смятение этого часа знают, что за ним в конце концов следует перемена. Бог никогда не оставляет душу в подобном состоянии на целый день, ибо тогда разрушилась бы надежда . Но Он позволяет быстро выйти из него.

[186/187] Блажен выдержавший такие искушения Ведь, по словам отцов, велика будет крепость и могущество, достигаемые после них. Однако подобное сражение завершается не в один час и не сразу, да и благодать нисходит и творит себе обитель в душе не раз и навсегда, но постепенно. За благодатью вновь приходит испытание. Время испытанию, и время утешению

Исаак Сирин
Аскетические трактаты, 57-й трактат.

Мистики первых веков, и прежде всего Ориген и Григорий Нисский, особенно часто обращались к драматургии Песни Песней, комментируя ее с замечательной глубиной. Возлюбленный сначала приближался, затем удалялся, и Возлюбленной требуется немалое терпение для того, чтобы вновь обрести его. Так в старых сказках невеста, часто одна-одинешенька, вынуждена носить железные башмаки или ткать одежду, соблюдая обет полного безмолвия, чтобы снова встретить своего жениха.

Затем она [возлюбленная Песни Песней] ищет Возлюбленного, который явился, а потом исчез. На протяжении Песни так происходит неоднократно, и понять это может тот, кто сам пережил подобное. Порою — Бог тому свидетель — я чувствовал, что Возлюбленный приближается ко мне, что он так близок, как только возможно. Но затем он вдруг удалился, и я не мог найти того, кого искал. И вновь я начинаю желать его прихода, и порой он возвращается. Когда же он является мне и я касаюсь его руками — вот, он опять исчезает, ускользает от меня, и я вновь принимаюсь искать его. И это происходит часто, вплоть до того, как я поистине обрету его и восстану, опираясь на моего возлюбленного

Ориген
Первая гомилия на Песнь Песней, 7.

В этих испытаниях открывается то, что Диадох Фотикийский называет «поучительной скорбью». Божественный свет скрывается для того, чтобы человек освободился от иллюзий и гордыни, сбросил с себя все свои роли, включая роль аскета, и стал чистым вместилищем благодати, которая отныне может преобразовать его.

Поучительная скорбь ни в коей мере не лишает душу Божественного света. Просто благодать скрывает от духа свое присутствие, предупреждая… чтобы он со всяческим страхом и смирением искал прибежища в Боге… Так мать, видя, что ребенок капризничает и не хочет есть предназначенную [187/188] ему пищу, удаляет его на некоторое время от себя, чтобы затем, испугавшись неприветливых людей или животных, он поспешил к ней обратно, ища укрытия на ее руках…

Поучительная скорбь сообщает душе печаль, смиренность и праведное отчаяние, дабы ищущая славы и легковозбудимая часть души усмирилась. Но вслед за тем она привносит в сердце страх Божий, слезы и жажду благого молчания…

Диадох Фотикийский
Гностические главы, 87.

Бог обращается к сердцу, заставляя его трепетать, затем скрывается и является вновь. Благодаря опыту Богооставленностн и живейшего «ощущения» Его присутствия человек постепенно освобождается от нападений зла, отныне и впредь свет пронизывает и предохраняет его естество. Но Бог не затопляет его своим присутствием: ведь тогда исчезла бы сама возможность встречи и свободной любви. Он вводит освященную душу в ритм enstasis-extasis, полноты и устремления ко всецело иному, чтобы она непрестанно обновлялась в своей любви и ширилась, черпая из неистощимых богатств Божиих…

Что касается крещеных, благодать скрывает свое присутствие, ожидая решения души. Когда весь человек обращается к Господу, тогда, рождая невыразимое чувство, она являет себя в сердце, а затем вновь замирает в ожидании движения души, попуская демону поражать самую ее глубину, чтобы душа искала Бога с еще большим жаром и смирением. Если человек начинает с соблюдения заповедей и непрестанно призывает Господа Иисуса, огонь Божественной благодати ширится, охватывая даже внешние душевные чувства Тогда и демонские стрелы падают в отдалении и с трудом поражают уязвимую часть души Наконец, когда ведущий брань сосредоточит в себе все добродетели, и прежде всего совершению отрешенность, благодать озаряет глубочайшим чувством все его естество и воспламеняет в нем любовь к Богу. Отныне демонские стрелы падают, не достигая и телесных чувств, ибо овевающее сердце дуновение Духа обессиливает их на лету. Однако и достигнувших этой ступени Бог порой предает демонской злобе, оставляя их дух во мраке, чтобы наша свобода не оказалась целиком скованной путами благодати… Ибо человеку надлежит совершенствоваться в духовном опыте Ведь кажущееся совершенством еще не совершенно в сравнении с богатством Бога, желающего наставить нас со всей целеустремленной неотступностью любви.

Диадох Фотикийский
Гностические главы, 85.

[188/189] Чем более доступным становится Недостижимое, тем явственнее раскрывается его недостижимость. Здесь — не подлежащая забвению дистанция, где рушится возможное идолопоклонство перед мистическим состоянием. Это духовность не слияния, но общения, в котором чем более Другой дает познать Себя, тем более неведомым остается. Вступление в живую вечность, где совершенствование в любви не имеет предела.

Когда душа откликается на призыв возлюбленного, ищет его и не находит, и зовет не достижимого никакими именами, она сознает, что влюблена в недоступное, желает — ускользающего от нее. И это поражает и ранит ее отчаянием, потому что она думает, будто ее желание полноты будет длиться без конца… Но вот с нее снят покров печали, и она познает, что неустанное продвижение в поисках и совершенствовании составляет подлинное наслаждение тем, чего она алчет, потому что всякий раз, когда желание ее исполняется, оно порождает желание еще более высокого

Когда же был снят с нее покров отчаяния, и она увидела незримую и бесконечную красоту возлюбленного и свою всевозрастающую красоту, — тогда охваченная еще более пылкой страстью, она открывает возлюбленному… желание своего сердца, говоря о том, что ранена стрелой Божией, ранена в сердце наконечником веры, смертельно ранена любовью. Ведь, согласно Иоанну, Бог есть любовь. Его же есть слава и сила во веки веков.

Григорий Нисский
Двенадцатая гомилия на Песнь Песней.

3. Временные и пространственные условия молитвы

В нижеследующих древнейших текстах с главными моментами Страстей и Пасхи сказывается освящение времени и тем самым придается новый смысл космическому прославлению. Крест и Воскресение стали началом «последних времен», ознаменованных переворотом в привычной символике дня и ночи. День с его гордой самодостаточной яркостью отныне связан со страданиями и смертью Иисуса, полдень становится мраком. Вечером видно, как занимается заря Духа через священные воду и кровь, истекшие из ребер Распятого. Ночь наполняется пасхальным светом — «обращение полюсов», — а с петушиным криком наступает утро Дня незакатного — дня Царства.

[189/190] Заметим также, что в ту апостольскую эпоху, когда еще не было необходимости становиться монахом, чтобы вполне быть христианином (как это ощущалось позднее в христианском мире), существовала уверенность в том, что супружеская жизнь, даже в ее сексуальном проявлении, не только не противоречит жизни духовной, но гармонично согласуется с ней. Наконец, обратим внимание на хорошо засвидетельствованное в Древней Церкви представление о том, что в определенные моменты — и прежде всего в полночь, которая есть мгновение воскресения, — весь космос становится Церковью, и светила, растения и животные соединяются как бы в едином молитвенном хоре.

Если ты у себя дома, молись в час третий [9 ч. утра] и хвали Бога Если пребываешь в ином месте, молись Богу в сердце своем, ибо в сей час Христос был пригвожден ко кресту. .

Молись также в час шестый [полдень] в память Христа, висящего на кресте, в то время как… воцарилась тьма. В сей час молись горячо, подражая Тому, Кто молился за палачей Своих, когда вселенная заволоклась тьмой.

В час девятый [3 ч. пополудни] возобнови молитву и хвалу… В сей час Христос излил из отверстых ребер воду и кровь, осветив дневной закат вплоть до вечера и возвращением света явив образ воскресения

Молись также прежде, чем дать покой телу своему.

Ближе к полночи встань, омой руки свои водою и молись. Если жена твоя с тобою, молитесь вместе. Если она еще не христианка, удались в другую комнату для молитвы, а затем вернись и ляг снова.

Не будь небрежен в молитве.

На том, кто женат, нет никакого пятна. Омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь (Ин. 13, 10). Осеняя себя своим влажным дыханием, ты очищаешь все тело свое вплоть до ног; ибо дар Духа и как бы излившаяся из источника вода крещения, воспринятые полным веры сердцем, очистили верного.

Итак, надлежит молиться в сей час, ибо старцы, от которых мы ведем это предание, учили, что все творение в этот миг замирает, дабы хвалить Господа. Звезды, деревья и вода приостанавливаются и вместе с хором ангелов и душ праведников поют хвалу Богу. Поэтому и верующие должны положить в сердце своем молиться в сей час.

Сам Господь свидетельствует о том, говоря: Вот, жених идет, выходите навстречу ему (Мф. 25, 6), и заключает: Итак бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа (Мф. 25, 13).

Перед тем, как запоет петух, встань еще раз и также помолись… Чаем дня воскресения мертвых в ожидании вечного света.

Апостольское предание, 35.

[190/191] Если человек не может молиться среди ночи, пусть постарается, прибегнув к уже упоминавшемуся способу, допустить Христа в сон свой — так, чтобы творение бодрствовало в своей ангельской прозрачности.

Вечерний гимн.

Ныне благословляем Тебя,
Христос, Слово Божие,
Свет от безначального Света,
Податель Духа
Благословляем Тебя, тройной свет
Неделимой славы.
Ты победил тьму
И произвел свет, чтобы в нем сотворить все.

Ты дал существование материи,
Сотворив из нее лик мира
И форму его красоты.
Ты просветил дух человека,
Даровав ему разум и мудрость.
Повсюду открывается
Отсвет вечного света,
Чтобы в свете
Человеку явилось сияние,
И сам он весь стал светом.

Ты озарил небо,
Испещренное светилами.
Ночи и дню
Повелел ты мирно сменять друг друга,
Заповедав им правило
Братской дружбы
Ночь кладет предел
Трудам нашего тела;
День пробуждает нас к работе,
К делам и заботам.
Но мы бежим тьмы,
Спешим навстречу Дню незакатному,
Дню, который никогда не изведает
Печали сумерек.

Даруй векам моим
Сом неглубокий,
Чтобы недолго голос мой
Пребывал в немоте.
[191/192] Творение Твое будет бодрствовать,
Чтобы петь псалмы с ангелами.
Пусть сон мой всегда
Полнится Твоим присутствием…

Даже будучи отделен от тела,
Дух воспевает Тебя, Боже:
Отец и Сын,
И Святой Дух,
Тебе честь и держава
Во веки веков.

Аминь.

Григорий Назианзин,
Догматические поэмы.

Ниже следует сирийский гимн, подчеркивающий ту же символику инверсии дня и ночи: схождение Христа в ад все наполнило светом; всякая ночь напоминает Пасху; всякая заря предвещает возвращение Христа.

Смерть расставила силки
нашему человечеству.
Но Он, по милосердию
Своему, явился вызволить нас.

Хвала Тебе,
Господь ангелов,
лицезрение Тебя принесло радость
несчастным в аду:

с тех пор ночь удалилась,
исчезла,
ибо свет
взошел над тварью.

Он снизошел с высоты
и освободил нас.
Он вознесся —
и вот,
вновь восседает одесную Бога.

Они жаждут выйти Ему навстречу
во время Его возвращения, —
все те, кто ждал Его,
верные Имени Его.

[192/193] Он сошел в ад,
и сияние света Его
изгнало тьму
из пристанища умерших.

Плод, съеденный Адамом,
убил его.
Но Он сошел и спас его —
вышний Плод.

Сокрушив гробницы.
Он вернул мертвых к жизни, —
таинственный образ
Дня Его могущества.

Он близится, он наступает —
День Его воскресения.
Блажен ожидающий его.

Великий день Его прихода,
когда будет явлено
все, что сокрыто.

Распростертые в пыли
услышат глас Его;
в день воскресения
выйдут Ему навстречу.

Воскресший Адам,
охваченный восторгом,
возвратится в предел
всякого блаженства.

Сирийский гимн, приписываемый Иакову Серугскому
(Вечерня маронитской литургии).

Поговорим о символике прямостояния и коленопреклонения. Вознося хвалу, прославляя, благодаря, молятся стоя, с воздетыми руками. Коленопреклоненная молитва — молитва покаяния и прошений.

Однако в этих позах нет ни автоматизма, ни магии: они не имеют того значения, которое придает им нехристианский Восток. В христианстве они всегда представляют собой лишь один из возможных языков личного общения (и, следовательно, относительный). То же касается и места. Если возможно, желательно расположиться для молитвы в тихом месте, где есть иконы. Но вообще можно молиться везде.

[193/194] Несомненно, тело способно принимать бессчетное число положений, однако положение с воздетыми руками и возведенными к небу очами предпочтительно для телесного выражения движений души во время молитвы. По крайней мере, так надлежит делать при отсутствии препятствий. Но обстоятельства могут вынудить молиться сидя — например, при болезни ног — или даже лежа — из-за горячки. По той же причине, если мы, к примеру, находимся на корабле или же дела не позволяют нам удалиться для того, чтобы вознести молитву как должно, — позволяется молиться, не проявляя этого внешне каким-либо особым образом.

Что касается коленопреклоненной молитвы, она необходима, когда мы сознаемся пред Богом в содеянных нами прегрешениях и молим Его отпустить наши грехи и исцелить нас. Коленопреклонение символизирует тот смиренный земной поклон, о котором говорит Павел: Для сего преклоняю колена мои пред Отце и Господа нашего Иисуса Христа, от Которого именуется всякое отечество на небесах и на земле (Еф. 3, 14—15). В этом знаменуется и духовное коленопреклонение, ибо всякая тварь поклоняется Богу во имя Иисуса и смиренно простирается пред Ним. Апостол, по видимости, указывает на это, говоря: Дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, темных и преисподних (Фил. 2, 10).

Что касается места, надлежит знать, что всякое место удобно для молитвы… Все же, чтобы избежать помех во время молитвы, лучше выделить в доме (если возможно) определенное место, в некотором смысле освященное, и там молиться…

Ориген
О молитве, 31.

В следующем тексте появляется другая символика, также имеющая первостепенное значение, поскольку, согласно Евангелиям, Христос воскрес на следующий день после субботы, «в первый день недели» Итак, символика недели. Воскресенье — это Пасха: день первый и восьмой, восстановление Начала и предвосхищение Исполнения, «альфа и омега» во Христе. В этот день верные должны молиться стоя, как сыны Божий, как люди, обретшие свободу и находящиеся на пути к Царству. Прямо стоящий человек с поднятой головой свидетельствует о своей царственности, о вертикальном движении души к небесному. Коленопреклонение, земной поклон, напротив, свидетельствует о нашем уничижении, претворяемом в смирение. Ибо простираться ниц, а затем подняться — есть знак воскресения.

Вот почему первый Вселенский Собор запретил преклонять колена по воскресеньям.

[194/195] Ежедневная молитва творится лицом на Восток — символ утерянного и вновь обретенного рая: ведь солнце встает на востоке. Молятся стоя, но в определенные моменты преклоняют колени.

Все мы обращаемся во время молитвы на восток, но очень немногие из нас знают о том, что мы ищем там прежнюю родину — рай, насаженный Богом в Эдеме в стороне востока. В первый день недели (воскресенье) мы творим молитву стоя, но не всем ведома причина этого. Она не только в том, что, воскреснув со Христом и взыскуя вещей возвышенных, мы вспоминаем во время молитвы стоя день Воскресения и дарованную Нам благодать, но и в том, что этот день представляется как бы образом будущего века… В самом деле, воскресенье — также и восьмой день недели, символизирующий полноту, следующую за временем, день незакатный… век непреходящий… Следовательно, Церкви необходимо учить своих чад молиться в этот день стоя, дабы благодаря непрестанному напоминанию о бесконечной жизни мы не забыли собраться в дорогу… Прямое положение тела… как бы заставляет высшую часть души покинуть пределы настоящего и устремиться в будущее.

Напротив, всякий раз, когда мы преклоняем колени, а затем выпрямляемся, мы показываем действием, что грех сгибает нас до земли, а любовь Творца призывает на небо.

Василий Кесарийский
Трактат о Святом Духе, 27.

Текст II века уточняет символику положения стоя с воздетыми руками — образа животворного креста, в котором весь человек становится знаком креста.

Я простер руки
В жертву Господу.
Когда стою с простертыми руками,
Это означает
Воздвигнутый крест.
Аллилуйа!

Оды Соломона, 27.

Не только можно, но и должно молиться повсюду, ибо вселенная есть первый храм. Молитва, погружаясь в трансцендентность и подтверждая тем самым трансцендентность человека, позволяет благодати проникнуть в творение и явить его сокрытую святость.

[195/196] Всякий, даже необразованный, христианин знает, что любое место есть часть вселенной, а сама вселенная — храм Божий. Он молится повсюду, закрыв глава чувств, но пробудив зрение души, и таким образом покидает пределы всего чувственного мира. Его не удерживает и небесный свод, но, достигнув духом наднебесного пространства под водительством Духа Божия и как бы покинув пределы этого мира, он возносит свою молитву к Богу.

Ориген
Против Цельса, 7, 44.

Упоминаемое Дионисием Ареопагитом «круговое движение» есть символ и средство достижения душевной сосредоточенности и экстатического соединения. В сочетании с молитвенной позой Илии, упоминаемой в Библии, оно осуществляется в одном из положений, в которых совершается «Иисусова молитва»: молящийся, сидя на низком сиденье, сильно наклоняется вперед, касаясь лбом коленей

Когда он выпрямляется, душа его расширяется в «спиральном движении», соответствующем излучению Божественной славы. Затем в «продольном движении» человек открывается навстречу всему творению, которое является ему как совокупность символов, как теофания.

Душа совершает круговое движение, возвращаясь к самой себе; отвращается от внешнего мира, когда собирает и соединяет воедино свои способности к постижению в сосредоточении, предохраняющем их от всякого заблуждения; когда отвлекается от множественности внешних предметов, чтобы сосредоточиться в самой себе. Достигнув внутреннего единства… она приводится затем к Прекрасному и Благому…

Душа совершает спиральное движение по мере того, как особым образом просвещается Божественным познанием.

Наконец, душа совершает продольное движение, когда вместо возвращения к самой себе и стремления к духовному единству (в этом случае ее движение было бы круговым) она обращается к окружающему ее сущему и с помощью внешнего мира как совокупности символов возвышается к созерцанию…

Дионисий Ареопагит
Об именах Божиих, 4, 9.

Порой необходимо физическое одиночество, именно там, где сама природа становится молитвой: на «высотах».

[196/197] Для посвященного в таинство благодати горы предпочтительнее городов. На вершине горы серне не грозит опасность расстаться с шерстью! Беги обитаемых мест, житель высот!

Ефрем Сирин
Проповедь о монашестве, 3.

Так постепенно человек научается проходить сквозь городской шум, неся в себе тишину горного отшельничества.

В мире многие вещи затрудняют зрение, искажают слух и вкус. Вот почему нужно бежать всякой суеты и искать укрытия в пустыне — там, где совершенный покой, где ненарушаемая тишина, где полное безмолвие, где взор устремлен на одного лишь Бога, а слух готов внимать одним лишь Божественным глаголам. С наслаждением слушает человек благозвучный глас Духа, власть которого над душой столь велика, что для раз услышавшего эту музыку она становится слаще еды, питья и сна. Отныне ни мирской шум, ни гул толпы не могут рассеять этой сосредоточенности… Таким образом, взошедшие на вершины гор воспринимают происходящее в городах… просто как бессмысленный и неприятный шум, подобный жужжанию ос.

Иоанн Златоуст
Вторая проповедь к Стелехию о сокрушении.

4. Как надо молиться

Основная мысль, вдруг пронзающая наше сердце независимо от времени и места подобно тому, как влюбленного пронзает и наполняет безмерной радостью воспоминание о той, что разделяет его любовь, — это мысль о том, что Бог существует и любит нас. Он, превосходящая все бездна, берет нас за руку, как своих детей, и вводит в пространство бессмертия и благого вдохновения, свободное от тоски и ненависти, в пространство Святого Духа, давая нам в Евхаристии залог Царства. Тогда Его милосердная любовь проникает в нас, и мы жаждем Его и желаем, чтобы все люди разделили с нами эту радость, чтобы все были спасены.

Я не отвергну Твоей любви,
ибо Ты сотворил меня из персти,
Ты простер руку Свою и хранишь меня.
Вот о чем надлежит размышлять во время молитвы.

Евагрий Понтийский
Протрептик.

[197/198] Святой авва Евагрий толковал молитву из Евангелия от Матфея: Отче наш, сущий на небесах…

Отче наш, сущий на небесах: это слова, произносимые в ощущении интимной близости к Богу, подобной близости сына, расположившегося на коленях отца.

Да святится Имя Твое: другими словами, да пребудет оно среди нас и прославляется — через наше свидетельство — людьми, которые скажут: вот истинные служители Бога!

Да приидет Царствие Твое: Царство Божие есть Дух Святой; молимся о ниспослании Его на нас.

Да будет воля Твоя на земле, как на небе: воля Божия есть спасение всякой души. Молимся о том, чтобы свершающееся среди сил небесных свершилось среди нас на земле.

Хлеб наш насущный — это наследие Божие. Молимся о том, чтобы залог его был дан нам уже сегодня, то есть чтобы уже в веке сем любовь Божия обнаружила свое действие в нас, разжигая пламенную жажду.

Евагрий Понтийский
Толкования на Евангелия (коптские тексты).

После Отче наш древнейшей молитвой Церкви, сохраняющей преемственность с иудейской молитвой, являются псалмы. «Псалмопение» вносит ритм в жизнь монаха, но всякий верный обязан практиковать его в большей или меньшей степени. Священное Предание подразумевает во всех псалмах Иисуса. В то же время, как объясняет Кассиан, псалмы должны стать нашим голосом, сосредоточивать и выявлять наш самый трагический опыт, стать воплем к Богу о жестоких противоречиях нашей судьбы, о насилии, отчаянии, устремлении.

Слушая псалмы… мы должны стараться увидеть, различить Христа. Отнесите вместе с нами этот псалом к себе, и будем искать в нем Христа: поистине, Он явится ищущим Его — Он, явившийся тем, кто не искал Его. Он не будет избегать жаждущих Его — Он, спасший презирающих Его.

Августин Иппонский
Комментарий на Псалом 98.

Проникнувшись теми же чувствами, что одушевили псалом при его создании, мы сами как бы становимся его авторами, не столько следуя за мыслью псалма, сколько предупреждая ее. Мы схватываем смысл прежде, нежели узнаем букву. Святые слова пробуждают в нас опытное знание, память о нападениях, которые мы пережили в прошлом и должны [198/199] выдерживать каждый день; о знаках небрежности или, напротив, усердия; о благих делах Божественного промысла и об уловках врага; о грехе забвения, всегда готового проскользнуть в душу, о нашей хрупкости… и нашей слепоте. Все эти чувства мы находим в псалмах. Они — чистейшее зеркало, благодаря которому все происходящее с нами постигается с большей глубиной. Речь идет уже не о вещах, знаемых только понаслышке. Обретая восприимчивость благодаря собственному опыту, мы прикасаемся к их действительному бытию, проникаем в их суть. Они уже не просто вверены нашей памяти, но рождены в глубине сердца как интуиции, составляющие часть нашего существа. Чтение проясняет собою опыт: этим путем душа наша приходит к молитвенной чистоте… Душа простирается к Богу в неописуемых стенаниях…

Иоанн Кассиан
Собеседования, 10, 11.

Когда какое-либо слово или фраза псалма во время личной молитвы потрясает душу, нужно остановиться, погрузиться в эту «интуицию Бога», перестать множить слова, обрести безмолвие в самой сердцевине речи — в Духе, покоящемся в Слове. Относительность литургической молитвы, как и всякого языка, выявляется тогда, когда символ становится реальностью. Множество слов в отдалении и отсутствии ничего не значат рядом с этим внутренним возгласом, этим вздохом, запечатлевшим в себе головокружительную близость Другого…

Превосходство молитвы состоит не в количестве, но в качестве, что подтверждает… сказанное: Молясь, не говорите лишнего и далее (Мф. 6, 7).

Евагрий Понтийский
О молитве, 151.

Если тебе пришло на ум полезное размышление, пусть оно будет тебе вместо псалмопения. Не отбрасывай дар Божий для того, чтобы последовать установленному [правилу]. Молитва, не смешанная с интуицией Бога и умным видением, есть только утомление плоти. Не услаждайся большим количеством псалмов: оно только набросит покров на твое сердце. Одно слово в интимной близи значит больше, нежели тысяча слов в отдалении.

Евагрий Понтийский
Наставления.

Прежде всего, следует научиться возвращать в тело отвлекшуюся мысль. Тело — это келья ищущего Иисуса в безмолвной [199/200] глубине сердца. Сосредоточенное и благодарное внимание к тончайшим ощущениям составляет, как мы увидим, созерцание Бога в вещах.

Исихаст [от hesychia — безмолвие, спокойствие, блаженство соединения с Богом] — это тот, кто пытается вписать бестелесное в телесное…

Келья исихаста — это пределы его собственного тела. В нем обиталище мудрости.

Иоанн Лествичник
Лествица, 27-я ступень, 5 (7) и 10 (12).

Для сосредоточения и умиротворения ума, для удаления и заглушения непостоянного и в то же время назойливого притока «помыслов» может быть полезно повторение краткой молитвенной формулы. Это не мантра, действенная сама по себе, как в индийской традиции, но слово, обращенное к другому, отношение, призыв на помощь, связь с тем, кого св. Августин называл «Внутренним Наставником». Кассиан приводит формулу, сохранившуюся в западном монашестве.

В самом деле, происходит следующее. Наш ум отклоняется от духовного созерцания и мечется туда и сюда. Придя в себя… мы, подобие пробудившимся ото сна людям, ищем что-либо, что помогло бы нам оживить воспоминание о Боге… Но пока мы ищем, время уходит, и мы вновь впадаем в заблуждение… прежде чем найдем искомое.

Причина этого смущения известна, у нас нет ничего определенного (например, какой-либо формулы), на что мы могли бы направить свой блуждающий ум… Одна мысль непрестанно следует за другой: вечный поток, в котором душа, не ощущающая даже зарождения помыслов, тем менее способна уловить их смену и исчезновение.

Вот та молитвенная формула, которую вы ищете. Всякий монах, стремящийся стяжать непрестанное памятование о Боге, должен приобрести привычку все время держать ее в уме, что позволит ему отбросить иные помыслы… Это тайна, которой нас научили немногие из оставшихся в живых отцов-монахов первого века; мы же сообщаем ее редким душам, поистине жаждущим знания. Для того, чтобы непрестанно пребывать в памятовании о Боге, прибегайте к формуле: Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне (Пс. 69, 2) Этот краткий стих выражает все чувства, которые способна воспринять человеческая природа, подходит к любой ситуации: во вражде — дабы освободиться от нее, в процветании — дабы сохранить его, не впадая в гордыню… Можете повторять его за работой, за различными занятиями, в дороге… Пусть сон [200/201] смыкает вам глаза за произнесением этих слов, пусть уста ваши договаривают их даже во сне… Пребывайте в размышлении над ними согласно предписанию Моисея: Сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая (Втор. 6, 7).

Иоанн Кассиан
Собеседования, 10, 8, 10.

Аскеты христианского Востока использовали аналогичную формулу, в которой призыв на помощь сопровождался полным доверия забвением себя: «Господи, как Ты хочешь и ведаешь, помилуй меня». Или просто: «Господи, помилуй», Kyrie eleison. И сегодня в восточном монашестве многократное повторение этой формулы смиренно предваряет призывание Имени Иисуса.

Авву Макария спросили: «Как молиться?» Старец ответил: «Нет надобности впадать в многословие. Довольно воздеть руки и сказать: «Господи, как Ты хочешь и ведаешь, помилуй меня!» Если чувствуешь стеснение в брани, воззови: «Помоги!» Бог знает, что хорошо для вас, и смилуется над вами».

Апофтегмы
Макарий, 19.

Подобные краткие формулы позволяют молиться на ходу и в дороге. Тогда становится очевидным, что для молитвы у нас гораздо больше времени, нежели представлялось.

Я хочу показать тебе, что и занимаясь своими делами, не прекращаю молитвы. Вот, я здесь, восседаю с Богом. Когда же начинаю замачивать свои листки и сшивать их шнуром, то говорю: Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои (Пс. 51, 3). Разве это не молитва?

Апофтегмы
Лукий,

Затем следует призывание в различных формулах Имени Иисуса, как будет очевидно из нижеследующих текстов. Формула «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного» была зафиксирована, как представляется, не ранее XIII века. Исток ее — в «методе», соответствующем (хотя и в совершенно иных масштабах) современному стремлению к эффективности.

[201/202] Призывание Имени Иисуса совершенно естественно согласуется с дыхательным ритмом. Как дышится, так и молитва совершается.

[Антоний] призвал двух своих собратьев… и сказал им: «Всегда дышите Христом»…

Афанасий Александрийский
Житие Антония, XCI.

Пусть поминовение Иисуса всегда соединяется с твоим дыханием, и познаешь значение безмолвия.

Иоанн Лествичник
Лествица, 27-я ступень, 2-я часть, 26 (62).

Произнесение Имени означает не обладание (как в магии архаичных религий), но призыв к Присутствию: присутствию Христа, а через Него и Троицы (Христос, напомним, означает «помазанник»: помазует Отец, помазание же есть Дух). Поскольку человек — образ Божий, поскольку образ этот восстановлен и усилен в нем крещальной благодатью, постольку Присутствие уже пребывает в нем, в его «сердце» — в самом центре, в глубочайшей глубине, которая есть одновременно выход в трансцендентность. (Физическое «сердце» символизирует и включает в себя это духовное сердце, не отождествляясь с ним целиком). Но это Присутствие в «сердце» неосознанно; призыв к нему означает постепенное проявление его для восприятия через соединение ума и сердца.

Устремим взор наш в глубину сердца, непрестанно памятуя о Боге…

Диадох Фотикийский
Гностические главы, 56.

Дух Святой, Дыхание Божие, предвечно соединен со Словом. Следовательно, когда ум и дыхание человека возвещают Имя воплощенного Слова — Иисуса, — они соединяются со Святым Духом, и человек дышит и мыслит в Духе. Ум как бы тяжелеет через призывание и вновь обретает связь с сердцем. Присутствие Духа в сердце становится осознанным, ум и сердце соединяются в то умное сердце, где человек сосредоточивается и раскрывается, воссоединяется, гармонизируется и бесконечно расширяется. Это умное сердце и представляет собой собственно «местопребывание Бога».

[202/203] Авва Евагрий говорил: Мучимый помыслами и плотскими страстями, я отправился к авве Макарию и сказал ему: «Отче, скажи мне слово, которым я мог бы жить». Авва Макарий ответил: «Привяжи якорный канат к камню, и милостью Божией лодка переплывет по диавольским волнам коварного моря…» Я спросил: «Что это за лодка, канат и камень?» Авва Макарий объяснил: «Лодка — это сердце твое, храни его. Канат — это ум твой; прилепись умом к Господу нашему Иисусу Христу, Который есть камень крепчайший, нежели любые волны .. Ведь не просто произносить при каждом вдохе: Господи Иисусе Христе, помилуй меня; благословляю Тебя, Господи Иисусе, помоги мне».

Псевдо-Макарий
Коптский цикл апофтегм.

Тогда ум человека удивительным образом созерцает в самом себе и за пределами себя свет своей собственной глубины, заключающий в себе мир: «Чистое сердце становится внутренним небом со своим солнцем, луною и звездами», — говорит Филофей Синаит (О воздержании, 27). Но этот свет оказывается таковым только потому, что через него являет себя Свет нетварный, Свет Преображения, Пасхи, Парусии. «Схождение» в глубину сердца тождественно «восхождению» Моисея на гору Синай. Умное сердце есть внутренний Синай, где Бог открывается в светоносном мраке, а человек, чтобы вынести этот огонь и не умереть, укрывается в расселине скалы, то есть в человечестве Иисуса.

В этом Предании свет никогда не сводится ни к одному лишь вхождению ума в сердце (enstasis), ни к полноте самой по себе, но исходит от Лика распятого и прославленного Христа, предстоящего Отцу, и почти отождествляется с Духом Святым. «Зеркало души самой природой предназначено отразить черты и лучезарный образ Христа» (Филофей Синаит, О воздержании, 23).

Когда ум, совлекшись ветхого человека, облачится в человека благодати, тогда во время молитвы он видит самого себя уподобившимся по цвету сапфиру или небу, которое Писание называет местопребыванием Бога, виденного праотцами на горе Синай.

Евагрий Понтийский
Практические главы к Анатолию, 70.

Когда мы закрываем все выходы ума вовне памятованием о Боге, тогда ум непременно вынуждает нас к усилию, способному удовлетворить его потребность в деятельности. Необходимо сосредоточить ум на призывании Господа Иисуса как на единственном занятии, вполне отвечающем [203/204] его цели. Никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым (1 Кор. 12,3)… Кто непрестанно держит в глубине сердца Его Святое и Славное Имя, тот может созерцать также и свет собственного ума. Имя Господне, строго хранимое мыслью, в интенсивном переживании уничтожает всякую душевную нечистоту, ибо сказано: Господь, Бог твой есть огнь поядающий (Втор. 4,24). После этого Господь приводит душу к великой любви… Имя Его — драгоценная жемчужина. Ради нее человек может продать все свое имение, чтобы, глядя на нее, радоваться неизреченной радостью.

Диадох Фотикийский
Гностические главы, 59.

Итак, душа призывает «Господа Иисуса» в Духе Святом, ибо, как пишет Павел, только Духом Святым можем мы исповедовать Иисуса Господом… Диалог любви, не прекращающийся даже в безмолвной светоносной полноте, ибо свет этот есть наполнение и как бы ореол неистощимого богатства встречи.

Благодать вместе с душою восклицает Господи Иисусе подобно матери, которая учит ребенка произносить слово Отец, повторяя его вместе с ним… Поэтому апостол говорит: Дух подкрепляет нас в немощах наших, ибо мы не знаем, о чем молиться как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными (Рим. 8, 26).

Диадох Фотикийский
Гностические главы, 61.

Признаки вхождения в исихию, то есть в безмолвие, мир, радость единения с Богом, замечательно описаны св. Исааком Сирином в нижеследующем тексте: внезапное наступление длящегося безмолвия через какой-либо стих или слово; волнение всего существа, отрешение от всех внешних впечатлений и благодатные слезы, тихо льющиеся, не искажая лица; соединение на мгновение ума и сердца. Это последнее замечание очень важно: оно показывает, что речь идет не о механическом, «техническом» согласовании слогов молитвы с сердечным ритмом, но о молитве «всем сердцем»: тогда исключительно действием благодати «на мгновение» достигается «погружение» ума в сердце.

Если во время молитвы ты по возможности удаляешься от всякого рассеяния и внезапно слова молитвы замирают на языке, и душа охватывается безмолвием, и если безмолвие это длится помимо твоей воли — знай, что ты готов вступить в мир Божий…

[204/205] И еще: если в этом благодатном состоянии при всякой зарождающейся в душе мысли, всяком воспоминании или созерцании слезы наполняют твои глаза и льются без усилия по щекам твоим — знай, что стена разверзлась пред тобою…

И если ты обнаруживаешь время от времени ум твой погруженным в сердце — непредвиденно и вне всякого правила, — и если он задерживается там… если после этого ты ощущаешь члены твои как бы охваченными сильной слабостью, а в уме воцаряется покой, и это состояние длится — знай, что облако уже осенило твое жилище.

Исаак Сирин
Аскетические трактаты, 12-й трактат.

Интенсивное размышление об Отце, то есть о нашем усыновлении во Христе, может на мгновение исторгнуть нас из потока времени и приобщить к вечной любви, связующей Отца и Сына. За гранью всякого словесного выражения и даже всякого молитвенного движения душа познает то, что Кассиан называл «огненной молитвой»: поглощенность бездной троичного света и любви.

Различные образы молитвы [прощения, обеты, ходатайства о других, чистая хвала] сменяются еще более возвышенным состоянием… Это видение одного лишь Бога, безмерного пламени Его любви. В него погружается и им поглощается душа, беседуя с Богом как с родным отцом — с особенной, интимной нежностью.

На то, что стремление к этому состоянию — наш долг, указывает сама молитва Господня словами: Отче наш. Итак, исповедаем, что Бог и Господь вселенной есть наш Отец, и значит — мы призваны из рабского состояния к сыновству.

Иоанн Кассиан
Собеседования, 9, 18.

Молитва Отче наш возносит регулярно обращающихся к ней к той огненной молитве, которую столь немногие познают на опыте. Это невыразимое состояние, превышающее всякое человеческое чувство. В нем нет ни звука голоса, ни движения языка, ни произносимого слова. Всецело исполненная света душа не нуждается более в помощи человеческого языка с его всегдашней ограниченностью, но, совокупляя всего человека, становится изобильным источником, откуда истекает молитва и невыразимым образом устремляется к Богу. В это краткое мгновение душа успевает сказать столько, что, придя в себя, не в состоянии ни с легкостью повторить, ни даже вспомнить сказанного ею.

Иоанн Кассиан
Собеседования, 9,25.

[205/206] Св. Исаак Сирин, в свою очередь, отличает простую молитву в ее многообразных формах от молитвы созерцательной, в которой человек становится «словно бездыханным телом», пребывает в своего рода экстазе, однако все еще воспринимаемом как молитва. Наконец, с прекращением всякой деятельности языка, ума и сердца приходит неизреченное состояние, полное безмолвие, ибо сама Троица сотворяет обитель в душе.

Именно в тот момент, когда человек обращается к Богу со словами молитвы, делая над собой усилие, чтобы полностью сосредоточить… свои мысли, он открывается одному лишь Богу и одного Его держит в сердце. Тогда человек постигает непостижимое. Ибо Дух Святой… дышит в нем, так что в состоянии высочайшего внимания прекращается даже молитвенное движение, и бодрствующий ум весь бывает охвачен восхищением и любовью и не помнит уже ни своего желания, ни своей собственной просьбы. Ум тогда погружен как бы в глубокое опьянение. Он более не пребывает в мире, не отличает души от тела, не помнит о вещах. Великий и божественный Григорий сказал об этом: «Молитва есть чистота ума. Она прекращается сама собой, когда свет Пресвятой Троицы восхищает ее в трезвении».

Исаак Сирин
Аскетические трактаты, 32-й трактат.

Одно дело — радость молитвы, и другое — молитва созерцательная. Вторая лучше первой, как взрослый человек совершеннее ребенка. Случается, что стихи псалма наполняют уста сладостью, и даже один стих во время молитвы останавливает нас своей неисчерпаемостью, не давая идти далее. Но случается и так, что из молитвы рождается созерцание, которое прерывает исходящие из уст слова. Тогда человек приходит в экстаз; созерцание делает его словно бездыханным телом. Это и есть то, что мы называем созерцательной молитвой… Но это созерцание все еще измеримо… это все еще молитва. Умное делание не достигло еще предела, за которым более нет молитвы и начинается высшее состояние. В самом деле, молитвенные движения языка и сердца суть ключи, но то, что следует затем, есть вхождение в сокровищницу. Здесь должно умолкнуть всяким устам и всякому языку, и сосредоточивающему в себе помыслы сердцу, и управляющему чувствами разуму, и размышлению — суетливой и нескромной птице. Пусть прекратится всякая суета .. ибо пришел Хозяин дома.

Исаак Сирин
Аскетические трактаты, 31-й трактат.

[206/207] Эта полнота ни в коей мере не отменяет ум, но оплодотворяет его. Святоотеческая духовность не является антиинтеллектуалистичной. Она рассматривает человека как logikos, то есть как сообразного Логосу, способного к раскрытию Смысла, а значит — к благой рациональности. Чем более проникается ум светом любви Божией, тем более он очищается, утончается, расширяется и наполняется строгими и прекрасными помыслами, которые Исихий Синаит сравнил с дельфинами. В самом деле, как дельфин своими прыжками сплетает воздух и воду, так и помыслы освященного ума соединяют человеческое и Божественное (известно, что для первых христиан дельфин символизировал Христа, единство в Нем двух природ).

Молитва без отвлечения есть высочайшее делание ума.

Евагрий Понтийскнй
О молитве, 35.

Сердце, совлеченное воображения, в конечном счете производит в самом себе святые и таинственные помыслы. Это подобно тому, как над гладкой поверхностью моря видны всплески рыб и замысловатые прыжки дельфинов.

Исихий Синаит
О воздержании и добродетели, 156.

5. Стать молитвой

Молитва в пределе становится «спонтанной», «непрестанной»: она освобождает глубочайшие устремления нашей природы и тайную хвалу всего сущего. В ней — конец изгнанию из славы. Само пульсирование крови, интуиции сердца, помыслы ума не устают «втайне воспевать сокрытого Бога».

Обитающий в человеке Дух не покидает его с тех пор, как человек весь сделался молитвой, ибо сам Дух не перестает молиться в нем. Спит человек или бодрствует, молитва отныне не оставляет его души. Во время еды, питья или сна, или любого другого занятия, и даже в самом глубоком сне, благоухание молитвы беспрепятственно возносится в его сердце. Молитва более не покидает его. Во всякое мгновение жизни, и даже по видимости прерываясь, молитва всегда втайне совершает в человеке свое действие. Один из отцов-христоносцев говорил, что молитва есть безмолвие чистых, ибо их помыслы суть Божественные движения. [207/208] Движения чистого ума и сердца — это сладчайшие голоса, которыми такие люди не устают втайне воспевать сокрытого Бога.

Исаак Сирин
Аскетические трактаты, 85-й трактат,

Через аскетическое делание (praxis), через «добродетели», сами по себе уже богочеловеческие и облекающие нас во Христа, наконец, через постижение тайны существ и вещей молитва становится состоянием. Человек более не молится, в смысле совершения волевого акта (порой нелегкого), но он есть молитва, он дает смысл и голос немой и мучительно трудной молитве всего творения, и молитва эта, усовершая «добродетели», излучается из него как любовь, принимающая все и всех.

Мы приходим к добродетелям, чтобы раскрыть сущности (logoi) тварных существ.

Мы приходим к сущностям тварных существ, имея в виду утвердившего их Господа.

Что же касается Его, Он обыкновенно является, когда молитва становится состоянием.

Евагрий Понтийский
О молитве, 52.

Человек, этот странник на земле, этот изгнанник, понимает тогда, что нет у него иного пристанища, кроме Бога, Он творит себе обитель в единстве Отца и Сына — единстве, образующем самое пространство Духа. Отныне человека несет дыхание единства, полнота Троицы. Отныне в нем и им прославляется жизнь.

Именно тогда осуществляется в нас молитва, обращенная Спасителем к Отцу о своих учениках: Да любовь, которою Ты возлюбил Меня, в них будет, и Я в них (Ин. 17,26)… Полнота любви, которою Бог возлюбил нас (1 Ин. 4,10), проникает в наше сердце через осуществление этой молитвы Господа… Вот каковы будут признаки этого: Бог станет нашей любовью и желанием, нашим научением и размышлением. Он станет нашей жизнью. Единство Отца с Сыном и Сына с Отцом охватит наши чувства и ум. И как Бог любит нас со всей полнотою любви, так и мы соединимся с Ним неумалимой любовью — так, что в Нем будем дышать, мыслить и говорить.

Таким образом достигнем мы цели, о которой говорили и которую Господь предназначал нам в Своей молитве: Да будут все едино, как [208/209] Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино (Ин. 17, 21) Отче, которых Ты дал Мне, хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною (Ин. 17, 24).

Такова должна быть наша цель: обрести уже в этой жизни дыхание единства как предвосхищение жизни и славы небесной. Таков предел совершенства: …чтобы вся наша жизнь, всякое движение сердца собрались в единую и непрерывную молитву.

Иоанн Кассиан
Собеседования, 10, 7.

Некоторые становятся пустынниками, недвижимыми или странствующими столпами молитвы. Они отвергают всякое «приручение» — даже монашеских общин, — чтобы усвоить себе порывистую свободу диких животных. «Жители гор», обитающие в вышине и свободе.

Пустыня много лучше обитаемых мест для ищущего славы Божией, и горы много предпочтительнее городов для познавшего благодать. Вглядись: звери пустыни не покоряются бичу, и горным сернам не грозит стрижка. Взгляни на дикого осла в пустыне: никто не взбирается ему на спину. Посмотри на косулю среди пустыни: она не теряет свободы. Обрати взгляд на горных оленей: они не влачат ярма. Взгляни на хищников: им не отмеряют пищи мерою…

Если орел совьет гнездо в доме, дым выест ему глаза. Если онагр или косуля выйдут на равнину, их преследует страх. Если хищник приблизится к городским стенам, он потеряет там свою шкуру. Если олень спустится в долину, он лишится рогов. Горный козел, травимый собаками, оставляет им клоки вырванной шерсти… Великолепие, составляющее красоту диких животных, исчезает на равнине. Самые свирепые львы побеждены, укрощены и заперты в клетку.

Итак, гляди на животных и беги домов, о житель гор, и не будь беспечен.

Ефрем Сирин
Проповеди о монашестве, 3.

Но подлинная пустыня — внутри, как подчеркивает с чисто женской рассудительностью амма Синклетикия.

Амма Синклегикия говорила: «Многие живут в горах, а ведут себя так, словно живут в городской суете, и погибают Можно жить среди толпы и хранить внутренне отшельничество, а можно жить одному и быть исполненным внутри суеты толпы».

Апофтегмы
Синклетикия, 1.

[209/210] Поиск «молитвенного состояния» не является исключительной привилегией анахоретов. Все существование христианина, вплоть до обыденнейших забот, может стать молитвой, если надежда и вера ведут это существование сквозь все превратности, если все оно раскрыто свету креста и воскресения. Тогда человек обретает способность продолжить литургию в культурной и социальной жизни, «совершать благодарение (евхаристию) во всех вещах», как требовал апостол Павел.

Соединяющий молитву с необходимыми заботами, а заботы с молитвой, молится непрерывно. Только так может считаться осуществимым предписание о непрестанной молитве Оно состоит в том, чтобы рассматривать все существование христианина как одну великую молитву, где все, что мы привыкли именовать, есть не более, чем часть.

Ориген
О молитве, 12.

Молитва непрерывна, когда ум прилепляется к Богу с великим воодушевлением и великим желанием и всегда обращается к Нему с верой и надеждой во всех свершениях и событиях жизни.

Максим Исповедник
Аскетическая книга, 25.

Как осуществляется в каждом из нас полнота Славы Божией? Если то, что я делаю и говорю, совершается мною к славе Божией, то мои слова и действия исполнены славы Божией. Если мои начинания и планы — к славе Божией, если моя пища и питье, если все мои жесты — к славе Божией, — тогда и меня касаются слова: «Земля исполнена славы».

Ориген
Четвертая гомилия на видения Исайи, 1.

Глава II
СЛАВА БОЖИЯ, СОКРЫТАЯ В СУЩИХ

Вслед за аскетическим деланием, обеспечивающим человеку внутреннюю свободу (apatheia), то есть возможность любви, начинается созерцание. Оно включает в себя два этапа: «познание сущего», «созерцание природы» (physike theoria), то есть созерцание «тайн Славы Божией, сокрытых в сущих», и лишь затем непосредственное богообщение.

Вера есть врата таинств. Как телесные очи видят предметы чувственные, так вера духовными очами взирает на сокровенноеж. Подобно тому, как мы обладаем парой те телесных глаз, мы обладаем и парой глаз духовных, но у каждого из духовных очей свое видение. Одним оком мы зрим тайны славы Божией, сокрытые в сущих… Другим же оком созерцаем славу святой Божественной природы, когда Бог пожелает ввести рас в духовные таинства

Исаак Сирин
Аскетические трактаты, 72 и трактат.

Даже люди, ничего не знающие о Боге (а в нашу эпоху ;аких множество), тем не менее предугадывают Его в творениях, когда рассматривают их глубже утилитарных связей— в их красоте, в их чудной бесцельности, в их пробуждении к бытию. Ибо подлинное чудо, по словам Витгенштейна, в том, что вещи начинают быть! Космос — слово, означающее для древних греков порядок и одновременно красоту, — свидетельствует (в том числе через постоянное превращение смерти в жизнь, энтропии в ее противоположность) о некоем действующем уме, чьи дела угадываются нашим умом в том, что справедливо называют «торжеством науки», [211/212] ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира чрез рассматривание творений видимы (Рим. 1,20). Как подчеркивает Думитру Станилое в своем Догматическом богословии, сама рациональность мира была бы необъяснима без вечного Субъекта. Она предполагает «рациональную и более чем рациональную, апофатическую глубину вечной Личности и имеет смысл только в том случае, если адресуется этой вечной Личностью другим рациональным и более чем рациональным личностям, чтобы осуществить с ними согласие и общение в любви».

Все вещи стремились бы к небытию в силу своей сущности, если бы не были направляемы Богом.

Григорий Великий
Нравоучения на Иова, 16, 37, 45.

Для святых отцов речь шла здесь не столько о «естественной теологии», сколько о первом откровении, о договоре с Логосом, которым создано все, что на небесах и что на земле (Кол.1,6),— договоре, чудесно обновленном и углубленном через воплощение Логоса. Евагрий указывает, что Премудрость и Сила Божия, о которых далее говорит Павел, суть Сын и Дух. Читать книгу вселенной возможно лишь в Троице: ведь смысл вселенной раскрывается в Логосе, и только Дух, Животворное дыхание устремляет к этому Смыслу всякую вещь и мир в целом. Перед христианином мир предстает как книга Троицы — или, скорее, как ткань: неподвижные нити основы символизируют Логоса, движущиеся нити утка — динамизм Пневмы (Духа).

Кроме того, космос (как мы уже видели) был таинственно спасен и укреплен крестом, приведен во Христе к «единству без смешения» с Богом (Дионисий Ареопагит). Первые христиане, не осмеливаясь непосредственно изображать крест — знак страдания и позора, — усматривали его во всех вещах: в полете птицы, в кроне деревьев, в форме мачты с прикрепленным к ней парусом, в очертаниях стоящей человеческой фигуры. Сегодня мы открываем, что он вписан в самую структуру материи: это показывает современная физика, способная изучать свои объекты только через умножение антиномий. Ритм смерти-воскресения обнаруживается во всем космическом становлении, преобразуя страх в некоторого рода жертвоприношение, и свершается в последнем, пасхальном преображении, заключающем в себе одновременно всю мировую жизнь и все мировое страдание. Это [212/213] видение «жертвы любви» должно пронизывать наш повседневный взгляд на существа и вещи. «Ты видишь солнце: думай о Том, Кто есть Свет мира, сокрытый тьмой. Ты видишь деревья и ветви их, вновь зеленеющие каждую весну: думай о Том, Кто, вися на древе, весь мир привлек к себе. Ты видишь камни и скалы: думай о том камне, что в саду преграждал вход в гробницу. Он был отвален, и с тех пор врата гроба никогда не закрывались» (Монах Восточной Церкви [Лев Жилле] Безграничная любовь, Шевтонь, 1971, с. 27—28).

Удалившихся от Бога… Он сделал таковыми, что они приближаются к познанию Бога и Его к ним любви через посредство творений, утвержденных, согласно Писанию, Его Силой и Премудростью, то есть Его Сыном и Его Духом…

Все это служение совершается творениями в отношении удалившихся от Бога.

Евагрий Понтийский
Письмо к Мелании.

Созерцатель, как и необразованный человек, обходится без книг: существа и вещи, в их бесконечной тонкости и изяществе, непрестанно твердят ему о Боге. Все ваше; вы же — Христовы, а Христос — Божий (1 Кор. 3, 22—23). Можно сказать и наоборот: Бог — Христов, Христос же — ваш, а вы — во всех вещах.

Один из тогдашних мудрецов явился к праведному Антонию и спросил его: «Отче, как можешь ты быть счастлив, будучи лишен утешения, подаваемого книгами?»

Антоний ответил: «Моя книга, философ, — это природа сущего, и когда хочу читать Слово Божие, эта книга всегда предо мной».

Евагрий Понтийский
Практический трактат, или Монах.

Мир есть дар Божий. Нужно уметь чувствовать Дарителя через дар. После Воплощения, Страстей и Пасхи земля предстает как бы огромным гробом-лоном: она поглотила Христа, но воскресла вместе с Ним. И в крестном древе, обратившемся в древо жизни, тайно отождествляются земля и рай, выявляется сакраментальность вещей…

Я не могу показать тебе моего Бога, но я покажу тебе Его дела. Все чрез Него начало быть (Ин. 1, 3). Он, Безначальный, сотворил мир в его [213/214] новизне; Он, Вечный, сотворил время; Он, Недвижный, сотворил движение. Гляди на дела его и хвали Мастера.

Августин Иппонский
Проповедь 261, 2.

Всевышний уязвил меня Духом,
Наполнил меня Своей любовью,
И рана обратилась во спасение мое…

Вся земля — Твоя святыня,
Местопребывание дел Твоих…

Слава Тебе, Боже,
Вечное райское блаженство.
Аллилуйа!

Оды Соломона, 11.

Книга космоса (ведь мир есть «первая Библия», как говорил св. Августин) и книга Писания соответствуют друг другу, ибо у них один Автор. Обе окончательно раскрываются во Христе, который написал их, а затем сделал Своим телом и ликом. Воплощенный Логос сосредоточивает и освобождает немую речь сущего, речь мира как logos alo,gos (бессловесного слова). Христос становится непосредственным, Богочеловеческим субъектом космических логосов; придает им глубочайшее содержание, пасхальное бытие, динамизм воскресения; раскрывает их корни в бездне Триипостасного Бога.

Ориген, в рамках знаний своего времени, глядит на вещи зачарованно и потрясенно. Он видит их бесконечную сложность и в то же время гармоничность, выявляющуюся во все более сложном и богатом синтезе. Дионисий Ареопагит прославлял «симпатию», воссоединяющую все вещи и преображающую противоречия в живые связи. Вновь — троичное соплетение. Всякая вещь, как бы ничтожна она ни была, выражает бесконечный разум. Человек должен соединиться со всем, чтобы освободить произносимую немой природой хвалу. Ибо «в конце концов, молитва, подобно вздоху, покоится в таинстве и сущности творения» (Василий Розанов, Апокалипсис нашего времени). Человек молитвы понимает, что «все молится, все воспевает славу Божию. Так я понимал то, — добавляет «русский странник», — что Добротолюбие называет «познанием языка творения», и я видел, как можно беседовать с творениями о Боге».

[214/215] Насколько расширяют сегодня возможности этого прославления великолепные достижения западной науки — без сомнения, обусловленной и таинственным образом оплодотворенной этим монашеским взглядом!

Божественное искусство, явившее себя в строении мира, узнается не только в солнце, луне и звездах, но действует и на земле, в более тонкой материи. Рука Господа не оставила в небрежении тела мельчайших животных (а тем более души), ибо в каждом из них есть свойственная только ему черта — например, способ защиты. Не оставила она в небрежении и земные растения, из которых каждое несет на себе печать Божественного искусства: существует множество корней, множество листьев, множество плодов, множество разнообразных видов. Взгляни: это совпадает с тем, как в написанных под руководством Божественного вдохновения книгах Провидение сообщает роду человеческому премудрость вышечеловеческую, сея в каждой букве какую-либо спасительную истину в той мере, в какой эта буква в состоянии нести ее, и начертывая таким образом как бы путь Премудрости. Ибо если мы признаем, что автор Писания — сам Бог, то не может быть сомнения, что вопрошающий природу и вопрошающий Писание с необходимостью придут к одним и тем же заключениям.

Ориген
Комментарий на Псалом, 1, 3.

В видимых формах, как и в словах Писания, Слово и скрывается, и являет себя. Видимое есть начертание невидимого. Божественная идея — logos, порождающий, структурирующий и наполняющий энергией любую вещь, — и умолкает, и высказывается в этой вещи: умолкает в небрежении или алчности человеческой по отношению к вещам; высказывается, когда человек дает имена тварям как вдохновленный любовью поэт. Материя инфра-визуальна; она есть игра энергий, математическая абстракция. Форма — свидетельство невидимого.

По отношению к Писанию мы говорим, что слова суть облачение Христово, а их смысл — Его тело. Слова скрывают, смысл раскрывает. То же самое происходит в мире, где формы видимых вещей подобны облачению, а идеи, согласно которым они сотворены, — подобны плоти: первые скрывают, вторые раскрывают. Ибо Слово, Создатель и Законодатель мира, скрывается, открываясь, и открывается, скрываясь.

Максим Исповедник
Ambigua.

[215/216] Возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве (Ин. 4, 35).

Пребывающий среди учеников Логос требует от внимающих Ему обратить очи к ниве Писания, а также к иной ниве, где Он присутствует во всяком сущем, как бы ничтожно оно ни было, — с тем, чтобы они увидели белизну и лучезарное сияние Света Истины, пребывающей повсюду.

Ориген
Комментарий на Евангелие Иоанна, 13, 42.

Материальность есть благо. В самом деле, поскольку материя — это абстракция, она есть плодоносящая плоть, где воплощается Дух. Материальность «материала» в том смысле, какой вкладывает в это слово мастер-художник, — это воплощение. Через форму материя приобщается к порядку, красоте, к тому Прекрасному и Благому, в котором именует Себя Бог…

Не менее ошибочно повторять избитые слова: материя как таковая есть обитель зла. Ведь и материя поистине причастна порядку, красоте и форме… Кроме того, разве Благо использовало бы для рождения злую реальность? Разве может она быть злой, эта реальность, пронизанная Благом?.. Если материя зла, как тогда объяснить, что она рождает и питает естество? Зло как таковое ничего не рождает и не питает, не производит и не охраняет. Если возразят, что материя., влечет души ко злу, как же тогда возможно существование множества материальных существ обращающих взор ко Благу?

Дионисий Ареопагит
Об именах Божиих, IV, 28.

Итак, всякая вещь — дар невидимого, ощутимое таинство.

Человек, дух которого неразвит, при созерцании всякой сколько-нибудь красивой вещи думает, что эта вещь прекрасна сама по себе… Но человек, очистивший зрение души и способный видеть прекрасные вещи…, пользуется ими как ступенью видимого, чтобы подняться к созерцанию духовного.

Григорий Нисский
О девственности.

В Древней Греции символом называли разломанное пополам кольцо, совмещение половинок которого при встрече служило опознавательным знаком. Во Христе мир восстанавливается как символ, как изобилие символов. Невидимое просвечивает [216/217] сквозь видимое. Видимое обретает смысл в невидимом. Первое и второе суть взаимные символы друг друга в «доме мира», в котором Бог является внеположным, вполне трансцендентным центром. Бог превосходит как чувственное, так и умопостигаемое, но в воплощении Логоса пронизывает Собою и то, и другое, преображая и соединяя их. Мир — это огромное воплощение, столкнувшееся с противодействием греха: diabolos, противоположность symbolon, все время пытается разъединить половинки кольца, но они вновь соединяются во Христе. Христианский символизм выражает не что иное, как единение во Христе Божественного и человеческого (диалог между которыми есть космос), он раскрывает во Христе обращение славы между «землей» и «небом», между видимым и невидимым.

Любовь Божия к человеку облекает духовное в чувственное, пресущественное в сущее, оформляет… бесформенное и через многоразличие символов придает множественность и образ безобразной и [неделимой] Простоте…

Дионисий Ареопагит
Об именах Божиих, I, 4.

Мир един… Ибо духовный мир в его целостности явлен в целостности мира чувственного, где он мистически выражен в символических образах для имеющих очи, чтобы видеть. И чувственный мир, весь целиком, тайно прозрачен для всего духовного мира, упрощен и объединен духовными сущностями… Тот мир присутствует в этом через сущности; этот мир присутствует в том через символы, и дело обоих есть одно.

Максим Исповедник
Тайноводство, 2.

Так говорит Божественный апостол: Невидимое Его… от создания мира чрез рассматривание творений видимо. Если через посредство видимых вещей созерцаются невидимые, то в гораздо большей степени видимые вещи углубляются через невидимые для тех, кто предается созерцанию. Ибо символическое созерцание духовных вещей через видимые есть то же, что постижение в Духе видимых вещей через невидимые.

Максим Исповедник
Тайноводство, 2.

Бог прост и безграничен, превыше всего сущего… ибо ускользает от всякой взаимозависимости.

Максим Исповедник
Ambigua.

[217/218] Таким образом, все символично: все существа, даже самые ничтожные, и их взаимосвязь, их равновесие, где жизнь непрестанно возникает из смерти. Девственность материи — момент, где просвечивает глубинная сущность вещей, — свершается в плодоносной девственности Марии. Наряду с утилитарным использованием вещей — вернее, через него — следует научиться видеть в вещах цветение небесных реальностей. Существует не только горизонтальное сцепление причин и следствий. Всякая вещь, созерцаемая «вертикально», возносится над бескрайними горизонтами. Только такое «вертикальное» познание может просветить научный поиск, ограничить и направить могущество техники. Homo faber задыхается сам и душит весь мир, если не становится прежде homo celebrans.

Апостол Павел учит нас, что невидимое Бога чрез рассматривание творений видимо (Рим. 1, 20): невидимое через видимое. Итак, он указывает, что этот видимый мир содержит указание на мир невидимый, что эта земля заключает в себе некоторые «образы небесного бытия»… Может быть даже, что Бог, сотворивший человека по образу и подобию Своему (Быт. 1, 26), придал и другим тварям сходство с некоторым небесным сущим. Может быть, это сходство столь точно, что даже горчичное зерно, которое меньше всех семян (Мф. 13, 31), имеет свой аналог в Царстве Небесном. Тогда, в силу закона своего естества, по которому зерно это мельче всех семян, но способно возрасти более всех и укрыть в своих ветвях птиц небесных, оно являло бы нам не просто частицу небесного сущего, но все Царствие Небесное в целом.

В этом смысле возможно, что и прочие земные семена равным образом заключают в себе аналогию и знамение небесных вещей. И если это истинно по отношению к семенам, то должно быть истинно и по отношению к растениям; и если это истинно по отношению к растениям, то не может быть иначе в том, что касается животных, птиц, рептилий или копытных… Можно сделать вывод, что все эти существа, семена, растения корни или звери, хотя и предназначены, без сомнения, для служения те лесным потребностям людей, но, с другой стороны, они, заключая в себе очертания и образ невидимого мира, имеют и другое предназначение: возвышать душу и приводить ее к созерцанию небесных вещей. Может быть, именно это и хотел сказать глашатай Божественной Премудрости в следующих словах: Сам Он даровал мне неложное познание существующего, чтобы познать устройство мира и действие стихий, начало, конец и средину времен, смены поворотов и перемены времен, круги годов и положение звезд, природу животных и свойства зверей, стремление ветров ч мысли людей, различия растений и силы корней. Познал я все, и сокровенное и явное, ибо научила меня Премудрость, художница всего (Прем. 7, 17—21). [218/219] Итак, представляется несомненно возможным, что всякое видимое связано с неким сокрытым, то есть всякое видимое сущее есть символ и указание на некое невидимое сущее, с которым оно соотносится.

Ориген
Комментарий на Песнь Песней, 3.

Для всякого, кто предается размышлению, явления красоты становятся образами невидимой гармонии. Ароматы, касающиеся наших чувств, представляют просвещение духовное. Материальные светильники знаменуют тот поток нематериального света, образами которого они являются.

Дионисий Ареопагит
О небесной иерархии, 1, 3.

Осмысление мира как теофании, составляющее величие архаичных религий, находит таким образом свое место и в христианстве, освобождаясь, однако, от угрозы идолопоклонства и обращаясь в поэтику причастия. Перечитаем великолепный гимн солнцу, сложенный Дионисием Ареопагитом: солнечное сияние символизирует и воплощает животворное излучение славы Божией. Своим плодотворным теплом солнце свидетельствует об ином Солнце. Прекрасное-и-Благое, в солнцеподобном взаимообщении, порождает троичную игру единения и различий, полагая каждой вещи ее предел и в то же время сообщая ей порыв к причастию, устремленность к свету, к его солнечному истоку, к средоточию, где сходятся все линии. Этот текст Ареопагита заставляет вспомнить о размышлениях Ван Гога, в разгаре августа писавшего из Арля брату Тео: «Кто не верует здесь в солнце, тот поистине неверный».

Какой хвалы не достойно солнечное сияние? В самом деле, свет солнца происходит от Благого и сам есть образ Блага. Таким образом, взывая к Свету… мы восславляем Благо. Поистине, как свойственное Божеству. Благо пронизывает все сущее… все просвещая, оформляя и животворя… как оно является мерой, протяженностью, причиной и целью сущего, — так все это равным образом относится и к образу Божественного Блага — к этому великому солнцу, которое целиком есть свет и чье сияние никогда не прекращается… Это оно освещает все… и разливает над целым видимым миром блеск своих лучей… Это оно позволяет телам развиваться, дарует им жизнь, очищает и обновляет их… И как Благо привлекает к себе все вещи и, в качестве порождающего Божества, собирает воедино все разрозненное, так что все устремляется к нему, как к своему началу и безупречному совершенству; и как Благо, согласно Писанию, является источником всякого строения и существования… и все [219/220] вещи обретают в нем свой предел и устремляются к нему: обладающие разумом — через познание; обладающие чувственным восприятием — через ощущения; не имеющие чувств — через естественный порыв жизненного инстинкта; неживые и обладающие лишь грубым бытием — через простую причастность бытию, — так же и свет, будучи являющим Благо образом, сообщает и привлекает к себе… все, чего коснутся его лучи. Потому и называют его солнцем (helios), что оно сосредоточивает (aolles) и собирает разрозненное. К этому свету тянется все сущее в чувственном мире. Разумеется, я не хочу, подобно древним, сказать, что солнце в собственном смысле слова правит видимым миром как его бог и творец, но невидимое Божие, вечная сила Его и Божество, от создания мира чрез рассматривание творений видимы (Ср.: Рим. 1, 20).

Дионисий Ареопагит
Об именах Божиих, IV, 4.

Ангелы — посредники славы, служители этой символической структуры тварного бытия. Ощущение их присутствия помогает нам увидеть глубины естества и его принадлежность иному миру, его укорененность в Боге.

Ангелы, носители Божественного Безмолвия,
Светы откровения,
поставленные Недостижимым, чтобы являть Его,
у самого порога Его святилища.

Дионисий Ареопагит
Об именах Божиих, IV, 2.

Внутренняя свобода — apatheia — делает возможным этот внимательный взгляд, совлеченный вожделения, который воспринимает и прославляет всякую вещь в ее явленности и в ее тайне. Здесь уместно процитировать Клоделя: «Чистое око и внимательный взгляд видит все вещи прежде, чем они обретут прозрачность» (Город). «Одна лишь чистая душа поймет аромат розы» (Черная птица на восходе). Приведем и его упоминание о японском искусстве (ведь «созерцание природы», повторим еще раз, позволяет взять с собою на борт, в память Церкви, питаемый космическим символизмом опыт иных культур): «Все искусство старых японских живописцев (которые в большинстве случаев были религиозный получит объяснение, если мы поймем, что для них видимый мир был вечным намеком на Премудрость — подобно этому высокому дереву, с невыразимой медлительностью произносящему за нас нет злу» (ibid).

[220/221] Мудрость состоит в том, чтобы видеть всякую вещь в ее истине, при полной внутренней свободе.

Максим Исповедник
Сотницы о любви, 2, 64.

Маленькое духовное упражнение: через самое незначительное ощущение — дыхание, созерцание благословенной лазури неба, прикосновение к камню или древесной коре, рассматривание медлительности (по слову Клоделя или Хайдеггера) дерева — попытаться проникнуть в нездешнее звучание вещей. Вещь одновременно видима и невидима; я должен исчерпать ее изнутри, позволить ей вести меня…

Можно обрести предчувствие Бога, если в каждом ощущении пытаться воссоединить реальность всякого сущего и не удаляться от него, не проникнув сначала в его нездешнее звучание…

Климент Александрийский
Строматы, 5, 11.

Упражнение конкретизируется: предощущаемое все более явно таинство вещи ведет нас ко Христу. Воплотившись, Слово вновь открывает нам райский образ мира. В своей прозрачной плотности земля есть рай, куда человек входит, умирая и воскресая со Христом.

Пребывая в созерцании мы уже не рассматриваем физические качества вещи, ее размеры, плотность, длину и ширину То, что остается от нее, — лишь знак, некая единичность, обладающая, если можно так сказать, каким-то положением . За ее пределами мы открываем огромность Христа, а затем, через святость Его, вступаем в бездну Его безграничности, пока не узрим Всемогущего… Благодать познания дается нам от Бога чрез Сына Соломон торжественно свидетельствует о том, говоря: Разума человеческого нет во мне, мудрость же мне дарует Бог, и я познаю святое (Прит. 30, 2). Моисей также символически называет мудрость древом жизни (Быт 2, 9), насаженным в раю.

Но рай этот не есть ли также и мир, где присутствуют все элементы творения? Здесь Слово стало плотью и цвело, и принесло плод, и даровало жизнь вкусившим от Его блага.

Климент Александрийский
Строматы, 5, 11.

Так человек, в котором вся сила страстей распята и преображена, светится райским миром. Возле него смиряются [221/222] дикие звери, а иногда и люди, подобные диким зверям. Он подобен новому и истинному Орфею, подобен Христу-отроку из мавзолея Галлы Плацидии в Равенне.

Смиренный человек отправляется к смертоносным хищникам, и они, завидев его, усмиряют свой дикий нрав, и приближаются к нему как к своему хозяину, и склоняют голову, и лижут ему руки и ноги. Ибо они чуют исходящий от него аромат, который был присущ Адаму до грехопадения, когда все животные сошлись к нему и получили от него имена в Раю.

Исаак Сирин
Аскетические трактаты, 20-й трактат.

В таком человеке телесная красота вызывает уже не вожделение, но хвалу Богу.

Мне рассказывали, что некто, увидев [женское] тело необычайной красоты, принялся славить Создателя. Благодаря этому зрелищу любовь его к Богу возросла до слез… Человек, ограничивающийся такими чувствами в подобных обстоятельствах, уже воскрес… прежде всеобщего воскресения.

Иоанн Лествичник
Лествица, 5-я ступень, 58.

Если благодаря вещам мы предчувствуем Бога, то приближение к Нему позволяет нам обрести полное откровение логосов вещей, их духовных сущностей, их бесконечных значений. Логос есть Божественный субъект всех logoi, всех несущих на себе мир существующих «слов». Человек, как logikos, как личностный образ Логоса, призван стать их человеческим субъектом. Эта встреча свершается в Богочеловеке, раскрывающем для нас духовные сущности вещей не для того, чтобы мы присвоили их себе, но чтобы принести их Логосу как дар, прежде наименовав их, запечатлев печатью нашего творческого гения. Тогда мир предстает как грандиозный диалог между Логосом и «логосообразным» человеком, а значит — и между самими людьми, ибо они существуют как личности только во взаимном общении. Вся история, все одушевленные присутствием космического Логоса культуры суть место свершения этого диалога. Но единственное место, где не может быть ни смешения, ни разделения, — это Христос.

[222/223] Подобно тому, как в центре круга есть единственная точка, где сходятся все радиусы, так и удостоившийся приближения к Богу познает в Нем прямым и вне-понятийным познанием сущности всех тварных вещей.

Максим Исповедник
Гностические сотницы, 2, 4.

В познании дух предлагает Богу, как совокупность даров, духовные сущности мира. В существовании дух получает дары, жизненно являя в себе все сияние Божественной премудрости, невидимо пребывающей в сущем.

Максим Исповедник
Вопросы к Фалассию, 51.

Именно в единении с Богом святые получают духовное познание тварных вещей. Они видят мир в Боге, пронизанным Его светом, образующим единое целое в Его руке. Так св. Бенедикт созерцал вселенную, сосредоточенную в едином луче Славы Божией.

Пока ученики еще спали, Бенедикт, слуга Господень, уже бодрствовал, предваряя час ночной молитвы. Стоя у окна глубокой ночью, он мелился всемогущему Господу, когда внезапно увидел яркий свет, прогнавший тьму и вспыхнувший сиянием, затмевающим сияние дня. В та время как он созерцал его, случилось нечто необычайное: как он рассказывал позднее, весь мир словно сосредоточился перед его взором в едином солнечном луче…

— Возможно ли, чтобы весь мир был таким образом зрим человеком?

— …Для того, кто зрит Творца, все творение ограниченно. Если он различает хотя бы малейшую толику света Божия, все тварное кажется ему слишком тесным. Свет внутреннего созерцания поистине раздвигает пределы души, которая, расширяясь в Боге, превосходит мир Я бы сказал даже, что душа созерцательного человека превосходит саму себя, когда в свете Божием возносится за свои собственные пределы. Тогда, глядя вниз, она понимает ограниченность всего, что ей казалось безграничным на земле… Человек может иметь такое видение только в свете Божием. Что же удивительного в том, что он видел целый мир собранным воедино перед собой, если сам он, в свете Духа, был вознесен над миром? Когда говорят, что мир собирается воедино пред взором, это означает не соединение неба и земли, но расширение души созерцающего. Восхищенный в Боге может без труда видеть все, что ниже Бога.

Григорий Великий
Диалоги, 2, 35.

[223/224] Восходящее и освещающее мир солнце являет самого себя и все освещаемые им вещи. Так же и с Солнцем праведности: восходя в чистом уме, оно делает видимым себя самого и логосы сотворенных им вещей.

Максим Исповедник
Сотницы о любви, 1, 95.

В глубине японских синтоистских храмов нет ничего, кроме зеркала. Символ и загадка. Риск переполнения самостью. Но христианин знает, что «Я» — это образ Христа, Христос же — верное зеркало, отражающее истину существ и вещей, истину «Я» — уже не безразличную пропасть, но «внутреннее» лица.

Поистине: Господь — зеркало наше:
Откройте глаза,
Посмотритесь в него,
Узнайте, каковы ваши лица!

Оды Соломона, 13.

Отныне ничто не профанно, но ничто и не сакрально само по себе. Подлинная граница проходит между профанным и освященным. Освященным же может стать все: не только космические реальности, но и изделия человека, по видимости предназначенные для самого обыденного употребления. Это необыкновенное в банальном — чью значимость некоторые художники нашего столетия пытались подчеркнуть, помещая, к примеру, какой-либо утилитарный предмет на пьедестал, — духовный человек вполне естественно ощущает и уважает.

Рассматривайте всю утварь и все материальное [в монастыре] так, словно это священные алтарные сосуды

Бенедикт Нурсийский
Устав, XXI, 10.

Таким образом, освященный человек принимает всякую тварь в свою любовь и молитву. Его сострадательная любовь становится космичной. При чтении нижеследующих строк св. Исаака Сирина приходят на память некоторые буддийские тексты. Во всяком случае, в библейской перспективе, творения — не «непостоянные совокупности свойств», они вполне реальны. Реально также их страдание, ужас, умножаемый силами тьмы, во власть которых наш грех вновь и вновь ввергает [224/225] мир. Можно сказать, что именно возносясь над этим ужасом — и это тот аспект, который особенно подчеркивается в сирийском жизнеощущении, — Христос и святые неустанно предают себя на распятие, чтобы сообщить всем вещам («и даже змеям») жизнь, свободную от всех видов смерти.

Что такое, говоря кратко, чистота? Это сердце, сострадающее всему тварному естеству… А что такое сострадающее сердце? Сказано: «Это сердце, пылающее любовью ко всему творению: к людям, птицам, животным, демонам, ко всякой твари. Когда человек думает о них и видит их, из глаз его струятся слезы. Это сострадание столь сильно, столь необоримо… что сердце разрывается при виде зла и страдания, испытываемого самой ничтожной тварью. Вот почему такой человек слезно молится всякий час… о врагах истины и всех, вредящих ему, чтобы они были сохранены и прощены Он молится даже о змеях, в безмерном сострадании, поднимающемся в сердце его, по образу Божию».

Исаак Сирин
Аскетические трактаты, 81-й трактат.

«Созерцание природы» может сообщить духовный характер нашему существованию, даже если мы вовсе не стремимся стать «мистиками» в том довольно своеобразном смысле, какой обрело это слово на Западе. Достаточно — в свете Воскресшего — немного любящего внимания. И тогда мельчайшие вещи поведают свои секреты, а человек станет священником мира при алтаре своего сердца, чтобы служить ту «космическую литургию», о которой говорит Максим Исповедник. Язык, труд, искусство, культура, гуманизм обретают здесь свой смысл, ибо Логос,

будучи таинственно сокрыт от нас в логосах [logoi], в то же время раскрывается нашему уму через видимые вещи, подобно тому, как это происходит через письменный текст, — раскрывается весь, целиком, как во всех вещах вместе, так и в каждой в отдельности: не имеющий различий — в различном, бессоставный — в составном; безначальный — в имеющем начало; невидимый — в видимом; неощутимый — в ощутимом. Таким образом, исходя из всех вещей, Он собирает нас в Себе… вознося нас в единении с Собою, подобно тому, как Сам Он рассеялся, нисходя к нам.

Максим Исповедник
Ambigua.

[225/226] Однако люди вновь и вновь подвергаются искушению превратить мир в свою собственность, завладеть им как добычей. Тогда они еще в большей степени оказываются рабами смерти. Сегодня существует риск самоубийства человечества и разрушения природы. Здесь и оказывается уместным таинство Христа и свидетельства верных Его — для того, чтобы претворить ситуацию смерти в ситуацию воскресения. Во Христе мир становится Евхаристией. В Нем мы можем преобразить мир, включить его в межчеловеческое сознание, оживотворенное Богочеловеческим сознанием Воскресшего даровавшего воскресение всем и каждому. Именно христианам подобает показать людям, что Крест, все имевшие место в истории кресты призывают нас к переходу от обладания к отдаче и дарению, к поискам Дарителя в даре. Они призыва ют нас к уважению и одухотворению природы, к братскому разделению земных благ, ибо, как писал Думитру Станилое (чьи идеи я здесь резюмирую), они «предназначены для служения межличностному общению» (Догматическое богословие I, 344). Святость сообщает Божественный свет не только телу человека, но и всей космической среде. Сегодня, когда сама история ставит нас перед последними вопросами, мы призваны к тому, что Симона Вейль назвала «гениальной святостью», способной сообщить этот свет самим основаниям культуры.

Приведем два текста современных писателей, подчеркивающих актуальность этой формы созерцания. Пьер Эммануэль в Дереве и ветре показывает необходимость исследования глубин вселенной для постижения нашей собственной глубины. Он пишет: «В сельской местности это измерение ощущается везде: в зрелище равнины, простирающейся до Ванту; в отдаленном горизонте и первой звезде в сумерках; в стволе гигантской зонтичной сосны; в полете пустельги; крике ночной совы. Вещи видимые и в то же время невидимые существуют так же, и даже более, чем я — каждая в соответствии со своим порядком… Все они символичны, вплоть до скорпиона, которого я боюсь раздавить и которого мне нравится видеть распластавшимся на стене. Истинная мера человека заключена в этих вещах: она в том, чтобы усвоить себе их внутреннюю суть, принять участие в их хвале, расслышать ее в них, дать ей основание в самом себе».

Другой автор — Владимир Максимов, который пишет в Семи днях творения: «И — вот ведь чудо!.. Ель являла сейчас собою и ель и еще что-то другое, куда большее. Роса в [226/227] траве не была вообще росой, а гляделась каждая по отдельности; и лужицам на дороге хоть любой особое давай имя». Так человек молитвы, для которого познание тождественно жизни, а жизнь — бессмертию, становится способным «все воспринимать в Боге», чувствовать над всякой вещью и во всякой вещи благословение Божие. Через это он и сам обретает способность все благословлять, во всем видеть чудо Божие, а значит — без каких-то специальных усилий вызывать к жизни это чудо, эту исцеленную, легкую, светоносную телесность Нового Иерусалима.

— Что есть познание?

— Постижение бессмертной жизни

— А что есть бессмертная жизнь?

— Все воспринимать в Боге. Ведь любовь рождается от встречи. Познание в единении с Богом исполняет любое желание. Для принимающего его сердца оно всецело есть сладость, изливающаяся в преизобилии. Ибо нет ничего, что было бы сладостью, подобной познанию Бога.

Исаак Сирин
Аскетические трактаты, 38-й трактат.

Глава III
ВХОЖДЕНИЕ — ИСХОЖДЕНИЕ

1. У пределов Недостижимого

Аскетическая брань, принесение Богу логосов вещей в космической литургии требуют сотрудничества нашей воли и благодати. Но последнее знание, знание-любовь Троицы, доступно для нас только через благодать. Человек лишь приготовляется к нему онтологическим совлечением, которое есть не более, чем ожидание. Говоря словами — приблизительными, конечно — Симоны Вейль, человеку надлежит «спуститься вниз по ступеням творения» ниже растений и камней, вплоть до тех светоносных и бездонных вод, над которыми носился Дух. Воды крещения, воды изначальные, воды слезные. Тогда приходит Дух, как Он «нашел» на Марию, и человек вновь творится в несказанном мире и безмолвии».

В силах разума — стяжать духовное познание вещей, но познание Святой Троицы не только не в силах разума, но требует преизобилия благодати Божией

Евагрий Понтийский
Сотницы, 1, 79.

Возрастание размышлений о творениях связано с трудами и скорбями. Созерцание же Святой Троицы есть несказанный мир и безмолвие

Евагрий Понтийский
Сотницы, 1, 65.

Разумеется, Бог — как мы уже видели — может быть познан, исходя из всякого сущего. Познавать Бога — значит быть включенным в перихорезу, в движение любви Троицы, возвращающее нас к твари. Однако душа стремится к непосредственному единению с Богом, чтобы «ничего не стояло [228/229] между душою и Богом», как говорит св. Августин, свидетельствуя об этой непосредственной встрече (столь интенсивной, что в его мышлении космос теряет всякое значение). Истинное богопознание предстает здесь как незнание: и потому, что оно свершается за пределами всякой человеческой способности познания и мышления; и потому, что оно есть общение с Другим, чья инаковость пребывает неустранимой. Преодолевая собственный разум, личность встречает живого Бога, который также в силу любви «выходит» из Самого Себя, из Своей недоступной трансцендентности. В этой христоподобной встрече двух «выходов» (ekstases) нетварный свет схватывает душу и увлекает ее в глубины Троицы. Незнание — это не только отрицательное богословие, но порыв личности навстречу тому личному Богу, который из любви принял «образ раба» и смерть на кресте. Необходимо чувствовать это собственно Христово таинство, стоящее за утонченной апофатической алгеброй Ареопагита.

Бог познается одновременно во всех вещах и вне всех вещей; Бог познается одновременно по образу познания и по образу незнания… Он — ничто из сущего, и, следовательно, не может быть познан из чего-либо, что существует; и в то же время Он есть все во всем Он — ничто и ни в чем, и в то же время познается через все во всем, не будучи познаваемым ни в чем и ничем.

Следовательно, нет ошибки в том, чтобы говорить о Боге и славить Его, исходя из всякого сущего… Но наидостойнейший Бога способ Его познания есть познание по образу незнания, через превосходящее всякий ум соединение: ум, вначале совлекшись всего сущего, а затем преодолев самого себя, соединяется с лучами более светоносными, чем сам свет, и благодаря этим лучам сверкает в неизмеримой глубине Премудрости. При этом Премудрость не перестает быть, как уже было сказано, познаваемой из всякого сущего…

Дионисий Ареопагит
Об именах Божиих, VII, 3.

Августин знал об опыте восточного «входа» (entasis) в его плотиновской форме и претворил его в предстояние абсолютному «Ты». Это подчеркивает знаменитое изречение из Исповеди: «Но Ты, Господи, Ты был глубже всего, что есть во мне самого глубокого, и выше всего, что есть во мне самого возвышенного» (Tu autem, Domine, eras interior intimeo meo et superior summo meo). Бог трансцендентнее плотиновского Единого, с которым человек должен отождествить себя; и интимнее того «Я», с которым восточная мистика отождествляет [229/230] Абсолют. Пережитый Августином в Остии экстаз, год спустя после его обращения ко Христу, свидетельствует (все еще языком Плотина) о стремлении к Богу недостижимому, но в то же время ощущаемому в сердце с потрясающей непосредственностью. Этот Бог в мгновение, когда мы прикасаемся к Нему «всем трепетом нашего сердца», внезапно воспринимается как «бездна внутренней радости» и как Другой, как мой Творец, перед которым я предстою и говорю. Если годом ранее пережитый в Милане чисто плотиновский экстаз сменился, как после наркотического опьянения, состоянием «безмерной растерянности», то экстаз в Остии «приходит» в великом терпении веры и оплодотворяет ее надеждой. С другой стороны — и это необходимо подчеркнуть, — этот опыт не одинок: присутствие матери рождает предвосхищение опыта церковного общения.

Уже навис день исхода ее [Моники — матери Августина] из этой жизни… Случилось… что мы с ней остались вдвоем; опершись на подоконник, смотрели мы из окна на внутренний садик того дома, где жили в Остии… Мы сладостно беседовали вдвоем и, забывая прошлое, устремлялись к тому, что перед нами, спрашивали друг друга перед лицом Истины, — а это Ты, — какова будущая вечная жизнь святых — не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку, — но устами сердца жаждали мы проникнуть к струям Твоего Небесного источника, Источника жизни, который у Тебя, чтобы, окропленные его водой, в меру нашего постижения могли бы как-нибудь обнять мыслью ее величие…

Возносясь к Нему Самому сердцем, все более разгоравшимся, мы перебрали одно за другим все создания Его и дошли до самого неба, откуда светят на землю солнце, луна и звезды. И войдя в себя, думая и говоря о творениях Твоих и удивляясь им, пришли мы к душе нашей и вышли из нее, чтобы достичь страны неиссякаемой полноты… где жизнь есть та мудрость, через которую возникло все, что было, что есть и что будет. Сама она не возникает, а остается такой, какова есть, какой была и какой всегда будет… И пока мы говорили о ней и жаждали ее, мы чуть прикоснулись к ней всем трепетом нашего сердца.

И вздохнули, и оставили там начатки духа, и вернулись к скрипу нашего языка, к словам, возникающим и исчезающим…

Мы говорили: «Если в ком умолкнет волнение плоти, умолкнут представления о земле, водах и воздухе, умолкнет и небо, умолкнет и сама душа и выйдет из себя, о себе не думая, умолкнут сны и воображаемые откровения, всякий язык, всякий знак и все, что проходит и возникает, если наступит полное молчание (если слушать, то все они говорят: «Не сами мы себя создали, нас создал Тот, Кто пребывает вечно»), если они, [230/231] сказав это, замолкнут, обратив слух к Тому, Кто их создал, и заговорит Он Сам, один — не через них, а прямо от Себя, да услышим слово Его, не из плотских уст, не в голосе ангельском, не в грохоте бури, не в загадках и подобиях, но Его Самого, Которого любим в созданиях Его, да услышим Его самого… как сейчас, когда мы вышли из себя и быстрой мыслью прикоснулись к Вечной Мудрости… если такое состояние могло бы продолжиться, а все низшие образы исчезнуть, и она одна восхитила бы, поглотила и погрузила в глубокую радость своего слушателя — если вечная жизнь такова, какой была эта минута постижения, о которой мы вздыхали, то разве это не то, о чем сказано: Войди в радость господина Твоего?

Августин Иппонский
Исповедь, X, 23—25.

Собственно христианская тематика конкретизируется у Августина в комментарии на Псалом 41. Здесь вновь речь идет о прославлении личного Бога, запредельного человеку, человеческому «Я», человеческой душе. Но путь к Нему уточняется: это Церковь, чья литургия позволяет душе скорее расслышать, чем увидеть (хотя различие здесь у мистиков и художников весьма относительно) фрагменты небесной литургии, ощутить пленительную сладость этой Божественной музыки, этой причастности вечному празднеству. И тогда благодаря музыке вдруг совершается внезапный переход от слышания к видению; является, подобно молнии, лик Бога, лик Христа.

Здесь виден реализм и откровенность Августина, не ограничивающиеся излюбленной на христианском Востоке стилизацией. Душа, узревшая на единое мгновение полноту, падает, вновь обретая обычную тяжесть. Опять она ждет, но надежда сменяется отчаянием.

Этот реализм, в его почти трагическом звучании, станет отличительной чертой Запада, не позволившей ему уснуть в возрасте к изначальному, превратившей его в пилигрима на пути к последнему.

Я искал сущность [Бога] в самом себе, словно она подобна тому, что есть я, и не нашел ее.

Итак, я чувствую, что Бог — далеко за пределами моей души. Тогда, чтобы коснуться Его, я, вспоминая об этом, изливаю душу мою. В самом деле, как смогла бы душа моя достичь того, что надлежит искать за ее пределами, если не возвысится над самой собой? Если разум мой останется в себе, он увидит одного лишь себя и не узрит в себе Бога… Изливаю душу мою, и ничто больше не может войти в нее, кроме Бога. [231/232] Ведь именно там, высоко за пределами души моей, обитель Бога моего. Там Он живет, оттуда глядит на меня, там сотворил меня… оттуда призывает и убеждает меня, оттуда направляет меня и приводит к пристани.

Живущий в вышних небесах в невидимой обители владеет и шатров на земле. Куща Его — это Церковь Его, доныне странствующая. Здесь и надо искать Его, ибо в куще познается путь, ведущий к Его обители. В самом деле, когда я изливаю душу мою, чтобы достичь Бога, почему я это делаю? — «Потому что я… вступал… в дом Божий», в таинственную скинию, где обитает Бог… Дом Божий на земле состоит из верных Ему людей…

Пророк [Давид] вошел в кущу и оттуда пришел в дом Божий. В восхищении созерцая святых, составляющих как бы различные части этого шатра, он был приведен в дом Божий неким сладостным ощущением, своего рода тайным очарованием — как будто из дома Божия доносились пленительные звуки какого-то инструмента. Он вошел в кущу и, услышав эту внутреннюю музыку с ее влекущей сладостью, последовал за ней… и пришел в дом Божий… Как же постиг ты тайну этой обители? — Среди песнопений радости и хвалы, — отвечает он, — среди праздничной музыки… В доме Божием длится вечное празднество… Там звучит хор ангельский, и явленный без покрывала лик Божий рождает неописуемую радость. Нет ни начала у этого праздничного дня, ни конца, который положил бы ему предел. От этого вечного праздника остался во мне неведомый отзвук, сладостно касающийся сердечного слуха, если только не примешивается к нему никакой людской шум. Гармония этой праздничной музыки чарует слух входящего в шатер и созерцающего чудеса, сотворенные Богом во искупление верных; и эта гармония влечет оленя к источнику вод.

Но мы странствуем вдали от Бога; наше преданное тлению тело отягощает душу, наш разум возмущается грузом помыслов. Только иногда, под влиянием внезапного желания, разгоняющего теснящие нас со всех сторон образы, удается нам расслышать эти Божественные звуки… Однако, сокрушенные собственной тяжестью, мы скоро вновь погрязаем в своих привычках, даем себя увлечь обыденной жизни. И как вблизи Бога мы находили радость, так, падая на землю, находим здесь источник стонов. Что унываешь ты, дума моя, и что смущаешься? Мы уже ощутили ли вкус тайной сладости, уже сумели разглядеть вершиною духа — правда, лишь на краткое мгновение и как бы в единой вспышке света — неизменно сущее. Откуда же твое смущение, откуда уныние? Ты не сомневаешься в твоем Боге. Тебе есть что ответить вопрошающим тебя: Где Бог твой? Я уже ощутил предвкушение неизменно сущего. Почему же ты смущаешься? Уповай на Бога. И душа по секрету отвечает: «Отчего и смущаться мне, как не оттого, что все еще не пребываю в этой обители, где вкушают ту сладость, куда я была перенесена лишь походя? Разве отныне могу я пить из этого источника, не ведая страха?.. Разве отныне [232/233] я в безопасности от вожделений, словно они укрощены и побеждены? Разве демон, враг мой, не выслеживает меня? И ты хочешь, чтобы я не смущалась, когда я все еще изгнана из дома Божия?» Тогда отвечает он: «Уповай на Бога. Ожидая, найди Бога здесь, внизу, в надежде…» Отчего же надеяться? — Оттого, что я исповедаю. — Что же исповедуешь ты? — Что Он есть Бог мой, спасение лица моего. Мое спасение — не от меня. Я скажу, я исповедаю пред Ним: «Мой Бог есть спасение лица моего»…

Августин Иппонский
Комментарий на Псалом 41.

В созерцательной жизни присутствует великое напряжение души, когда она возносится к небесным высям, силится преодолеть все зримое телесными очами, стесняется, чтобы расшириться. Порой она выходит победительницей, преодолевает сопротивление тьмы своей собственной слепоты, достигая мимолетного и слабого видения частицы безграничного света. Однако тут же она приходит в себя, отторгнутая прочь, и покидает этот свет… со вздохом возвращаясь в мрак своей слепоты.

Григорий Великий
Гомилии на Иезекииля, 2, 2, 12.

Св. Григорий Нисский, поэт и драматург Тьмы, тоже взывает к этим неуловимым образам, приходящим к нам из непостижимой полноты. Непостижимой: но нам достаточно для опьянения и нескольких «капель ночи».

За то, что ты дал Мне приют и оставил жить в тебе, прибыль твоя будет — роса, покрывающая главу Мою, и капли ночи, стекающие с кудрей Моих…

Вступивший в невидимое святилище да возрадуется, если полнота оросит дух его слабыми и неясными помышлениями…

Григорий Нисский
Одиннадцатая гомилия на Песнь Песней.

Разглядеть Божественный свет словно через узкую бойницу означает в то же время — чудесно расширить свою душу. Достаточно одного проблеска, чтобы все преобразилось.

В скошенных окнах [храма, виденного Иезекиилем] та часть, сквозь которую проникает свет, представляет собой узкое отверстие; но внутренняя часть, принимающая свет, широка. Так и души созерцающих видят один лишь слабый проблеск истинного света, и, тем не менее, все в них как бы безмерно расширяется… То, что им в созерцании удается разглядеть из вечности — лишь ничтожно малая ее часть, но ее достаточно, чтобы [233/234] расширилось их внутреннее пространство, возросло их усердие и любовь. Через восприятие света истины, словно через бойницы, все в них как бы расширяется…

Григорий Великий
Гомигии на Иезекииля, 2, 5, 17.

Noverim me, noverim te (Познаю себя, познавая Тебя), — говорит Августин: во Христе самопознание субъекта совершается через познание Божественного «Ты». Августин усматривает в душевных способностях — памяти, разуме и воле — образ Троицы. В учении отцов образ Божий в человеке, восстановленный Христом, раскрывается в троичном свете, который есть Царство. Когда человек верою, смирением и надлежащей аскезой очистит этот образ, он обретает подобие и причастие, являя в чистой прозрачности Архетип.

Царствие Божие внутри вас есть (Лк. 17, 21). Чрез это узнаем, что, очистив сердце… зрим в нашей собственной красоте образ Божества… В тебе заключена способность видения Бога: Создавший тебя вложил в твое существо безмерную силу. Бог, творя тебя, заключил в тебе образ Своей полноты подобно тому, как на воске запечатляется оттиск печати. Но грехопадение исказило печать Бога… Ты подобен куску металла: точильный камень счищает с него ржавчину. Металл был черен — и вот, он отражает солнечный блеск и блестит сам. Подобно ему, внутренний человек, которого Учитель наш называет сердцем, будучи освобожден от скрывающей его красоту ржавчины, вновь обретет первоначальный образ и явится в своем истинном виде… Тогда человек, глядя на самого себя, увидит в себе Того, Кого ищет. И вот, радость переполняет его чистое сердце: он созерцает свою собственную прозрачность и открывает в образе Оригинал. Когда мы глядим на солнце, отраженное в зеркале, то, даже не возводя взгляда к небу, видим солнце в зеркальном отблеске столь же отчетливо, как если бы глядели на сам солнечный диск. Вы не можете созерцать сущность света. Но если вновь стяжаете благодать изначально заключенного в вас образа, то в самих себе обретете цель ваших желаний… Образ Божий засияет в нас во Христе Иисусе, Господе нашем, Ему же слава во веки веков…

Григорий Нисский
Шестая гомилия на Блаженства.

Отцы различают здесь — но ни в коем случае не разделяют — недоступную сущность Бога и энергию (или энергии), через которую сущность непостижимым образом становится доступной для причастности. Это различение затрагивает [234/235] внутреннее существование Божественных Лиц, с одной стороны, указывая на их тайну, с другой же — на сообщимость их любви и жизни. Сущность обозначает не какую-то превосходящую Троицу бездну, но бездну самой Троицы, необъективированную глубину личного существования во взаимном общении. Недоступность сущности означает, что Бог открывает Себя добровольно, в даре благодати по «безумию любви» (выражение св. Максима). При этом Он остается трансцендентным и в близости, сокрытым — но не как запретный мрак, а через само преизобилие Своего света. Недостижимость Бога — условие дистанции, благоприятной для раскрытия любви, для возобновления общения. Бог в Самом Себе преодолевает инаковость, не устраняя ее, и в этом — таинство Триединства. Он преодолевает ее, не уничтожая, в своем отношении к нам. Это и есть различие-тождество сущности и энергий. Бог всецело доступен причастности и всецело недоступен причастности, говорят Дионисий Ареопагит и Максим Исповедник. Энергия есть распространение Троичной любви, вовлекающее нас в перихорезу Божественных Лиц.

Бог как недостижимая сущность — вечно запредельная трансцендентность.

Бог как доступная причастности энергия — Бог воплощенный, распятый, сходивший во ад, воскресающий и воскрешающий нас, то есть приобщающий нас к Своей жизни, вплоть до пребывающих в глубочайшей преисподней. Это — вечно посюсторонний Бог.

Следовательно, можно рассматривать энергию — или энергии — в двух взаимодополняющих аспектах: с одной стороны — это жизнь, слава, бесчисленные Имена Божий, предвечно излучаемые Сущностью. Бог вечно живет и царствует в славе, и ее силовые линии пронизывают вселенную от начала творения, придавая ей прозрачную красоту, частично скрывающую грехопадение. Но с другой стороны, эта энергия— или энергии — означает активность, свершения живого и действующего Бога, Его деяния, творящие и поддерживающие вселенную и потенциально переводящие ее в пространство Духа, открывающие ей модальность воскресения. Все эти деяния сосредоточены в Иисусе — имени, означающем: «Бог спасает», «Бог освобождает», «Бог преодолевает», — в личности которого человечество и все тварное бытие «становится словом», «пневматизируется», «животворится». Ибо, как говорит Павел, в Нем обитает вся полнота Божества телесно (Кол.2,9). Энергия как Божественный акт обусловливает [235/236] нашу причастность энергии как Божественной жизни, потому что дар Бога нам есть Он Сам. Энергия — не безличная эманация и не «часть» Бога. Она есть жизнь, исходящая от Отца, через Сына, в Духе Святом: та жизнь, что истекает из всей экзистенции Иисуса, из Его отверстых ребер, из Его пустого гроба; та сила, которая есть Бог, всецело отдающий Себя и всецело остающийся запредельным.

Можно сказать одновременно и вполне истинно и то, что чистые сердцем видят Бога, и то, что Бога никто никогда не видел. В самом деле, невидимое по природе становится видимым благодаря энергиям, являя Себя, таким образом, вокруг своей природы.

Григорий Нисский
Шестая гомилия на Блаженства.

Мы утверждаем, что познаем Бога в Его энергиях, но вовсе не обещаем приближения к Нему в самой Его сущности. Ибо сущность Его остается неприступной, в то время как энергии достигают нас.

Василий Кесарийский
Письмо 234

Единое Божество, оставаясь всецело единым, умножается в сообщающих бытие и жизнь силах… И все щедроты Блага… как в отношении причастия, так и причащающихся, служат прославлению недоступного для причастности характера Причащаемого.

Дионисий Ареопагит
Об именах Божиих, 11, 5.

Бог доступен причастности в том, что Он сообщает нам, но остается недоступным причастности в своей несообщаемой сущности.

Максим Исповедник
Цит. по Евфимию Зигабену, Догматическая паноплия, 3.

«Увидим Его, как Он есть» — это значит… что мы поймем красоту Божественной природы Отца, созерцая славу Христа, которой Он сиял от Него.

Кирилл Александрийский
На Иоанна, 16, 25,

Энергия Божественной сущности есть общая реальность, хотя проявляется особым образом у каждого из Лиц [Троицы]… Энергия исходит от Отца, но через Сына в Духе; от Сына — как сила Отца .. от Духа -ибо Он есть Дух Отца и Сына .

Кирилл Александрийский
О Святой Троице, 6-й диалог.

[236/237] Различие-тождество сущности и энергии следует понимать динамически: чем более душа наполнена, исполнена Бога, тем более Бог п