Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

 

ПИСЬМА ПЛИНИЯ МЛАДШЕГО

 

К оглавлению

ПРИЛОЖЕНИЯ

О ПЛИНИИ МЛАДШЕМ

Автор "Писем" Плиний Младший (именуемый так в отличие от своего дяди, Плиния Старшего, автора "Естественной истории") родился в 61 или 62 г. н. э. в маленьком городке Комо, лежащем на берегу озера Лария (ныне оз. Комо). Городок был богатым и цветущим; славился железными изделиями и, находясь как раз на дороге к Альпам, стал оживленным торговым и промышленным центром.

Среди старых и почтенных римских семейств давно, может быть еще во II в. до н. э. осевших в Комо, была какая-то ветвь Цецилиев. Богатые и влиятельные, они из года в год принимали участие в управлении городом и заседали в городском совете. Отец нашего Плиния занимал важную муниципальную должность в Комо; здесь он и женился на девушке из богатой и видной семьи Плиниев, сестре Плиния Старшего. Умер он рано - у сына о нем не сохранилось никаких воспоминаний, - оставив вдовой молодую жену и малютку сына, нашего Плиния. Мальчик рос под надзором матери в тиши маленького городка, где нравы были строже, а жизнь проще, спокойнее и чище, чем в Риме. Плиний на всю жизнь сохранил любовь к таким старомодным захолустьям: в своем этрусском имении он наслаждался и тем, что чувствовал себя там словно в прошлом веке. Свое Комо он любил крепко: консуляр, прославленный писатель, свой человек при дворе Траяна, он никогда не забывал о нем: часто туда ездил, заботился о своих земляках и осыпал их щедрыми дарами.

Детство Плиния было безоблачно ясным; от бурь и гроз, грохотавших в то время над Италией и Римом, в Комо долетало только эхо. С уютом и покоем родного городка приходилось, однако, расставаться: мальчик подрастал, надо было учиться, а школ в Комо кроме начальных не было. Мать вместе с сыном переехала в начале 70-х годов в Рим, к своему брату Плинию Старшему, который в это время командовал военным флотом, стоявшим в Мизене (Кампания), но много времени проводил в Риме и по делам службы и как один из ближайших советников императора Веспасиана.

Плиний Старший не был ученым исследователем, а только неутомимым чтецом и собирателем знаний. Любознательность его была ненасытной; ему нужно было знать обо всем: от устройства вселенной до способов выпечки разных сортов хлеба. Собиранию и систематизации этих знаний он отдавал все время, свободное от служебных занятий; маленький Плиний в доме дяди жил в благородной атмосфере бескорыстного умственного труда и привык уважать жизнь, исполненную этим трудом.

Мы почти ничего не знаем о его школьных годах. Дядя, конечно, нашел для него очень хорошую грамматическую школу. Главное место занимало здесь знакомство с литературой, греческой и латинской. Плиний настолько освоился с греческим языком, что в 14 лет написал по-гречески трагедию, вспоминая о которой, шутливо писал своему другу: "не знаю, что это было; называлось трагедией" (VII.42). Знание языка во всяком случае он вынес из школы основательное, греческую литературу знал хорошо и не только умел щегольнуть цитатой из Гомера или трагиков: греческих ораторов он читал и перечитывал, вдумывался в особенности их языка и стиля. Советы, которые он дает своему молодому другу Фуску относительно домашних занятий, передают, конечно, опыт его собственных школьных и домашних занятий. Дядя занимался с племянником помимо школы, давал ему задания, следил за его чтением, приучал читать, делать выписки. На мальчика влияла сама личность учителя, неутомимого труженика, девизом которого было "жизнь есть бодрствование". И дядя, видно, полюбил племянника; он усыновил его: Цецилий Секунд стал называться Плиний Цецилий Секунд.

Окончив школу грамматики, мальчик переходил в "университет": риторскую школу. Ей можно предъявить много серьезных обвинений: она не давала основательных знаний ни в одной области, приучала не "доходить до самой сути", а искать эффектного, кричащего. Но было у нее достоинство неоспоримое: она учила понимать цену слова, его силу и вес: питомцы риторской школы знали, что слово бывает и оружием, которое страшнее меча, и драгоценным камнем, который при умелой отделке чарует своим блеском и своей игрой.

Риторская школа ставила себе цель специальную: подготовить хорошего судебного оратора. При империи, когда Август, по словам Тацита, "усмирил политическое красноречие" (Диал. 38), юноша уже не мог мечтать о том, чтобы "слово его управляло умами и успокаивало сердца" (Верг. Эн. I, 149-153); полем его деятельности оставался суд, и карьера судебного оратора была почетной и доходной: "чье искусство по славе своей сравнится с ораторским...чьи имена родители втолковывают своим детям; кого простая невежественная толпа знает по именам, на кого указывают пальцем?" (Тац. Диал. 7). Удачно провести в суде, тем более в сенате, защиту или обвинение, значило положить прочное основание известности и дальнейшей судьбе. И Плиний, окончив риторскую школу, где он учился под руководством знаменитого педагога того времени Квинтилиана, решил стать адвокатом1. [1 Предварительно он отслужил обязательный срок военной службы: в качестве военного трибуна провел год в Сирии, где стоял его легион. Можно думать, что год этот прошел у него не столько в военных занятиях, сколько в беседах с местными философами и учеными.] Ему не было и 20 лет, когда его выступление в суде центумвиров (суд "ста человек", разбиравший имущественные и семейные споры) "обратило к нему уши людей, открыло его дверь славе" (1.18.3-4). В этом суде Плиний выступал много раз; он называл его "своей ареной" (VI.12,2). Адвокатом он был искусным и талантливым, о чем свидетельствует его обширная судейская практика; в минуту усталости он жаловался, что разрывается между множеством "центумвиральных дел" (II.14.1). Поэт Марциал, хорошо с ним знакомый и бывавший у него на дому, изображает молодого адвоката: целый день он погружен в судебные дела и только вечером разрешает себе передохнуть:

Целый день он Минерве строгой предан,

Речь готовя для ста мужей2, (VII. 25),

[2 Перевод Ф. А. Петровского.]

т. е. для суда центумвиров. Своими судебными речами Плиний дорожил, тщательно - после выступлений - их обрабатывал, посылал друзьям для исправления и критики, готовил к изданию. Ни одна из этих речей не сохранилась, но в "Письмах" разбросаны замечания, позволяющие судить о том, что Плиний ценил в речах и чего от них требовал.

Замечания эти принадлежат человеку, уже хорошо знакомому с судейской обстановкой. По существу это советы молодым адвокатам. Судей надо убедить: поэтому все, что на пользу клиенту следует "вдалбливать, вбивать, повторять", разнообразя, однако, это вдалбливание: на разных людей надо действовать разным (I.20.2,12-13). Не надо гнаться за краткостью: "как всякая хорошая вещь, так и хорошая речь тем лучше, чем больше" (I.20.5). Плиний обосновывал это убеждение и примерами великих ораторов прошлого и наблюдением над воздействием речи на судей. Мало обращаться к разуму: надо затронуть чувство - речь должна дышать "силой, горечью, настойчивостью" (V.8.9). Следует учитывать значение, какое имеет манера оратора держаться, его вид, жесты, движения (II.19.2). Что касается стиля речей, то публика, слушавшая Плиния "у центумвиров", в большинстве своем любила "сладостно звучавшие слова", изысканные и высокопарные, так называемый азианский стиль, изобиловавший смелыми метафорами и поэтическими словами; за пышным словесным убранством часто пряталась убогая мысль. Современная Плинию молодежь увлекалась этим стилем, и сам он в молодости отдал дань этому увлечению, но с возрастом все больше склонялся к стилю простому и строгому и приветствовал возрастающий вкус к нему в кругах людей образованных.

Вершиной адвокатской деятельности Плиния были его выступления в Сенате, когда он выступал в роли защитника или обвинителя наместников разных провинций (II.11; III.9; IV.9; V.20). Все эти дела относятся к 100-103 гг., т. е. почти к концу судебной карьеры Плиния.

Теперь перед ним открывалась обычная дорога государственных магистратур, cursus honorum, который он прошел ровно, без перебоев, от квестора до консула (в 100 г.). При дворе его знали еще по дяде; Домициан к нему благоволил, и должность квестора Плиний получил по рекомендации императора как "кандидат принцепса". Он был уже претором (94 г.), когда близость его к кружку Тразеи, члены которого как раз в это время были или казнены или сосланы, вызвала подозрение Домициана; по словам Плиния, у императора уже лежал донос на него (VII.27.14), и только смерть принцепса избавила его от грозившей ему кары.

Плиний был лично известен Нерве еще до вступления его на престол, а через него и Траяну, наследнику Нервы. Он был назначен ими на должность префекта Сатурнова эрария (т. е. заведующего государственным казначейством), которую и занимал в течение трех лет. У Траяна было время ознакомиться с нравственными и деловыми качествами Плиния, и он знал, что делал, облекая Плиния экстраординарной должностью императорского легата в Вифинии, который должен был в своем лице объединить обязанности и куратора городов, следить за состоянием городских финансов - и наместника провинции: заботиться о поддержании порядка и спокойствия во вверенной ему провинции. Безобразное состояние городского хозяйства в городах Вифииии требовало вмешательства человека, в финансовых вопросах осведомленного. Плиний был как раз специалистом в этой области - после ряда бессовестных или неумелых наместников нужен был человек безупречно честный и строго выполняющий свой служебный долг - Траян и тут мог положиться на "своего Секунда"3. [3 Карьеру Плиния можно проследить по надписям, см. Эпиграфические памятники 1.]

Можно предположить, что после Рима и Италии, где были и закон и порядок, Плиния оглушил тот размах беззакония и беспорядка, которым его встретила Вифиния: бессмысленное разбазаривание городских средств: на постройку водопровода в Никомедии истратили миллионы и постройку забросили (37); в Никее не сумели выбрать для театра подходящего места, и еще недостроенное здание, поглотившее огромные деньги, пошло трещинами (39); в Клавдиополе вздумали строить баню в топкой низине (там же). Никакой заботы о городском благоустройстве: страшный пожар в Никомедии тушить нечем, в городе (столица провинции!) нет ни насосов, ни ведер для тушения огня (33); в Амастриде прекрасная большая площадь раскинулась по берегу "так называемой реки, а на самом деле отвратительной зловонной клоаки" (98); засыпать ее не приходит на ум городским властям. Пруса, по свидетельству Диона Хризостома, обезображена множеством развалин (Or. 47, 15), и Плиний, словно в подтверждение, говорит о "прекрасном доме, ныне лежащем безобразной руиной" (70); городских архивов нет или они в совершенном беспорядке: люди, присужденные к тяжким наказаниям, остаются в городах и несут обязанности городских рабов, но никакого документа об отмене вынесенного им приговора нет (31); высланные по приказу наместника из провинции продолжают в ней жить; Флавий Архип, присужденный за подлог "к рудникам", бежал из тюрьмы и спокойно проживает в родном городе (58). К этому надо прибавить вражду и соперничество между городами (Никомедии с Никеей, Апамеи с Прусой), ожесточенную борьбу партий внутри городов4, [4 Бессмысленная трата денег на строительство объясняется, может быть, в какой-то степени этой партийной борьбой. Партия выдвигала своего архитектора или инженера, мало беспокоясь о его профессиональной осведомленности, а просто "радея родному человеку". Настоятельные просьбы Плиния о присылке специалистов строительного дела объясняются именно его недоверием к специалистам местным, в неопытности которых он, видимо, убедился на деле. Траян отвечал отказом, не понимая, насколько основательны эти просьбы.] глухое волнение в обществе и народе, приводившее к созданию тайных обществ (гетерий), грозивших миру и спокойствию, - навести порядок в Вифинии было делом трудным.

Мы не знаем, какие решения по поводу разного строительства приняты были Плинием, но можно не сомневаться, что под его надзором зря тратить деньги перестали. И его забота о городском благоустройстве, к которому так привык глаз италийца, особенно заметна на фоне полного к нему равнодушия со стороны городских властей: он распорядился засыпать зловонную речку в Амастриде; принял противопожарные меры в Никомедии, выбрал в Прусе подходящее место для бани. Его проект о создании сплошного водного пути, по которому товары из глубины материка легко и дешево доставлялись бы к морю, свидетельствует об умной заботливости и внимании к нуждам населения (41 и 61). Он срезал ненужные расходы и постарался облегчить юлиополитам тяготы "дорожной повинности", обнаружив бoльшую заботливость о нуждах населения, чем Траян (77-78).

Плиний из Вифинии не вернулся: он умер в своей последней должности императорского легата в 111 или 113 г.

Интересно сравнивать письма Цицерона и Плиния. Чтобы почувствовать основную их разницу, следует после плиниевых писем прочесть несколько писем Цицерона к ближайшему другу его, Аттику. Цицерон перед ним весь нараспашку: он изливает ему свои мысли, чувства, впечатления, не заботясь ни о композиции письма, ни о подборе слов, ни о впечатлении, какое произведет своим письмом: "я говорю с тобой как с самим собой" (8.14.2). Овеянные дыханием живой жизни эти безыскусственные записки обретают ту силу, которой наделены высокие художественные произведения: живешь вместе с автором писем, думаешь его мыслями, переживаешь его чувства, он тут, с тобой, твой собеседник и друг - двух тысяч "разъединяющих лет" как не бывало.

Письма Плиния - это литературная работа, рассчитанная на читателя и неизменно учитывающая его впечатления; они написаны по плану, составлены в обдуманных выражениях и тщательно подобранных словах. Письму поставлена определенная цель: убедить читателя, вразумить его, доставить ему удовольствие и (не последнее дело!), показать себя в благоприятном свете. Это не снижает значения "Писем": для характеристики высших кругов тогдашнего общества нет источника ценнее, - но не стирает с них досадного налета надуманности и деланности.

2

В Плинии было много противоречий, которые он не пытался сгладить, потому что их не замечал. Его карьера была обычной для человека его круга - хороший адвокат, магистрат, ровно проходящий cursus honorum, несущий ряд важных должностей, безупречный в совестливом и строгом исполнении своих обязанностей. Он гордился своими магистратурами и званиями, славой адвоката и литератора, авторитетом в широких кругах общества. И в то же время оценивающим и критическим оком окидывал окружающий мир. Он исполнен уважения к сенату: с удовольствием отмечает, что нигде его не слушают так благосклонно, как в сенате (II. 11.11); сенатское постановление о благодарности ему за умелое и старательное ведение важного уголовного дела считает единственной достойной наградой (III.9.23). И тут же характеристика этого сената: у сенаторов-судей не хватает ума разобраться в сложном и запутанном процессе, да и нет охоты в нем разбираться - не о торжестве справедливости хлопочут они, а лишь о том, чтобы не испортить отношений с подсудимыми, людьми влиятельными; они не постыдятся подвести под наказание мелкого воришку и этой жертвой выгородить крупные фигуры настоящих преступников. Они прикрывают искательство и личную приязнь личиной строгости (III.9.9-10). Эта распущенная толпа, у которой нет уважения ни к себе, ни к месту, где они заседают (III.20.3-4); сенаторы позволяют себе шутовские выходки; справиться с этими людьми сенат не в силах и способен только жаловаться на них принцепсу (IV.25.1).

Характеристика современников не мягче: у них нет нравственного кодекса, сверяясь с которым, они бы оценивали поведение человека; они "поклонники успеха": хорошо то, что увенчано удачей; плохо - закончившееся провалом (V.9.7); искательные и лживые (IV.2.4), они больше всего ценят богатство (I.14.9); берегут свое и небрежны с чужим (IV.13.8); они "рабы минутного": на них нельзя положиться; они неблагодарны и добра не помнят (III.4.6); им приятно очернить ближнего (I.8.5). В адвокатской среде вошло уже в обычай наживаться нечистыми путями и торговать совестью (V.13.6-7).

Все эти замечания, разбросанные в письмах, сделаны "без гнева и упреков": у Плиния нет ни желчного раздражения Ювенала, ни негодования Тацита. Он просто отмечает то, что видит, внося, где можно, добрые и умные коррективы (II.16; IV.10; IV.13; VI.8). Он хорошо уживался с этим миром, в котором действовал во весь размах своих сил и энергии, но иногда уставал и от него и от своей деятельности: дни, наполненные обычной деловой суетой, начинали казаться досадно пустыми (I.9), житейские заботы - "низменными и жалкими" (I.3.3). К счастью, рядом есть studia, чудесный мир умственной жизни, за порогом которого остается весь мусор обыденности. Люди, причастные этой жизни, образуют некое братство, не знающее ни зависти, ни злобы; здесь помогают друг другу; критикуют, чтобы исправить; новый талант горячо приветствуют (V.17.4-5); чужому успеху радуются не меньше, чем своему (II.10; V.10). Из чистой атмосферы этого высокого мира трудно бывало спускаться к кляузным делам казначейства Сатурна (I.10.9) или к жалобам колонов (V.14.8). Studia давали не только отдых и передышку: они сулили человеку бессмертие.

Плиния тревожила мысль о преходящести всего земного, о том, что все на земле подвластно смерти. Где товарищи, с которыми он еще недавно выступал в суде (IV.24)? "Как коротка, как урезана человеческая жизнь" (III.7.11) и как быстро течет "река времен", все унося с собой! Как поставить ей преграду? "Передо мной проходят мысли о моей обреченности, смерти (mortalitas), о моих писаниях. Не сомневаюсь, что ты испытываешь тот же страх, размышляя над своей неоконченной работой. Постараемся, пока живы, чтобы смерть нашла как можно меньше того, что она может уничтожить" (V.5.8). "Всегда помни о смертности", - увещевает он приятеля, забросившего свою литературную работу. "Только твои писания могут освободить тебя из-под ее власти" (а qua asserere te hoc uno monimento potes). Asserere - технический термин, употребляемый в официальной процедуре отпуска раба. Assertor libertatis - тот, кто требует свободу человеку, считавшемуся рабом. Литературная работа для Плиниева адресата assertor immortalitatis - и только она может быть в этой роли: "все остальное хрупко и бренно (fragilia et caduca), все исчезает и гибнет, как и сами люди" (II.10.4). Этот отрезок быстро текущего времени продлим, "если не дано делами (si non datur factis), ибо возможность действовать в руках другого <намек на императора>, то нашей литературной деятельностью; оставим что-либо в доказательство, что мы жили" (III.7.14). Плиний отнюдь не мечтал о возвращении республики и был достаточно здравомыслящ, чтобы не притязать ни для себя ни для своих современников на роль самодержавных правителей чуть не всей Ойкумены. Его слова о том, что возможность действовать сосредоточена в руках одного императора, продиктованы желанием зачеркнуть значение тех facta, тех реальных дел, которые жизнь возлагает на людей. А дела, лежавшие на Плинии, были отнюдь немаловажны. Как префект государственного казначейства он ведал финансами всей страны; как обвинитель, изобличавший преступную деятельность провинциальных наместников, оберегал достоинство и честь государства; как умный и думающий хозяин способствовал подъему сельского хозяйства. И помимо того на счету у Плиния были дела, обеспечивавшие ему долгую и благодарную память и в родном городе, который он осыпал благодеяниями, и в сердцах людей, которых он спас от разорения и гибели. Но все это fragilia et caduca. Только над миром умственной, духовной жизни смерть не имеет власти, только уйдя в этот мир и доверившись ему, можно вырвать ее жало, стряхнуть ее иго.

Плиний принадлежал к культурной элите своего времени, и по многим свойствам своего ума и таланта был выше ее обычного уровня, но ни философом, ни глубоким мыслителем он не был. Тем интереснее эта его настроенность, эти его мысли. Они не были одинокими думами; Плиний говорил с единомышленниками, сочувственно ему откликавшимися. Не навязчиво, не выдвигаясь на передний план, теряясь среди многих житейски существенных тем, но вполне отчетливо прозвучало - не впервые ли в римской литературе? - пренебрежение к деятельности, которую требует окружающий человека мир, послышалось недоверие к нему. Ни он, ни его адресаты не додумывали этих мыслей до конца и на них не сосредотачивались, но пройдет полторасто - двести лет, и эти мысли овладеют человеческими душами, заставят многих отбросить, как ненужную ветошь, власть, богатство, почет, бежать в пустыни, забиваться в глухие углы, менять все земное великолепие на куколь монаха, на стихарь клирика. Очень-очень далеким, совсем непохожим и все-таки несомненно своим предком должны признать Плиния и св. Киприан Карфагенский и Августин.

Плиния принято упрекать в тщеславии и хвастовстве. Упреки эти несправедливы. Плинию было, конечно, приятно, когда его хвалили, а затем эти похвалы были данью его дорогим studia. Не в этом, однако, главное. Он прекрасно разбирался в окружающем мире, видел, что надо делать и куда идти - достаточно вспомнить его искусное поведение в судебных делах и его умные хозяйственные меры, и в то же время ему не хватало той внутренней силы, которая велит человеку опираться на себя, стоять на своих ногах. Ему всегда нужен человек, к которому он мог бы прислониться. Префект эрария, он был весьма осведомлен в финансовых делах, но за Корнутом, своим коллегой, он следует, как за учителем (V.14.5); Кореллий Руф для него "учитель, направляющий его в жизни", и на его смерть он откликается: "боюсь, как бы я не стал жить небрежнее" (I.12.12), - это говорит не безусый юнец, а муж, мужчина, которому под сорок. Этот человек, такой деятельный, такой удачливый в своей деятельности, страдал болезненной неуверенностью в себе, и хвалебное признание его заслуг в какой-то мере успокаивало эту неуверенность.

Как человек он был очень хорош, хорош своей широкой, милой добротой. Для него было потребностью видеть вокруг себя счастливые спокойные лица; поэтому он так набаловал своих рабов (I.4.3-4; V.19); так охотно выступал в роли миротворца (IХ.21) и советовал снисходить к людским недостаткам и слабостям (IХ.12 и 17); поэтому с такой радостью помогал друзьям и по их просьбам и без просьб. Дружба его, надежная и крепкая, не знала износа; верный живым, он берег и чтил память умершим. Был разумно щедр; родному городу подарил большую библиотеку; выстроил баню, внес большую сумму на устройство грамматической школы и на воспитание бедных детей; многим людям в трудную минуту пришел на помощь5. [5 Вот список его щедрот: подарил философу Артемидору в трудную минуту крупную сумму (III.11); снабдил деньгами поэта Марциала, уезжавшего в Испанию, и какого-то военного трибуна, отправлявшегося к месту службы (VI.25); подарил именьице своей кормилице (VI.3); уплатил все долги, лежавшие на имении какого-то его свойственника (11.4); добавил к приданому дочери своего учителя Квинтилиана 50 тысяч (VI.32); дал другу сумму, нужную для всаднического ценза (I.19).] Он умел радоваться чужому успеху и переживал чужое горе; приветствовал появление новых талантов и всячески продвигал их (VI.11 и 23); любовался человеком достойным, не был излишне требователен к людям. Он чтил родовые и семейные традиции и знал им цену (III.3.6); был прекрасным семьянином. Его письмо о своей молодой жене к ее тетке и воспитательнице (IV.19) - прекраснейший документ, рисующий отношения между мужем и женой в римской семье.

Интересны некоторые подробности в его отношении к природе. Он наслаждался уединением и тишиной, которыми она его дарила, когда ему удавалось выбраться из Рима; он любил широкие виды на море и горные склоны, но с удовольствием глядел из окна на свой "богатый деревенский огород" (II.17.15). Очень любил солнце. Италиец вообще строился так, чтобы в дом к нему попадало как можно больше солнца: оно главным образом его и обогревало. Плиний дорожил солнечным теплом - человек был, видимо, зябкий, но еще больше любил солнечный свет: его вилла в Лаврентинуме поставлена так, что нет комнаты, где солнце не было бы или утром, или днем, или к вечеру; есть и такие, где оно стоит круглый день, от восхода и до захода (II.17.8). Восприимчивый к разнице в солнечном освещении, он равнодушен к краскам: луга, усеянные цветами (prata gemmea), представляются ему одним пестрым пространством, из которого он не выделял отдельных цветов (V.6.11). Он с удовольствием нюхает левкои, но не обращает внимания на их окраску (II.17.17), как и на окраску роз (V.6.34). Единственный цвет, который он видит, это зеленый, причем без различия в оттенках. Он не заметил, с каким тонким вкусом его садовник соединил растения с различной окраской листвы: плющ с очень темными, густо зелеными глянцевитыми листьями, платаны с их нежной зеленью и "бледный букс" с беловатыми листьями (V.6.32). Звуки он воспринимал по-особому: слышит грохот бури на море, плеск фонтанов и журчание ручья, но глух к треску цикад и птичьему щебетанию; он любуется птицами у себя на фресках (V.6.22), но не видит их в парке. Мир животных у него беден; он говорит о varia venatio (разнообразной охоте) в горах (V.6.8), но три пойманных кабана (I.6.1) - вся его лесная фауна. Он упомянул стада коров и овец, пасущихся возле его усадьбы (II.17.3), но о животных, живших на скотном дворе этой усадьбы, нет ни слова. Он вообще равнодушен к животным: ездил верхом, но лошади своей не заметил. Он охотник, охоту любит, считает охотничью снасть обязательной статьей в инвентаре усадьбы (III.19.3), но не то что любимой собаки, а вообще собак нет.

Еще Варрон объявил целью сельского хозяйства не только utilitas (пользу), но и voluptas (наслаждение). У него хозяин наслаждается видом разумно распланированного сада; Плинию нужен парк с причудливыми аллеями, фонтанами и деревцами, задержанными в росте рукой садовника и подрезанными в виде разных букв и зверей. Между этим парком и бегством в studia есть несомненное родство: недоверие к реальному миру и желание хотя бы на время ускользнуть от него.

ПАНЕГИРИК ПЛИНИЯ ТРАЯНУ

"Панегирик" Плиния Младшего занимает особое место среди его произведений. Это благодарственная речь Плиния Траяну, произнесенная им в сенате 1 сентября 100 г. н. э. по поводу назначения его консулом сроком на два месяца. Ввиду того, что в этот период Римской империи консулы назначались императором и только для вида сохранялись некоторые элементы демократической избирательной техники, то, по понятиям того времени, долг вежливости и хорошего тона требовал от каждого, удостоившегося такой высокой чести, сказать несколько слов благодарности принцепсу. Положение Плиния было особое: близкие и дружественные его отношения с Нервой и Траяном налагали на него особые обязательства, и речь его из краткой и благодарственной превратилась в весьма пространную и хвалебную по адресу Траяна.

Название "Панегирик" было ей дано позже. Первоначально так обозначались выступления ораторов на всенародных празднествах перед народом, например хвалебная речь о заслугах Афин, написанная в 380 г. до н. э. оратором Исократом. Из некоторых писем Плиния, в которых он говорит о своем панегирике, именно из писем III, 13 и IV, 27, мы узнаем, что произнесенная им в сенате речь подверглась впоследствии с его стороны большой обработке и в переработанном и значительно расширенном виде была им прочитана в домашней обстановке перед друзьями, причем чтение продолжалось два дня подряд, и хотя Плиний из скромности хотел на этом чтение закончить, оно продолжалось, по просьбе самих слушателей, еще и на третий день (III, 18).

Таким образом, перед нами, в сущности говоря, не речь, а целый трактат, написанный с определенной целью, проводящий определенные идеи автора. В основном идея его сводится к тому, что с приходом к власти Траяна в 98 г. н. э. в римском государстве укрепился новый режим управления, представляющий собой резкий контраст с управлением Домициана и казавшийся запуганному императорским произволом римскому обществу просвещенным и либеральным. Через весь "Панегирик" проходит сравнение деспотического управления Домициана, оставившего мрачные воспоминания у современников, с правлением Траяна.

В течение неполных двух лет, от насильственной смерти Домициана до прихода к единоличной власти Траяна, императором был престарелый Нерва, выдвинувшийся из сенаторов. Он тоже принадлежал к друзьям Плиния, и автор Панегирика говорит о нем неизменно дружественно и почтительно. Особенно подчеркивается в "Панегирике" то, что Нерва и Траян, не будучи членами правившего ранее дома Флавиев, пришли к власти мирным путем. При этом, несомненно, как у самого автора, так и у его слушателей, сенаторов, людей почтенного возраста, воскресали в памяти события смутных 68 и 69 гг., когда после убийства Нерона за полтора года быстро сменили друг друга императоры Гальба, Отон, Вителлий, Веспасиан, выдвигавшиеся легионами и каждый раз занимавшие город, окровавленный жертвами междоусобиц. В период 96 и 98 гг. столица избежала кровопролития. Нерва, старик и к тому же человек не военный, не мог, однако, утвердить своего авторитета в войсках. Траян же был особенно популярен среди солдат, главным образом после удачного похода в Германию, после которого он получил титул Германика. Осенью 97 г. можно было опасаться кровавых столкновений в столице. Нерва был захвачен недовольными его управлением солдатами и взят под арест. К городу подходил во главе войска Траян. Но вооруженное столкновение было предотвращено тем обстоятельством, что Нерва усыновил Траяна и сделал его своим соправителем. В связи с этим и въезд Траяна в город Рим приобрел особый характер. Плиний высоко возносит обоих правителей за такое разрешение затруднительного политического положения, кое-чего не договаривает о жалком и беспомощном положении Нервы (см. гл. 8), приписывает больше всего заслуг Траяну.

Плиний неоднократно говорит о том, что он чуждается лести и хочет быть правдивым. Но речь его не производит на нас такого впечатления. Однако ее нельзя назвать и в полном смысле льстивой, как речи позднейших беспринципных панегиристов, прославлявших в своекорыстных целях ничтожные личности римских императоров II и III вв. н. э.

Плиний убежденно восхваляет императора, который и по его мнению, и по мнению современников Плиния, принадлежавших, как и он, к рабовладельческой верхушке, действительно осуществил ряд крупных реформ: суд его, по сравнению с вопиющим произволом Домициана, казался справедливым, доносчики были изгнаны, провинции нельзя было грабить безнаказанно. Несмотря на восторженный тон Плиния, его нигде нельзя упрекнуть в низкопоклонстве. Плиний говорит с императором, как гражданин - и, как ему самому это кажется, как гражданин старинной римской республики. Он неоднократно говорит, обращаясь к Траяну, что тот восстановил республиканские нравы и обычаи, главным образом в том, что вернул значение и почет римскому сенату. В этом вопросе Плиний несомненно заблуждался и проявил свою политическую недальновидность. Он не понимал, что условия как экономические, так и социальные настолько изменились за годы империи, что не может быть никакого возврата к прежним политическим формам и к прежнему политическому управлению в государстве. Но он обманывал в этом не других, а самого себя. Он говорит в своем Панегирике не столько о том, что было на самом деле, сколько о том, что считает правильным и чего желает. Наконец, нельзя забывать, что на самом деле речь Плиния была произнесена не в том виде, в каком мы ее знаем. Она была значительно короче и, несомненно, менее приукрашена. Все ее прикрасы явились после ее обработки для чтения в домашней обстановке.

С точки зрения исторической "Панегирик" представляет собой ценность как памятник, повествующий о весьма значительных современных ему событиях. Из него узнаем мы о военном мятеже в правление Нервы и временном аресте императора (гл. 6), о засухе и неурожае в Египте (гл. 30-31), о походах Траяна к Дунаю, о путешествии Домициана по Рейну вдоль границ империи (гл. 82), о ниспровержении народом статуй Домициана после его насильственной смерти в 96 г. (гл. 52), об оригинальной расправе, уже при Траяне, с прежними доносчиками времен Домициана, когда их всех посадили на корабль и отправили его без управления и предоставили воле морских волн и ветров (гл. 35). Кроме этого, узнаем еще о некоторых очень важных законах Траяна, касающихся воспитания детей (гл. 26), о содержании на государственный счет пяти тысяч граждан в качестве резерва на случай войны, причем, однако, нам известно, что подобного рода элементарные учреждения существовали и до Траяна (гл. 28), им же были лишь расширены. Говорит Плиний еще о льготах по налоговому обложению (гл. 37 и 41) и об отмене преследований за оскорбление величества (гл. 42). И еще в одном месте, именно в сообщении, что с восстановлением дисциплины в войске после некоторого периода ее упадка командиры опять стали чувствовать себя в безопасности, можно усмотреть свидетельство того, что это волнение в войсках было направлено против командиров и явилось ярким выражением классовой борьбы в Риме той эпохи.

Упоминания обо всех этих событиях, которых мы не найдем ни в одном другом источнике, но которые чрезвычайно важны для понимания обострившейся классовой борьбы того времени, делают "Панегирик" источником большого историко-познавательного значения.

Далее

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова



Окна Rehau

Финская конструкция окна с откидным механизмом это Комфорт зимой и летом

окна-строймонтаж.рф

Реф

реф

ref.avtotransm.ru

Условия получения гражданства израиля

Оформление гражданства и вида на жительство Израиля

aliya.zakon.co.il