Яков Кротов

СВОБОДА РОССИИ

Предисловие

Эта книга находится и на моём сайте: krotov.info. Все авторские права (на текст и оформление) принадлежат мне.

Москва, 19 февраля 2022 года.

Десять «что» демократа России

1. Создание местного самоуправления.

2. Создание судов.

3. Демилитаризация.

4. Деколонизация.

5. Дебольшевизация.

6. Люстрация.

7. Денационализация.

8. Полная свобода слова, совести, собраний.

9. Реституция.

10. Секуляризация.

У меня есть дрим

В этом дриме я в Кремле и могу приказывать всё, что угодно.

Я начинаю с главного: пишу указ об уничтожении ядерного оружия России, полном, безусловном, одностороннем.

Второй указ о том, что всем пожизненно заключённым это пожизненное заключение заменяется на 15 лет заключения в тюрьме, а кто отсидел больше, тот незамедлительно освобождается. Наполовину убавляются срока и всем остальным: у кого было 15 — остаётся 10, у кого 10 — остаётся 5 и т.п. Исключение делается для осуждённых из бывших силовиков. Этим срока убавляются только на четверть.

Пью чай и пишу третий указ: все захоронения в кремлёвской стене и у кремлёвской стены, включая мавзолей, переносятся (вместе с табличками, надгробиями и зданием мавзолея) на кладбище у подмосковной деревни Рублёво. Родственникам захороненных разрешается переместить прах своих близких на любое другое кладище, однако, уже за свой счёт.

Четвёртым указом я освобождаю Кремль от всех правительственных учреждений, включая и себя. Освобождённые, мы переезжаем в Белый дом. Туда же переселяются все чиновники со Старой и Новой площади. Освобождённые здания в Кремле передаются музеям, на Старой и Новой площади сносятся, поскольку они не представляют исторической ценности, и на их месте устраивается парк. Отдельным пунктом сносится дворец съездов.

Пятым указом все органы госбезопасности переводятся из своих зданий в пределах Садового кольца в город Александров. Зарплату сотрудникам будут платить в прежнем объеме, но на работу они должны будут ездить из Москвы каждый день либо строить себе за свой счёт жилье в Александрове. Производить какие-либо действия на рабочем месте им запрещено под страхом увольнения. Приехал, отсидел за столом, уехал. Новых сотрудников в органы не нанимать, желающих уйти досрочно на пенсию провожать с оркестром. Освобождённые здания либо сносятся (если они построены после 1917 года), либо передаются потомкам дореволюционных владельцев, либо — в казну. На месте снесённых разбиваются парки.

Шестым указом объявляются реституция — все, что было отобрано у законных владельцев после 26 октября 1917 года, возвращается потомкам этих владельцев. На предъявление претензий и реституции отводится десять лет.

Седьмым указом объявляется создание в России судов, судьи в которых избираются населением так же, как избираются депутаты разных уровней. Сперва — на один год, в следующий заход на два года, потом на три, а через двадцать лет — пожизненно. Так же избираются главы полицейских ведомств от районного уровня до всероссийского, но эти — не пожизненно, самое большее на два года, без ограничения количества переизбраний.

Последним указом назначаются выборы в Учредительное собрание, которое имеет всю полноту власти, только не может отменить первые семь указов.

У меня есть программа

Чтобы Россия стала нормальной… Внимание, не когда Россия станет нормальной, а чтобы Россия стала нормальной! Чтобы Россия стала нормальной, нужно ориентироваться на следующую программу.

Военное министерство. Налаживание мира.

Языковая подробность: не «министерство обороны», а именно военное министерство. Кстати, при царе именно так и называлось, без лукавства. Вот и вернуть правдивое название.

Ещё языковая подробность. «Налаживание мира», а не «демилитаризация». Демилитаризация — только часть более важного процесса.

Так вот, из-за этого пункта исполнение программы максимум рассчитано на пять лет. Потому что «налаживание мира» это прежде всего ликвидация ядерного оружия России, а для полной ликвидации и потребуется пять лет, не более.

Ликвидация, разумеется, поэтапная, а самый первый этап, который реализуется за несколько дней, — снятие ядерного оружия с боевого дежурства, отмена всех военных планов, предусматривающих использование атомного оружия. А дальше — ликвидация производства атомного оружия и всего, что с ним связано.

Это — первостепенно, потому что атомное оружие это не проблема России, это проблема человечества. Россия должна решить свою часть проблемы, а решение тут возможно только одно — полное и безоговорочное уничтожение атомного оружия.

Вторая часть налаживания мира — ликвидация военно-промышленного комплекса. Проще говоря, через пять после начала реализации программы, военный бюджет России должен составлять 2 процента. Всё, что в пределах этой доли, — пожалуйста. Сколько это будет в сравнении с сегодняшним днём? Неизвестно, потому что сегодня цифры засекречены, да и вряд ли известны даже самым допущенным. Исходить нужно из того, что сейчас военный бюджет России составляет 52% процентов. Вот каждый год по 10% и сокращать.

Все российские военные и военная техника возвращаются в Россию. Из Украины, из Сирии, из Чечни, Грузии, Таджикистана. На это нужно намного меньше времени, за год можно уложиться. Вводили за полгода, на вывод год.

В первый же год можно и нужно сделать разные мелочи:

объявить Россию нейтральной страной;

прекратить торговлю оружием;

ликвидировать все вооруженные формирования вне военного министерства и полиции, передать погранслужбу в военное министерство;

выплатить компенсации жертвам и родственникам жертв российской агрессии, начиная с 1946 года.

Министерство иностранных дел.

Рассмотрение территориальных претензий и их удовлетворение. Цель проста: Россия, как и было сказано, за мир без аннексий и контрибуций. Ну, контрибуции мы уже всё-таки получили и проели, отдавать нечего, но аннексии — деаннексировать. Если на то будет воля стран, у которых земли были аннексированы. И вновь —  пять лет как раз нормальный срок для того, чтобы смягчить последствия возврата аннексированных земель для тех, кто на них живёт. Кто-то, возможно, захочет остаться — надо вести переговоры о такой возможности. Кто-то, наоборот, постарается побыстрее уехать. Страны-то разные (в алфавитном порядке): Германия, Грузия, Молдавия, Украина, Финляндия, Япония.

Отдельный вопрос — какие страны «ино», а какие нет. Проще говоря — предоставлять ли независимость Чечне, Татарстану и другим «субъектам федерации». Этот вопрос решать придётся тоже на пятый год, после того, как будут выведены войска, после того, как будет налажено правосудие, экономика и т.п. Решать, естественно, референдумами в соответствующих странах, а не всероссийскими.

Министерство юстиции. Налаживание правосудия.

Опять «налаживание», а не «восстановление». Слишком велик разрыв между 1917-м годом, когда правосудие в России было уничтожено, и сегодняшним днём. Исходить нужно из того, что никакого правосудия в России с 25 октября 1917 года не было, была сплошная фикция.

Первый пункт, соответственно, широкая и быстрая амнистия. Полная и безусловная для всех заключённых по 58 статье в её разных обличьях, в основном, естественно, за «экстремизм». Чуть менее широкая, но тоже быстрая амнистия по «хозяйственным» статьям. Всюду главный принцип — лучше выпустить сто виновных, чем оставить в тюрьме хотя бы на один день одного невиновного. Невинно осуждённым выплачивается компенсация — и компенсация серьёзная, достаточная для безбедной жизни в течение всей жизни. Это относится и к жертвам «советского правосудия». Даже такая компенсация — только частично компенсирует то, что разрушено несправедливостью и зверством российских тюрем и концлагерей.

Второй пункт: отмена смертной казни (сейчас она — лишь под мораторием) и ликвидация пожизненного заключения. Установление предельного срока лишения свободы в 15 лет, освобождение всех, кто этот срок уже отсидел.

По отношению ко всем остальным заключённым — учреждение экстраординарного апелляционного суда.

Здесь начинается третий пункт. На пять лет Россия прибегает к юридическому аутсорсингу. Разумеется, за деньги. Страна заключает договора о юридической помощи со странами Европы. Не о взаимопомощи, а просто — о помощи. Заключённые получают право апеллировать в суды других стран.

Разумеется, одновременно ликвидируется то, что называется «судебной системой России». В идеале, нужно не просто уволить всех сотрудников этой системы (всех!), но и снести здания, в которых они работали. Но это вряд ли удастся в пять лет. А вот уволить — в пять минут, единовременно, всех, с немедленным взятием под государственную охрану всех судебных архивов.

В течение пяти лет создаётся новая судебная система. За эти пять лет должны быть подготовлены кадры юристов — подготовлены не в России, разумеется, здесь вновь придётся прибегать к аутсорсингу, теперь уже образовательному. Для простоты и надёжности страной-донором следует выбрать Германию. (Тем не менее, все юристы будут обязаны знать не только немецкий, но и английский язык).

Не судебная реформа, а создание судебной системы — вот главный принцип «налаживания правосудия». Без этого любые реформы провалятся. Человек должен быть уверен в добросовестности судов. Технические детали хорошо известны, а для простоты, повторим, достаточно скалькировать немецкую систему, тем более, что она достаточно разнообразна, есть, из чего выбрать разным регионам. Но — выбрать, не более того. Иначе всё будет сфальсифицировано, как уже многократно и бывало.

Федеральная служба безопасности.

В течение пяти минут ликвидируется, все сотрудники увольняются с лишением права занимать государственные должности. Срок ограничения этого права разный. Благо, все сотрудники были разбиты на категории, числом четырнадцать — режим возродил петровскую табель о рангах — то принцип простой, принцип «обратной пропорции». Берётся ранг, нумерация переворачивается и умножается на два. Гебешник первого класса лишается права занимать государственные должности на 14х2 — 28 лет, второго класса — на 26 лет, а мелкий клерк 14 класса на 2 года.

Преступления, совершенные под видом охраны государственной безопасности, наказываются в общем порядке. Исполнение преступных приказов, разумеется, считается преступлением, это и сейчас так. Просто рассекречиваются «спецоперации».

Министерство экономики.

Реституция или налаживание отношений собственности. Принцип простой: вор не должен надеяться, что, если убьёт собственника или продержит у себя собственность в течение несколько десятилетий, то уворованное станет его законным приобретением.

В течение первого года объявляется приём заявок на возвращение собственности, утраченной в результате действий ленинцев и установленной ими власти. В течение последующих четырёх лет все заявки должны быть рассмотрены и либо удовлетворены, либо отклонены — опять же, при помощи «юридического аутсорсинга».

Да, это означает не просто «пересмотр результатов приватизации», это означает нечто намного большее. Хотя всё-таки и не такое исполинское, как можно ожидать в теории.

Одновременно с приёмом заявок на реституцию создаётся государственный страховой фонд для выплаты компенсаций. Компенсации должны выплачиваться и тем, кто владел собственностью, но согласится на выплату денег, а не на возврат собственности (например, земли), и тем, кто лишится собственности в результате реституции. Разумеется, каждый претендент на компенсацию должен будет выбирать — либо он претендует на страховку от потери собственности, приобретённой после революции, либо он претендует на возврат дореволюционной собственности. Нельзя одновременно претендовать на возврат поместья в тысячу гектаров и при этом надеяться сохранить хрущёвскую двушку.

Наследники собственности должны определяться в соответствие с дореволюционным законодательством. Из числа имеющих право на реституцию исключаются все, кто сотрудничал с режимом, установленным Лениным, поддерживал его идейно или/и получал от него деньги.

Следует ли ожидать массового передела собственности? Нет. Слишком многих выкосила ленинская деспотия. Следует ли гарантировать компенсацию тем, кто потеряет, к примеру, жильё в дореволюционном доме, у которого объявятся хозяева? Нет, речь идёт не о компенсации, а о страховке. Люди должны будут заранее обращаться в государственной страховой фонд реституции.

Это не пересмотр результатов приватизации. Это пересмотр результатов революции. Скорее всего, в результате у государства окажется огромный массив выморочного имущества — прежде всего, земли, но и связанная с этой землёй промышленность.

При этом, надо заметить, подлежат отмене те переделы собственности, которые проводились после 1990 года под лозунгом «реституции». Когда, к примеру, Церкви передавались (и передаются) самые разнообразные земли и ценности, никогда не бывшие у неё во владение, якобы в «компенсацию» за гонения.

Министерство финансов.

В течение года министерство финансов должно проверить: что, собственно, финансирует правительство? Должно быть прекращено финансирование любых партий, любых религиозных организаций, любых общественных организаций, любых газет. Это ведь всё разнообразные формы правительственной пропаганды, а правительство не должно заниматься пропагандой.

Это, конечно, всего лишь негативная программа. Прополка сорняков тоже — негативная программа. Вот правительство и должно быть не сорняком, как сейчас, а помощником в прополке сорняков. А розы, как сказала волшебница, вырастут сами? Ну, не совсем так. Но программа для роз — отдельная история.

Децентрализация власти

Разделение власти, реальное создание независимых друг от друга судебной, законодательной и исполнительной власти, на первый взгляд должно повлечь за собой увеличение числа чиновников. На самом деле, наоборот. Ведь именно деспотическая, централизованная власть не может контролировать свой собственный рост и его провоцирует. Деспотизм не даёт работать, остаётся устраиваться на службу к деспоту, так что самая выгодная работа — чиновником.

Символом, эталоном преобразования аппарата власти должно быть размещение президента в каком-нибудь здании, не представляющем большой исторической ценности и имеющем перед входом площадь, где граждане могли бы проводить пикеты, митинги, демонстрации. Например, в высотном здании на Смоленской площади, где сейчас находится министерство иностранных дел. А это министерство, как прочие, должны будут ужасться так, чтобы все уместились в «Белом доме» на Пресне.

Где взять средства

Деньги на реформу найти легче, чем душевные силы. Что я, поднявшись на трибуну, скажу людям: зачем им все эти проблемы — демилитаризация, реституция, реабилитация? Какую струну в душе бездушных слушателей я буду трогать?

Совесть! Прежде всего, хотя не только — совесть. Не верьте, что русские люди рано умирают от пьянства. Мы умираем от бессовестности. Жизнь в мире, где всё криво и лживо, съедает нас изнутри как раковая опухоль души. Реституция — как хирургическая операция, целительная для меня и, между прочим, в ещё большей степени для моих детей. Вы думаете, украденное при передаче по наследстве очищается? Наоборот! Вы детей отравленной кашкой кормите!

(Уж точно я не буду начинать с призывов бороться с коррупцией или возвращать в казну уворованное. Эти призывы — признак мертвечины в душе. Украли у меня кошелёк, да хоть бы и всё, — ну, украли… Я новые заработаю, а вор работать не привык, он растратит всё, что украл… Моё дело на будущее сигнализацию подобрать получше…)

Вторая струна — комфорт. Не комфорт лакея, дорвавшегося до власти, не комфорт человека, который наслаждается тем, что он лежит в шезлонге, а ему подносят коктейли. Комфорт человека, который знает, что он никому ничего не должен не потому, что поубивал всех, у кого украл, а потому что он — не вор и не соучастник воровства и других преступлений.

Только после этих двух струн — третья, которая более привычна циникам и материалистам. Свобода, мир и созидание в тактическом отношении тяжелее и рискованнее, но в стратегическом — выгоднее и легче. Модно кататься по болоту в танке. А можно осушить болото и ездить на легковушке. Осушить, конечно, работа тяжёлая, но зато результат будет лучше вечного сидения в жестянке.

На практике это означает, что сейчас мы уверены и спокойны, потому что знаем — помереть нам не дадут. Какую-нибудь пайку выделят, как в блокадном Ленинграде выделяли же. Ну, конечно, можем и помереть, как и в блокаду помирали же, но об этом лучше не задумываться. Зато у нас, пока живы, стабильность с безопасностью. А демократия предлагает не ложную уверенность не в том, что помереть тебе не дадут, а нормальную уверенность в том, что ты — человек, а не попка в клетке. Ты будешь иметь настоящие права, а не право полагаться на добрую волю начальства или даже прорваться в начальники самому (говоря по-лагерному, «ссучиться»). И в числе этих прав — право быть предпринимателем. Предпринимать своё дело в педагогике и экономике, политике и науке. Не выклянчить у начальства, а самому! Это, между прочим, просто выгоднее. Труднее, да, но выгоднее.

Рискованнее? Да нет, потому что мы и сейчас все рискуем, только мы привыкли к этому риску, риску омерзительному — что начальство накажет, отберёт, разорит. А оно разорит, непременно разорит! Не потому что украдёт, а потому что не может начальство всем рулить, а вот всё посадить на мель и утопить — непременно. Только мы надеемся, что это после нашей жизни будет. Так вот мы заботимся о детях — им расхлебывать, что мы легко жили и варили. А начальству плевать и на наших детей, и на своих собственных, у него кругозор как у выгребной ямы. Так что давайте так организовывать жизнь, чтобы чужие дяди и тёти наших детишек не скушали, не по злой воле, а просто так, от бесконтрольности.

Вы понимаете, реформы — это как эмиграция. Только при Гайдаре мы эмигрировали куда-то в Африку, а надо эмигрировать в Германию. Да, тем, кто первым уезжает, очень тяжело — и жить по закону тяжело, мы привыкли жить, подстраиваясь под произвол. Жить, работая на всю катушку, — очень тяжело. Жить не сегодняшним днем и «авось», а завтрашним и послезавтрашним — очень-очень тяжело. Это как разгонять примерзшие ко льду сани. Но жить в примерзших ко льду санях легко, да стыдно.

Отдельная проблема это деньги на реституцию. Бюджет у нас один — углеводороды. Я не думаю, что реальных претендентов на реституцию будет много. Думаю, их будет в десять раз меньше, чем в Чехии или Латвии. Террор-то был куда жёстче. Просто нет законных наследников. Тех денег, которые будут сэкономлены благодаря сокращению армии и Конторы, с лихвой хватит на реституцию.

Декоммунизация.

Этот пункт программы — из числа наиболее лёгких и дешёвых, но, как ни странно для материалистов, именно он вызывает наибольшее сопротивление.

Декоммунизация — не запрет компартии, не суд над нею, не уголовное преследование за коммунистическую пропаганду. Свобода слова важнее всего.

Декоммунизация — это отмена паспортов и прописки/регистрации. На это нужно около четырёх минут.

Декоммунизация — это ликвидация всех газет, основанных коммунистами, с конфискацией собственности газет. Кто захочет и дальше издавать «московские комсомольцы» и разные «правды», пусть делает это не за счет государства. На это — две недели.

Декоммунизация — это переименование всего, названного в честь коммунистов. На это — три месяца.

Декоммунизация — это снос всех зданий, в которых располагается тайная политическая полиция («Контора», «Чека», «ФСБ»). Снос вообще всех зданий, построенных в Кремле и в километре вокруг Кремля после 25 октября 1917 года. И Ленинской библиотеки? А как же! Найти ей место в километре от Кремля будет нетрудно, но уж на этом месте выстроить такое здание, чтобы в нём хранились все издания, не как сейчас, когда здания библиотеки разбросаны на десятки километров. На месте снесённых зданий — ничего не строить. Только скверы, засаженные краснолистными клёнами. Ну, под скверами можно автостоянки и/или музеи сделать. На это — полгода.

Декоммунизация — это демонтаж всех коммунистических памятников (если найдутся желающие купить и поставить у себя во дворе — продадим!). За год успеем.

Декоммунизация — это перезахоронение всех, кто похоронен в кремлевской стене и около нее, и всех, кто на новом Новодевичьем кладбище. Есть родственники, которые пожелают за свой счет и по своему усмотрению переместить останки — пожалуйста. Нет — всех в Бутово, где чекисты расстреливали людей. А вот тех, кто в Бутово до сих пор лежит вперемешку со всеми, — наоборот, за государственный счёт извлечь, анализ ДНК провести, перезахоронить по-человечески, где захотят родственники или на новом Новодевичьем кладбище. Срок выполнения — три месяца на ликвидацию номенклатурных погостов и пять лет на реабилитационные перезахоронения жертв номенклатуры. Жертв-то уж очень много…

За иерархию! Ценностей…

Рациональность есть прежде всего умение строить иерархию. Исследователь, который не поставил определённую цель выше прочих, не добьётся успеха. Беда большинства жителей России, искренне желающих свободы, в неумении выстраивать иерархии.

Например, они считают православием казённую церковь и только казённую церковь. Значит, вопрос религии в их иерархии ценностей занимает сороковое место. Они в этом вопросе доверяются внешним признакам, причём признакам самым поверхностным.

Это было бы оправдано, если бы речь шла о религии индейцев Амазонии — она имеет маленькое значение для России, тут цена ошибки невелика, можно довериться даже газетным очеркам. Но речь идёт о том, что происходит буквально под боком, от чего зависит жизнь — так напрягите мозг, перестройте иерархию ценностей! Проверяют же еду, перед тем, как есть — так и духовную еду проверяйте, а не суйте в рот всё, что предлагает государство в качестве пищи духовной.

Конечно, есть та проблема, что многим нравится стряпня, имеющая такое же отношение к культуре и вере как салат оливье, пересоленный и с диким количеством уксуса в майонезе, к тому, что до революции было салатом оливье. Что ж, люди не дети, сами отвечают за то, что суют себе в рот. А другие люди отвечают за то, чтобы говорить отчетливо и внятно: «Это — не салат оливье».

Чистая Россия

Чистая Россия — это так просто!

Запретить смертную казнь.

Установить религиозную свободу — хотя бы вернуться к закону России 1989 года.

Установить экономическую свободу — прежде всего, для мелкого и среднего бизнеса. Изобретать тут ничего не надо, просто взять европейские и американские стандарты в судопроизводстве, регистрации, налогообложении.

Произвести реституцию — хотя бы символически, но там, где возможно, вернуть собственность и наследникам дореволюционных владельцев, и, во вторую очередь, тем, кто был ограблен уже после революции.

Профессиональная армия не более чем в 0,3% от населения страны.

Вывод российской армии из всех зарубежных государств, ликвидация всех российских военных баз.

Снести комплекс зданий «Лубянки». Всех сотрудников уволить с запретом занимать какие-либо посты в системе государственного управления. Нужны контрразведчики? Набрать новых.

Запрет на профессию для бывших коммунистов, сотрудников Лубянки и пр. Суд над особо ретивыми и нарушавшими законы даже той системы, а также совершавшими преступления против человечности, — без срока давности. С 1991 года эти преступления совершаются уже не под коммунистическими лозунгами, хотя приказы отдают всё из прежних кабинетов прежние персонажи, оружие прежнее, стиль прежний. Судить! Для этого, конечно, либо создать в России независимый суд, либо отправить обвиняемых в уже имеющиеся международные трибуналы.

Кое-что по мелочам, вроде муниципального самоуправления, свободных выборов, нормальных налогов.

В то же время, чистая Россия — невероятно сложно.

Ведь нужно не просто защищать демократические идеалы, имеющиеся на Западе, но требовать, чтобы в России власть государства была ограничена более, чем на Западе, потому что в России государство и его подданные более развили несвободу.

Найти политика, который будет за Чистую Россию, нетрудно. Трудно найти политика, который не состоит на государственной службе, не покинул её, потому что власть стала деспотичнее, чем им бы хотелось. Нужно искать новых людей и поддерживать их, пока они растут, а это куда сложнее, чем подбирать с барского стола кости и пытаться облечь их в плоть и кровь, сделать из них «демократических лидеров».

Найти политика, который будет за Чистую Россию, нетрудно. Трудно найти политика, который будет проявлять больше порядочности, чем те, кто не баллотируется, будет говорить побольше правды о себе, своей семье, не прикрываясь коммерческой или личной тайной.

Трудно найти политика (и избирателей), считающего, что политика обязана быть нравственной, и нелицемерно в это верить и жить по этому принципу. Кто исповедует, что политика — дело тайн, интриг и сделок с властью, тот пусть обращается к власти, а не к избирателю-демократу.

Нетрудно найти политика, который возьмётся сорок лет водить народ по пустыне. Трудно найти такого, который не будет при этом ехать сбоку в лимузине, который хотя бы согласится, что это неприлично.

Трудно найти политика, который будет закрыт для власти — для власти Лубянки и номенклатуры, который не будет ходить на переговоры к номенклатуре, и будет открыт избирателю. Но ведь куда деваться: политик и его партия должны быть открыты вниз, а не вверх, чтобы избиратель мог попасть на прием и к лидеру, получить от него ответ на свое письмо; а если лидеру недосуг встретиться с избирателем (которых ведь потому и немного, что они лидеру ненужны), то пусть ему будет недосуг и занимать пространство политики.

Трудно найти политика, который не использует в своих речах слов «народ», «Россия», «империя», «единство народов», «национальная идея», всякой риторики, хоть сколько-нибудь отдающей колониализмом, изоляционизмом и шовинизмом, который, напротив, постоянно напоминает, что свобода важнее безопасности, право выше необходимости, личность важнее общества.

Трудно. Но можно.

Найти избирателя, который готов поддержать такого политика деньгами, намного труднее.

Национальная идея России

Чистота, подобно политике, бывает внешней, а бывает внутренней.

С внутренней чистотой всё просто. Россия тогда достойна будет называться нацией, страной, Россией, когда внутри неё будет чисто, когда целостность и качество жизни каждого обитателя России важнее всего, включая целостность России.

Это означает, что жизнь русского человека нельзя приносить в жертву России..

Россия есть страна и нация, которая ценит выше всего жизнь не только гражданина России, но всякого человека, который находится в России. Русский человек не боится приезжих, не считает их «чужими», привечает их и помогает им жить.

Русская идея есть сочувствие другому и отношение к другому как к брату и отцу, матери и сестре.

Русский есть человек, который делает русскую идею русской реальностью.

Из национальной идеи России как сохранения целостности и качества жизни всякого русского человека следует важное, хотя не явное следствие. Существование, целостность, благополучие России не должно интересовать русского человека.

Это не означает, что русский человек должен быть эгоистом.

Это означает, что его ум и сердце должны быть обращены к себе и к другому, а не к государству. Пусть государство погибнет, лишь бы сосед был жив!

На первый взгляд, кажется, что человек, заявляющий: «Россия не может погибнуть!», и человек, заявляющий: «Россия может погибнуть!», — антиподы как оптимист и пессимист.

Второй взгляд не обнаруживает между ними разницы, потому что эти люди одинаково видят то, чего нет, и не видят тех, кто есть. Они одинаково видят Россию и одинаково не видят людей. Видят Россию — понятие, явление, но в любом случае нечто абстрактное, что исчезнет, если не будет людей. Не видят людей — совершенно конкретных, которые умирают сегодня, мучаются от несправедливости, голода и нищеты сегодня.

Конечно, Россия может погибнуть. За те пять тысяч лет, что появились «страны», «государства», многие из них исчезли. Сама Россия приложила к этому руку: на её землях некогда располагались совсем другие государства. К счастью, гибель государств напоминает «Гибель богов», знаменитую оперу Вагнера, — шуму много, но никто из находящихся на сцене не погибает. К сожалению, более всего людей гибнут и мучаются в государствах, которые прекрасно себя чувствуют и не погибают, а губят своих и чужих.

Государственнический оптимизм любой неудачный шаг государственных мужей оценивает бодро: «Ничего, Россия погибнуть не может, так что это всё изменится к лучшему». Не меняется, а часто и меняется к худшему, главное же — гибнут не государственные мужи и не бодрячки-оптимисты, а гибнут, буквально гибнут, самые слабые, самые бедные, которые и газет не читают, и телевизора не смотрят. Так что бодрячество такого рода похоже на кладбищенский пикник.

Пикник на кладбище вторичен, первично кладбище. Бодрячество за чужой счёт — лишь тень того государственнического пессимизма, что призывает скрутить всех и вся в бараний рог. «Лишь бы Россия не погибла!»

Скручивайте себя, если угодно, самоубийство уже полвека как не считается преступлением, а других не трогайте. Считаете опасной свободу слова — молчите сами. Считаете опасной демократию — не голосуйте, не выставляйте свои кандидатуры, не утруждайте себя работой в государственных учреждениях.

* * *

Внешняя чистота ещё проще. Внутренняя чистота означает, что человек не видит в окружающих врагов, не видит в окружающих его взрослых людях детей и инвалидов, которых нужно опекать. Ещё проще: Россия тогда будет чистой внешне, когда в ней не будет земель, стран, народов, удерживаемых насильно.

Многие страны теряли все свои колонии. Ничего, не исчезли. Рим даже лучше без Римской империи. Великобритания величественнее без Ирландии и Индии. Не превратились в тень Франция, Голландия, Австрия.

Чище —  стали, нравственно чище. Грязь есть всё, что находится не на своём месте. Польша как Польша — чистота. Польша как часть России — грязь, причём это грязь на России, а сама Польша оставалась чистой. Лакированные петербургские аристократы издевались над грязными чухонцами, но грязны-то были сиятельные повелители. Дикарь, который налепляет себе на лицо глину, — грязен, хотя убеждён, что эта глина делает его грозным для врагов и любимым для жены. Глина — не грязь, милитаризм и мачизм — грязь.

Вера в необходимость расширения России есть лишь оборотная сторона неверия в собственный народ. Это неверие одинаково присуще и власти, и тем, кто восстаёт против власти. Те и другие считают «народ» дураком и бездельником, только выводы из этого делают противоположные.

Власть делает вывод: народ нуждается в казарменной дисциплине. Восстающие против власти делают вывод: народу не поможет даже казарменная дисциплина.

Правда же в другом: и власть, и бунтари — тоже народ. Это и плохая новость, и хорошая. Хорошая, потому что означает, что русский народ, как и любой другой, способен и к управлению, и к самоуправлению, и к бунту, и к демократии, способен мусорить, способен и поддерживать чистоту.

Вера в народ была идолопоклонничеством перед народом, неверие в народ есть идолопоклонничество перед пустотой. Вера в народ была пороком нескольких тысяч дореволюционных интеллигентов, неверие в народ есть порок всех после-революционных русских людей. Это такое же бессмысленное и циничное неверие, как большевистский атеизм, это неверие в то, что не существует. Есть люди, и люди эти должны быть чисты внешне и внутренне.

Десять «как» демократа России

1. Демократия не пирамида, а цветов, её не строят, за ней ухаживают.

2. Не выбирай из двух зол.

3. Участвуй в политике, а не в политиканстве.

4. Требуй по максимуму, иначе не получишь и минимума.

5. Спеши, но не подгоняй.

6. Чтобы убедить каждого, забудь о массе.

7. Ищи компромиссов: торгуйся, но не продавай.

8. Требуй прозрачности и будь прозрачен.

9. Не бойся идей, бойся цинизма.

10. Убить хуже чем умереть, но предать ещё хуже, а проще.

Нету быдла!

Только российский расизм — настоящая российская водка, дурманящая и лишающая человеческого облика.

Российский расизм как презрение к народу (народам) России — явление не исключительное. Взгляд элиты на своих же соотечественников как на быдло, явление достаточно традиционное, хотя не повсеместное. В Польше XVII века, например, шляхта даже верила, что происходит от сарматов, что она по крови — и, соответственно, по способностям и чести выше «хлопов», «быдла». В России тоже дворяне с удовольствием возводили себя к итальянской, польской, монгольской и прочей знати. Это расизм социальных верхов, которые смотрят на подданных как на кусок мяса, который иногда нужно «подморозить» (выражение Победоносцева), а иногда, наоборот, поджарить, да с кровью, непгеменно с кговью.

Отрадной отдушиной было демократическое движение, зародившееся в 1960-е годы и исповедовавшее (да и исповедующее) уважительное отношение к «людям», поскольку это движение себя от «людей» и не отделяло нимало.

Безотрадно было то, что социальный расизм никуда не девался. Ленин и его преемники были именно социальными расистами, черносотенцы презирали народ, от имени которого вещали (в отличие от народников). В 1970-е годы и позднее два социальных расизма слились воедино. Именно те, кто кричал о «русофобии», страдали и страдают раздвоением сознания, идейной шизофренией, потому что они презирают реальных обитателей России, а любят онанистические о нём фантазии.

Заметим, что речь идёт не о национальном предубеждении, не о «русофобии», а о предубеждении социальном. Ведь черносотенцы, презирающие жителей России, сами этнически вполне русские.

В 1990-е годы психология социального расизма расширилась и успешно отравила даже демократическое движение. Оппозиция, которая в центр поставила не свободу, а борьбу с коррупцией, сделала это не потому, что не ценила свободу, а потому что была уверена, что народ свободу не любит. Так думали люди, которые «вышли из народа» — из народа военных городков, душных подвалов и вонючих пивных. Они презирали собственные семьи, радовались, что вырвались. Однако, вырваться — неплохо, а презирать — никуда не годится. Вместо уважительного, на равных разговора появилась психология манипуляции, проекта. «Быдло» де неспособно верить в идеалы, бессовестно, эгоистично, думает лишь о жрачке.

Довольно пессимистическая позиция, зревшая уже в оттепель и выразившаяся в «Гадких лебедях» Стругацких с идеей ставки на сотрудничество интеллигентов-мокрецов со спецслужбами, ставки на изъятие детей у «плохих» родителей и воспитание их в специнтернатах в духе свободы.

В политике эти идеи реализовывали самые разные аппаратчики, которые даже и народом не очень-то манипулировали, а пытались манипулировать властью. Они не были первыми, таких манипулянтов высмеивал ещё Салтыков-Щедрин: пытаются водить начальство за нос, а потом обнаруживают, что начальственные носы вовсе для этого не приспособлены.

Такие «расисты» заявляли, что главная опасность — «красно-коричневые», пенсионеры-коммунисты, серая масса. Чтобы не дать им прорваться к власти, можно и из танков по парламенту пострелять, и президенту, совершенно обкомовским  по духу и делам, служить по-собачьи, и с чекистами дружить. Чтобы победить комаров, пошли на службу к волкам.

Разумеется, презрение к «людям-ударение-на-второй слог» подразумевало отказ от стратегии демократического, правозащитного движения, обращающегося к людям как к носителям идеалов или как к тем, кто способен воспринять идеалы. Да здравствует стратегия «проекта»! Давайте подстроимся под быдло, подделаемся под него! Давайте взбунтуем его, играя на его алчности и тупости!

Замутим немножко с нациками — ведь быдло ксенофобно, вот пусть взбунтуется против диктатора за то, что он недостаточно ксенофобен. Ещё лучше давайте про честность и коррупцию — быдло никаких идеалов, кроме своей кормушки, не имеет и обидится на тех, кто ему, быдлу, недокладывает положенного, крадёт голоса, утёнков, дачи, подымает цены на бензин и т.п. И тогда через неделю сто миллионов выйдет на улицы, топнут, и диктатор с его присными исчезнут!

Единственный вопрос при такой стратегии: диктатора в тюрьму или разрешить ему удрать в Лондон с миллиардами? Давайте обсудим! И ведь обсуждают всерьёз, тратят время...

Люди не отреагировали, не вышли, не топнули. На первую обложку «Таймса» прорвались, а дальше — стоп, машина. И посыпались белоленточники в эмиграцию.

Мораль проста: не надо считать других глупее, злобнее и вообще ниже себя. Другой вопрос, что, возможно, многие белоленточники действительно убеждены, будто демократия, слова, пропаганда, — вздор. Может, они всерьёз считают коррупцию или танцы чеченцев в Москве главным источником несвободы. Однако, как-то не хочется так плохо думать о взрослых людях.

Что до «быдла», то, во-первых, оно на три четверти связано с ВПК. Ну не библиотекари в основном живут в России, отнюдь не библиотекари, а те, кто делает бомбы, бросает бомбы и обслуживает делающих и бросающих! ВПК — это не просто источник коррупции, это коррупция изначально, разложение нравственное и интеллектуальное.

Во-вторых и главных, совесть есть и у силовиков, и у библиотекарей, и у всех-всех-всех. Совесть и разум. Разум подсказывает совести, что присоединяться к протестному движению, которое демагогично, неспособно выдвинуть нормальную политическую программу, лукавит, непрозрачно и т.п. — глупо. К тому же, опасно. Хорошо краснодарскому бизнесмену, который поиграл в пикеты, целый год бесплатно трудился на Навального и благополучно убежал в Швецию. У него есть деньги на билет в Швецию, навыки и знания, нужные для прошения о политическом убежище. Библиотекарю в Урюпинске бежать просто не на что, и без зарплаты он и месяца не протянет. У него денег на кефир не хватает, он до Москвы не доедет, не то что до Стокгольма. Если что — он исчезнет в небытии, и никакие ОБСЕ об этом исчезновении ничего не узнает. И исчезают!

Не надо свысока глядеть на «быдло». Нету его — быдла. Есть очень разные люди. В достаточно безвыходной ситуации. Как сирийцы в Сирии, обложенные со всех сторон Израилем, Ираном, Америкой, Россией и собственным диктатором. Безвыходность случается, и это надо признать и искать выход, а не кричать про вырождение. Именно потому, что у русских «рабства в крови», они не «быдло», не «агрессивное большинство» и т.п. — именно поэтому каждый отдельный житель России, как и житель любого другого клочка земного шара, свободен быть грешником или святым, холопом или свободным, совком или русским.

Встань, намоченный!

«Упал, намоченный!» Среди антисоветских ехидностей эта — одна из самых безобидных и дозволенных. Помимо прочего, ехидность была безобидна, потому что была архаична. Уполномоченные были в моде в самые первые годы тоталитаризма, потом пошла другая номенклатура.

«У» — вот что самое обидное в «уполномоченный». «Полномочный» — ого-го! «Уполномоченный» — три ха-ха. Подвеска к привеске. Полномочный сплюнул — уполномоченный родился. Упал, намоченный.

Упал — отжался. Стань уполномоченным, гордый человек, — сказала советская власть. И стал. Именно гордецы не в силах отстоять свободу от уполномоченности. Так рождается советский человек, который на вопрос «Как Вас зовут» отвечает либо «я не уполномочен об этом говорить» либо «Вы не уполномочены об этом спрашивать».

Такова искалеченная психика раба. Раб живёт, потому что ему разрешают жить. Его уполномачивают жить — уполномачивают ежедневно и ежечасно. Ему оставили жизнь — и это важнее, чем то, что жизнь его дана природой (и Богом, но настаивать на этом я не уполномочен). Раб тот, кто делит мир на уполномачивающих, уполномоченных и не уполномоченных. Можно технически дать человеку свободу, но психология уполномоченности в нём остаётся и с нею он должен разбираться сам. Никто не полномочен освобождать от уполномоченности.

Простейший пример: русский интернет полон жалоб на цензуру. Имярек стёр мой текст в своём блоге — это цензура! Но цензор властен лишь над тем, над кем уполномочен! Если автор вычёркивает слово в своём тексте — это не цензура, потому что никто не уполномачивает автора творить, творчество изнутри идёт либо оно не творчество. Если человек выметает мусор из комнаты — это не цензура. Вот если человек, проживающий в стране, где нет свободы слова, подаёт рукопись на публикацию и, соответственно, на цензуру, — это да… Это драма. Но когда свободный человек написал другому свободному человеку, а тот отказался читать и держать у себя, — это не цензура, это свобода. Крик «Это цензура!» означает «Я не хочу быть свободным, я не могу быть свободным, я тебя уполномачиваю быть моим цензором! Хочу зависеть от кого-нибудь, хотя бы и от тебя!!»

Рабство в результате порабощения — драма, рабство добровольное — трагедия. Взамен, конечно, жертва вымышленной цензуры получает глубокое удовлетворение мелкой потребности — потребности освободиться от свободы. Не потому, что человеку хочется быть жертвой цензуры, а потому что человеку хочется самому быть цензором. Так ведь кто считает цензурой нежелание читать свои тексты и помогать их распространению, тот себя считает уполномоченным возвещать истину всему свету, а другого — обязанным помогать в оном возвещении.

Встань, намоченный! Подымись-воспрянь-воскресни из лужи рабства. Вымышленное оно, это рабство. Нечего из себя выдавливать, и так уже всё вокруг заляпали выдавлениями. Открой глаза, закрой рот и виждь — ты живой не потому, что тебя кто-то уполномочил. Ты можешь и должен всё знать, не потому, что кто-то уполномочен тебе всё открывать. Да, не ходи на компромиссы с уполномочеными всех сортов — частный случай «блажен муж, иже не иде на совет нечестивых». Не уполномочи ближнего своего, да не уполномочен будеши. Полное солнечное затмение — когда луна полностью застит Солнце, а полнота там, где полномочия не застят жизни, мощи, любви.

От солидности к солидарности

Быть человеком означает быть солидарным. Солидарность — условие коммуникации, как солидность — барьер для коммуникации. Солидность нарушает равенство, солидарность провозглашает равенство. Солидны господа, солидарны люди.

Солидарность есть одно из измерений свободы. Несвобода мешает солидарности, об этом заботится тот, кто лишил человека свободы, кто разделяет и властвует.

Власть имеет тенденцию развращать, коррумпировать, но коррупция вовсе не есть лишь казнокрадство, обогащение себя. Коррупция есть разложение, ржавение социального тела, и главное в коррупции не богатство верха, а нищета низа. Порабощение нуждается в обнищании тех, кто порабощён. Нищий не имеет сил, средств, идей, необходимых для освобождения.

Вот почему обнищание России не результат коррупции верхов, а результат деспотизма верхов. Идеальный солдат абсолютно нищ, у него ничего нет, поэтому он выполняет любые, самые преступные приказы. Деспотизм не грабит населения, чтобы получить лишний дворец, деспотизм грабит население, чтобы сохранить себя.

Разобщённость выражается не в том, что люди не заступаются друг за друга, а в том, что заступничество носит всё более фрагментарный характер.

Во-первых, заступаются за «своих», за «близких» классово и географически. Но это заступничество власть оперативно уничтожает, оно опасно как потенциальная основа для самоуправления.

Во-вторых, заступаются за «слабейший», за тех, «кто не может сам себя постоять»: детей, беременных, женщин, стариков, инвалидов и т.п. Неправда такого заступничества в том, что в деспотическом обществе и вполне взрослый здоровый мужчина не может «сам за себя постоять». Впрочем, и в здоровом свободном обществе тоже далеко не всякий талант «сам пробьёт себе дорогу». В деспотическом же никакой дороги даже и не предусмотрено, есть одно большое бездорожье, серое пространство, которым закончил историю Глупова Салтыков.

Возможно ли возрождение солидарности? Да, конечно, но только там ростки настоящей солидарности, где преодолевается «дозволенное», где люди соединяются поверх нищеты, возраста и других вторичных обстоятельств.

Жизнь в янтаре

Отец Мартина Лютера Кинга был популярный проповедник, в своей автобиографии то и дело выдавал красивые лозунги. «Если Господь закрыл перед тобою дверь, значит, Он где-то открыл для тебя другую дверь».

Щас!

Ну разве что считать смерть дверью на небеса. Но смерть должна быть за скобками. А если мы выносим смерть как выход за скобки, то надо признать, что очень часто все двери закрыты. Иов ведь об этом.

Не скажу за Китай и Северную Корею, но жизнь в России это жизнь в янтаре. Муравьи и мухи, скорпионы и жуки, — мы все одинаково увязли. У кого-то в этом янтаре дворцы и яхты, у кого-то кукиш без масла, но одно общее: нет свободы — нет жизни.

Что поделаешь! Или всё-таки «что делать»?

Ну, во-первых, и в янтаре, видимо, можно жить, мы же живём. Во-вторых, признавая жизнь в янтаре совершенно неудовлетворительной, если только ты не конченый ватник (собственно, «вата» это как раз эвфемизм, обозначающий янтарь), признавая жизнь в янтаре всего лишь существованием, но никоим образом не экзистенцией, мы всё-таки совершает акт словоговорение. А говорение слова уже что-то, что в янтаре по определению невозможно. То есть, конечно, технически живущие в янтаре говорят, но это так... сотрясение янтаря. Вот сказать себе, что ты в ловушке, что все двери залиты липкой непреодолимой смолой... Это уже что-то...

После этого много вариантов, например, Веничка Ерофеев — спиться. Попутно создав шедевр? Ой, какая разница, все эти шедевры-медевры... В янтаре всякая шедевральность теряет смысл.

Все двери закрыты. Отец Кинга выставлялся примером американской мечты — из ничего стал всем. Ну, во всяком случае, дом с бассейном, дети пристроены. Правда, убиты, но есть у успешных американцев поразительная способность через пять секунд после похорон уже вычёркивать трагедию из жизни. Только так и можно поддерживать миф о том, что добродетель вознаграждается, тяжёлый и упорный труд приносит успех и т.п. Забив на миллионы и миллиарды умерших и погибших. Книга Иова — чудо, потому что в реальной жизни друзья Иова не приходят к Иову, а Иов не выздоравливает, а откидывает копыта, и никаких книг после него не остаётся.

Все двери закрыты. Ты в одиночке. Ты в одиночке с миллионами других людей, и они все в одиночке. Причудливая топология несвободы.

И тут два сценария. Нормального, первого сценария, сценария Кинга нет вообще, это ведь не свободная Америка, а тоталитарная Россия. То есть, можно стать диссидентом, оппозиционером, но это иллюзорный выход. Свобода — иллюзия для живущих в янтаре. (Да, можно эмигрировать, но всем не эмигрировать).

Есть два ненормальных сценария.

Один — расслабиться и получать удовольствие. Перестать быть мухой, стать янтарём. Оперировать в предложенных тоталитаризмом условиях. Условия меняются, а удовольствие остаётся. По этому варианту живут в России почти все. Довольно подлый сценарий. То есть, Путин — не подлый ничуть, просто циничный. Янтарь, он ведь совсем не однородный, не одноцветный, он очень разненький. Подлость начинается, когда янтарь прикидывается мушинкой. Осторожно прикидывается, так, чтобы ни в коем случаем мухой не быть, но чтобы перед мухами выглядеть как бы своим. Ну вот Щедровицкий, Павловский, Белковский...  Гундяев, Венедиктов, Быков... Ну что, сто сорок миллионов имён зачитывать?!

Второй, самый ненормальный сценарий — вариант отца Александра Меня. Не врать себе, не врать другим. Не твердить постоянно, что мы в янтаре, усё пропало (хотя всё таки пропало). Но крылышками мушиными — подрагивать. Изо всех сил.

А вы думали, у херувимов крылья орлиные? Да нет, мушиные...

И воскресение — не какая-то там дверь, открытая на небеса или ещё куда. Всё то же подрагивание внутри янтаря, за это мы и ценим Иисуса. Если, конечно, любим.

Незавоёвываемая Россия

Ричард Пайпс полагал, что победа союзников над Германией уберегла «советскую Россию от судьбы, уготованной ей Германией, — от превращения в колонию, в своего рода Евразийскую Африку».

Родовая травма современной Европы — фантастические победы немногочисленных конкистадоров над империями Латинской Америки, колонизация Африки, давшаяся без больших усилий и, наконец, разгром империй Китая и Японии. Со времён Кортеса застряло в головах европейцев, что «можно» — причём, видимо, в обоих направлениях. Может кучка авантюристов завоевать империю. Кучка чеченцев — Россию. Парочка американцев — вселенную.

Большевистская пропаганда тоже использовала этот миф, настаивая, что большевизм «спас планету от коричневой чумы». Правда, в отличие от европейцев, большевики не верили в собственную пропаганду. Избравшие ложь своим хлебом, большевики быстро перестали верить во что бы то ни было, кроме необходимости лгать.

С точки зрения технической, превращение России в немецкую колонию было крайне маловероятно — равно как завоевание немцами Франции и Англии. После промышленной революции лёгкие завоевания, столь характерные для архаической эпохи, стали невозможны. В порядке ненаучной фантастики (столь популярной в России, где на бумаге реализуют самые безумные милитаристские мечтания) можно предположить, что Германия превратила Россию в свою колонию — «Евразийскую Африку». И что же мы сегодня видим в Африке? Колоний нет, а есть очень разнообразные страны, среди которых есть очень похожие на современную Россию.

В каком-то смысле — да, Россия была германской колонией, когда официальной идеологией страны был марксизм. В 1990 году от этого ига избавились с огромным облегчением — слишком умные и длинные слова — и страна стала сама собой. Ближайший аналог, действительно — те африканские диктатуры, где единственной собственностью является власть, где правят беспощадность, цинизм и разложение. Но в такую диктатуру Россия превратилась не из-за кратковременного (по историческим меркам) увлечения европейскими идеологиями. Она была такой и до Петра, теперь же лишь продолжила процесс моральной деградации, который внутренне присущ всем деспотиям и который на некоторое время был приоставлен европеизацией.

Россию нельзя завоевать. Никакую страну нельзя завоевать. И сегодня Россия не завоёвана какими-то чёрными силами, как тянет думать, не оккупирована ничем и никем, кроме собственно русских, и освобождение России, соответственно, дело рук самой России.

Свобода, безопасность и справедливость

По форме слова «свобода» кажется чем-то внешним по отношению к человеку. Свобода, природа… То ли дело «безопасность» — суффикс как в «нервность», «честность», то есть, как в словах, обозначающих свойства человеческого сердца.

На самом деле, всё прямо наоборот: безопасность есть нечто внешнее, сооружаемое человеком, свобода же есть святая святых сердца.

Почему Карл Поппер и сказал: «Мы должны стремиться к свободе, а не только к безопасности, ведь одна свобода делает безопасность безопасной».

Один фантастический милитарист Воннегута заявлял, что свобода покупается ценой неукоснительной бдительности. «Бдительность» — это одно из имён безопасности, идея заключается в том, что человек внутри должен быть напряжён, озираться, беречься — и тогда он приобретает свободу. Покупки, разумеется, не составляют часть человека — они в магазине, они предметы. Опять отношения свободы и безопасности изображаются противоположно реальности. Не «отдал безопасность — приобрёл свободу», а «отдал свободу — приобрёл безопасность». Как деньги и водка. Либо деньги и трезвость, либо водка и беспамятство. Безопасность даже не водка, а спирт, причём тот, от которого слепнут.

Простейший, хотя и богословский, пример. Бог есть свобода. Бог есть абсолютная свобода. Поэтому Бог находится и в абсолютной опасности, причём опасность эта реализовалась в полной мере — посмотрите на Распятие.

Ровно то же самое соотношение свободы и богатства. «Блаженны нищие» это ведь не парадокс. Богатство душит свободу. Это не означает, что свободный человек обязательно беден. Опыт подсказывает, что свободный человек обычно всё-таки богаче несвободного — потому что работает продуктивнее и распоряжается плодами своего труда разумнее. Однако, это богатство — побочный продукт свободы, оно существует лишь при условии, что свободный человек не расстаётся со свободой. Если же свободу меняют на богатство, то в большинстве случаев не получают ни свободы, ни богатства, а во всех остальных случаях получают головную боль и возможность покупать сколько угодно таблеток от головной боли. Нет уж, лучше оставаться нищим духом.

К сожалению, Россия — наглядный пример не того, что богатство губит свободу, а того, что свободу губит безопасность. Богатство, конечно, в России тоже имеется, но ему губить нечего — свобода погублена задолго до появления богатства и погублена безопасностью. Точнее, стремлением к безопасности — надо понимать, что безопасность (в отличие от свободы) всегда фикция. Циник утверждает обратное, но циники ничего не знают о жизни, потому они и циники.

Большевизм по сути был (и остаётся) желанием исключить опасность из жизни. Конечно, такое желание присуще многим другим идеологиям — и социализму, и милитаризму, и фундаментализму. Не пить шампанского! Не рисковать (а риск есть субъективная ипостась опасности). Не жить — существовать. Человек — это двуногий футляр!!!

Ярким примером тупика, в который заводит стремление к безопасности, является протестное движение в России, начиная с большевистских времён. Вроде бы демократические настроения, но лозунги-то не про свободу, а про безопасность. Победить коррупцию, чтобы быть в безопасности от чиновников. Восстановить СССР, чтобы безопасности ездить в Киев, Вильнюс, Грозный. Не восстанавливать, однако, пролетарского интернационализма, чтобы из Киева, Вильнюса и Грозного в Россию не приезжали, а приползали на коленях с колокольчиками в носах.

Протестное движение очень антиклерикально, ему нужна безопасность от притязаний госрелигии, но при этом оно отнюдь не за религиозную свободу. Всяких там мормонов, сайентологов, квакеров и православных, но не государственных, — тоже чтобы не было, они опасны для духовного здоровья нации. Собственно, главная претензия к деспотизму не та, что он деспотизм, а та, что он недостаточно обеспечивает безопасность. Недостаточно запрещает, недостаточно обеспечивает выполнение уже имеющихся запретов.

Деспотизм возмущённо протестует и демонстрирует своё усердие в деле наведения безопасности, но ему не верят. Кстати, напрасно — жить в России во многом безопаснее, чем в других странах. Почти так же безопасно, как жить в холодильнике.

Деспотизм и стремится воплотить мечту Победоносцева — «подморозить Россию». Так это и мечта подданных — жить в кукольном доме, в абсолютной безопасности. Не деспотизм порождает манию безопасности, мания безопасности порождает деспотизм. Не патернализм порождает инфантильное сознание, а инфантильное сознание продуцирует патерналистское государство.

Революция совершалась ради того, чтобы у каждого бездомного появился дом — крепость. На поверхности революции были лозунги европейские — «Да здравствует свобода», но основная масса, в конце концов взявшая верх, мечтала не о свободе, а о безопасности. Чтобы можно было ничего не бояться. Что ж, дом появился, но это был чужой дом, конфискованный во имя безопасности. Дом этот и остался крепостью не того, кто в нём живёт, а того, кто отвечает за общую безопасность. Россия, безусловно, крепость, а вот отдельно взятый дом в России может быть уничтожен в любой момент по распоряжению властей, и владелец жилья ещё будет обязан заплатить за уничтожение. Читайте Жилищный кодекс. Приватность — ещё одно из названий свободы — обменена на безопасность. Безопасность, конечно, виртуальная, зато несвобода реальная. Потому в России, в отличие от прочих стран, безопасность покупается преимущественно не в обмен на свою свободу, а путём ограничения свободы чужой. Но ценой чужой свободы можно только купить ещё большую опасность.

Если в 1917-м году были немногие интеллигентные оппозиционеры, желавшие свободы и приветствовавшие именно свободу, то в наши дни их нет. Поводом для протеста стала базарная чепуха — «меня обсчитали!» Соседа взорвали в 1999-м году — это не беспокоило. Чечню утюжили бомбардировками — это не беспокоило, даже радовало, потому что свободный Кавказ казался и кажется опасностью. Когда власть вторглась в Грузию и завоевала её часть, — там ведь и обсчёт был (говорили о тысячах жертв проклятого тбилисского диктатора, а на деле и сотни не было), там вообще было жульничество на жульничестве, но это не беспокоило и не беспокоит. А тут, видите ли, мой голос не засчитали — и какая бурная реакция! Это — реакция не свободного человека, а эгоиста, загнанного в угол. Эгоизм может сочетаться со свободой, но в данном случае не было такого сочетания. Был животный страх, что сейчас кончится и то малое благополучие, которое власть терпела, и животное, иррациональное проявление этого страха.

Россия — самая милитаристская страна мира, но «демократическая оппозиция» об этом не беспокоится. Пусть милитаризм, но пусть честный! Ещё бы — ведь благополучие российского «среднего класса» стоит на обслуживании именно милитаристов. Беспокоит не существование военно-промышленного комплекса, а развал этого комплекса. Дайте нам честных офицеров, честных солдат, а мы будем снимать для них кино, организовывать их парады, проектировать им дачи, ремонтировать их квартиры! Простите, нельзя без этого? Коррупция российской армии — единственное средство сохранения мира во всём мире. К сожалению, ненадёжное, потому что военные ворюги рано или поздно пытаются прятать концы в кровь. Атомная война всё спишет! Радиация — лучшая защита коррупции.

Попытка основать свободу на безопасности есть попытка победить смерть человека бессмертием коллектива. Эта нехитрая идея лежит в основе всякой агрессии, от порки детей до смертной казни. Пусть погибнет преступник, но сохранится общество! Подумаешь, у младенца от подзатыльника могут разорваться кровеносные сосуды так, что он умрёт — зато другие младенцы поймут, что старших надо слушаться! Свобода в принципе — свойство личности, безопасность же всегда — свойство коллектива, толпы, страны, нации и тому подобного вздора. Social security. Государственная безопасность. Личность — вот главная угроза безопасности безличного, поэтому все разговоры о безопасности как функции свободы есть демагогия. Идеал государственной безопасности — государство без людей. Каждое утро сотрудники госбезопасности начинают с молитвы: «Избавь, Господи, страну нашу от людей, а всё остальное я сам сделаю!»

Можно сказать «свободный человек», нельзя сказать «Безопасный человек». Свобода — врождённое свойство человека и природы, безопасность — искусственный продукт человеческой деятельности, в природе отсутствующий напрочь. Другое дело, что самокалечению нет пределов, это подразумевается свободой, поэтому человек может стать «безопасным» — и чем безопаснее человек для зла, рабства, греха, тем отчаяннее он пытается имитировать свободу.

Свобода — разрешает, безопасность — запрещает. В этом отличие чешской, грузинской и прочих демократических революций от «протестных движений» Востока. Свобода — взаимоотношения взрослых, безопасность — отношения взрослых и детей, властвующих и подвластных, сильных и слабых, богатых и бедняков, тут никакой взаимности быть не может. Свобода радуется даже опасности, безопасность ненавидит даже саму себя и потому вновь и вновь пытается нацепить на себя имя свободы. Имени не жалко — жалко жертв безопасностей, не говоря уж о её жрецах.

* *  *

Сегодня часто приходится слышать вопрос: «Как же мы (они, вы, — в общем, россияне) дошли до жизни такой?!» Конечно, вопрос риторический, но иногда риторический вопрос заслуживает ответа.

Не зомбирование, не жадность, не глупость причина жизнитакой. Как и в большинстве других случаев, причина в любви — в страстной и, увы, неразделённой жажде любить и быть любимым.

Тонкость в том, что псевдонимом любви выступает слово «опасность». Милитарист (а «рашист», «путиноид», «ватник» и т.п. это всего лишь подвиды милитариста вульгарис) хочет быть опасным, потому что полагает, что сексуальный человек — это опасный человек. Как у Джек Лондона описывался идеал мачизма: подраться в баре и поцеловать женщину.

Конечно, драчуны ошибаются: опасность несовместима с сексом. При виде пьяного задиры у любой женщины одно желание — убежать. Мазохистки, возможно, и встречаются, но их крайне мало, на всех садистов не хватит.

Чтобы лучше понять рашизм, можно обратиться к его благородному варианту — например, чудесная повесть великого львовского еврея Станислава Лема «Возвращение со звёзд». Антиутопия о жутком мире будущего, где все проходят «бетризацию» — прививку, которая гасит агрессивный потенциал («бет» — «скотина» по-французски). Мир без агрессии стерилен, скучен и не хочет лететь к звездам. Понятно, что тут ракета и полёт — лишь вполне голливудская метафора для мужской потенции и секса.

Милая антиутопия, но ведь вздорная, и неслучайно Лем под конец жизни превратился в параноика — ему казалось, что новейшие технологии губят мир.

Лем в данном случае всего лишь, как ни странно, повторял страхи своих дедов, почтенных викторианцев типа Константина Леонтьева, которым казалось, что наступает эпоха мира — и это очень плохо. Потому что шлемоблещущий Ахилл это эротично, а парень в сереньком костюме асексуален.

Считать, что эротика тесно связана с опасностью, всё равно, что считать, что сексуальный акт — это драка. Древнейшая разновидность юмора — смеяться над простофилей или ребёнком, который считает, что дядя убивает тётю. А древнейшая разновидность милитаризма — считать, что бить и убивать означает являть свою могучую потенцию, что завоёвывать означает завоёвывать любовь.

Так вот — всё это неправда. Дело не в том, что паренёк в сереньком костюмчике изобретает какую-нибудь такую дрянь — атомную бомбу или идею русского мира — от которой гибнет в тысячи раз больше людей, чем от ахиллова шлемоблистания. Да, действительно, не надо бояться паренька в сером костюме — большинство из них вовсе не Путины, а как раз нормальные люди, не желающие воевать, изобретающие вполне мирные штуки и, тем не менее, в сто раз более сексапильные, чем любой фельдфебель с драгуном.

Всё лгут насильники — причём, самим себе. Они выставляют своим идеалом безопасность — но на самом деле, их идеал прямо противоположный, опасность. Большая опасность, госопасность. Сильный человек — опасный человек, эротичное государство — опасное государство. Слово «безопасность» тут — как слово «оборона» в названии нападательного, военного министерства.

На самом деле, эротичное государство — безопасное государство. Не то, в котором безопасно, а то, которое безопасно для окружающих. Поэтому легче эмигрировать в США, чем в Швейцарию, Канаду, Новую Зеландию или Австралию. Безопасный для окружающих безопасен и внутри — точнее, у кого мир (а «безопасность» есть лишь псевдоним мира) внутри, тот и наружу безопасен. Сексуально привлекательный мужчина (впрочем, и женщина) — это мужчина, который не опасен для себя и для других. К такому тянутся. А если какая-то женщина тянется к набычившемуся десантнику… Можно лишь посоветовать десантнику бежать от этой женщины.

Безопасно не там, где окружающие безопасны для меня, а там, где я безопасен для окружающих. Об этом, между прочим, «подставь щёку» — это тест на безопасность и, кстати, на эротичность. Потому что, подставив вторую щёку, мы получим в неё поцелуй от любимой девушки. Дам дают пощёчину как нам дают тест.

Не бойтесь быть безопасными — вас не перестанут любить, наоборот. Либидо выходит в ствол винтовки с каждым выстрелом как пар выходит в паровозный свисток. Крепко любит не тот, кто крепко бьёт и крепко пьёт, а тот, кто любит, даже когда вокруг бьют и пьют. Об этом другая антиутопия, написанная одновременно с лемовской — «Заводной апельсин» Берджеса. Жену героя насилуют британские ватники, ватников подвергают лоботомии и они превращаются в смокинги, но мучаются больше всего не они, а герой и его жена — месть, насилие, уничтожение чужой личности через «бетризацию» оказываются несовместимы с любовью к тому, за кого мстишь. Но прощение — когда ты сам себя превращаешь из зверя в человека — вот акт любви, вот где потенция любви реализуется по-настоящему.

Только не надо разбрасывать «Заводной апельсин» на головы повелителей Кремля, Донецка и Луганска. Они — прошлое, и задача не в том, чтобы переписать это прошлое, а в том, чтобы зачать и родить будущее. Для этого, как сказал апостол Павел, сегодня благоприятный день и самое время спасения (2 Кор. 6,2). Время страстного мира, горячей любви и обжигающей безопасности для тех, кто вокруг меня. А с опасностями, угрожающими мне… Да влюблённый их просто не заметит и пройдёт сквозь них как Моисей сквозь Красное море.

Правда без свободы — всадник без лошади

Свобода противоположна не рабству, свобода противоположна правде. Так вертикаль противоположна горизонтали. Поэтому правдолюбцы сами несчастны и делают несчастными других, свободолюбцы же счастливы и облегчают жизнь другим.

Свобода и правда могут соединяться, и такое соединение достойно называться истиной. Обычно же они разделены. Великий пример правдолюбца, не знавшего свободы — Карл Маркс. Он понял правду, но не понял свободы. Открыв рабство человека у экономики, он решил, что единственная возможная свобода — это осознанное рабство.

Осознанное рабство — это и большевистский тоталитаризм, в котором высшая доблесть заключается в передаче своей свободы тем, кто лучше знает — вместе с признанием, что они знают лучше. Осознанное рабство — это и благородные интеллектуалы Первого мира, которые осознали свою несвободу и искусно ею пользуются к выгоде своей и тех, кого они считают своими господами. Осознанное рабство — это и подлые интеллектуалы несвободных миров, которые строят своё благополучие на помощи рабовладельцам.

Осознанное рабство обличает лицемерие и вонь общества, но предупреждает, что ничего иного быть не может. В этом отношении и гениальный Маркс, и его многочисленные вовсе не гениальные последователи почти адекватно описываемы фразой О'Генри:

«Этот Омар X. М., судя по тому, что просачивалось из его книжонки через посредство Айдахо, представлялся мне чем-то вроде собаки, которая смотрит на жизнь, как на консервную банку, привязанную к её хвосту. Набегается до полусмерти, усядется, высунет язык, посмотрит на банку и скажет: «Ну, раз мы не можем от неё освободиться, пойдём в кабачок на углу и наполним её за мой счёт».

«Почти» — потому что даже Маркс предпочитал наполнять банку за счёт Энгельса, а уж его последователи и не под такие самовары подставляются. К тому же Маркс призывал собак объединиться и привязывать друг другу банки научно, а нынешние западные марксисты просто изучают банки и презирают собак даже больше, чем их господ.

Русский пример: Аверинцев, Мень, Трауберг — свободолюбцы, а формально близкие им Бибихин, Кочетков, множество писателей и переводчиков — правдолюбцы.

Наша страна или наш концлагерь

Простое выражение «это наша страна» может означать самые противоположные вещи.

Для наших нацистов оно означает: «Убить всех, кто в нашей стране чужак или помогает чужакам. Убить всех не наших. В идеале, а пока хотя бы ограничить в правах».

Для наших правителей и многих, в правители стремящихся, оно означает: «Мы прогрессоры в нашей стране, а потому приходится лгать, убивать, грабить, порабощать этих людей во имя их блага — временно, пока они или их потомки не дозреют до самостоятельности».

Для тех, кого грабят, кому лгут, кого порабощают: «Это наша страна, а не их, так стереть всю эту нечисть, свергнуть, выслать, посадить, — в общем, чтобы духу их не было».

Для тех, кого грабят, кому лгут, кого порабощают, но кто сохраняет присутствие духа и человечность «это наша страна» означает (цитирую психолога Людмилу Петрановскую):

«Лозунг «Это наша страна» не имеет никакого смысла, если под «мы» имеется в виду «те, кто думает как я». Потому что если мы под требованием «Соблюдайте закон!» … имеем в виду «соблюдайте его по отношению ко мне и к хорошим, правильным людям (которые думают как я)», а всяким козлам-придуркам-мерзким типам-либерастам-коммунякам-нацикам-гомикам и др. так и надо, и пусть знают свое место, то у меня один вопрос. Ребята, а чем вам Путин-то не угодил? Он же ровно того же мнения. Есть он и «его» люди. Для них — закон, свобода слова, права человека, неприкосновенность собственности и все дела. А есть бандерлоги. И они перетопчутся».

Для психолога нет хуже явления чем «психология мы/они», психология ненависти, отчуждения. Ведь у психолога один критерий нормы — социальная приемлемость поведения. Этим психолог отличается от богослова, причём в лучшую сторону. К сожалению, не все богословы трактуют заповеди Божии социально приемлемым образом — ведь ведьм сжигали или за супружескую измену побивали камнями «по заповедям»). Насилие общество разрушает — ведь «общество», «наша страна» это совокупность и тех, против кого хочется употребить насилие. Поэтому, призвав к духу кротости, Петрановская всё же добавила: «Есть одно внятное ограничение: насилие и прямой призыв к насилию».

С точки зрения психолога, очень простое и внятное ограничение. С точки зрения историка, политика, социолога и вообще человека — нет. Почему люди не хотят митинговать с нацистами, расистами, коммунистами? Да потому что у тех в программных документах (не говоря уже об истории) записано про насилие.

Почему нельзя ставить в один рядом «гомиков» и «нациков»? Потому же, почему нельзя ставить в один ряд надзирателя Освенцима и заключённого Освенцима, хотя для обоих Освенцим — «наш лагерь».

Почему нельзя договариваться с этой властью? Да потому что насилие — её кредо и, что хуже, её практика. Собственно, только поэтому люди и вышли на митинги — потому что насильно обсчитали, насильно вырвали протокол и подменили фальшивкой и т. п.

Дело вовсе не в «демократии» или «тоталитаризме», точнее — граница между демократией и тоталитаризмом проходит именно по отношению к насилию. Если за насилие, значит, уже не совсем демократ. С этой точки зрения, возможно, демократов в России (и даже в США) почти нет? Что ж, это проблема, надо её решать, но не делать вид, что причина конфликтов — лишь в склочности и дурости. Причина конфликта именно в том, что «одно внятное ограничение» сплошь и рядом людьми отвергается.

«Это наша страна» с отказом от насилия не означает всеядности — а на это очень рассчитывают, и демагогия начинается с криков «Это наша страна!» Ведь «это наша страна» — лишь абстракция, а конкретика, как точно написал Юрий Самодуров, немного иная:

«Живу я и хочу жить в другом, судя по всему, государстве, чем то, в котором живут российские миллиардеры и миллионеры. У них свое государство — Рублевка, Жуковка, кооператив «Озеро» и т.д., и это государство ни в коем случае не следует путать на предстоящих президентских выборах с остальной Россией. Поэтому, когда Немцов, Рыжков, Касьянов и другие заявляют, что «оппозиция готова поддержать на выборах любого кандидата, в том числе Прохорова, если тот включит в свою президентскую программу выполнение требований митингов на Болотной и на проспекте Сахарова», они говорят от имени своего и своих единомышленников. У меня же, например, государство миллиардеров и миллионеров, существующее на базе результатов приватизации 90-х годов и передачи «прохоровым» в частную собственность невосполнимых природных ресурсов, вызывает отторжение даже под соусом свободы выборов, политической демократии, ухода Путина и освобождения политзаключенных».

Заметьте, Самодуров не призывает громить Рублёвку. Однако, надо понимать, что если у коммунистов насилие — воздух, которым они дышат, то у воров насилие — хлеб насущный. Коммунист ещё может обойтись без насилия, вор — никогда. Кто украл Рублёвку, тот мастер насилия, и защищать украденное он будет не речами. Так что «это наша страна» не означает «и кто что у кого украл, всем прощаю».

«Это наша страна», в конечном счёте, означает очень немногое: право избирать и быть избранным на выборах в «этой нашей стране» имеют все. Все имеют право на свободу слова и собраний (собраний, заметьте, а не одного общего Собрания). Это право не надо путать с правом ходить на чужие митинги со своими лозунгами, с обязанностью редактора журнала предоставлять слово своим идейным противникам.

Это наша страна, именно поэтому не надо бояться, что, если мы разобьёмся по пяти или десяти митингам, по десяти или тридцати партиям, то «мы проиграем», «страна погибнет». «Наше» не означает «монолитное». Это наша страна, огромное живое пространство, а не голубая чашка, которую не дай Бог расколоть. Вот как раз обитатели страны Рублёвки очень любят стращать — психологически насиловать — ужасами «распада», «растаскивания», они подменяют нашу Россию — своей, «единой Россией». А единство-то оно — в многообразии.

«Это наша страна» означает — кто помнит школьную программу:

«О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми, удивлена еси реками и кладязьми месточестьными, горами крутыми, холми высокыми, дубровами частыми, польми дивными, зверьми разноличьными».

И не только зверьми, но и людьми разноличными, а не одинаковыми! Иное — фашизм: прутик к прутику и выйдет единая связка розог.

Это наша страна — давайте привечать в ней чужаков, мигрантов, нуждающихся. Давайте не бояться, что останемся без работы, давайте бояться, что останемся без сердца.

Это наша страна — давайте жить в ней как в стране, а не ютиться, как в карцере, не будем бояться разногласий и разномитинговья, а будем бояться насилием погубить чужую жизнь и свою душу.

Это наша страна — давайте так обустраивать эту страну, чтобы в ней никто не мог умереть с голоду, замёрзнуть от холода, озвереть от нищеты, но чтобы и никто не мог под предлогом общего блага безнаказанно насиловать и воровать — воровать деньги, голоса, свободу.

Мы всё ещё оправдываем свои маленькие грешки, из которых складывается большое беззаконие, советским присловьем: «Не мы такие, жизнь такая». Нет, не жизнь такая — мы такие. А жизнь, страна, Божий мир таковы, что в них можно и нужно жить с умом, без насилия, свободно.

Бери Европу!

Империалистическая пропаганда России в 1490-1917 гг. строилась на православии. Православие не виновато, во всех остальных православных странах, включая Византию, оно не порождало милитаризма и империализма.

Империалистическая пропаганда России в 1917-1991 гг. строилась на марксизме. Маркс не виноват, марксистами в той или иной степени является сегодня большинство социологов мира, да и просто университетских интеллектуалов Запада, но никаких империй они строить не помышляют.

Империалистическая пропаганда России после 1991 года строится на передразнивании.

Стал потенциальный противник употреблять термин «геноцид» — пожалуйста: чеченцы осуществляют геноцид русских, евреи осуществляют геноцид арабов, грузины осуществляют геноцид осетин, правозащитники осуществляют геноцид милиционеров.

Пошло в ход выражение «терроризм» — пожалуйста, тем более, что не впервой, в 1937-м многих расстреляли как замышлявших теракты против Сталина.

«Экстремизм» было выхвачено из рук мировой общественности с алчным восторгом. Спрашиваешь у власти, куда идут налоги? Экстремист! Хочешь выбирать губернатора, мэра, начальника жэка? Трижды экстремист!!!

Хочется надеяться, что предела подобная пропагандистская игра достигла в речах, прикрывавших завоевание Абхазии и Южной Осетии. У вас — Ирак, у нас — Грузия. Вы свергли Саддама — мы свергнем Саакашвили. Вы завоевали Косово — мы завоевали Абхазию.

Конечно, такое поведение — признак пропагандистского бессилия. Уже даже не могут ничего украсть, как украли для милитаризма православие и марксизм. Прямо и открыто провозгласить нацистские принципы трусят.

Российский милитаризм поступает точь в точь как подросток, плохо играющий в шахматы, который начинает повторять ходы противника и убеждён, что таким образом как минимум добьётся ничьей.

В крестиках-ноликах, между прочим, этот приём работает, если ходить первым и ставить крестик в центр. Но жизнь знает лишь крестики. Не бывает надгробий в виде ноликов. Бывает милитаризм, который надеется, отправляя других в могилу с крестиком, насладиться жизнью подольше. Но эта жизнь, конечно, нулевая.

Российский милитаризм съел пару пешек и чрезвычайно горд и весел. Означает ли это, что партия проиграна?

Нет, не означает. Опытный шахматист легко проведёт вокруг пальца мальца, который вздумает делать симметричные ходы. Парадоксальным образом, для этого нужно от игры на истребление вражеских фигур перейти к игре на сохранение своих фигур.

Только вопрос в том, что считать своим. Когда Англия и Франция предали Чехословакию, они считали «своими фигурами» не чехов, а англичан и французов. Ошиблись и получили по полной программе.

Теоретически следующий удар Россия должна нанести по одной из стран Прибалтики. Практически это исключено — потому что эти страны стали для Европы полностью своими. Спокойно может спать и Польша. Оставшиеся за пределами Евросоюза и НАТО Украина, Белоруссия и Азербайджан должны спать беспокойно.

Вот и ответ. Не так важно, введут ли западные страны свои войска в Грузию, как важно, чтобы они ввели Грузию в состав западных мирных и военных союзов.

Конечно, ждать этого можно очень долго, если не будет более важного движения — если жители Грузии, Украины, да и самой России не станут европейцами по духу.

Кремль претендует защищать своих граждан? Не будьте гражданами Кремля, будьте гражданами Европы, гражданами мира! Для этого не требуется получать паспорт, для этого нужно намного более.

Не «даёшь Европу», как у Эренбурга, а «бери Европу!» — и бери не как брали Берлин, а бери как берёшь подарок на день рожденья. Не сеял, не пахал, на кострах не сжигался, не жертвовал собой, как тысячи европейских героев жертвовали собой ради утверждения европейских идеалов, но — бери готовенькое, можно!

Ежедневно быть сторонниками права. Не закона, а права. Если разница непонятна, значит, много придётся потрудиться, чтобы приобрести гражданство мира.

Ежедневно быть сторонниками первенства личности над государством, свободы над безопасностью, справедливости над ложью.

Ежедневно быть не циником, а гуманистом во всех смыслах. Ежедневно быть пацифистом — не умиротворяя агрессора, а обличая агрессию, ложь и милитаризм. Обличая, не стреляя.

Это нужно русским, это нужно европейцам. Проблема ведь не в том, что европейцы побоялись помочь Грузии или Украине в войне с Россией, а в том, что они слишком редко были европейцами в отношении и России, и Грузии, и Украины, вот и не уберегли от войны. Если бы европейцы всегда жили по-европейски! Но ведь и они по-советски пытались сэкономить, всё на завтра откладывали — так и вышла трагедия на Балканах, так и в Ираке вышла трагедия. Война есть попытка силой наверстать то, что не было сделано сердцем.

Вот когда европейцы будут вполне европейцами, русские будут стремиться стать европейцами, когда они не будут откладывать на завтра, надеясь на силу оружия, усилия по строительству мира и справедливости, которые можно и нужно делать ежедневно, тогда можно будет жить спокойно, не боясь, что агрессор продолжит передразнивание. Пусть продолжает — тогда ему придётся перестать быть агрессором и стать нормальным человеком. Что, собственно, и требуется.

Не учите меня жить

Каменные доски, на которых были высечены десять заповедей, изображают по традиции в виде двух пластин. Первые пять заповедей говорят об отношении людей к Богу, а вторые об отношении людей к людям, а впрочем, и к нелюдям («не убий» — это ведь именно об отношении к тем, кого мы считаем «нелюдью»).

Симметрия заповедей, впрочем, объясняется не столько тем, что в мире торжествует принцип парности/чётности, Богу противостоит человек, и так далее, а как раз тем, что нет никакой особой парности. С приходом Христа, во всяком случае, обнаружилось, что отношение к человеку вполне может быть именно отношением к Богу.

Поэтому правда не в том, чтобы восточную грубость заменить западной цивилизацией, а в том, чтобы увидеть кошмарную вещь: между Востоком и Западом нет никакого расстояния, промежутка нет.

Салтыков-Щедрин правильно издевался над географией, по которой Россия стоит на рубеже между отдалённым Западом и не менее отдалённым Востоком. Между Востоком и Западом расположены Польша, Австрия, Чехия, Венгрия, Германия. Мы же расположены между отдалённым Западом — Европой и еще более отдалённым Западом — Америкой.

Эта простая истина до революции была затушёвана тем, что самой Америки еще не было — Америки как символа, Америки как сверхдержавы, Америки как оплота свободы и демократии. С революции до перестройки оппозиция «Европа-Америка» была задёрнута железным занавесом. А чуть капнуло свободы, и обнаружилось: есть два Запада, и разница между ними не меньше, чем между Востоком Ксеркса и Востоком Христа.

Духовные закономерности затенены географическими случайностями. Если бы духовный мир отражался на расположении континентов, то Новый Свет вытягивался бы на земном шаре не с юга на север, а с востока на запад, и Латинская Америка была бы Восточной Америкой, Северная Америка была бы Западной Америкой, а Евразия бы лежала под ними. Тогда бы всё точно соответствовало реальности культурной и экономической: Западная Европа была бы парной «Западной Америке», Восточная Европа — «Восточной Америке». С Латинской Америкой нас роднит и духовная традиция (у них господствует католическая иерархия, у нас — православная, но главное то, что есть господствующие, в отличие от «Западной Америки»), и экономическая (коррупция, лжекапитализм, квазидемократия).

Северная Америка, в отличие от Западной Европы, есть географический двойник России. В этом её духовное значение для нас. Только до 1492 года русские могли невозбранно списывать все свои недоработки на российские просторы. Смешно, но именно тогда мы этого не делали и очень просторами гордились. А теперь мы списываем на расстояния все свои проблемы, и это очень глупо, потому что американцы таким же расстояниям приписывают все свои достижения. С чего вдруг в одном случае большая страна — хорошо, а в другом — плохо? Потому что США южнее и у них теплее? Но ведь есть ещё, словно назло, Канада.

И всё же у американцев нет права ходить гоголем (этого даже Гоголь себе не позволял, оставляя таковое право Пушкину, который этим преспокойно пользовался).

Не надо учить нас, как это бывает сплошь и рядом: мол, не опускайте рук, будьте победителями, личное усилие всё превозмогает, проигрывает тот, у кого психология проигравшего, всегда есть возможность что-то изменить к лучшему.

Дудки! Есть непреодолимые препятствия, и самый яркий тому пример сами американцы. Ведь это нация эмигрантов, то есть людей, которые не смогли выиграть у себя на родине, потерпели поражение в борьбе с российскими, английскими или немецкими держимордами, помпадурами, капиталистами и бежали.

Эмиграция есть лишь вежливое название бегства, поражения. То, что эмигрантам пришлось тяжело, — как говорится, их выбор. Как бы тяжело ни приходилось беглецам из Европы, они не возвращались, потому что в Европе намного тяжелее. Никакие засухи и смерчи не сравнятся с тысячелетней традицией конформизма и коллективизма.

Так что американцы — нация неудачников, лузеров («loosers»), которые просто обустроили свою лузу так, что все теперь в неё стремятся. В конце концов, европейцу добиться успеха в Штатах — нет проблем, сплошь и рядом. А кто слышал про американца, добившегося успеха в Европе, ставшего в Европе признанным гением? Американцы, конечно, заявляют, что они вовсе и не стремятся к успеху в Европе, но это всё те же эмигрантские заморочки: виноград, мол, сгнил, он нам не нужен.

Что уж говорить про Западную Европу — в России все набеги американцев кончаются для них комически-плачевно, а то и трагически. Не учите меня жить, мистеры, вы на моём месте через месяц бы бомжевали и хныкали. Ни постоянной работы, ни перспектив, ни научных степеней — и не надо. Деньги есть, чувство самодостаточности есть, признание есть (маленькое, но свое). Да что я! Русский народ — и такой, и сякой, а какой бы ещё народ выжил бы с таким составом? Конечно, не все выжили (разумеется, речь не о физическом выживании), но кое-кто у нас порой живет так, что лучше, конечно, надо, но и так недурно, часто свято, а иногда даже ещё и очень мило. Победить индейцев, победить негров, победить конкурентов по освоению дикого Запада — эка невидаль! Такие победы всё равно что поражения по сравнению с победами, которые можно одерживать только в России, только в Старом Свете, — победами над тысячелетними холопством, ложью и ленью.

Вали отсюда!

Человек, желающий бороться со злом добром, должен из России уезжать. Сохранить свою жизнь — добро, а тут скоро будет выбор как при Сталине — либо ты, либо тебя. Никакого там «просвещения», «гражданского непротивления» или хотя бы отмалчивания. И никакого «достижения дна» и «неизбежного обрушения режима». Дно давно достигнуто и пробито, пакистанизация в разгаре. Верить мне или не верить, иметь силы уезжать или не иметь, иметь вдохновение сопротивляться или не иметь, иметь призвание сеять разумное, доброе, свободное — особый разговор. Я сил уезжать не имею, а сыновьям желаю уехать страстно. И не надо рассчитывать на «успею». Шесть миллионов евреев тоже рассчитывали успеть, а в России кто нормальный, то и еврей, а кто с Кремлём душа в душу — тот антиеврей, будь он трижды раввин.

Ну, кто останется, как и я… Главное, не пенять на других. Ты остался, не они. Они тут живут по праву — это их страна, коли уж без риторики, не «наша», они её завоевали клыками и когтями, сделали себя большинством и наладили конвейер воспроизводства зла, успели засунуть Россию в ядерный чемоданчик и потому имеют право обращаться с нормальными людьми — как там Путин выразился? — «законно, но жёстко». Православно, но людоедски. Молитву перед трапезой читает лично святейший патриарх, а кто сидит на председательском месте — Путин-Навальный, Савенко-Лимонов, Зюганов-Штильмарк, Кралин-Тор — меня, людоедизируемого, не колышет. Я холодец-молодец, не колыхаюсь, — пока вилку не воткнут, конечно.

Чтобы никто потом не сказал, что вот был умный человек, к нему прислушивались, а не предупреждал, что надо уезжать. Предупреждаю. Оставшимся буду рад, в хорошей компании и смерть красна. Мы ещё тут каритативной деятельностью развлечёмся и культуркой-мультуркой, чем ещё в гетто развлекаться, и пирдуху на весь крещёный мир.

Хорошо ли называть себя умным? Так и Путин не глупее меня, а своих конкурентов на поле фашизма — помянутых выше — он много умнее. Я в воскресенье сказал, что главное требование оппозиции должно быть — отмена паспортов, а он в понедельник провозгласил главным — устрожение паспортной системы. Поведенческие аксиомы у нас разные, это отдельный вопрос, к уму отношения не имеющий.

Почему я не эмигрирую

На предложение уехать из России в Израиль или США (слышу такое предложение и от друзей, и от врагов) отвечаю: я бы с удовольствием уехал и не потому, что еврей, а потому, что я человек и предпочитаю жить в человеческих условиях. Я не отец Александр Мень и не буду лукавить, как он нас утешал, — ничего такого нет в России, чтобы её предпочитать. Христа во Франции или в США проповедовать куда труднее и — необходимее. Ничего сильно героического и позитивного в итальянцах, которые едут в Россию или Монголию проповедовать Христа, я не вижу. Хочется человеку пожить в другой стране — пожалуйста, но лучше бы, конечно, Бога сюда не припутывать. Ради внучки, с внучкой я уехал бы хоть завтра, — почему-то за сыновей я не так переживал. За неё сердце кровью обливается — вот её, такую, и вот в это разлагающееся болото… Самый кошмар, если ей это понравится-слюбится… А то захомутает какого чекиста, станет президентшей… бррр…

Единственное, куда бы я точно не эмигрировал, так это в Израиль. Точнее, уехать бы уехал, но принимать гражданство не стал бы, потому что в Израиле закрыта возможность гражданства для священников. Именно для священников, таков результат известного дела Руфайзена начала 1970- годов. Скрывать же, что я священник… Фи!

По той же причине я бы не уехал в Германию, во всяком случае, как еврей. Потому что программа восстановления еврейской популяции в Германии проводится под покровительством именно иудейских организаций.

Мысли об отъезде у меня были, но — ленив и труслив, да и род занятий у меня из тех, которые и не в кризис мало кому нужны. Эссеист. Хорошо Монтеню — у него замок был. Не из слоновой кости башня, но всё же вполне себе донжон. Я бы на Западе в Макдональдсе всю жизнь проработал, хотя бы потому, что комплекс неполноценности вколочен в меня с детства и извлечь его пока даже Создатель не смог. Думаю, что всяческие ура-патриоты, гордящиеся тем, что не уезжают, тоже просто ленивы и трусливы. Потому они и врут, что на Западе плохо — успокаивают себя: «Зелен виноград». Виноград очень даже не зелен, это мы жалкие… как его, из Толкина, который из-за кольца всевластья превратился в противную ящерицу? Ну вот мы это и есть, целая страна… Бог и таких любит, но вон — меня жена любит, но я же понимаю, что я не такой умный как Чомски, не такой красавец как Бандерас и уж подавно не святой, в отличие от о. Александра Меня.

Внутренняя эмиграция

Внутреннюю эмиграцию принято бранить. Ведь она — эскапизм, бегство от действительности.

Вопрос, конечно, в том, кто определяет, что есть действительность. В России это делают внутренние эмигранты (впрочем, и в любой стране у эмигрантов — своя действительность). Да-да, внутренние эмигранты, беглецы от действительности — вовсе не диссиденты, не интеллигенты, а как раз те, кто нас попрекает за внутреннюю эмиграцию. Настоящие внутренние эмигранты, прежде всего — по должности — это правители страны, тонкий слой номенклатуры. Эмигрантского в них то, что они жили и живут в особом мирке и не умеют, а прежде всего, не хотят прислушиваться к тем, среди кого жили. Им — простительно, потому что Россия относилась к числу стран, в которых коренное население изначально желало во власти чужаков. Цари подчёркивали своё происхождение от Рюрика и через него от Юлия Цезаря, князья и бояре хвалились происхождением от «литвы» или «выезжих из орды». Проблема была не в том, приехали или не приехали, а в том, что не желали становиться «своими».

Революция произошла, потому что не говорить на русском языке — полбеды, а не слушать, что тебе говорят на русском языке — целая беда. Не слушали своих подданных и австрийский кёниг, и немецкий кайзер, так и их свергли. Дальнейшие события, однако, развивались по-разному. В Австрии и Германии никто бы не написал, как написал Волошин: «С Россией кончено». Это, конечно, было преувеличение. Россия никуда не делась, только вот большинство её жителей постепенно отправились во внутреннюю эмиграцию. Первыми — большевики. Они и раньше были внутренними (а часто и внешними) эмигрантами, совпадая с ненавистным царём по уровню глухоты.

Как и Николай I, Владимир Ульянов жил в своём воображаемом мирке. Как получилось, что этот мирок приняли как свой миллионы людей, — не так важно Важно, что сегодня в России большинство внутренняя эмиграция: президенты и премьеры, министры и судьи, казённые идеологи, политтехнологи, журналисты, пропагандисты и, что самое ужасное, — так называемые «простые люди». Во внутренней эмиграции пребывает продавщица, которая не здоровается, и учёный, которые ищет не истины, а покоя, рабочий, который злобится на всех и вся и полагает, что будет лучше работать, если ему будут лучше платить.

Фирменный знак эмиграции — требование лояльности. В нормальных условиях власть должна быть лояльна к человеку, но если человек — эмигрант, то он должен быть лоялен к власти. Перевёрнутый мир! Нормальная жизнь — это огромное пространство во взаимоотношениях людей между собой и людей с властью, от сотрудничества и соперничества до борьбы и вражды. Для эмигранта жизнь сужается до власти той страны, куда он прибыл — во всяком случае, пока он чувствует себя эмигрантом. Вот власть, вот я. Либо я подчиняюсь, либо я должен уехать куда-то ещё. Третьего не дано. Того, что нормально, не существует.

Именно такую узость мировосприятия и воспитывала послереволюционная власть — а теперь эта узость уже самовоспроизводится. Крайняя узость жизненного выбора порождает и крайне узкие механизмы компенсации. У одних — агрессия: окружающий мир ненормален, а мы нормальны. Это, скажем так, «активные внутренние эмигранты».

Есть, однако, и «пассивные» внутренние эмигранты, которые не любят положения, в котором очутились, но и не могут — по разным причинам — из этого положения выбраться, а лишь увязают в нём.

Внутренняя эмиграция не в пример хуже просто эмиграции. Просто эмиграция — и тебе наплевать на российские проблемы, ты оказался в большом, трудном, но живом мире, где куча дел тебя ждёт, а Россия как Бог у тех, кто «в глубине души верует» — вроде шрама от удалённого фурункула, ещё иногда почёсывается, но уже проходит. Соотечественники эмигранты немногочисленны, если их специально не разыскивать, то можно вообще про них забыть. А внутренняя эмиграция — в ней многолюдно, толкотно, ты не один такой внутренний эмигрант, как в общежитии для гастарбайтеров шумно и пованивает.

При этом внутренним эмигрантам нужно уважать себя, нужно доказывать себе, что сопротивление бесполезно.

В ход идут два аргумента.

Первый — в защиту себя. Это-де не подкладывание под режим, это — особо утончённая форма сопротивления. «Вступлю в КПСС — так там хоть один порядочный человек будет, я на них повлияю». «Пусть настоятель черносотенец, я на него потихонечку влиять буду, он побелеет».

Второй аргумент — против тех, кто сумел не покориться (а такие есть, и далеко не всегда непокорность результат сознательного выбора, и уж очень редко она — подвиг; чаще просто «так вышло»). «Чистеньким хочешь остаться?!» «Ты предатель». «Один в поле не воин». Логика большинства — большевизма — в чистом виде: что-либо сделать можно лишь гурьбой, лишь грязными средствами и лишь при безусловной верности — а безусловная верность есть верность безусловному мерзавцу и подлецу. Святому всякий будет верен, а ты побудь верным Сталину!

Внутренняя эмиграция есть постоянный самообман — ведь, в отличие от настоящей эмиграции, внутренняя есть тайна для своего носителя. Внутренний эмигрант убеждён, что живёт «нормально», он охотно предлагает нормальным обитателям России «убираться» — в Израиль или в Америку. Была бы возможность, внутренние эмигранты даже оплатили бы вывоз из России всех, кто не с ними — чтобы ничто не могло подавать сигналы об их ненормальном положении. Только нормальные люди не слишком рвутся эмигрировать. Они просто живут просто в России. Это не означает аполитичности — это означает нормальное отношение к политике, прагматичное, трезвое, постоянную попытку вернуть всю страну в норму и ещё более постоянное усилие самому быть в норме, а не в приспособленчестве, не в лояльности, как и не в ворчании

Частью нормы является и защита внутренней эмиграции. Она в этом нуждается — ведь нынче мир такой, что того и гляди кто-нибудь попытается вернуть Россию в нормальное пространство средствами внешними и несколько насильственными. Нет, — норма в том, чтобы защищать внутреннюю эмиграцию от расправы, от нашествия иноплеменных, от любых резких попыток привести людей в чувство. Пытаться с ней «покончить» сколько-нибудь насильственными методами, означает присоединяться к ней, повторять ту ошибку, которая совершилась в октябре семнадцатого. Просто жить — открыто в закрытом, по-граждански в эмигрантском, по-человечески в античеловечном.

Что мы можем предъявить?

В 2015 году Елена Волкова написала в связи с делом «Пусси Райот», когда патриарх разослал по церквам, прихожанам подписать, письмо с призывом посадить Толоконникову и Алёхину:

«Такого никогда раньше не было, чтобы в церкви призывали посадить в тюрьму, даже в советское время. Отказался читать обращение отец Алексий Уминский (настоятель храма Святой Троицы в Хохлах). А моя аспирантка мне прислала эсэмэску: «Отец Александр Борисов прочитал с амвона призыв посадить Pussy Riot. Как дальше жить, Елена Ивановна?» То есть отец Александр Борисов, один из либеральных последователей отца Александра Меня, у которого как бы либеральный приход Космы и Дамиана в Столешниковом переулке, тоже прочитал. И отец Владимир Лапшин (настоятель храма Успения Пресвятой Богородицы на Успенском Вражке, что в Газетном переулке) тоже прочитал».

В тексте оказалась ошибка — Лапшин письмо не прочитал, только положил на подпись, причём ни одной подписи никто из прихожан не поставил. Елена Ивановна принесла извинения.

А я от себя добавлю, что в тексте есть не только фактическая ошибка. Во-первых, отказ Уминского подписывать, на мой взгляд, дешёвка. Почему у него особый статус в МП, почему его не наказывают за связь с Ходорковским, не знаю, но его выступления всегда какие-то «мыльные», невнятные, нечёткие. Попытка и либерализм показать, и невинность соблюсти. Играет роль казённого Эренбурга, только до Эренбурга ему всё-таки далеко. Ну, конечно, наша псевдо-оппозиция в восторге, им именно такого и надо, под серию к Навальному и Собчак.

Во-вторых, отец Александр Мень с амвона зачитывал куда более омерзительные бумаги. С каменным лицом, но — зачитывал. Ему было гадко, нам было гадко. Потому что призывать посадить в тюрьму двух человек — нехорошо, но письма в поддержку войн в Камбодже и во Вьетнаме — куда хуже, ведь война хуже тюрьмы. Так что отец Александр даже до Уминского не дотягивает. Но всем было понятно, что Мень — диссидент, как всем понятно, что Уминский — казённая имитация свободолюбия.

Так что можно осуждать Борисова и Лапшина, только Меня при этом не стоит упоминать. Но я бы просил их не осуждать, и вот почему. Вот отец Вячеслав Винников — лучший друг отца Глеба Якунина, человек совершенно ангелоподобный. Пока он служил в МП, он не выступал публично в защиту отца Глеба, писем с ним не подписывал. Ушёл на пенсию — смело заговорил в полный голос. Что ж, осуждать его, что молчал, когда был в системе, и заговорил, когда уже ничего ему сделать не могут? Вздор.

Героизма, смирения, святости можно требовать лишь от себя, не от других. Конформизм не украшает московскую интеллигенцию, включая её верующую часть, но сам по себе конформизм не смертный грех. Важно соотношение между конформизмом (или нон-конформизмом) и творчеством. Отец Александр Мень так творил — говорил, писал, показывал собой — что его конформизм был незаметен как пылинка на облаке. Наши же нон-конформисты и диссиденты обычно ничего, кроме отчаянности, предъявить не могут. А этого маловато. Золушка опознаётся по туфельке, а не скорости убегания от принцев, и вот эту туфельку далеко не все — равно нон-конформисты и диссиденты — могут предъявить.

Грибы всей России, растите!

Если бы все бывшие священники, монахи и пономари Московской Патриархии, которые побыли в церкви год — пять лет — двадцать лет — да и ушли и работают кто компьютерщиком, кто охранником, но тщательно сторонится всего церковного — если бы они не сторонились, а собрались вместе и создали общину — ого-го! Вот это была бы мега-церковь!

Это относится — только в большей степени, в десять раз большей — и к демократам. Люди застревают в фазе разочарования, которая вообще-то должна быть предисловием к фазе творческой, к фазе по-настоящему, изнутри, не ради награды, движения к цели. И сидят в разочаровании, и бурчат, тратя время впустую, и этим самым своим ворчанием, разочарованием и бездеятельностью превращают господство тьмы из вероятности в неизбежность.

«Если бы да кабы, во рту выросли грибы». Во рту не во рту, а под асфальтом растут же грибы, и взламывают асфальт. Главное — сказать себе «расти!» Как минимум, не говорить другим: «Не вырастешь!» И уж совсем минимальный минимум — не говорить себе «Я вырасти не могу».

Если бы все бывшие священники, монахи и пономари Московской Патриархии, которые побыли в церкви год — пять лет — двадцать лет — да и ушли и работают кто компьютерщиком, кто охранником, но тщательно сторонится всего церковного — если бы они не сторонились, а собрались вместе и создали общину — ого-го! Вот это была бы мега-церковь!

Это относится — только в большей степени, в десять раз большей — и к демократам. Люди застревают в фазе разочарования, которая вообще-то должна быть предисловием к фазе творческой, к фазе по-настоящему, изнутри, не ради награды, движения к цели. И сидят в разочаровании, и бурчат, тратя время впустую, и этим самым своим ворчанием, разочарованием и бездеятельностью превращают господство тьмы из вероятности в неизбежность.

«Если бы да кабы, во рту выросли грибы». Во рту не во рту, а под асфальтом растут же грибы, и взламывают асфальт. Главное — сказать себе «расти!» Как минимум, не говорить другим: «Не вырастешь!» И уж совсем минимальный минимум — не говорить себе «Я вырасти не могу».

«Нормальная политическая активность»

Самая страшная пытка: пытаться проговорить какие-то вещи, которые должны быть в подсознании. Объяснять, почему православный не может материться (и интеллигент, и агностик). Объяснять, почему нельзя бить детей, почему нельзя мочиться в метро, воровать, лгать...

В то же время с ещё большим ужасом я понимаю, что это мне самому нужно — у меня у самого в подкорке нет этих знаний. Это всё было вытоптано Лениным и его преемниками, и вытаптывается усердно ежедневно теми, кому это выгодно. Приходится восстанавливать по кусочкам.

Первое и главное. Быть политически активным — нормально. Ненормально быть аполитичным. Ненормально в самом медицинском смысле слова — быть аполитичным вредно для здоровья своего, своих близких, окружающих, всего человечества. Сегодня ты аполитичный, завтра твоя внучка в Освенциме, а внук на Соловках.

Когда Ильф и Петров издеваются над «пикейными жилетами», они издеваются над Мандельштамом, который оказался в концлагере без книг, пера и бумаги.  Нормально интересоваться Ганди! А вот интересоваться пятилетним планом — совершенно ненормально. Ганди значителен, пятилетка пустое место.

Когда сегодня американские избиратели выбирают президента, ориентируясь только на состояние экономики в своём районе, это ненормально. Это близоруко. Это для них опасно. Потом это аукнется очередным 11 сентября или чем похуже. Но это будет потом, и близорукость, эгоизм будут отрицать связь.

Нормально мыслить человечеством, планетой, космосом. Ненормально оставлять другим управлять собой без права подкорректировать голосованием. Ненормально, чувствуя в себе призвание политического деятеля, может быть, президента, не реализовывать это призвание или делать вид, что его нет.

Итак, первое: нормально иметь свой взгляд на политику — мировую, своей страны, своего района, своего дома.

Нормально собирать информацию, необходимую для выработки такого взгляда. Нормально уметь критически анализировать поступающие в мозг слова и впечатления. Ненормально быть циничным или наивным.

Нормально обсуждать политические вопросы с другими, потому что политика и есть умение жить с другими. К тому же никто по определению не может быть всемогущим божеством, способным объять необъятное. Кто-то лучше понимает  экономику, кто-то — культуру. Политика помогает синхронизироваться с другими вокруг определённых идей — свободы или рабства, мира или войны, жизни или стабильности, любви или безопасности. Есть и другие несовместимые противоположности.

Нормально иметь какую-то цельную политическую позицию, программу максимум и программу минимум. Нормально сравнивать свою позицию с позициями других, искать единомышленников. Нормально ходить на митинги, слушать политические речи, нормально искать нормальных — честных, умных, дельных — политиков. Нормально спорить до хрипоты, голосовать до обморока, создавать партии и ликвидировать партии, менять позиции, — всё нормально, кроме несвободы, которая есть отсутствие политики.

Нормально объединяться с другими — на выборах, до выборов, или после, лишь бы не «вместо». Дело в том, что нормально голосовать — любой другой вариант чреват насилием вплоть до убийства. Политика должна исключать войну и насилие — это аксиома. Аксиома в силу золотого правила этики — никто не хочет, чтобы его убили, его искалечили. Вот и к другим надо так относиться.

Самое же интересное в политике — это торговля. Собственно, политика есть разновидность диалога двух производителей, не двух потребителей. Политика есть не потребление жизни, а производство жизни. Торгуют не только конечным продуктом, торгуются в процессе производства. Капиталист торгуется с изобретателем, программист с заказчиком программы. В политическом торге валютой являются идеи. Политика есть искусство уступить, чтобы приобрести. Я за суд над палачами, но я готов отказаться от этой идеи (очень политической), если это поможет отстранить от власти палачей. Я даже уверен, что придётся отказаться. Но — сперва надо иметь, от чего отказываться. Иначе, как это сплошь и рядом бывало в современной истории России, в нужный момент ты просто будешь «хавать, что дают», потому что за душой ничего нет.

«Дежа вю» и дежа я

«Дежа вю» — состояние хорошо всем известное, не объяснённое пока наукой, возможно потому, что состояние это неприятное самую малость. Можно сравнить с лёгкой экземой, которую никто не лечит, потому что она проходит быстрее, чем дойти до аптеки.

Конечно, бывает дежавю прямо противоположное. Такова современная Россия: кошмар возвращения в СССР, конца которому не привидится. Кто-то этот кошмар ощущает с 22 августа 1991 года, кто-то с 1993 года, кто-то с 1996, а многие лишь в III тысячелетии спохватились.

Лучше бы уж совсем вернуться, но это не устроит всех тех, кому было плохо при советской власти: номенклатуру светскую и чекистскую, да и всех, у кого было достаточно власти, чтобы жить по-царски, а жили всего лишь по-дворянски. Приходилось сидеть в идиотских президиумах идиотских партсъездов — а теперь сидят в шезлонгах на носу собственных яхт. Приходилось зачитывать идиотские речи про социализм и коммунизм — а теперь можно читать отчёты о состоянии своих банковских счетов.

Так что реставрация совка носит характер частичный, но от этого не менее противный. Уже видели улицы без уличных торговцев, были улицы без ларьков. Уже видели по телевизору фильмы про то, какой академик Сахаров лопух, как он не любил детей, как им крутила вторая жена. Уже видели Фемиду с циничной наглой улыбкой.

Обычное дежавю неприятно не тем, что нечто повторяется — Солнце тоже каждое утро повторяется, а тем, что есть чёткое ощущение: я уже таким был, происходит повтор не только вовне, но и во мне. Ужасно неприятно, — видимо, человек не рождён для самоповторов, а рождён для нового. Поэтому так боятся клонирования, поэтому косятся на близнецов и двойников, поэтому заикание — недостаток, а самоцитирование — неприличность.

Каждый год наступает весна — замечательно! Но если каждый раз весной переживаешь одно и то же — ужас, день сурка, петля времени, в которой хочется повеситься. Хочется не вечной молодости, хочется вечного разнообразия — а молодость хороша лишь тем, что в ней каждый миг сюрпризы, пусть даже обычно малоприятные. Но если каждый день пышешь здоровьем, а нужно писать одну и ту же контрольную или даже целоваться с одной и той же любимой девушкой без малейших надежд на то, что после поцелуев будут дети, а после контрольной карьера, — это же повеситься можно. Тоска!

К счастью, политическое дежавю объективно, и человек может и должен не превращать его в дежавю субъективное. Конечно, если сказать себе, что ты ничего не можешь сделать, будет тебе по слову твоему. Будет жуткое ощущение, что ты не живёшь, а спишь и как в дурном сне всё происходит с тобой без твоего ведома, неудержимая ватная реальность обхватывает тебя и несёт в черноту. Но зачем же себя самого гипнотизировать?

Надо заниматься аутотренингом, а не аутозомбированием, говорить себе правду, а не врать, будто ничего не можешь сделать. Когда ничего не можешь сделать, тогда уже и язык парализован, а пока язык действует — и человек действующее лицо, а не марионетка. Так что пусть политические дежавю будет дежа вы, а мы будем на прежние гадости отвечать свежо, неповторимо и оригинально. Дежавю только потому и наступило, что на прежние проблемы ответили стереотипно — страхом, жадностью, недоверием. Зло бегает по кругу — так разорвать со злом, разорвать круг и тогда, что бы ни реставрировалось снаружи, оно не победит неповторимость жизни и творчества.

Будись, Расея!

Ленин врал всегда, просто иногда невольно. Соврал он, что декабристы разбудили Герцена. Декабристы крепко спали и видели сон, что могут изменить Россию. Герцен — да, это был неспящий человек, но именно поэтому он не пользовался популярностью у носителей топоров, винтовок и прочих мизантропических украшений.

Колокол Герцена был не пушкой «Авроры», а звонком будильника. Увы, проснулись немногие. Но хотя бы немногие! Без Герцена не было бы Ключевского, Львова, Бердяева. Пуришкевич, Ленин, Деникин и прочие колчаки — были бы.

Во сне жизнь иногда лучше реальной, иногда хуже, но это всегда жизнь — неизменяемая. Реальность то лучше становится, то хуже. Поэтому основной вопрос не гамлетовский — будем ли мы видеть сны, а платоновский: а не спим ли мы?

Проверка довольно простая. Вот власть в очередной раз учиняет некое людоедство. Ну, не настоящее людоедство, с превращением людей в трупы, как во время войн в Чечне, Грузии, Украине, а такое культурное людоедство. Снесёт какой-нибудь памятник истории, пустит рублёвскую икону на штакетничек вдоль Рублёвки или затребует трон Ивана Грозного, чтобы на него становиться во время произнесения важных речей. Российское образованное сословие привычно встаёт на дыбы и начинает вопиять о важности охраны памятников, о том, что по Рублёвке можно и без штакетника ездить или о том, что хорошая стремянка лучше трона. Повопияет — и смолкнет. Сошлётся на конституцию, на Гаагу, на Брюссель, на ООН, в конце концов, а когда это не поможет, замолчит и будет продолжать делать, что можно — то есть, почти ничего, которое, однако, лучше чем совсем ничего.

Конституция, подписанные Россиею декларации ООН, ЮНЕСКО, ЁПРСТЧ и прочее оказываются чем-то вроде цветка папоротника, который ежели положить под подушку, то можно из сновидения что-то взять в реальный мир. Приснилась золотая монета, ты её хвать — а утром она у тебя под подушкой.

Эпистемиологическая, извините за выражение, засада в том, что иногда вдруг у власти в мозгу что-то переклинивает и Топтыгин чижика не ест, а отпускает, лишь придушив малость. Ну вот как «Троицу» рублёвскую не пустили на штакетник, а всего лишь вынесли из музея в стоящую рядом с музеем церковь, а настоятеля церкви зачислили в сотрудники музея. Казалось бы, клерикализация, но икону-то спасли! Ну, пока...

Что ж, чудеса бывают, но всё же не сверхъестественное составляет реальность, а естественное. Оглядев Россию за сто лет того безобразия, которое началось 25 октября 1917 года, мы видим чёткий тренд: зачистка, варваризация, убожествление. Это печальная реальность.

Считать, что в России есть закон, есть нормы, есть какие-то обязательства перед кем бы то ни было, означает не то что спать, а прямо-таки жить в коме. Сколько за последние 27 лет говорили, что советская власть кончилась? А ведь это был сон. В этом сне были приватизация и реституция, судебная реформа и выборы, в этом сне не было Лубянки и номенклатуры, а были вайфай с капучино и мощное протестное движение, оными вооружённое.

И вдруг — то один, то другой выходит из комы. Хорошо ещё, если выходит в Лондон или Нью-Йорк, а если в Москве — могут и пристрелить, да как — прямо под окнами любимого вождя, чтобы потешился. После этого как не постараться храпеть погромче!

Советская власть не кончилась уже по той простой причине, что она и не начиналась. Ленин же не власть советов установил, а... Послушайте, мы что, не читали Ленина? Спящие всерьёз обсуждают Ленина как социалиста. А Ильич прямо говорил: «дик-та-ту-ра». Ах да, он опять же врал, прибавляя «пролетариата». Но про диктатуру он не шутил. «Советская власть» — это уже был сон. Власть Ленина и его преемников до наших дней была анти-советская, её главным врагом было любое местное самоуправление, любая попытка снизу самоорганизовываться. Вот — печальная реальность. Страшноватая, да. Сама власть, между прочим, не спит ничуть, недреманное око то и дело зырк-зырк, гипнотизируя подданных. Но — кто пробуждён, тот вооружён. Вооружён не оружием — фу, какая гадость эти ваши пулялки и стрелялки. Вооружён знанием и пониманием. Знанием того, как всё плохо, и пониманием того, что только ненасильственная борьба за права человека, просвещение и мир может разбудить спящих, отрезвить ликующих и вразумить праздноболтающих.

Помоги мамонту вымереть!

«Скоро этот мамонт падёт под собственной тяжестью» — это очень типичная реакция на очередной этап эволюции российской власти. Отказались делиться даже с собственными шутами и лакеями, не пустили в московскую думу кандидатов от Жириновского и «Яблока»? Значит, не за горами время, когда станет так плохо, так плохо, что все будут просто вынуждены сделать хорошо.

Гебуха в ответ на обвинения в устройстве взрывов 1999 года объявляет, что чеченские террористы взрывали и офис Кобзона, и золотую яму Лужкова? Отлично! Фальсификация на фальсификацию производит комический эффект, скоро все поймут, что подонки есть подонки, потребуют правды! Правды!! Правды!!!

Милитаризм к 2009 году дошёл до принятия законов о праве воевать где угодно и как угодно, хоть посылать десантников в Вашингтон и бросать атомную бомбу, предупреждая агрессию сомалийских пиратов против невинных русских сухогрузов? Ну, теперь весь мир будет над нами издеваться, нас осуждать, а милитаристы густо покраснеют и наконец-то раскаются.

Логика во всех этих рассуждениях та же, что в популярном штампе: «Экономика скоро достигнет дна и начнет всплывать». Да, некоторые тела, опустившись на дно, начинают всплывать. Мертвые тела. Разложение утопленника приводит к его всплытию. Но не к воскресению! Всплытие не есть воскресение. Экономика действительно иногда всплывает — и смердит на оба берега. Впрочем, чаще просто пересыхает река, так что дохлая экономика оказывается на поверхности, по видимости подтверждая правоту шаманов от экономики.

Всплытие мертвой экономики никому не прибавит денег и экономической свободы. Падение мертвого мамонта никому не прибавит свободы политической. Из одного слона не сделать ста кроликов, из дохлого мамонта деспотизма не выйдет ста демократий. Скорее всего будет сто мамонтов — мелких, юрких, но не менее деспотичных, чем покойник. Что, собственно, мы и видим в большинстве государств, образовавшихся после распада СССР.

Опустилась советская империя на дно, оттолкнулась, всплыла — и что? Полдюжины ее разнокалиберных клонов совершенно на советский лад тиранят себя и угрызают соседей. Если в Прибалтике и на Украине количество советского уменьшается, то не потому, что СССР распался.

Рухнул мамонт КПСС — и что? Мамонтята, имя которым легион, включая «Единую Россию», резво бегают и вытаптывают, выедают, где что еще есть съедобного и живого.

Вера в то, что в обществе действуют те же законы, что в остальной природе, есть суеверие. Люди не мамонты и не обезьяны, они свободные и творческие существа. К сожалению или к счастью, это означает, что человек способен опускаться на дно бесконечно — у человека нет дна. Зато и подыматься ввысь человек может бесконечно.

Человек может пасть под бременем греха, но всё же не покается — о какая силища! Зато человек может покаяться, когда счастлив, когда ему легко, когда он чувствует себя безгрешным — но вдруг в свете счастья видит себя до донышка.

Надежда на то, что свобода и счастье могут быть результатом гниения, разложения, распада, есть не только суеверие, но и магизм, материализм, недостойные человека. Удобнейшие оправдания своему ничегонеделанию (а обычно еще и подловатому устраиванию поудобнее в опускающейся на дно экономике или в нагуливающем вес мамонте). Тот же марксизм — хотя Маркс был несравненно умнее и благороднее марксизма и марксистов. Он-то не соучаствовал во зле под тем предлогом, что чем хуже, тем лучше.

Экономика всплывает, причем живой, не потому, что достигла дна, а потому что со дна человеческой души поднялись творческие силы, поднялось нежелание мириться с беззаконием, эгоизмом, коррупцией. Зайчики демократии выпрыгивают на лужайку не потому, что мамонты вымирают, а потому что человек уходит от обезьяньего стада.

Плохая новость: коррумпированная экономика не всплывет даже на мелководье, деспотическое государство не рухнет, даже если разрастется до небес.

Хорошая новость: экономика лучше всего поднимается, когда человек не опускается на дно, а поднимается сам и помогает подняться другим; деспотии падают не тогда, когда теряют равновесие из-за большого размера, а когда маленькие люди обретают равновесие и парят над мамонтами, словно кольцо из парашютистов, взявшихся за руки.

Подставить врагу тарелку с едой

В московских магазинах предлагают покупателям пожертвовать продукты для нищих («малоимущих»), в питерском кафе бесплатно кормят голодающих, деньги на лечение детей собирают...

Можно злорадствовать: ага, раковая опухоль человечества себя пожирает... мордорские тролли друг друга гнобят, только отдельные «выродки» сохранили человечность. Да и то — весьма избирательная человечность, к старикам и детям, к тем, кто не представляет опасности уже или ещё. Часто и весьма подлая человечность — барин, съев отобранную у другого конфету, передают третьему — больному ребёнку — фантик. Пусть лизнёт, понюхает, утешится. Одной рукой бомбим Украину и Сирию, другой посылаем туда оркестр и доброго доктора.

Действительно, голодные старики всю жизнь работали на войну или гнали колючую проволоку, дети выздоровеют и тоже будут воевать за колючую проволоку.  Они враги жизни, враги человечества, враги всего!

Только вот сирийцы или, тем более, грузины, румыны, украинцы тоже немножечко не мать Тереза с Альбертом Швейцером. Особенно жители бывших колоний, на которых свобода свалилась как астероид. Точно такие же, как голодающие и подмерзающие российские пенсионеры, да и на ту же военную промышленность работали, в тех же концлагерях вертухаями. Теперь они прячутся за Небесной Сотней, теперь они восклицают «мы кровь проливали». Но их патриотизм вполне конформистский и обывательский, да и агрессивный он вполне на подлый путинский манер.

Это не к тому, что надо быть беспощадными и к украинским старикам, которым нечем платить за тепло и на гречку не хватает. Это к тому, что надо сочувствовать и российским нищим. Пусть они прожили жизнь бездарно, злобно, лживо. Всё равно люди. Враждебные человечеству, но людям. Конечно, если ты в Америке и выбираешь, кому послать тушёнку — пенсионеру в Украине или пенсионеру в России — лучше в Украину. Справедливее. Но если ты в Америке выбираешь, кому послать оружие — не шли никому. Оружия и так больше, чем надо, вот с честностью проблемы, а давать нечестному человеку оружие — смертный грех. Если ты в Америке выбираешь, помочь лечиться ребёнку в Украине или в России, — выбирай не по месту проживания, а хотя бы кости бросай. Да не свои, игральные!

«Могли ли мы подумать?» Мы были обязаны подумать!

Либеральный интернет переполнен фразами наподобие такой:

«Вот все думаю — как мы все после перестройки, гласности, открытия границ, книг, фильмов и пр. смогли докатиться до режима, по сравнению с которым советская власть скоро покажется прелестной розой с нежными лепестками…»

Ой да ладно! Спокойствие, только спокойствие! Соввласть никогда не покажется нежным лепестком уже потому, что у нее ресурсов было раз в десять больше. Нынче — крысятничество, а там — каннибализм. И даже если миллион православистских хунвейбинов пойдет громить десять тысяч книжников и жидовствующих, от них же первый есмь аз, это не сравнится в 50 миллионами, которые хладнокровно истребляли 25 миллионов.

А главное… Вспомнился 1989, когда все говорили: «Думали ли мы, что «Архипелаг Гулаг» будут продавать в открытую на улицах».

В обоих случаях слово «думаю» скрывает отсутствие мыслительного процесса. Легчайшее усилие интеллекта — и стало бы очевидно, что в любой момент есть вероятность и подъема, и падения.

В 1989 году думающий человек не восхищался солженицынскими книгами в магазине, потому что знал, что Солженицын — рашист (правда, тогда не было этого слова, но «черносотенец-империалист-великодержавник-антисемит» было), и его популярность есть симптом тревожный.

В 1992 году думающий человек не восхищался изменениями, потому что видел отсутствие изменений в ключевых областях, начиная с чеки.

Беда России не в том, что власть думает о дурном, а в том, что подвластные не думают думать. Свободный человек — думает. Поэтому в Америке выходят 400 тысяч на защиту природы, думая, что может погибнуть вся планета. Поэтому там есть антиядерное движение.

В России люди предпочитают не думать — они не думают, что их власть решится пустить в ход атомное оружие. И сейчас, чтобы потом не вскрикивать «ах, кто бы мог подумать!», «ах, как же мы докатились!» надо думать и об экологии, и о Гондурасе, и о сбережении энергоресурсов, и о многом, что нам пока кажется прихотью богачей, и что на самом деле нормальные заботы жизни, как забота о том, чтобы дрова зря не изводить и чтобы поленница не разваливалась и была бы в сухости. Мы крестьяне или колхозники?!

Богатые рабы и рабы бедные

Многие московские предприниматели жалуются, что москвичи «не хотят работать», а если соизволят взяться на работу, то выполняют её скверно, но мнения о себе очень высокого. Так что предпочтительнее нанять мигранта.

Только 99,9% москвичей — дети мигрантов. Либо мигранты, которые уже укоренились и перестали быть мигрантами. В каждую страну едут на особых условиях. От приезжающих в Московию не требуют того, что требуют от приезжающих в Голландию или Польшу. Обязательны: готовность терпеть унижения, обман, начальственное хамство. Крайне желательны бесчеловечность и то своеобразное извращение душевного уклада, которое именуется достоевщиной.

Демон Максвелла был фантазией: что было бы, если бы все быстрые молекулы собирались в одном сосуде, все медленные в другом. Демон Москвы не фантазия: он не обязательно отбирает для работы в Москве непорядочных, но обязательны отсеивает порядочных. Это относится и к украинцам, и к американцам, и к тем «западным русским», которые так много сделали в 1990-е годы, чтобы затоптать ростки свободы в России. Поступок неприличный, но прилично оплаченный.

Те же самые работодатели, которые жалуются на москвичей, сами, естественно, москвичи. Это не означает, что они плохие работодатели. Хочется верить — прекрасные. За единственным исключением: они аполитичны, и аполитичны демонстративно. Они смело говорят, что государство ужасное, чиновничье, коррумпированное, — и ещё смелее добавляют, что ничего с этим поделать не могут и не желают.

Москвич 20 лет со средним образованием, который не желает ни учиться, ни работать, а желает вести жизнь люмпена за счёт родителей и прочих лохов, — не идеал профессионала. Однако, москвич 40 лет с высшим образованием, деловой хваткой, порядочный в бизнесе, однако, принципиально аполитичный, — тоже не идеал профессионала.

Европейскую демократию и свободу не князья подарили мещанам, а мещане, буржуа, предприниматели выгрызли у князей и чиновников. Выгрызли и продолжают выгрызать — на каждых выборах и между выборами в политической деятельности.

Упрёк в лени и люмпенстве относится не только к тем москвичам, которые нищие рабы и не хотят выбиться из нищеты, но и к тем москвичам, которые богатые рабы и не хотят выбиться из рабства. Мотивы бедных нищих и богатых нищих совпадают — страх, лень, отчасти хищничество. Легкомыслие. Поклонению Авосю и Небосю.

В одном отношении нищие рабы разумнее, прагматичнее богатых: они знают, что в деспотии быть богатым опасно. Придут и за теми нэпманами, которые принципиально аполитичны. Придут, даже если нефть не подешевеет, просто из профилактики, чтобы не слишком много о себе думали. В конце концов деспотизм оставляет лишь импортных нэпманов — их присутствие в системе не так оскорбляет достоинство деспотии.

Так что лучше не ругаться и плеваться друг в друга, а посмотреть себе в душу и спросить: «А мы с тобой, душа моя, грызли или — не грызли?»

Политика —  полёт над красным светофором

Хорошо ли делает папа, который идёт с ребёнком на красный свет? Или даже и без ребёнка? Или даже и не папа, и не мама, а холостой полисексуальный омнигендер?

Утро. Вам нужно в ванную. Открываете дверь в неё, любимую, а там светофор. Небольшой, но светофор. И на этом светофоре красный светится. Выразительная красная фигурка. Ждите зелёного!

Вы подходите к переходу, а там красный. С цифирками. Это в Москве появилось в середине правления деловитого скромного подполковника. На табло «666». Или «1917». Или «45848938954934». В общем, ждать вам не переждать.

Это в лучшем случае. В худшем на табло скромные 150, то есть, меньше трёх минут. Но табло помаргивает. Цифры не меняются. Ситуация совершенно обычная. Компьютер закупили, а свободу нет. Что может компьютер без свободы? Помаргивает, бедолага.

Народ поумнее, знающий, почём фунт жизни, имеет с собой кто скамеечку, кто сумку, на которую можно сесть, кто и термос, и и бутерброды. Располагаются люди, обсуждают погоду, коррупцию, проклинают американский империализм, украинский фашизм и чеченскую наглость.

Подлянка в том, что машин не видно на километр в одну и на километр в другую сторону. Машины-то, бедолаги, давно все конфискованы ввиду большой государственной нужды. Изредка прогромыхает танк, но все знают, что танки не обращают внимания на светофоры, они ж на задании, но кто попадёт под гусеницы, тому бесплатное госотпевание. Да кроме танка никто и не проедет — дорога-то танками разгрёбана до костей.

Будем ждать? Будем сидеть, утешая себя тем, что закон дура, но это же закон? Вона, в Швейцарии не ходят на красный свет! Не ходят! Сидеть, ждать и бороться с коррупцией и горевать — всегда так было, есть и будет? Ну уж нет! Закон, конечно, dura, но не всякая дура — закон.

Если сесть, то будет хуже. Как сейчас — не всегда ведь было. Даже сейчас ещё не совсем так. Танки под окном пока лишь два раз в год. В ванной пока светофор не поставили, хотя закон, запрещающий без разрешения мэра вешать ковёр на стену, если стена выходит на улицу, — такой закон давно есть.

Нападение взбесившихся помидоров — ничто в сравнении с нападением взбесившихся светофоров. Они просачиваются всюду, они в Швейцарии есть с её банковской тайной, с её умением паразитировать на чужих бедах и иметь свою долю от краснухи человечества.

Так идти или не идти?

Да не то, что идти — лететь! Как крокодилы! Низенько-низенько, но упорно. Зубы не показывать, но иметь. Со светофорами не заговаривать, беречь силы для общения с себе подобными. Себе подобных не дожидаться, — может, они нужду где-то потихонечку справили на улице или прямо у себя на кровати и теперь никуда не торопятся. Но сигналить, что — ребята, никакой чебурашка не поможет от этих волшебников в голубых вертолётах, надо лететь! С умом, с толком, с расстановкой — но надо же понимать, что «они» не остановятся, значит, и мы не должны останавливаться. В самом плохом случае — ну, переедет танком — из меня получится милое вечнозелёное пятно, которое будет вопиять: не красный! зелёный! идите! Лучше умереть зелёным, чем жить под красными! Да и выбор-то, если всерьёз, вовсе не между умереть и не умереть, а между быть человеком остановленным — что в чём-то хуже смерти — и человеком ступающим.

Политика и политизированность

Между занятием политикой и политизированностью разница такая же, как между бегущим тараканом и тараканом, который лежит на спине и беспомощно шевелит лапками.

Политизирован тот, кто лишён политики, как женщинами вообще озабочен лишённый женского общества. Гражданин не может быть политизирован, холоп политизирован всегда. Его интерес к речам властителей может быть оправдан тем, что речи эти могут помочь распознать беду и если не предотвратить её вовсе, то хотя бы смягчить последствия очередного начальственного извращения. Увы, вероятность того, что властитель проболтается, ничтожно мала.

Ни советские люди, гордившиеся умением «читать между строк», ни зарубежные «советологи» так ничего и не вычитали, не приготовились ни к одному несчастью или счастью, которое советская власть порождала. И это не потому, что власть хитро шифровала свои намерения, а потому, что у деспотизма невозможны никакие намерения. Кто хочет всех подчинить исключительно собственной воле, тот быстро деградирует. Воля его превращается в студень, который могут заколебать самые вздорные случаи.

Иногда интересоваться политикой означает не замечать речей на политические темы. Был политиком Гитлер? Нет. Интересовались политикой журналисты, да просто люди, которые напряженно слушали его речи? Нет. Они интересовались колоссальной опасностью, обнаружившейся рядом с ними и окончившейся лишь в 1945-м году. И те шестьсот журналистов, которые собираются на «пресс-конференцию» очередного русского кагана, и те миллионы людей, которые обсуждали, что там было сказано, — они не политикой интересуются, а опаснейшей для их существования ложью, агрессивностью, жадностью.

Интерес этот совершенно не имеет смысла: сколько ни анализируй ложь, результатом будет лишь враньё. Хуже того: интерес к барской риторике поощряет барство, дурь, произвол. Насколько плохо невежество («игноранцио») там, где истина, настолько же полезно игнорирование там, где ложь. Классический пример: искушения Христа в пустыне, где сатана произносит тираду, а Иисус отвечает парой слов, да и те — цитаты из Библии, и обращены не к искусителю, а к Богу. Увы, значительно чаще люди сползаются в пустыню послушать очередного искусителя.

Нет «лидера» у демократов — это замечательно. В России говорят «лидер», подразумевают — «главнокомандующий». Кто был лидером у Торо? У Джефферсона? Лидеры всегда лишь мешали демократии. Что демократия невозможна без лидера — миф, запущенный теми, кто просто не понимает сути демократии. С таким же успехом можно утверждать, что работа компьютера невозможна без ежеутренней смазки маслом.

Всякая политизированность опасна, а озлобленная политизированность российского человека к тому же бесплодна. «Все сволочи, все холопы, все лодыри…» На таких людях и держится деспотия. Держится криво, потому что психология эта кривая, национализм этот неполноценный (и слава Создателю!), но криво бывает очень долго. История реальна, потому что она всегда стоит перед риском ирреальности. История не всегда есть — во всяком случае, события не всегда интересны, а история есть лишь то, что интересно. Ну кому интересна история протестантских конфессий, принявших нацизм и развесивших в своих церквах знамёна со свастикой? А ведь эти протестанты активно вели воскресные школы, издавали набожные книги, благотворительностью занимались. Не только протестанты, но и католики, и православные в Германии тоже интересны лишь настолько, насколько были против Гитлера… Надо смириться с тем, что и наша история может быть нулевой — хотя воскресные школы есть, книги вовсю издаются, конференции проводятся, дела милосердия творятся. Тогда поя вится стремление уйти от нуля.

Россия из табакерки

Одна из самых глубоких сатир на русский деспотизм написана была в 1834 году и до сих переиздаётся под видом детской сказки. Вот как надо работать! Тоталитаризм, придумавший клеймить всё подряд цензурным клеймом: от такого-то возраста до такого-то, эту книжку заклеймил нулём с плюсом. Так и видишь мать в роддоме, кормящую и одновременно читающую «Городок в табакерке».

Какой там «городок»! Ну разве что Глупов или Колоколамск как символ страны. Вся Россия в табакерке!

Одоевский остроумно замаскировал обличение самодержавие под урок музыки: вот-де как устроена музыкальная шкатулка (которую часто вставляли в табакерки). Князь был музыковед, его библиотека стала основой библиотеки Московской консерватории, но к музыке этот текстик не имеет ни малейшего отношения. Мальчик Миша как Алиса — попадает в чудесную страну. Только Алиса видит чёрную дыру, а попадает в красивый сад, тут наоборот: со стороны — солнышко, лучики, окошечки и прочие палехские мимими, а попал внутрь — ба! папье-маше!! Небесный свод оказывается бумажкой, миленькие домики — из стали, а вместо веселья, которое умиляет смотрящих Раша-тудей, — «плохое житьё»: «Хорошо наше черепаховое небо, хорошо и золотое солнышко, и золотые деревья, но мы, бедные, мы насмотрелись на них вдоволь, и всё это очень нам надоело; из городка мы ни пяди, а ты можешь себе вообразить, каково целый век, ничего не делая, просидеть в табакерке с музыкой».

Да не просто «просидеть», а производить ту самую весёлую музыку, потому что на каждого обитателя — «дядьки-молоточки», силовички, говоря современным языком, ну а дальше хорошо знакомая всем жителям России конструкция: силовичков приводит в движение «надзиратель добрый», которого, в свою очередь, приводит в движение царевна-пружинка.

Не верьте, не верьте в вертикаль власти, умоляю! Нету никакой вертикали власти, есть лишь пружина, туго свёрнутая, «и, как змейка, то свернётся, то развернётся и беспрестанно надзирателя под бок толкает». Если бы вертикаль! А так вспоминается, как эскимосы берут китовый ус, сворачивают, замораживают в куске сала, разбрасывают — и который зверь этот кусок сала съест, погибает в страшных мучениях, потому что ус, в пружинку скрученный, начинает разворачиваться и протыкает несчастное живое существо. Разница лишь та, что зверь погибает, а человек приспосабливается и, хотя ежедневно кто-то возглашает, что дни пружинки сочтены, сейчас в Гаагу отправится, но уже 18 лет прошло, если считать от воцарения последней царевны-пружинки, но вообще-то это ведь даже раньше Одоевского началось.

Жизнь от пружинки — это нежить. Что такое городок в табакерке лучше всего видно по Москве, которая при очередном градомучителе стала напоминать увеличенную до натурального размера архитектурную модель, из тех, что делают для заманивая заказчиков. Чисто, гладко, блестит, одна беда — модель! И мы в этой модели не люди, а в лучшем случае мальчики для битья, в худшем же — дяденьки-молоточки, которых Одоевский оскорбил как социальную группу за полтора века до их прихода к власти: «Господа на тоненьких ножках, с предлинными носами и шипели между собою: тук, тук, тук! тук, тук, тук! Поднимай, задевай. Тук, тук, тук! Тук, тук, тук!»

Разной бывала Россия — и моделью залакированной, без единого деревца, только бетон, асфальт и надзиратели, была моделью, покрытой борами и дубравами, была моделью стерильной, была моделью грязной. Но — модель, где нет жизни изнутри, а только где-то там сундук, а в сундуке яйцо, а в яйце кащей спиралью свернулся и всем руководит. В старину эту модель от руки заводили, потом на пару, сейчас на атомной энергии с нефтью пополам, но никогда не на свободе, не на той светлой энергии, что внутри каждого своя и рвётся наружу, требует свободы для своего осуществления, и там, где есть эта свобода — там нормальные страны, нормальная жизнь, а не модель жизни. Иногда эта жизнь беднее, чем в России, иногда богаче, но какой смысл сравнивать жизнь — с моделью жизни? Разница между Дарвином и Дарвиновским музеем понятна, да?

У Одоевского кончается тем, что мальчик пружинку тронул — она и сломалась. Но надо быть очень-очень шестилетним мальчиком, чтобы думать, будто достаточно сломать пружинку, чтобы нежить стала жизнью. Всегда найдётся запасная пружинка — в твоей собственной душе, жажда быть пружинкой для других, хотя бы для собственной семьи, и если для того, чтобы быть пружинкой для других надо быть марионеткой для какой-то другой пружины — мы часто согласны. Матрёшка диктатур, вот что такое Россия. Внутри большого кремлёвского диктатора — диктатор поменьше, от ректора-директора до вахтёра-махтёра, а внутри тех ещё поменьше диктаторы, вплоть до мальчика, который подчиняется маме-пружинке и папе-молоточку и сам издевается, над кем может — над куклой, над солдатиком оловянным, над муравьём и над стрекозой. Но все делают вид, что нормальные и свободные, этого ведь требует модельность — модель должна выглядеть как настоящая жизнь. Выходит многоступенчатое враньё. Кто там сказал про тайну, обёрнутую в загадку? Россия — ложь, завёрнутая в лукавство и упакованная во враньё.

Карло Гоцци в «Вороне» придумал герою проклятье: если скажет правду любимой, то окаменеем. Герой говорит — и после первой фразы каменеют ступни, после второй по колени, после третьей… И вот перед возлюбленной мраморная статуя. Идеальная модель человека, не чихает, не хромает, не сбегает, не пьёт, наконец!

На самом деле, всё прямо наоборот. Говорить правду — и не только о других, но и о себе. Не «жить по лжи» — это не в наших силах, это и автор девиза не смог — а искать правды, любить правду, творить правду, да не одному, а вместе с другими. Этого статуи не умеют, этого модели не делают. Это только люди могут. И не потому могут, что они люди, а кто это может — тот человеком понемногу становится.

Сказать горькую правду о России-в-табакерке и начихать на царевну-пружинку, повернуться к ней спиной, а к свободе передом, освободив для начала тех, для кого я дяденька-молоточек, а затем уже освободив своих надзирателей от своей персоны, и дальше уже жить не по импульсу Единой Центральной Пружины, а по импульсам свободы из себя и из других. В конце концов, табакерочная музыка — это вовсе не музыка, это чучело музыки, просто Одоевский не стал это подчёркивать. Он-то был первый (и великий) русский музыковед, а заодно и свободовед.

Свобода — это великая симфония, исполняемая всем человечеством, и свобода есть музыка, производимая не механически, от свернутой в пружину вертикали власти, а идущая изнутри каждого живого человека.

Тоталитаризм ночи и тоталитаризм дня

Тоталитаризм приходит ночью. Он приходит как путч, штурм, репрессии, террор, концлагеря, депортации, показательные процессы, мордобой, пытки, расстрелы, обыски, цензура, оболванивание в школах, однопартийная диктатура, взаимная слежка и доносы, всеобщий страх. Мистер Хайд тоталитаризма. Гусеница тоталитаризма.

Английский газон приходит как лопата, вспашка, комья земли, осеменение, стрижка, подстригание, подравнивание

Ночь проходит и наступает вечный день тоталитаризма. Странное чувство у того редкого диссидента, который дожил до этого дня: свободные места есть, а свободных людей нет. Можно говорить правду, но никто не вздрагивает и не спорит. По всем признакам, должны быть массовые репрессии, а их нет. Органы государственного террора («безопасности») есть и набухают, а террора как-то нет. По всем признакам, вот сейчас наступит долгожданное: верхи не могут, низы не хотят, количество калорий упадёт до критического и начнутся протестные марши кастрюль, а — не наступает и не начинается.

Газон готов. Достаточно изредка подстригать случайно залетевшие сторонние растения, выдёргивать неизбежных мутантов, но при хорошей ограде это всё редкие феномены.

Кощеево царство сформировано. Период бури и натиска закончился. Мистер Хайд никого не режет и не насилует, он даже лечит — тех, у кого есть деньги. Доктор Джекил ведь не какой-нибудь Айболит, он лечит джентльменов, и заработка от одного визита хватает на неделю жизни, а что вокруг море нищеты со всеми прилагающимися болезнями и страданиями, так это уж таков порядок природы, он не виноват.

Россия сейчас уверенно входит в дневной тоталитаризм. Ещё живы отдельные ковалёвы и григорьянцы, но уже можно их не сажать, не отрубать им интернет, не карать за высказывания. Городские сумасшедшие городу не опасны. Уже никто не будет реагировать на говоримое ими. Раньше восклицали либо «ах, кто бы мог подумать!», либо «всё ты врёшь, никого не расстреливают, а кого расстреливают, так это так и надо». Теперь не восклицают, а продолжают ворчать на плохие дороги и дураков. Что у Пушкина было пуканьем гения, стало нормальным дыханием. Изменилась физиология души. Благоприобретённые признаки не наследуются, а злоприобретённые — тоже не наследуются, зато ежедневно поддерживаются.

Репрессии это очень затратно, и есть риск попасть под собственную газонокосилку. Репрессии не самоцель, они как роды. Цель — царство без конца — в смысле, без пениса, без цели, без смысла. Свободный человек — как царевич Гвидон. Можно оборвать ему крылья, можно его накрыть стаканом, можно его прихлопнуть — так поступает юный тоталитаризм. А можно просто оглушить людей так, что они не будут слышать писка Гвидона, и закалить их так, что они не будут ощущать укусов Гвидона. Дечеловечить людей, разлюдить человеков, угазонить человечность. Не ликвидировать предложение свободы, а зайти с другого конца и ликвидировать спрос на свободу. Не ликвидировать жизнь, а заменить жизнь чучелом жизни.

Выйдет человечество с дерматитом. На месте России, Китая, Северной Кореи — коричневые пятна, невосприимчивые к боли. Существовать могут вечно. Человечество вымрет, а эти останутся. Они уже сейчас считают, что человечество вымерло, что они одни живут по-настоящему. Ад о себе очень высокого мнения. И не будет никакого атомного всхлипа, которым заканчивается схожий у Бредбери в Фаренгейтостане. Бессмертный клозет будет, и уже есть.

Ну, отчаиваться не нужно. Хотя, впрочем, почему бы и нет? Хорошее, качественное отчаяние, эта куздра душевного космоса, очень продуктивно. Глокая куздра кудрячит бокра, и бокр трясёт головой и просыпается среди бела дня, пердюкает иллюзии, и, не подавая виду, перестаёт жрать таблетки, которые подаёт ему неустанно доктор Хайд. А дальше — ну, это по обстоятельствам, главное, понять, что ты не трава, которая спокойно цветёт и скашивается во благовремение, запихнуть это своё понимание себе в з...цу, чтобы надзиратели не обнаружили, и тихой сапой прорываться через английский газон в реальный мир. А уж какая сапа тихая, какая сапа именно твоя, какая сапа продуктивная, — это каждый решает сам, потому что когда не сам — это уже тоталитаризм.

Изобретение России

Хорошо бы создать такой союз людей — не обязательно единомышленников, просто эгоистичных в меру и с умом — чтобы скидывались раз в месяц, от зарплаты, скажем, 13 процентов, и на эти деньги лечили бы детей, хосписы содержали, строили школы, больницы, дороги... университеты даже...

Чтобы там всякие не только учителя-врачи, но и менеджеры всякие, чтобы система не сбоила... Главное, чтобы от случая к случаю, как вот сейчас в фейсбуке, сделать системно...

Ну, понятно, никакого оружия или там бомб, никто в здравом уме не будет скидываться на бомбу, я ни разу не видел в фейсбуке: «Очень нужна атомная бомба на пару мегатонн, деньги можно переводить на сбер такой-то».

Назвать это типа... гм... ну, например, «государство»... Вот в старину мужа с женой называли в день свадьбы «государь» и «государыня». Звучное слово, ни одной шипящей...

А то сейчас вот те же 13 процентов идут на непонятно что... в основном на борьбу с теми, кто хочет лечить детей, содержать хосписы, строить школы, больницы, дороги... университеты даже...

Такие мысли приходят в голову, когда читаешь призывы российских менеджеров от филантропии к системности. Благотворительные менеджеры не заикаются о том, что вообще-то всё, что нужно для лечения и помощи нуждающимся, уже уплачено. С лихвой уплачено. Так, может быть, не создавать второе государство, а спросить у первого – куда делись деньги? Иначе потом потребуется создавать третье государство, четвёртое, пятое… И каждое последующее будет худее предыдущего.

Теория относительности и практика абсолютности

Российский физик Владимир Березин в своих мемуарах вспоминает, что ожидал разгрома физики Сталиным за теорию относительности. Какая может быть относительность, если партия имеет абсолютную истину?

Разгрома не случилось. Бомба дороже истины — во всяком случае, некоторым людям. Однако, слово «относительность» и само по себе не так уж противоречит слову «абсолют». Более того, именно там, где претендуют на обладание абсолютной истиной, относительность приветствуют. Всё, кроме абсолюта, становится относительным. Таков «иезуитизм» (которым менее всего грешат нынче иезуиты). Если цель абсолютна, то средства сколь угодно относительны. Ради счастья человечества любой человек может быть сделан несчастным, ибо несчастье относительно, а счастье абсолютно. Тоталитаризм и есть теория абсолютности, соединённая с практикой относительности.

Теория Эйнштейна тоже пала жертвой абсолютизма. Фанатики инквизиции до сих пор оправдывают суд над Галилеем, взывая к теории относительности.

Теория относительности, однако, подразумевает абсолютную изолированность системы. Знаменитые иллюстрации: человек в закрытом лифте, человек в вагоне с закрытыми окнами.

Если бы Земля и Солнце двигались в лифте или вагоне, тогда, конечно, невозможно сказать, что вертится, а что стоит на месте.

Не обязательно выходить из лифта или вагона, однако, чтобы понять, как всё обстоит на самом деле. Достаточно прислушаться к внешним звукам или выглянуть в щёлку. То, что нерешаемо с точки зрения механики, молниеносно решается с помощью геологии и астрофизики. Достаточно поставить вопрос о том, каков порядок образования Солнца и планет. Не надо думать, что Эйнштейн, увидев в лифте мать с младенцем, не понимал, кто из них кого родил. Хотя отлично понимал, что интересы матери и повинующееся им тело вращаются вокруг младенца, а младенец сопит и не двигается.

Абсолютизм как политическая система есть ложь, потому что абсолютны не идеи, а люди. С точки зрения грамматики утверждение «Россия угрожает Грузии» абсолютно равно утверждению «Грузия угрожает России», но с точки зрения географии… Можно всю жизнь прожить в наглухо изолированном от внешнего мира вагоне российского бронепоезда, в полном убеждённости, что чеченцы угрожали Москву, были с трудом отбиты и уничтожены в их собственном грозном логове. Но на практике абсолютно невозможно «наглухо изолировать» целую страну и, во всяком случае, невозможно изолировать отдельную душу.

Немцы при Гитлере прикладывали значительные усилия, чтобы не слышать и не видеть то, что назойливо лезло в глаза и уши — жирный дым печей, опустевшие еврейские дома, измождённые рабы и рабыни с Украины.

Иракцы при Хуссейне… Впрочем, что уж там! Русские при Сталине и после Сталина (как сказал бы автор «Повести временных лет» — «даже до сего дня») не просто пассивно не интересуются реальностью, а активно изгоняют эту реальность из своей жизни. Потом, когда в вагон ворвётся реальность, будут говорить: «Нас обманывали! Нам предоставляли субсидии и льготы, а я ничего не скрал!» На что следует железным голосом ответствовать: «Ага! Щас!»

На практике всё было и есть абсолютно ясно. «Не убий» — ясно. «Не укради» — ясно. Убивали и грабили, покрывая всё это толстым слоем лжи, пропаганды и самовнушения. Расчёт был на то, что лифт никогда не остановят, что вагончик никогда не откроют.

Может быть и не остановят — но ведь это на Марсе возможна жизнь, а в закрытом наглухо обществе невозможна, тут лишь смрад и самопоедание. Самим надо останавливаться и открывать двери, снимать броню, сдирать погоны с глаз. Жить свободно, открыто, мирно, конечно, относительно трудно, зато абсолютно человечно.

Люди-клинья и люди-звенья

«Есть люди-клинья, есть люди-звенья»… А есть масса, образующая чурбан, да ещё с суком!

Когда клин загоняют в чурбан, то чурбан этого даже не замечает. Клину — тесно с боков и больно сверху. Когда вобьют второй клин, первому станет полегче, его даже могут вынуть, но вот второму будет тяжелее — ведь чурбан будет давить на него большей площадью. Не стоит утешать второй клин тем, что первому было плохо или третьему будет ещё хуже, или тем, что трещина в чурбане намного больше, чем раньше. Боль по наследству не передаётся. К счастью.

Вот так и с деспотизмом, особенно с тем деспотизмом, который растёт снизу, как в России. Конечно, трещина 2000-х годов намного шире, чем трещина начала 1960-х, не говоря уже о совсем скромной трещинке начала 1920-х. Клину от этого не легче, иногда даже наоборот, потому что приходится преодолевать не только сопротивление среды, но и себя, любимого. В 1930-е и выбора-то не было — либо ссучивайся, либо помирай, либо в катакомбу. А в 2000-е можно и ссучиться, благо это теперь под вполне международными лозунгами, можно и на Запад, и в мещанство типпа яппи. Катакомбы же какие-то совсем не романтические и не героические, и очередному клину нужно заботиться в основном не о конспирации, а о гигиене собственных тела, души и духа. И всё-таки лучше быть клином, чем чурбаном.

Неправда деления на «мы» и «они» была в том, что деление производилось материалистически, марксистски: номенклатура — «они», а нет — «мы». Как и положено марксистскому, деление это было непоследовательным. В «мы» записывали и вполне номенклатурных деятелей, лишь бы карман от кукиша оттопыривался, хотя холуй-циник не в пример опаснее холуя идейного. Что и обнаружилось в 1990-е годы во всей красе.

Плохая новость: «они» — не только получающие в разы больше «нас». «Они» — это и широкие народные массы, привыкшие к жизни в зазеркалье. «Они» прекрасно могут обходиться без идеологии или цитировать Священное Писание так, что преисподняя краснеет и херувимы бледнеют. Цинизм оказался сильнее и опаснее коммунизма. Он победил и в международном масштабе: в холодной войне не оказалось победителей и побеждённых, выжили только циники.

Хорошая новость: «мы» — постоянно самозарождается. Среди тех, кто никогда и не задумывался, что такое «свобода» и порядочность, вдруг кого-то пробивает — или что-то пробивается? — и человек начинает задумывается. Девочки и мальчики вновь, как в любой год любой эры, начинают спрашивать: «Почему?» — и чем наглее им отвечают: «По кочану!», — тем внимательнее вглядываются люди в происходящее вокруг, а не только в бумажник. Это не означает неизбежности свободы, это означает неизбежность человечности.

Против разводок

Предупреждение: этот текст написан в 2008 году, даже до мюнхенской речи Путина, поэтому о войне в Украине говорится в нём предположительно.

Развод кажется шагом к свободе, этим и соблазнителен. Деспотизм очень любит разводить людей, предлагая им освобождение друг от друга. «Разводи и властвуй», — лучше переделать «разделяй и властвуй», потому что «разводить» в России стало теперь означать и «обманывай». На регулярно устраиваемых разводках стоит всякий деспотизм. Он делает гадости не ради гадостей, а чтобы реакция на эту гадость развела людей между собою. Преступления, конечно, ужас для жертв преступлений, но ужасны и расхождения в оценке преступлений, а более всего ужасны ссоры из-за этих оценок. Власть устраивает тесты на прочность отношений людей между собой, и нужно сообразить, как отвечать на эти тесты, сохраняя и своё достоинство, и своё мнение, и дружбу.

Самым ранним тестом на дружбу в России 1990-х годов были «ельцинские реформы». Сами по себе реформы были абсолютной фикцией, реальное распределение собственности и власти шло за кулисами, но отношение к фикции было серьёзным, и это хорошо. Ведь речь шла о важнейшем этическом вопросе: цель оправдывает средства или нет.

Были, конечно, и более ранние тесты — не говоря уже о совсем древней советской истории, был целый залп тестов в конце 1960-х годов. Тестировалась тогда преимущественно интеллектуальная среда, но это и сейчас так. Отношение к процессу Бродского, готовность подписать письмо в защиту Амальрика, отношение к вводу танков в Прагу в августе 1968 года, готовность обругать диссидентов не только на открытом партсобрании, но и в разговоре с друзьями на кухне, — всё это тесты, благодаря которым власть разводила друзей, отделяла овец от козлищ и плевелы от семян. После чего овец высылали, семена выбрасывали, а козлищ и плевелы поощряли, чем могли.

Самым продуктивным тестом в России после 1990 г. было, впрочем, отношение не к внутренней проблеме, а к внешней — к войне в Чечне, а ещё точнее — ко второй войне в Чечне в августе 1999 года. Взрывы в Москве жёстко развели тех, кто был готов поверить правительственной версии, и тех, кто считал, что сомнения законны и неизбежны.

Казалось бы, после такого испытания уже все размежевались. Нет: нашлись люди, не верившие кремлёвской лжи о Чечне, но поверившие кремлёвской лжи о Грузии в августе (опять!) 1968 года. Если Россия нападёт на Украину «для защиты прав дискриминируемых русских» — найдутся, обязательно найдутся такие, что поверят: дискриминируют, надо вторгаться. Если Россия вторгнется в Польшу, чтобы превентивно устранить угрозу обстрела ракетами, — найдутся обязательно, кто поверит: надо вторгаться, ибо НАТО станет бомбить Россию. Между прочим, ракеты противоракетной обороны никого бомбить не могут, они могут лишь сбивать другие ракеты.

Думает ли Кремль всерьёз, что Грузия, США или НАТО хотят напасть на Россию? Конечно, нет.

Хочет ли Кремль всерьёз напасть на Украину, Польшу, Чехию? Хочется верить, что нет. Хотя тут именно предмет веры, ведь история напоминает: всерьёз нападали, и совсем недавно. В отличие от НАТО и США, которые на Россию не нападали никогда, а в начале 1990-х годов, помнится, эти страны изрядно бомбардировали Россию посылками с гуманитарной помощью.

Стремится ли Кремль проверить на лояльность своих подданных? Вот это точно «да»! Да и все предыдущие войны, которые велись в течение веков и превратили крошечное московское княжество в крупнейшую державу мира, доставляли прежде всего вот эту радость: сплочение вокруг власти. Любая война есть упражнение на преданность тех, кто уже завоёван: назовите врагами тех, кого власть назвала врагом, порвите с друзьями, которые думают иначе — они пятая колонна врага, станьте врагами для врагов и друзьями генералам и главнокомандующему.

Можно ли удержаться и не участвовать в этих тренировках на лояльность? Можно, но трудно. Точнее, трудно, а всё-таки можно. Очень трудно — ведь логика в милитаризме есть, это вязкая, пленяющая логика паранойи. Почти невозможно остаться вне этой логики, когда вокруг, кажется, все её разделяют — а власть заботится о том, чтобы не разделяющие логики войны оставались в тени.

Самый же важный вопрос: можно ли не ссориться с теми, кто хочет поссориться с тобой? Можно ли не становиться врагом тому, кто начинает рассматривает тебя как врага? Можно, и это не должно быть трудно тому, кто против войны. Ведь если ты миротворец, ты должен не только не бояться окружающего мира, ты должен уметь жить в мире с окружающими. «Мир» не означает «единомыслия». Это война стремится установить единомыслие, мир же радуется разнообразию. Именно об этом говорил апостол Павел, когда писал верующим, что надлежит быть разномыслиям между ними.

Пусть родственник, друг, собрат по приходу уверовал во враждебность НАТО — ну и что? Ну, разномыслие! Между мужчиной и женщиной всё равно больше разницы, чем между верующим в угрозу со сторону Запада и не верующим в эту угрозу. Но ведь живут мирно мужчины и женщины друг с другом, во всяком случае, иногда. С нами — пусть рвут, но мы рвать ни с кем не должны, всегда должны ждать и надеяться, что порвавший — свяжется с нами вновь! Порвать с тем, с кем разошлись во взглядах, означает навредить прежде всего себе, доставить удовольствие тем, кто пытается всех разорвать и разъединить, — нет, не Кремлю, не власти, а куда более мрачной, грозной, безликой силе — злу и греху. НАТО, конечно, не нападёт, а дух враждебности уже напал и уже побеждает — но ему можно и нужно сопротивляться и не давать ему разводить тех, кого свели вместе вера, надежда и любовь.

По ком звенит недостающее звено

Пронзительный набат Бухенвальда и низкий гул Царь-колокола, весёлые рождественские карильоны церкви у дома Анны Франк в Амстердаме, — много звонов в мире, но есть среди них один особый. Это тихий до символичности звон недостающего звена.

Когда говорят, что если на улицы Москвы выйдет миллион человек, то падёт кровавый режим, недостающее звено позвякивает: «Да? Да?» Недостающее звено всегда ищет себя. «Выйдет миллион человек» должно быть соединено каким-то предложением с «режим падёт».

Какие интересности обнаруживаются при попытке предъявить недостающее звено! Например, убеждённость в том, что кровавый режим испугается миллионного кровопролития. В Чечне полмиллиона человек положить не испугался, а в Москве почему-то испугается, хотя в Москве на кону будет куда больше. Очаровательна и убеждённость в том, что миллион человек, уехавших в Москву из провинции ради денег, вдруг ударятся оземь и обернутся людьми, готовыми возложить свои животы на алтарь свободы.

Недостающее звено скрывает жажду чуда. Вот сейчас бывшие гебешники и казнокрады переродятся, вот сейчас политклоны и политклоуны оживут, вот сейчас митинги, пикеты и демонстрации мышей вызовут у котов цепной инфаркт и будут мыши хоронить котов. А вдруг! Ведь так долго «всё это тянется» — сто лет уже отметили в прошедшем году, пора бы кончиться. И опять недостающее звено — между «давно» и «пора». Почему «всё это» отнесли к явлениям самовыдыхающимся? Может, наоборот, оно явление самоукрепляющееся? Хорошо, говорит чистое наивное сердце, оставим политику, давайте читать «Капитал», а вдруг там найдётся рецепт украинского борща. Не будет «вдруг». Не найдётся! Потому что недостаёт одного, но важного звена: «Капитал» не поваренная книга, хотя Маркс, безусловно, заварил кашу. Кровавую, нашу.

 Чудеса бывают, но они не в том, что коты вдруг позволят мышам себя хоронить, а в том, что человек — не мышь. Точнее, человек — не обязательно мышь. Человек свободен быть мышью, быть крысой, быть крысоловом, даже мышеловкой, но всё же единственное, чем человеку стоит попытаться быть — это человеком. Человеком, который не надеется на чудо, не верует в то, что Лесков назвал русской троицей — Авось, Небось да Как-нибудь. Человек есть недостающее звено между обезьяной и человечностью. Не миллион людей, а один человек — разумный, творческий, умеющий убеждать и умеющий слушать, научившийся заключать союзы и не идти на компромиссы, жертвовать и отказываться жертвовать.

Человек — недостающее звено между прошлым и будущим, и если человек ищет это недостающее звено в случайностях, в чём-то механическом, поверхностном, в суевериях политических и религиозных, то нет ни прошлого, ни будущего, а одна серая пошлятина, с каждым новым годом всё более серая, хотя это и кажется невозможным. Так ведь «кажется» — это тоже нежелание быть недостающим звеном, трусливая, подленькая надежда на то, что всё «образуется». Ну, как оно «образуется», Толстой прекрасно описал в «Анне Карениной». Тут труп, там развод, в Симбирске лакомится вишнями В.И.Ульянов…

Бой курантов и звон бокалов без этого недостающего звена — на ветер. Не день сурка, а год Суркова, двадцатилетие Путина, столетие ленинского путча. Цепляются друг за друга звенья не то что недостающие, а просто лишние, звенья, образующие цепь рабства: жадность, трусость, подлость, лживость, лукавство. Не надеяться на чудо — быть чудом. Не рвать цепи — ковать цепь, золотую цепь, в которой и рациональность, и солидарность, и доброта, и толерантность, и свобода, — все неотделимы друг от друга и не могут быть заменены никакими картонными суррогатами, но могут и должны заменить всё собой.

Дыра Оккама

Есть «бритва Оккама»: так называют принцип, который придумал один францисканский богослов из английского городка Оккам. Ещё его называют законом экономии (экономии мышления, что ещё может экономить человек, давший, как Уильям из Оккама, обет нищеты): «Non sunt multiplicanda entia praeter necessitatem», «не умножать сущности сверх необходимого». Принцип-то изобрели до Оккама, но он так часто и ловко им орудовал, что получил прозвище «непобедимого учителя».

Пользуются бритвой Оккама так: вот это стол, за ним едят, вот это Бог, Ему молятся перед едой, и не нужно ещё выдумывать какую-то «идею стола», которая якобы самостоятельно существует где-то в эмпиреях. Бритвой её, бритвой — и нет «идеи стола». А вот реальный стол, по нему сколько угодно можно резать бритвой, он не исчезнет.

Оккам очень бы удивился, если бы ему сказали, что его бритвой зарежут самого Бога, но именно так и вышло. Об этом повествует легенда об астрономе Лапласе, который-де заявил самому Наполеону, что для объяснения движения планет ему гипотеза о Боге не нужна. На самом деле реальный Лаплас ничего такого реальному Наполеону не говорил, но легенду уже не вырежешь, красное словцо никакие бритвы не берут, оно необходимо для неверия.

Так с тех пор и ведётся, что бритвой Оккама пользуются все кому не лень. Всё, что говорит противник, режут как излишнее, без своих же идей и солнышко не подымется. А как же могло быть иначе, как можно было в конкретнейшем принципе использовать такое абстрактнейшее понятие, как «необходимый».

Оккам был в 1328 году отлучён от Церкви за то, что считал необходимым обличать богословские ошибки римских пап и не считал необходимыми деньги (римские папы полагали, что Оккам с нищелюбием переборщил, и здесь, пожалуй, самые яростные ненавистники католичества с понтификами скорее согласятся). Так что бритвой Оккама, может быть, вообще лучше не пользоваться. Пусть его расцветают сто цветов, пусть колосятся бороды, пусть идеальные столы витают в перпендикулярных небесах.

Но кроме бритвы Оккама есть еще и дырка Оккама, и она важнее. Не следует умножать сущности сверх необходимого, но не следует и уничтожать сущности, коли они необходимы. Вот Бог: уничтожил недостающее звено между обезьяной и человеком и тем самым сделал нашу скотскую сущность предметом бесконечных споров. Лучше бы Создатель взял бритву Оккама и вырезал Адаму аппендикс с крестецом.

По закону мировой подлости, дырка Оккама обычно такого размера, что найти её чрезвычайно трудно: либо очень маленькая, либо очень большая. Это может быть крохотная дырочка в плотине, или в трубе, или в зубе — а как болит, как протекает, как течет! Проповедник может быть и красив, и умен, и образован, и добр — достаточно крохотного дефекта речи, чтобы он стал плохим проповедником.

Это может быть огромная дыра в земле, и тогда про дырку Оккама говорят: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Дырка Оккама может быть и отсутствием какой-то абстракции, которую сочли излишней и вырезали бритвой Оккама.

Например, коммунизм по всем параметрам есть замечательная вещь, только он отрицает частную собственность или, как мягко выражаются коммунисты, ставит интересы бизнеса на службу общества. И оказывается, что отсутствие частной собственности создает такую дырку Оккама, что никакая небесная «черная дыра» с ней не сравнится по своей разрушительной силе. Вроде бы всё есть: демократия, рынок, джинсы, кино, а частной собственности нет — и привет! Чтó свобода слова, если не на что купить бумагу для записи слова, чтó свобода собраний, если вся земля в городе под рукою градоначальника.

В России это прямо национальный обычай: организуя реформу, изъять какой-нибудь необходимый элемент. И вот всё идет сикось-накось, а «реформаторы» оправдываются дыркой: «С приватизацией все было правильно, только… С революцией все было правильно, только… С освобождением крестьян все было правильно, только… С призванием варягов все было правильно, только…»

Только забывают, что люди настолько плохи, что надо принять меры против казнокрадства, и забывают, что люди настолько хороши, что надо доверять их любви к свободе и способности творить больше, чем своему уму. Предпочитают дать пару костылей, не сбивая с ног колодок, — а если человек безногий инвалид, ему дадут один костыль, что ничуть не лучше. А ведь человек по природе своей сороконожка, если судить по количеству костылей, в которых мы нуждаемся, — и дом нужен, и частная собственность, и культур-мультур, и исполнительная власть, и законодательная, и ложка к обеду.

Дырку просверливает трусость, а утекает из неё свобода. Что говорить о всевозможных инквизиторах, когда Локк, автор знаменитого трактата о веротерпимости, написал в этом трактате пару фраз о том, что веротерпимость нужна, только, конечно, нельзя терпеть атеистов. Всё — достаточно! Объявят атеистом всякого, кого захотят подавить, хотя бы он клялся, что верует и в Бога, и в Троицу, и в людской чих и в птичий гам. Заявите, что повинуетесь патриарху всегда, если только он не еретик, — и прощай, патриарх! Наверняка найдётся (и находятся, что уж тут греха таить) тот, кто заявит, что церковная власть, не протестовавшая против ГУЛага, — еретическая, а потому ей повиноваться не следует. Или, напротив, были и те, кто заявлял, что церковная власть, протестующая против социалистического перевоспитания преступников, — еретики.

Дырки Оккама плодятся властью (не только государственной, всякой), потому что укрепляют власть. Всё по анекдоту о том, как у новой модели советского самолёта постоянно отваливались при взлёте крылья, пока один наблюдательный человек не посоветовал по месту облома насверлить дырочек, объяснив: «У туалетной же бумаги, где дырочки — никогда не рвётся».

Дыра в кармане гражданина невероятно упрочивает правительство, ещё Честертон замечал, что Французскую революцию совершили не самые бедные, а самые преуспевающие из угнетённых жителей Европы. Бесчисленные дырки в законодательстве заставляют человека думать не о торговле и не о реформах, а лишь о спасении своей шкуры, дырки на полках заставляют рыскать в поисках дефицита, а не думать о справедливости.

Только демократия не боится процветания, только тирания, призывая к изобилию или даже изображая изобилие, постоянно расширяет разрыв между необходимым и наличным. И часто единственный способ победить тиранию — не пытаться заткнуть дыру, бегая по магазинам в поисках куска мяса, а перестать есть мясо. Правда, тирания на то и тирания, что может объявить вегетерианство или пост уголовным преступлением, но это обычно верный признак её скорого конца.

Когда же всё есть или хотя бы ничего более не нужно, вдруг раздается евангельское: «Что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить?» (Лк 9, 25). Заткнуть все дырки — и обнаружить, что ты сам стал пустым местом! Как после этого не пойти за Оккамом в монахи — или, если это легче, за бароном Мюнхгаузеном, который тот же евангельский идеал выразил нагляднее — рассказом о дыре в корабельном трюме, которую барон заткнул собственной персоной.

Иногда, чтобы заткнуть дыру, даже не нужно что-то делать, напротив, нужно что-то не делать, упорно и настойчиво — например, если у тебя дефект речи, перестать проповедовать, по крайней мере устно. Монах ты или барон, или разом то и другое, или ни то, ни другое, а просто прореха в мироздании (бывает же, когда мы понимаем о себе такое), а суть одна: если ты видишь дыру, заткни её — собой. Только так и можно перестать быть дырой.

Свобода потребляющая и свобода производящая

В странах, где живёт в десять, в двадцать раз меньше людей, чем в России — огромное количество партий, политиков, конкуренция в политике, смена политиков чуть ли не ежегодная. В России — раз в треть века одного закинут на вертикаль власти и всё. Точка. Да и этого закидывают с криками: «Он у нас единственный, лучше никого нет!»

После чего начинают смотреть, как Набалдашник властной вертикали подбирает себе бояр. Ворчат, но смиряются — «никого лучше нет».

Велика Россия, а выбрать некого!

Вот результат превращения свободы из производительной силы в потребительское бессилие.

Это психология инфантильная, психология рабская, психология импотента.

Причины понятны: каждый Божий день вертикаль власти тюкает подданных по голове и другим частям тела, чтобы не высовывались. Вертикаль власти не верит в разговоры про то, что рабство в крови, передаётся поколениями, внушается телевизором. Она знает, что нужно ежедневно кастрировать подданных, потому что свобода отрастает еженощно, потому что никакая генетика и никакое телевидение не могут уничтожить свободу. Только ежедневная боль, ежедневное унижение, ежедневная дрессировка.

Вертикаль власти, впрочем, и ежедневной дрессировке не доверяет, и правильно делает. Она бы с удовольствием всех уничтожила вообще, но есть некоторые технические проблемы.

Нужно ли бояться вертикали власти? Ещё бы. Нужно ли самому себя кастрировать? Нет уж, дудки! А если ты по должности кастрируешь других — например, ты учитель, профессор, силовик — не режь под корень. Пригодится свобода-то!

Чем ниже старт, тем ближе финиш!

В Евангелии от Луки есть фраза: «Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать» (Лк. 17:10).

Можно понимать эти слова как садизм, унижение личности, тоталитарное сектантство, превращение слушателя в половую тряпку, проповедь скромности. А по мне — это проповедь оптимизма и бодрости. Гальюнная мораль адмирала Нельсона — пусть каждый делает, что должен — вставлена в нужный контекст. Контекст бесконечности! Наша цель — не победить запор и вытянуться у камина с виски в руке. Наша цель — жить.

Сколько чего ни сделаешь всё — за борт, за борт. За борт корабля, за борт воздушного шара. Выше, выше.

Ах, сто лет прошло, а ленинские последыши правят Россией! А чего бы мы хотели? Кончиком мизинца — рраз, и свергнуть советскую власть с её террористическим аппаратом? Поспешность уместна только при ловле блох, как говорила моя тётя Гита Гольдберг, в войну возглавлявшая взвод разведчиков (куда входил и её муж Сеня).

Многое сделано! Сейчас в разы, в дюжины раз лучше, чем в 1978 или в 1968, или в 1958, не говоря уж о 1938 или 1918. Возможностей в десятки раз больше, понимающих и делающих людей в десятки раз больше. Амвросий Оптинский острил (ну, украинец!), что добродетель не груша, враз не съешь (понятно, какие были груши в его садочку) — к свободе это тоже относится. А надкусить — тоже удовольствие! И мы удовольствие освобождения растянем, заставим рабовладельцев помучаться! И когда мы сделаем то, что должны — добьёмся свободы — мы скажем, что это всё фигня, а теперь начинается самое вкусное — делать то, что не должны, а что можем. Впрочем это и параллельно никто не мешает делать. Называется «творчество».

Долой силовиков! Да здравствуют слабаки!

Десятки лет жителям России вдалбливали в голову, что историю движет борьба классов, а классы определяются по отношению к средствам производства.

С 1988 года начали вдалбливать, что историю движет вера, а вера определяется по отношению к Московской Патриархии.

Жизнь, однако, говорит о другом. Современная Россия разделена на силовиков и…

Собственно, достаточно знать про силовиков. Это грандиозное открытие, потому что силовики чрезвычайно любят фигурировать как целое.

Во-первых, они искренне ненавидят не только весь мир, но и себя. Ненависть есть их внешнее и внутреннее дело. Ненавидят друг друга отдельные «силовые ведомства» и внутри каждого ведомства отдельные силовики.

Во-вторых, силовики полагают разумным камуфлировать своё существование, чтобы на них не нападали и чтобы им было удобнее нападать словно из ниоткуда.

Силовики определяются, конечно, по отношению к насилию. Силовик считает насилие (и агрессивность как психологическое измерение насилия) единственным правильным образом жизни.

Логика языка подсказывает, что классу силовиков должен противостоять класс слабаков. Тонкость в том, что не иметь отношения к насилию можно двумя разными и даже противоположными способами.

Можно быть несиловиком, то есть, не иметь возможности насильничать, однако, считать насилие единственно правильным и т. п.

Точно так же в феодальном обществе люди делились не на феодалов и крепостных. Феодалов и крепостных объединяла вера в то, что распоряжаться другим человеком как вещью достойно и праведно. Конфликты между ними были вызваны исключительно тем, что каждый считал вещью другого, а не себя.

Точно так же капиталистическое общество делится не на эксплуататоров и эксплуатируемых, а на тех, кто предпочитает жить на проценты, и тех, кто предпочитает творить.

Несиловики в России составляют второе сословие, подобное феодальным сервам, и подобно сервам исправно служат силовикам. Силовики и берутся из несиловиков. Ведь сами силовики неспособны к продолжению своего рода, они ведь специализируются на уничтожении жизни, а не на поддержании её. В этом отношении несиловики и силовики соотносятся друг с другом как гусеницы и бабочки, пролетарии и буржуи, стукачи и палачи.

Надеждой и будущим России является, как и во Франции во время оно, третье сословие, находящееся по отношению к насилию в положении антагонистичном силовикам. Называется это сословие… Собственно, это сословие пока лишено сословного самоосознания, никак себя не называет, но силовики-то его называют простым русским словом:

 — Слабаки!

Каковое слово третьему сословию подобает носить так же гордо, как христианам имя Христа. Или, точнее, так же смиренно.

Силовики любят цитировать Столыпина (который, что любопытно, всё-таки не был силовиком, а был просто сторонником просвещённой монархии — как говаривал Наше Всё, «дьявольская разница»). Слабакам-де нужны сильные потрясения, а силовикам нужна сильная Россия.

Слабакам подобает отвечать: сильные потрясения нужны как раз тем, кому нужна сильная Россия, а нормальному русскому человеку нужна слабая Россия. Настолько слабая, что её никто не захочет завоёвывать. Ну никто ведь не завоёвывает индейцев Амазонки. Их разве что закатывают в асфальт, вырубая их леса, но ведь точно то же самое делают силовики с жителями России.

Слабакам, конечно, слабо организоваться в политическую партию, но если бы да кабы, то партия слабаков, разумеется, называлась бы «Слабая Россия». Печатным органом партии была бы газета «Российские слабости». При встрече друг с другом эсеры (ведь СР-же) или слабороссы приподымают правую бровь и тихо произносят: «Слабо России…»

Слабо России не насильничать? Слабо России не откусывать куски от соседей? Слабо России не шантажировать мир своими газами?

Эмблемой партии будет медведь, валяющийся на диване. Дума будет переименована в Верховный Диван. Юные слабаки будут носить звёздочку Ильича и заучивать цитаты из Ильи Ильича Обломова. Девиз партии «Слабаки всех стран, объединяйтесь!» Цель партии — росслабление, то есть полная демилитаризация России и ликвидация всех её силовых ведомств. Самих силовиков, разумеется, слабаки ликвидировать не будут — нам слабо ликвидировать людей! Да силовики сами поспешат вступить в ряды слабаков, ибо в душе каждого насильника сидит испуганный ребёнок, который только и мечтает выбраться из тупика, куда он себя загнал от испуга. А слабаков пугаться не надо по определению.

Когда слабороссы придут к власти, им, конечно, будет слабо загонять религиозных силовиков на их место, которое у алтаря. Но те сами заползут в свои раковины — силовики ведь ужасно трусливы, потому и насильничают — и будут оттуда подхалимски проповедовать, что «слабо» — это вроде «спасибо». Там сокращение от «спаси Боже», тут от «слава Богу».

В Евангелие будет внесена соответствующая правка — заповедь о блаженстве коммунистов (а кто ещё имеется в виду под жаждущими «Правды»?!) заменяется на «блаженны слабые, ибо им будет послабление».

Послабление от Бога — что ещё нужно православному человеку!

Всё остальное можно не редактировать, наоборот — всё станет понятно, и про «подставь щёку», и про «сила Божия в немощи совершается». Понеже немощь — это лишь древнерусское название слабости.

Слабаки к власти придут непременно. Чтобы насильничать, применять силу, лупить, давить, душить, зачищать, проверять паспортный режим, восстанавливать конституционный порядок, спасать мир, — для всего этого нужна не только сила и не столько сила, сколько совместные усилия. Силовиком невозможно быть в одиночку, сразу окажешься в одиночке. Слабаком же можно и даже нужно быть в одиночку. Проявить слабость на грех, зло и насилие можно и без поддержки со стороны, но если всё же нужна поддержка, то вот она — смелее! Рождённый быть человеком не должен быть силовиком! Слабо быть слабаком? Не слабо! Быть или не быть слабаком? Быть!! Победа будет за слабаками? Ну… как сказать… Послушайте, это ведь зависит от того, куда повернуться лицом. Слабак поворачивается к победе задом, и в этом смысле, победа за ним — а лицом, натурально, к людям. В конце концов, и наука давно уже доказала, что нет ничего сильнее слабых взаимодействий — так что вперёд, к взаимодействиям слабым, но обильным и, главное, двусторонним!

Человекоминимум и обезьяномаксимум

«Человекоминимум» — идея одного фантаста. Он предложил посылать на далёкие планеты не супер-героев, а супер-хлюпиков, вечных неудачников, не тренированных, всё ломающих неумеек. Ведь жить на далёких планетах должны обычные люди, так и равняться тогда надо на минимум сил, а не на максимум.

Загвоздка, как это обычно бывает, в определении того, что такое «обычный человек». Каждый день в России умирают люди, но кто из них обычный человек?

Обычный человек тот, который жил обычно. Не высовывался. Не протестовал. И вдруг его задавил, к примеру, сын министерства обороны. А может, и сам министр обороны. А может, президент ехал, дороги перекрыли от Москвы до Сочи, и обычный человек, которого везли в больницу, умер в ожидании, когда «Скорая» поедет.

Обычный человек, а умер так необычно. Многих потрясает, начинают протестовать. Правда, тихо. А если громко, в интернете, то анонимно.

Вот если человек необычный, то смерть его обычна. Правозащитник, убитый праворазрушителями, многим кажется необычным человеком. Вышел на бой, погиб — ужасно, но человек знал, на что шёл, человек заплатил за свой выбор, свою свободу.

Это рассуждение, между прочим, хороших людей. Люди дурные в таких случаях рассуждают иначе: «Раздавили гадину — и правильно! Пусть лучше один человек погибнет, чем вся система рухнет!! Не будет раскачивать лодку!!!» Логика Каиафы: лучше распять Христа самим, чем ждать, когда римляне всех поубивают из-за этого полоумного.

Это логика кажется очень человечной, охраняющей тот самый «человекоминимум». Хорошо там, где выживает обычный человек. Герои по своей воле ищут бури. Гибнут рано, зато получают адреналин в кровь, а это почище любого наркотика.

Именно так объясняли кремлёвские пропагандисты десять лет назад, почему неправильные журналисты ездят в Чечню, тогда как нормальные журналисты пишут на дозволенные темы — о величии России, агрессии США против славянского мира, о коррупции чиновников и т.п.

В чём же ложь премудрых пескарей, исповедующих кредо: «Верую в Обух, который плетью не перешибёшь, и в Лоб, выше которого уши не растут…»?

Ложь в том, что человек, которому не нужна правда, который не заступается за другого человека или заступается ровно до секунды, когда это становится опасным, человек, который считает высшие идеалы роскошью, — это не человекоминимум, это обезьяномаксимум.

Правозащитники — не супермены, это именно обычные люди, заступающиеся за других точно так же, как интернет-бузотёры заступались за пострадавших в Сочи. Это базовая человеческая потребность — заступаться за ближнего. Ниже этого минимума — зоология, а не антропология.

Разница между человеком и обезьяной в том, что человек способен умереть за другого человека, иногда люди умирают даже за обезьян.

Обезьяна же не умрёт даже за другую обезьяну — самое большее, она будет кидаться в обидчика шкурками от бананов, но стоит цыкнуть, прекратит.

Умный обидчик не будет часто цыкать. В этом сила номенклатурократии. Пусть обезьянки возмущаются и швыряют шкурки. Сами на них и поскользнутся.

Деспотизм стоит не на обезьяньих симпатиях или антипатиях. Деспотизм стоит на отсутствии суда, более того — на отсутствии самой жажды справедливости.

Правозащитник защищает право, апеллирует к суду. Холопы защищают обязанность барина не выходить за определённые границы. Только право — существует, а обязанности барина — не существуют.

Проверим ситуацию «гитлер-тестом». Погибла бы Эстемирова в нацистской Германии? Погибла бы. Погибли бы жители, скажем, Баден-Бадена от идиотских действий служб безопасности Гитлера? Нет.

Так что, да здравствует Гитлер? Да здравствуют хорошие старшие палачи, которые уважают младших палачей, которые не давят своими лимузинами «простых немцев», безропотно обслуживающих очередной Рейх, газовые печи и зондер-комманды, не желая ничего знать про зачистку евреев или чеченцев?

Гитлер и приходит к власти, когда воцаряется вера в то, что для общества полезен человекомаксимум — фюрер, лидер, отец нации. И сливаются в социальном порыве супермены и мещане… В идеале должен получиться синтез наподобие героев Стругацких — прогрессоры без страха и упрёка, как тот же Максим Каммерер. Соединить, так сказать, сердце Кампанеллы, ум Эйнштейна с причиндалами Бэтмана и прочих героев. В результате получается агрессивная серость, безликие люди без ума, без чести и без совести. Потому что всякое насилие — даже во имя добра, и именно во имя добра — есть не человекомаксимум, а возвращение к гориллам и макакам. Сердце и мозги растворяются в насилии как человек растворяется в серной кислоте — без следа.

Нет, да здравствует человекоминимум! Можно произойти от обезьяны в люди. Можно бояться смерти, бояться увольнения, бояться потери квартиры (подкремлёвские души боятся этого больше смерти) — бояться, а всё же требовать свобод, прав и справедливости, считая их не десертом, а хлебом насущным.

Маленький Человек как Большая Проблема

Русские романтики воспели Маленького Человека, а Маленький Человек — это большая проблема. Маленькие Люди создают великие державы как муравьи создают муравейник. Великие державы нужны сердцам и умам маленьким — тем, кто остро ощущает несовпадение человека и мира. Мир большой, человек маленький. Такой человек удивляется — как люди могут жить в маленьких государствах.

Маленький Человек силён тем, что легко поселяется в большом человеке. Собственно, все люди — большие, великие, и призвание у любого человека превосходит его жизнь.

В человеке с сильной волей поселится Маленький Человек — и вырастает дворовый хулиган, кулаками, или дзюдо, или подлостями и гадостями поднимающийся над другими. Александр Македонский, Гитлер, Путин — все они хорошие, добрые и вполне себе великие люди, которых иссушил Маленький Человек. Страх перед большим миром толкает таких людей расти за счёт других. Результат ясен: из великих людей они превращаются в сморщенных карликов. Конечно, политического, материального величия добиватся не все. Вселенной не хватит — удовлетворить запросы всех Маленьких Людей.

Поселится Маленький Человек в великом уме — и вырастает безумный гений, не видящий ничего опасного в атомной бомбе, в создании идеальных солдат, химического оружия.

Маленький Человек поселился в щедром сердце — и вырастает колоссальный хищник, ненасытный, щедро спонсирующий безумных гениев и дворовых императоров.

К счастью, Маленький Человек не может целиком занять человека. Что-то всегда остаётся. Много остаётся. Поэтому неверно и Гитлера называть чудовищем, нелюдью, исчадием ада. Исчадие, да, но исчадие человеческое. Этим и страшен.

Человеку нетрудно сравнить себя с муравьём и возжелать Великой Державы как муравей желает муравейника. Муравей тащит иголку, человек тащит Южную Осетию. Муравей тащит листок, человек тащит Абхазию.

Трудно человеку сознать себя именно как человека, а не муравья. Муравей — маленький, а человек — малый. Малое больше маленького на триллион миллионов километров. Малое отличается от маленького как нагой человек отличается от голого человека. Родина всегда — малая, зарплата всегда — маленькая. Малый Человек есть единица творения вселенной, Маленький Человек есть средство разрушения вселенной.

Малый — не количественное понятие, а качественное. Маленький Человек мечтает укрыться в Великом Государстве, Малый Человек может и готов укрыть в своём сердце всех людей, все страны, все планеты и Царство Божие впридачу. «Царство Божие внутри вас», — сказано Иисусом не маленьким людям, внутри которых только пыльный туман, а Малым.

Горе тому, кто соблазнит Малого стать Маленьким. Это кто же такой даровитый? Сатана соблазняет? Журналисты? Политики? Да ты сам, милый Малый Человек, и соблазняешь себя. Посторонний соблазнить не может, каждый сам соблазняется.

Вот и ответ на главный сегодняшний вопрос: как быть живущему в России человеку с Россией — с Россией, который управляют Маленькие Политики, с Россией, Маленькие Солдаты которой опять поехали завоёвывать и грабить, с Россией, Маленькие Журналисты которой опять лгут так, что мало не кажется.

Как быть с такой, Маленькой Россией? Никак! Не быть с Россией Маленьких Людей, не быть самому Маленьким Человеком, а быть Малым Человеком. Не желать великой державы, а быть маленьким миротворцем — в своей семье, на работе, на улице. Помаленьку прощать, помаленьку творить, помаленьку правду говорить. Тогда, наконец, и появится вместо всяких разноцветных и разновеликих Россий главная Россия — Россия малых дел и малых людей, никого не способная спасти. Так и не нужно никого спасать там, где никто не способен обидеть.

Свобода в конечном и свобода в бесконечном

Свобода делится не на положительную и отрицательную, «от» и «для». Свобода делится на свободу в конечном и свободу в бесконечном.

Российские протесты в начале правления Путина против ювенальной юстиции не вызывали сочувствия, как не вызывали сочувствия владельцы ларьков на ВДНХ, протестовавшие против сноса их ларьков, как не вызывает сочувствия отправленный в отставку мэр Москвы. Они молчали, когда начинали толкать домино — когда в 1992-1995 начинали ограничивать религиозную свободу, начинали зачищать Чечню и т.п. Даже не молчали — одобряли и просили «ещё!», «ещё!!», «мне страшно, закрутите кран потуже!!!» Ну вот — докрутили. Они хотели свободы — но свободы в конечном, «для» своего процветания за счёт чужого увядания. Они не верили в бесконечность, где только и возможен расцвет. Породили чудовище, но желают, чтобы их оно не трогало, а трогало только тех, на кого покажут. К счастью или к несчастью, так не бывает.

Свобода — подкладка мира и проверяется, обнаруживается она в граничных ситуациях. Авраам, ведущий Исаака на смерть, — что скажет ювенальная полиция? Совершенно невинный — с точки зрения медицины — отказ Свидетелей Иеговы от переливания крови, в том числе детям — ах, не сметь, себя убивайте, детей не троньте! Можно провести черту между свободой родителей и свободой ребёнка? В России проводят по-скотски: сохранить тело ребёнка. Это — привилегия, достигнут совершеннолетия и потеряют habeas corpus, станут солдатами, которые должны быть готовы и других погубить, и себя, душу и тело отдать, когда прикажут. Ребёнка берегут как полуфабрикат — рано ещё убивать, рано... А вот теперь в самый раз, он уже совершеннолетний!

Как же быть с Авраамом? С Авраамом — быть! Быть так, чтобы никому в голову не могли прийти вести ребёнка на смерть. Это, конечно, потруднее «хватать и не пущать». Всякое насилие над другим есть попытка освободить себя от труда бытия, существования, жизни. Ограничивает свободу другого тот, кто не может справиться со своей. Силы справиться есть, но они направляются на управление другим, — вот вам и вся механика грехопадения.

Связь между свободой, образованием и демократией прекрасно объяснил Тойнби: «Можно плетью заставить раба вырыть траншею, ... но нельзя плетью заставить студента заниматься постылой ему наукой. ... Даже если ради простой выгоды или заурядной уверенности в будущем он и попробовал бы пойти против самого себя, ему бы это не удалось. Для того, чтобы преуспеть в какой-либо профессии, надо, чтобы к ней лежала душа. ... А хорошо служит нуждам общества, увеличивая его богатство и могущество, только преуспевающий учёный» (Пережитое, 257).

Вот почему в России от Ленина до наших дней так много преуспевающих псевдоучёных, псевдообразованных людей, увеличивающих богатство не общества, а начальства и, попутно, немножечко и своё собственное. Зато студенты и профессора отлично роют траншеи, материальные, душевные и духовные. Ну, мы их закопаем!

Гебешные мифы о российском демдвижении

1. Демократы — враги России. Поскольку русский врагом России быть не может, демократы — наймиты Запада.

2. — пока опускаю, пусть будет в конце сюрприз. Кто догадается сам, молодец.

3. Демократы — богачи. Они обогащаются западными деньгами и ещё немножечко грабят Россию и русских. Как только денег станет достаточно, они бегут на Запад на дорогих автомобилях.

4. Демократы — трусы. Они бегут на Запад, хотя в России им ничего не угрожает.

5. Оппозиция проповедует свободу, но она рабская, исповедует культ личности.

 6. Оппозиция проповедует толерантность, но она как раз нетерпима ко всем точкам зрения, кроме своей, мечтает всех сделать трансвеститами и педерастами.

Не все, кто распространяет эти мифы, гебешные агенты. Некоторые вполне нормальные люди, только отключившие разум в некоторых вопросах.

На самом деле, демократам в России кое-что угрожает. Труп Немцова весомое подтверждение. При этом демократы всё-таки не трусы и не бегут. Ковалёв, Подрабинек, Новодворская... Бегут конъюнктурщики, бегут антидемократы, потому что на Западе всё-таки лучше жизнь, бегут и богачи. Список детей номенклатуры, которые посланы на Запад, длинен. Культ личности исповедует не оппозиция, а как раз холопы Путина. Причём «по определению» — если кто-то исповедует культ вождя, он уже не оппозиция. К счастью, таких прото-нацистов немного.

Ах да — миф номер два. Ну как же! Демократы — евреи, мягко говоря. Сахаров — Цукерман. Новодворская и Подрабинек понятно. Ковалёв — ну, Коган, наверное... Поэтому демократы устроили Большой Террор, уничтожая лучших чекистов России. К счастью, не все евреи демократы — некоторые даже ходят бок о бок с Путиным в критические моменты его жизни.

Всё это — обычный дуализм. Есть светлый бог Россион, есть злой сатана Жидофашистиил. Жидофашистиилу и его служителям либерастам приписываются все собственные черты.

Откупиться от кровавой гебни?

Теоретически у оппозиции должен быть лозунг «За Учредительное собрание». Только Учредительное собрание может разорвать порочный круг, когда судят те, кто должен быть судим. Практически лозунг должен быть иной: «Чекистов долой!». Неважно, коррумпированные они или честные — лишить права голоса и мест в государственных учреждениях. А уже потом «За Учредительное собрание». Либо уж выборы проводить в Гондурасе, что ли, электронно это возможно. Аутсорсинг, так сказать.

Пока чекистам принадлежат СМИ, суды, земля, здания, и всё население прямо или косвенно работает на них, какие уж тут выборы. Это как если бы в 1917-м выбирали в Учредительное Собрание, не свергнув самодержавия.

Другое дело, что чекистам можно предложить: вы добровольно уступаете власть, а вам сохраняют свободу (если вы лично не убивали и не отдавали приказов убивать, а впрочем, ладно, даже если убивали) и награбленное — ну, не всё, но в пределах, допустим, миллиона долларов на каждого члена семьи. Не больше. Но тогда и члены семьи, которые получили миллион, лишаются права голоса.

Впрочем, даже этим лишением права голоса можно пренебречь. Миллионов и миллионеров ничтожно мало. Достаточно лишить права занимать какие-либо государственные должности и выдвигать свои кандидатуры на выборах.

Только для того, чтобы торговаться с чекистами, надо иметь за душой что-то больше политприёмов и жажды власти.

Условие свободы — условная поддержка

Миллионы людей жили в России и живут, но до сих пор единичны люди, способные ответить как Андрей Сахаров на вопрос: «Поддерживаете ли Вы Горбачёва?» Сахаров ответил: «Условно». Чем и разоблачил себя: условная единица среди безусловных миллионов, которые многое делали условно, но вот поддерживали начальство — безусловно. Демократы, которые за демократию, при условии, что им заплатят… Кадеты, которые за конституцию, при условии, что конституция отделена от реальной жизни… Либералы — при условии, что либерально будут относиться и к их казнокрадству… И все, безо всяких условий, за наличное начальство.

Тут и обнаруживается принципиальная разница между кесарями и Богом. Кесарю нужна поддержка, Бог её даже не просит. А зачем она Ему? Разве крыша нуждается в поддержке сосулек? Бог вообще ни в чём не нуждается, и все человеческие славословия — не более чем восторг сосульки: «Крыша, миленькая, какая же ты прочная!» Кесарям тоже хочется не поддержки, а славословий — чтобы подданные считали себя сосульками, которым без крыши не жить. Ишь, куда поехала: это Небеса — крыша, которая стоит без стен, и Бог — Он и без людей Бог. А самый вертикальный кесарь — всего лишь гимнаст на верхушке довольно причудливой комбинации из тысяч людей. Православный мыслитель Владимир Соловьёв описал это как «горизонты шоколадные в вертикальных небесах». Много их — пирамидок из шоколадок, и каждая мнит себя вавилонской башней. А солнышко греет, а шоколадки тают, тают…

Земные царства и делятся на демократические — это где шоколадки понимают, что пирамида власти сложена из них, и складываются в пирамиду на определённых условиях, — и на недемократические. Это — где всё население запихнуто в морозильник (насчёт «подморозить Россию» — современник того же Соловьёва, Победоносцев). Так что когда в наши дни говорят «американцы поддерживают своего президента» и «русские поддерживают своего президента», полезно помнить: в Америке президента именно поддерживают, и весьма условно, в России же не народ, а президент, не условно, а безусловно, и не страна поддерживает власть, а власть держит страну в морозилке.

Земная власть крайне условна, потому и нуждается в безусловной поддержке, но имеет право лишь на условное сотрудничество. Небесная власть безусловна настолько, что её и властью-то называть не совсем верно — разве что «власть любви». Но это уже поэзия, а не политика. Бог имеет право на безусловную поддержку, но не нуждается даже в безусловном сотрудничестве. Безусловный Бог заключает безусловные договора — безусловные не потому, что с Богом неуместен спор, а потому что Бог никаких условий не выдвигает, а просит одного — поговорить. Бог — Слово, жаждущее общения при любых условиях. Таков и образ Божий — человек. Поэтому Бог и предупреждал насчёт яблока: это было не условие, а граница человечности. Человек становится условен, смертен, когда пытается стать таким же безусловным, как Бог.

Богу милее Иов, который говорит с Богом, а не друзья Иова, которые Бога безусловно поддерживают. Безусловно — и бессловесно, потому что «Слава Богу!» — это не слова, это славословие. Оно, конечно, уместно в общении с Богом, как уместен тост за праздничной трапезой, однако, только пьяница разговаривает одними тостами.

Поклонники власти возглашают тост: «Я верю!» Жванецкий верил Горбачёву, Эренбург Хрущёву, и это ещё из лучших. Иногда за веру в тирана платят и верующие, но чаще — совершенно посторонние люди. Гитлеру верили немцы, а сгорали в Освенциме те, кто такой веры не имел.

Власть хочет тостов, а давать ей следует — поручения. Избрать мэра… Заменить призыв на профессиональную армию… Освободить мелкий бизнес от известно кого и чего… Это всё маленькие проблемы, легко решаемые при определённых условиях. Деспотизм и начинается, когда люди сами отказываются и других призывают отказаться от всех этих маленьких дел, от мелких условий, и требуют безусловно подчиниться воле власти.

А при каких условиях заканчивается деспотизм… Да при любых — лишь бы эти условия выдвигались, а соответствие им проверялось. И это так же верно, как то, что российский деспотизм предпочитает свои безусловные рублёвые триллионы держать в глубоко чуждых ему условных единицах.

Интеллигенты и интеллигентки — бурлаки России

На известной картине Репина главный бурлак («шишка») — священник, расстрига (священник и должен быть таким коренником, а не стервятником, который надо всем сидит, свысока глядит).

Это мало кто знает, но ещё меньше людей, знающих, что были женские бурлацкие артели.

Отличный символ, особенно верхняя фотография, где мужчина — погоняла. Рельсы таскать, конечно, ничуть не легче. А почему на пашне рожали? Забрели на поле в поисках земляники? И не говорите «всюду так было». Не всюду и, главное, не всюду и не все считали это нормой. И были мужья, которые своих жён так любили, что не обращались с ними как со скотиной (хотя на это смотрели как на блажь). Было бы желание.

Русская интеллигенция не только не виновата в победе Ленина и его банды — участники которой не интеллигенты нимало, а кто интеллектуал, кто как Сталин просто бандит. Павловский с Белковским ведь не интеллигенты же! Гиркины и Стрелкины — вполне Ленины, только не развернувшиеся вовсю. Ленинисты недаром постарались вылить море грязи на всё, что было их грозным конкурентом.

Прежде всего — на хождение в народ. Мой дед Яков Васильевич Кротов был по гроб жизни благодарен учительнице своей сельской школы, которая работала в этой школе не за зарплату, а на энтузиазме, и пробудила в нём любовь к знаниям. Так же был благодарен своей учительнице (уже совсем в другом месте, в ссылке, куда отправили деда за участие в забастовочном движении) мой отец.  Без деда и отца меня бы как писателя не было. Моя мать была абсолютно грамотна, он — не очень (кстати, отец Александр Мень тоже был не слишком грамотен, видимо, военное детство аукнулось), но именно мой отец писал страстно, горячо, с «панчами» — вывертами. Он сидел в концлагере и из концлагеря посылал мне всякие свои пересказы сказок историй, и я впитал в себя эту его манеру, он во мне её пробудил. А мать делегировала мне толерантность. Вышла та ещё редька с мёдом.

Хождение в народ было совершенно тривиальной европейской практикой. Благодаря такому «хождению» произошла в XIX веке культурная революция — настоящая, а не кровавая идеологизация — в Норвегии, в Швеции, в Финляндии.

Совершенно тривиальной была и вторая ненавистная большевикам практика — Гапон. Это я изучал плотно ещё в 1970-е, а когда архивы открылись, было подтверждено, что о.Георгий не был платным агентом и провокатором не был. Ленин — бесплатный провокатор, а Зубатов — нет. Гапон был ненавистен Сталину (Ленин, кстати, до смерти считал Гапона честным и героем), потому что движение Гапона — это пример независимого от большевиков рабочего движения. Для демагогов, называющих свою диктатуру пролетарской, это был нож острый.

Правительство — точнее, губернаторы — выделяли деньги этому рабочему движению. Очень незначительные деньги. И правильно делало, и беда, что капиталисты были настолько упёртые, что не выделяли эти деньги сами. Но считать эти деньги токсичными, превращающими рабочих в марионеток — недопустимо. Вот в современной России 92% населения живёт на токсичные деньги, так или иначе раздаваемые именно Кремлём. И что? Не все от этого подлецы! Грешат не за деньги, грешат от сердца. И бывают за деньги — а не подлости не делают, а кто делает подлости, делал бы их и бесплатно.

Все ли дореволюционные капиталисты жадные и тупые? А Морозов?! А Шмидт? Мы ж рядом с Трёхгоркой живём, свидетельства благоразумия Шмидта в виде изумительных кварталов для рабочих прямо перед глазами. Увы, беда в том, что это были исключения, а что было правилом — читаем того же Чехова. Большинство же предпринимателей не видели дальше собственного носа и предпочитали тупо ложиться под правительственные заказы — которые все оказывались, вот странность, военными.

Вновь мы приходим к главной проблеме России, отличающей её от многих вполне звероподобных режимов — невероятный высокий уровень милитаризации и ВПК... Об этом почти не говорит никто, а ведь все наши колупания — это как проблемы жителей деревни, в которой заборы давно не крашены и интернет плохо работает. А что деревня на спине у левиафана ВПК — об этом кто боится и сказать, а большинство просто об этом не подозревают.

Позитивно скажу — что делать — словами из «Покровских ворот»: «Он ломает — я чиню. Он ломает — я чиню». И не забудем о шпицштихеле!

Жизнь не круг, жизнь — раунд!

Семидесятые годы были освещены солженицынским воззванием «Жить не по лжи». Российские диссиденты размножали это воззвание на бумаге и старались жить по нему. Благодаря этому сегодня российская интеллигенция может гордиться: призыв был услышан, на бой с ложью вышли десятки людей. Однако никто не гордится: очевидно, что первый бой проигран. Борцы и зрители равно продолжают жить во лжи и по лжи. Само по себе это не страшно. Жизнь во лжи — нормальное состояние мира. Ложь и нельзя истребить политическими средствами, к тому же за один раунд. Безумно страшно иное: когда никто не имеет смелости назвать ложь — ложью. Такое называние и стало подвигом Солженицына и других диссидентов.

Солженицын призывал к гражданскому неповиновению лжи: не выписывать «их» газет и не ходить на «их» собрания, чтобы даже пятачком, даже молчаливым присутствием не подтверждать «их» ложь о всенародном одобрении. Диссиденты выполнили это и много более. Кто в те годы печатал на машинке, проявлял больше мужества, чем те, кто сейчас дерется с милицией. Первый слой лжи был снят — и слава Богу! Эта ложь мертва, хотя те, кого диссиденты лаконично звали «они», продолжают лгать. Сегодня «они» разделились на демократов и антидемократов. Сегодня «они» утверждают, что были бóльшими диссидентами, чем Сахаров. Сегодня «они» стряпают фальшивую демократию с усердием вегетарианца, готовящего фальшивого зайца, — и с таким же отвращением на лице. Порядочные люди живут в этой лжи — но лгут люди (тоже большевики), утверждающие, что именно порядочные люди эту ложь породили и её разделяют. С этими разновидностями лжи бороться смешно и ненужно — теперь.

Но за первым слоем оказался второй. К этому диссиденты не были готовы, и в начале 1990-х годов, сразу после «путча», начался новый виток лжи.

Конечно, нельзя сказать, что лгали казённые демократы — люди, которые лгали из-за денег или из-за страха, что выплывет наружу их сотрудничество с Лубянкой (в странах социализма процент таких сотрудников доходил до трети населения — в России наверняка был больше, тем более, среди номенклатуры). Лгать может лишь честный человек, лжец — реализует свою сущность. Честные люди лгали (и часто лгут), когда говорили, что в России «парламент», что с Лубянкой «ведутся переговоры».

Тут нельзя оправдаться «политикой компромисса». Компромиссы-то заключаются всё с той же, отнюдь не обычной политической силой, а с воплощённой ложью, с идеологами всё той же лжи об авангарде, ведущем народ к светлому будущему, пусть и без ссылок на Маркса или Ленина. Ложь — это кровь сатаны; кто лжёт, причащается кровообращению тьмы. Сатана и отбросил марксизм, по которому переливал ложь вчера, и взялся за свою любимую игру, заставляя нас выбирать из двух зол. Мы якобы выбираем между беззаконием и законом. На самом же деле, выбора нет, нет ни закона, ни беззакония, ни большевизма, ни демократии, а только сатанинская пустота и зло. Неискренние, деланные разговоры о том, что всё-таки это зло, но такое… ну пусть будет всё-таки называться парламентом, — чистой воды магия, попытки заклясть зло, назвать атомную подводную лодку «Беда» — яхтой «Победа».

* * *

Три качества «революционной» интеллигенции возродились в интеллигенции диссидентской и предопределили наши вчерашние успехи в борьбе с ложью и нашу сегодняшнюю растерянность перед ней: коллективизм, нигилизм и утопизм.

Коллективизм стал методом борьбы с ложью, поскольку ложь казалась легкоопровержимой: достаточно навалиться всем вместе, и она скоренько рухнет. Идеальной была бы стадность: весь бы народ рванул, навалился на загородку, опрокинул её и вырвался на волю в пампасы. Народ, однако, никуда не рвался и не рвётся. Интеллигенту хочется в стадо — но интеллигентность не пускает. Умирает и думает каждый в одиночку, поэтому люди думающие с трудом объединяются хотя бы для решения чисто механических задач, вроде достижения горной вершины или свержения царизма (большевизма). Правда, кружковщина спасла диссидентов от бесплодной гибели — честь ей и слава. Но сегодня она была бы неуместной, потому что совершенно новая ложь высится перед нами — её каждый должен преодолевать сам. Сегодня все должны размежеваться не для того, чтобы объединиться, а чтобы пахать и пахать на своем участке.

Нигилизм — отсутствие внутреннего положительного идеала, который можно было бы сразу поставить на место свергнутого идола — стал заметен лишь сейчас. Оказалось, что революционные идеалы социализма были пусты, так что любой проходимец мог поместить в них всю свою сущность. Но то же самое относится и к идеалам демократии. Бессодержательность воспринималась не как отрицание идеалов, а как бескорыстность интеллигенции: наше дело дать свободу, а не решать, как её использовать. Это было уместно и хорошо для борьбы, а кстати переключало энергию с думания на разрушение. Сегодня такое бессеребренничество уже не благородно, а непрофессионально. Пока рабство окутывало Россию мраком, мозги общества могли заниматься только тем, что поднимали волосы дыбом, заставляли ужасаться рабству и стремиться к освобождению. Когда на шее жесткий ошейник, думать невозможно — можно лишь вопить от боли: «Жить не по лжи, не по лжи, по лжи». Вздыбливание, между тем, вошло в привычку и продолжается по сей день. Но сегодня-то оно ведет лишь к тому, что и мозги, и организм в целом превращаются в комок истерически взвинченных нервов. Пора мозгам вернуться к исполнению своих основных функций: двигать организм не криками, а мыслями о том, как жить по правде.

Утопизм русской интеллигенции — это вера не вообще в светлое будущее, а в то, что светлое будущее «не за горами». На самом деле, оно — за горами, через которые ведет узкий проход смерти, и светлым оно будет у одних от блеска адского пламени, у других — от света Истины. Утопизм есть вера в быстрое (хотя бесформенное — от нигилизма) счастье. Биологически такая вера естественна в борце — она подбадривает его. Тактически она выгодна, ибо привлекает в стан борющихся массу. Но утопизм уже обнаружил свою стратегическую слабость: он по определению не передается следующему поколению, которое видит будущее воочию. А будущее всегда — не светло. Когда оно — как ныне — не полный и болезненный мрак, то всякий внешний стимул к движению пропадает.

* * *

Коллективизм, нигилизм и утопизм русской интеллигенции осуждались со времен «Вех». Осуждение было верно теоретически и напрасно практически. Первый круг борьбы с ложью был самым примитивным — в смысле первобытным. В 1917 году интеллигенция свергла иго, более страшное народу, чем большевизм: ибо то было рабство родное, тысячелетненькое, теплое и задушевное. Опасность того древнего рабства мы можем понять именно сейчас, когда монархический запах начинает просачиваться из щелей разбитого социального механизма. Но нельзя оправдывать одно рабство сравнением с другим. Борьба с Единственно Верной Идеологией была борьбой правильной и необходимой. В 1974 г. призыв «жить не по лжи» — по второму кругу — был призывом именно к коллективистскому, нигилистическому и утопическому в интеллигенции. Это был своевременный призыв, и последовавшее ему меньшинство больше всех сделало для освобождения России (что означает и: более всех несет ответственность за происходящее сегодня).

Сегодня нет нужды бороться с коллективизмом, нигилизмом и утопизмом: в отсутствие противника они умирают сами. У русской интеллигенции сейчас самое замечательное время: нормальное. «Как у людей», у нас теперь не прислушиваются к советам интеллектуалов. «Как у всех», у нас теперь невозможно напечатать хорошую книгу, чтобы цена её была маленькой, а гонорар — большим. «Как во всём цивилизованном мире», мозги общества постепенно занимают своё место — очень скрытое, пассивное для внешнего наблюдателя, соединённое с иными членами общества не механическими суставами, а мириадами невидимых ниточек. Всё это непривычно, всё это впервые. Мы впервые освободились от борьбы за свободу общества.

Только было бы ошибкой просто переносить борьбу внутрь себя. Борьба с ложью не может быть единообразной, и третий круг её весьма непохож на предыдущие. Если победитель дракона станет бороться с драконом внутри человека, это будет не столько переход к борьбе с глубинным, духовным злом, сколько шизофрения. Ибо с духовным злом, в отличие от зла внешнего, социального, политического, бесполезно бороться. Оно только того и ждёт. Оно мечтает оторвать интеллигентного человека от его предназначения: думать, рассуждать, размышлять. Оно жаждет утвердить в нас костяное сердце борца, потому что ему опасно живое, любящее сердце, без которого невозможно подлинное мышление.

Сегодня «жить не по лжи» — значит жить очень лично. Прямое следствие такого индивидуализма: чаю с друзьями придется пить меньше, а читать и писать — больше. Частью этого очень личного существования будет не меньшая, а большая, чем прежде, политическая активность, при которой уже никто не посмеет пропускать вперед подлецов и подонков, вчерашних большевиков, под предлогом, что есть якобы «грязная политика», которую им и надо поручать, что ложь, в которой они «спецы», является неизбежной частью политической активности.

Сегодня «жить не по лжи» — значит жить очень творчески. Не вглядываться в старое вокруг себя, а прислушиваться к новому внутри себя. Рождать новое, а не пережёвывать одни и те же понятия, не бродить по одним и тем же ходам мысли, не плести одну и ту же колыбельку для одной и той же воображаемой кошки. Видеть новое в жизни и отвечать новым в работе головы — вот оружие, более мощное в нормальных условиях, чем нигилизм. Не браниться, не канючить, не звереть — невозможно творить, занимаясь всем этим, — а хранить внутренний мир, без которого невозможно мыслить, и уважение к окружающим, без которого непонятно, зачем, собственно, мыслить.

Сегодня «жить не по лжи» — значит принять новую педагогическую позицию. Утописты предписывали обращаться с молодёжью, словно это — полешки, из которых надлежит вырезать людей по своему образу и подобию. Душа не предвидела отличия завтрашнего дня от сегодняшнего идеала, и потому не терпела свободы в детях, хотя боролась за свободу в стране. Боровшаяся за освобождение народа интеллигенция воспитывала собственных детей в поразительно рабском стиле, приходя в ужас от малейших отклонений. Детей так удерживали от самостоятельности, что спор отцов и детей превратился на сегодняшний день в спор дедов и внуков — целые поколения стали выпадать из истории, задавленные собственными родителями. Жить не по лжи — значит, понимать, что дети должны не к нам приближаться, а к истине. Это поможет нам самим дольше двигаться вперед. Но рано или поздно мы неизбежно исчерпаем свои способности понимать новое — однако и тогда нужно упражнять способность терпеть новое. Стяжав свободу России, мы бесконечно опоздали со свободой для собственных детей. Мы мечтаем сохранить более высокий, чем на Западе, уровень образования прежними средствами, которые все сводятся к порабощению образуемого.

Не было, нет и не будет всеобщего счастья, всеобщей интеллигентности, всеобщей праведности — и слава Богу. Нет и, будем надеяться, никогда больше не будет возможности заставлять людей «жить по правде». Нет в этом мире неподвижной земли — Земля всё время убегает из-под нас, вращаясь вокруг Солнца Правды. Вновь и вновь будем мы совершать один круг за другим, освобождаясь от одной петли лжи за другою, пока не придет страшное для каждого человека освобождение от самого господина лжи.

Пессимистическое отношение к политике оправдывают часто «безрезультатностью» стояния у Белого Дома в августе 1991 года. Те события не принесли плодов политических, экономических, духовных. Осталась лишь память сердца, память о том, как было страшно, как было противно, как было одиноко. Ведь молчаливое большинство, подавляющее большинство, радовалось возвращению к привычной норме, приняло путч как долгожданное: «Наконец-то». Осталась память сердца о том, как со страхом, без самообмана и восторгов, без больших надежд на лидеров, зато с очень большим скепсисом — всё-таки вышло же ничтожное меньшинство, вышло!

Могли и не выходить, ничего бы это не изменило. Ну, чуть скорее пошел бы грабёж награбленного большевиками. Чуть раньше начались бы бомбёжки Чечни. Чуть скорее укоротили бы языки и прочие конечности хозяйствующим субъектам. Большинство-то действительно отнюдь не рвалось ни к какой свободе — это, а не только жадность, тщеславие и жестокость политиков, похоронило то, ради чего люди собирались в цепочки. Если бы не вышли, были бы сейчас такими же опустошёнными, как те, кто предал и продал свободу потом — за чин, за кабинет, за деньги, в конце концов. Но чин, кабинет и деньги — пройдут, оставив своих обладателей с каменным сердцем и тухлой совестью, а память сердца — не пройдёт, она навсегда, в нищете и в достатке, в воле и в неволе, память о том, что был понедельник, в который началась суббота — суббота отдыха от трусости, суббота покоя от холуйства, суббота перед воскресением, которое ещё возможно.

Подражайте борцам со свободой!

Демократы должны подражать Путину, путиноидам, всем, кто борется со свободой в России.

Во-первых, это люди очень аскетичные. Глубоко неправы те, кто полагает, что обнищание России (страны, населенной как русскими, так и рашистами) приведёт к падению режима. Рашисты готовы к нищете, они истинные герои самоограничения. Не будьте циниками: вовсе не ради дворцов, квартир и красивой жизни воюют Путин и путиноиды. Они воюют ради чести, пусть и своеобразно понятой. Они доказывают себе и миру, что у них кишка не тонка. Правда, кишка в процессе доказывания из прямой становится кривой, но это им представляется мутацией в пределах нормы.

Во-вторых, это люди очень методичные. Путин — ярчайший пример того, как педантичность, самодициплина и прочие прелести немецкой культуры легким движением души превращаются в орудие завоевание и людоедства. Война с Грузией готовилась минимум пять лет, война с Украиной — более десяти, с демократией и свободой Путин методично сражается с 1976 года, и с 1998 года у него выросли возможности, но не скорости. Он, кажется, даже получает удовольствия от того, что съедает противника маленькими кусочками — сейчас запретит ходить на митинги с термосами, а через неделю — с подтяжками. Гитлер на его фоне просто суетливый русский мужичонка.

А мы — демократическое движение России — чуть что сразу «ах, все погибло!», «ах, народ нас не понимает!!». Поймет, куда денется! Просто не надо спешить и надо не лениться повторять разнообразно и увлекательно. Ну, конечно, для этого самим надо быть увлеченными свободой, а не только самоутверждением.

Воля растёт вольно

Политическая воля в русском языке понятие двусмысленное. В русской жизни политическая воля понятие бессмысленное. Нету воли. Диктаторы вовсе не люди большой политической воли, их воля антиполитическая, они разрушают то, чем является политика — совместную жизнь множества людей они заменяют проекцией на всех жизни себя, единственного.

Оба смысла политической воли крайне хороши. Именно политическая воля есть недостающее звено между идеей свободы и реальностью свободы.

А что ещё? Оккупация России Западом? Революция? То или другое не слишком реальны, и уж точно ни то, ни другое не желательны. Другое дело — «политическая воля». Не воля к власти, не воля к господству, а именно «политическая», то есть воля к жизни в «полисе», где каждый имеет равные с другими права, а не равное с другими бесправие.

Конечно, сама по себе политическая воля — моя решимость признать политическим идеалом вот такой набор идей, пропагандировать его, искать малейшие зацепки для реализации хотя бы части его — сама по себе политическая воля не гарантирует победы. Но вот политическое безволие, оно же воля к аполитичности, точно гарантирует, что победы не будет, что мои идеалы будут побеждены, что я сам останусь подкаблучником Кремля, который способен лишь подписывать петиции, материться со злости и плеваться вокруг себя.

Политическая воля к свободе создаёт политическую волю в душе. Циник в России так же не имеет свободы, как не имеет её идеалист, но у циника в душе пространство, а у идеалиста простор, у циника в душе пустыня, а у идеалиста степь, душистая воля полыни, разнотравья и мелкой живности. Циник даже с другим циником не договорится, а идеалист может договориться даже с носителем совершенно других идей и идеалов — договориться, не предавая, тогда как циник предаёт безо всяких переговоров, самим фактом цинизма. Самая слабая политическая воля сильнее самой сильной воли к цинизму, разочарованию и разобщённости, и свобода не всегда вырастает там, где в неё веруют, но никогда там, где в неё не веруют и где её возможность отрицают.

В защиту «демшизы»

Агрессия начинается с малого. Вот девушка вполне искренне выражает в публичной дневниковой записи сочувствие человеку, которого пытает российский суд, и сокрушается: идти в пикет, протестующий против этой пытки, ей неудобно — там «демшиза». Она выражает желание разместить какую-нибудь эмблемку с выражением своего протеста в интернете — и тут как раз такая эмблемка появляется. Тысячи людей помещают её на своих страницах. Люди довольны: и с демшизой не постояли, и протест выразили. Разместили — может, и не изменили ничего, но уж во всяком случае, если бы не разместили, точно ничего бы не изменилось.

В любой групповой активности неизбежно присутствуют люди с не вполне нормальным поведением. В гламурной среде они есть. В среде менеджеров среднего звена (к которым относится, видимо, и эта девушка) их меньше, потому что таких не берут на работу секретарями. Но ущербен человек, среди друзей которого все нормальны.

Выражение «демшиза» родилось среди демократов: так называли в начале 1990-х годов людей с неуравновешенной психикой, которые кто по своей воле, а кто и и по чужой посещали демократические митинги, срывая их. Вот не надо ругаться: в результате «демшизой» стали именовать самих демократов. Прежде всего, их враги, но и те, кто хочет найти какой-то способ бороться за свободу исключительно в кругу приятных, привычных себе людей. Выражение изначально было оскорблением, но стало оскорблением в квадрате. Пускай в среде политического сопротивления есть люди с шизоидными изменениями в психике. Разумный человек безусловно способен это учесть и смотреть в суть. Ни Ковалёв, ни Сахаров, ни Новодворская, ни Якунин, ни те люди, которые сейчас голодают и пикетируют в защиту несчастного Алексаняна, к числу шизофреников не относятся. Девушка обозвала их «демшизой» не глядя. Конечно, пикеты — крайние методы, но в некоторых ситуациях только такие методы и остаются (если, конечно, не принимать методов насильственных, которые есть шизофрения в высшей степени).

Можно ли спастись от неприятных попутчиков, например, сведя свободолюбие к эмблемам? Это ведь легко может быть эскапизмом. В религиозном сознании это называется обрядоверием. Отслужить молебен и считать, что «хуже не будет». Нет, может быть хуже: человек словно «спустил пар». Не разместил бы эмблему — возможно, он бы всё-таки дошёл до пикета, написал бы письмо протеста в прокуратуру или в Кремль. А так — эмблемка создаёт у него иллюзию действия, да ещё коллективного.

Рациональный анализ подсказывает, что даже сто тысяч таких эмблем — очень мало в сравнении с молчаливым большинством. Количество эмблем, как и количество обрядов, никак не переходит в качество: идут поколения одно за другим, а эскапизм надёжно предохраняет власти от настоящего протеста. Не случайно власть прежде всего мешает именно телесным выражениям протеста — пикетам, митингам, демонстрациям. Не случайно она сама демонстрирует свою силу прежде всего телесно. Интернет — замечательное средство общения, но хлеба и воды он не заменяет, тела он не упраздняет, и телесное выражение своей позиции всё равно остаётся более значимым, чем любая электронная бузотерия.

К вере это тоже относится. И об этом тоже забывают именно те, кому боязно оказаться с «шизой».

Не спрашивай у палача, по ком звонит колокол…

Вавилонскую башню не достроили из-за споров специалистов. Эксперты говорят на особом языке, который точнее бытового. Мир, однако, устроен так, что чем точнее мы его видим, тем меньше мы его понимаем. Кому все ясно, тот слеп наихудшей, духовной слепотой. Эксперты могут достичь согласия в пустяках вроде того, из какого пистолета выпущена пуля, но уже по вопросу о душевном здоровье человека разногласия будут нарастать, разные школы психиатрии будут утверждать вещи противоположные, в том числе и явно ложные. Эксперты по духовным вопросам — духовенство и богословы — самому неопределимому дадут пречеткое определение, вплоть до отделения одной церкви от другой.

Жизнь коротка, к помощи экспертов прибегать приходится, но эксперты в психологии экспертов напоминают, что сложность мира пустяк в сравнении со сложностью того, кто этот мир познаёт. Одна сложность хорошо известна: эксперт всего лишь человек, а потому не всегда удерживается на высоте человека, постоянно склонен превращаться в машину. Из многих возможных причин эксперт при прочих равных условиях обычно выбирает ту, которая связана с его специальностью: психиатр склонен все объяснять изменениями в психике, милиционер — преступностью, диетолог — нарушением обмена веществ.

Эта простительная механистичность ничтожна в сравнении с не менее простительной продажностью всякого эксперта. Чтобы стать экспертом, надо учиться, тратить время, но проблема в том, что кто-то тратит деньги, чтобы содержать и педагога, и ученика, а потом кто-то тратит деньги, чтобы эксперт был независим, чтобы врач не врал больному ради лишнего гонорара, чтобы милиционер не предупреждал бандита о готовящемся налете.

Большое зло таким манером можно предотвратить, а меньшее-то зло остается, да еще и вопрос, меньшее ли зло или полымя с хреном. Кто лучше военных разбирается в войне, лучше гебистов — в КГБ? По этой логике богословы решали, какие слова о Боге самые правильные. По этой именно логике коммунисты устраивали так, что военных контролировали военные, гебистов — гебисты, генсеков — генсеки. Результаты известны — если это можно назвать результатом.

Чтобы стать компетентным, нужно согласиться с ограничением своей компетентности. Чтобы стать богословом, нужно согласиться с контролем со стороны людей, плохо разбирающихся в богословии, но обладающих церковной властью. Чтобы оборонять родину, нужно согласиться подчиняться людям, которые посвятили себя нападению.

В результате единственным мнением, которым всегда можно и нужно пренебрегать, является мнение компетентных людей, даже если они пожелали остаться неизвестными — ибо по-настоящему компетентных людей в каждой сфере так мало, что они не могут остаться неизвестными. «Компетентные, желающие оставаться неизвестными», — всегда до ужаса некомпетентны.

Особенно нужно остерегаться экспертов там, где цвел большевизм. Тут три заповеди заключенных «не верь, не бойся, не проси» вытеснили старинное «доверяй, но проверяй». Стремление всех осчастливить привело именно к тому, что всякая проверка стала бессмысленной — как и доверие. Советский человек, в отличие от русского, перестал проверять — но не потому, что стал очень доверчивым, а потому что перестал доверять кому бы то ни было. Какой смысл дергать за бороду, если заранее знаешь, что она фальшивая? И другому сделаешь больно, и сам либо лишний раз разочаруешься, либо сделаешь вид, что не заметил фальши, либо, как это обычно и бывает, одновременно и разочаруешься, и сделаешь вид, что очарован тем, какая настоящая фальшивая борода.

Когда журналист спрашивает чекиста, правда ли, что он убил инакомыслящего, — чего ждет журналист? Что чекист сейчас горестно поникнет головой и скажет: «Увы, правда»? К сожалению, в определенной системе то же относится не только к чекистам, но и к политикам, банкирам, самим журналистам. Не имеет смысла доверять тем, кого не можешь проверить, — есть страны, где это практически все люди с властью, влиянием, деньгами. В такой стране лжецов бессмысленно брать интервью, потому что даже «от противного» истину вычислить нельзя, — это правда одна, а отступать от нее можно в бесконечном числе направлений, от центра уводит бесконечное множество радиусов. Но по крайней мере одну страну, где средства массовой информации в основном занимаются тем, что спрашивают у вероятных лжецов, правду ли они говорят, я знаю и знаю очень хорошо.

Конечно, в таких случаях принято ссылаться на презумпцию невиновности: мол, если правительство существует, а не посажено в тюрьму, значит, можно и нужно задавать министрам вопросы и публиковать полученные ответы. Почему всякого чиновника нужно подозревать в лояльности к своему ведомству, всякого наемного работника в том, что он не посмеет критиковать нанявшего его? Это рассуждение тем опаснее, что оно справедливо, но не имеет никакого отношения к стране, где в погоне за справедливостью отвергли право как принцип жизни.

В обычных странах подозреваемому в преступлении разрешается молчать, а если он и говорит, то ни его признание в преступлении, ни его самооправдания особого значения не имеют — смотрят прежде всего на улики. Но есть и сейчас ещё страны, в которых главным доказательством считается признание обвиняемого, — впрочем, некогда все страны были именно такими. Цивилизация вышла из царства лжи, хотя, к сожалению, вышли из царства лжи еще далеко не все. И уж во всяком случае, не во всех странах именно подозреваемым, которых никак нельзя проверить, предоставляют править и считают их основными источниками информации.

Связь агрессивного осчастливливания с обманом прямая. Фантаст Айзек Азимов, сочинивший законы роботехники, первый из которых гласит, что робот не может причинять вред человеку, сочинил и рассказ о роботе-телепате. Окружающие прознали это и стали расспрашивать робота про самое для себя важное. Карьеристу этот робот говорил, что прочел мысли начальства — карьериста ждет повышение. Безнадежной влюбленной робот говорил, что предмет ее страсти на самом деле ее любит. Ученому — что все считают его гением.

Все были счастливы, правда, недолго, пока не поговорили друг с другом и не выяснили: всё чепуха. Когда все пришли к роботу одновременно и стали его допрашивать, он просто сошел с ума, потому что не мог ни сказать правду (она повредила бы человеку), ни солгать (теперь ложь была проверяема, а потому опять же разочаровывала бы человека). Коммунизм и есть попытка удовлетворить всех словом, не творчеством, и спасение от него не в том, чтобы проверять, что о нас думают окружающие на самом деле, а в том, чтобы не пытаться это проверить и принимать незнание о чувствах окружающих как крест, а уверенность в их чувствах, которая тоже ведь, слава Богу, случается, — как незаслуженную и случайную благодать, на которую можно ответить встречной благодатью — проверять ближнего.

Так что не надо мучить людей и спрашивать у священника, есть ли Бог или добр ли патриарх. Организация, давшая человеку время и книги, чтобы он стал богословом, тем самым запрещает человеку богословствовать во всю силу, вполне свободно, невзирая на интересы организации. Даже если Бога нет или патриарх плох, священник этого не скажет. Но, конечно, точно так же не стоит спрашивать о Боге у атеиста, вложившего всё, что имеет, в проповедь небытия Божия.

Не спрашивай у военного, можно ли не воевать. Не спрашивай у чекиста (впрочем, у любого чиновника), говорит ли он правду. Кстати, специалисты часто не говорят правду лишь потому, что сами её не знают, как звонарь часто не знает, по ком звонит колокол. В этом есть огромный смысл: несовершенство экспертов обязывает человека оставаться человеком, существом полагающимся на разум, а не на экспертов, и свободу искать не у тех, кто посвятил жизнь надзирательству, охранению и сторожевому делу, а у тех, кто вместе с тобой ищет свободы.

Дорога свечка к тёмной ночи

Чем далее заходит реставрация диктатуры, тем чаще образованные люди оказываются перед вопросом, перед которым стояли при большевиках: как сочетать человечность и профессионализм. Чем более творческая профессия, тем острее вопрос. Программисту при диктатуре не грозит увольнение за то, что он правильно пишет програмы, а вот если пропустит нужную строчку, его уволят. Журналисту (кинорежиссёру, писателю) при диктатуре платят именно за то, чтобы он умалчивал о том, о чём профессионально должен говорить. Впрочем, и виолончелистам, и программистам платят ещё и за то, что они кое-что говорят сверх того, что должны делать профессионально. Выступят на партсобрании, сходят на выборы с единственным кандидатом…

Это, кстати, проблема не только тех, кто живёт при диктатуре, но и её соседей. Диктатура с удовольствием приплатит зарубежным журналистам, чтобы те написали о ней доброе слово, но она приплатит и зарубежному спортсмену или виолончелисту, чтобы те приехали и поиграли, даже не говоря ничего в поддержку диктатуры. Если отказаться, диктатуре хуже, возможно, не будет. Будет лучше искушаемому. Поэтому многие спорстмены считали своим долгом бойкотировать гитлеровскую или брежневскую олимпиады — не для того, что разрушить деспотизм, а чтобы самим не разрушиться морально.

Деспотизм твердит, что выбора нет: либо продавайся, либо уходи, умирай как профессионал. В крайнем случае, деспотизм предлагает небольшой люфт, имитацию свободы, призванную убаюкать совесть. Не ходить на партсобрание нельзя, но можно не подымать руки. Всё равно в протоколе напишут «единогласно». Нельзя выступать против колхозов, но можно критиковать злоупотребления колхозных деятелей — не выше определённого уровня, конечно. Как небольшое количество масла позволяет двигаться автомобилю, так небольшой фрондёж не подрывает, а лишь укреплят диктатуру. Эренбург, Евтушенко…

Выбор, кажется, всё-таки есть, и формально он подобен фрондированию. Точнее, фрондёж отвлекает от настоящего выхода, для этого и поддерживается. Не нужно эзопова языка, не нужно умеренной критики. Выход вообще лежит за пределами профессии. Его, как ни странно, сформулировал Иоанна Предтеча, когда к нему пришли евреи, бывшие на службе (полицейской и налоговой, по нашим стандартам) у римских оккупантов. Полицейских он просил не быть более жестокими, чем от них требуется, налоговиков — не брать лишнего. Это называется «забастовка по-итальянски». Работа по правилам.

Тоталитаризм стоит — вопреки тому, что думал Макс Вебер, — вовсе не на механически-бездушной работе бюрократии. Наоборот, он стоит на том, что бюрократия вкладывает в деспотизм щепоточку своей души. Однажды освобождённый сталинский зэк встретил на улице своего следователя и спросил: «Что ты меня бил, я понимаю, это приказывали. Но зачем ты, избив меня до полусмерти, ещё на меня и помочился?» — «Ты знаешь, разобрало…» — виновато и честно ответил палач.

Интеллектуалы на службе деспотизма омерзительны именно тем, что не просто «выживают», не просто творчески выполняют заказ власти, а ещё докладывают немножечко от души. Их можно понять: с душой даже предавать легче. Но ведь не все же докладывают — некоторые находят правильный выход. Некоторые просто не усердствуют. Будет одной квартирой меньше, не беда. Не быть ходячим мертвяком — уже смертельная угроза деспотии.

Другие же, подобно евангельскому Никодиму, плоть от плоти номенклатуры, используют ночь для добра. Ночью свет нужен даже больше, чем днём: маленький человеческий огонёк заменяет Солнце, иногда с успехом. Нормальный мир нормален, потому что тёмное начало в человеке ограничено ночью. Есть система свободы, которая смягчает несвободу, зло, грех, существующие в отдельных элементах системы.

Ненормальный мир ненормален, потому что в нём темно и днём, и ночью. Никодим ведь, придя ночью к Христу за советом и вечной жизнью, днём делал вид, что с Иисусом незнаком. Возможно, он даже голосовал за Его распятие — во всяком случае, не протестовал. Зато решился помочь с похоронами. Как и Иосиф Аримафейский — член Синедриона, не отмеченный в учениках, зато отмеченный, когда ученики разбежались. Его собственная гробница стала зажигалкой, протянутой Богу. Свету много не надо, но без одной спички, хотя бы сломанной, и Христос окажется бессилен низвести огонь на землю. Если ночью мистер Джекил хотя бы сотую часть дневных усилий тратит, чтобы возместить зло мистера Хайда, то дни мрака сочтены. Просто потому, что зло растёт в геометрической прогрессии, а добро — в человеческой.

Адреса свободы

Один из российских учителей, измождённый кафкианским бумагооборотом, недавно воскликнул (в интернете, но не анонимно): «Ненавижу!» и сделал разумное предложение: а вот взяли бы все учителя всей страны и разом отказались бы составлять все эти безумные, бессмысленные бумаги! Разом и все!

«Если б все моря на свете… То-то громкий был бы всплеск!»

Что плохого в идее всем разом…

Ничего плохого! Отличное «что»!

Только на каждое «что» должно быть своё «как». И свобода именно «как», а не «что».

Как всем учителям в один и тот же момент отказаться выполнять бессмысленную работу? Технически? По деталям? Алгоритм? Кто назначит время? Кто оповестит «всех»? Кто и как определит, какую именно работу отказаться делать?

Российский оппозиционный фейсбук весь — одно большое письмо на деревню дедушке. Дедушка Свобода Макарыч, забери меня отсюда! Нас всех забери отсюда! Туда, где около печи ходит Вьюн и вертит хвостом…

Знаете, что будет человеку, который станет составлять базу всех российских учителей и каждому лично, адресно писать?

Вариантов немного: уволят, уволят и побьют в подъезде, уволят, побьют и посадят за экстремизм и нарушение законодательства. Долго ещё потом в Страсбурге будут вытаскивать несчастную репку из карцера.

Так что ж теперь, писем не писать? Писать, конечно. Узнавать адреса, обмениваться адресами, посылать свой адрес, знакомиться, обсуждать, что можно и нужно сделать без того, чтобы уволили. В пикеты не выходить пока — пикет это уже крайняя форма. Ничего не отказываться делать — пока. Всё исполнять. Просто знакомиться! Чтобы слова о свободе бросать не «в щель», как гениально обронил мимоходом Чехов, а точечно, адресно, в душу другому.

Можно назвать это словом «профсоюз», между прочим. Но, наверное, не нужно, потому что, если какой учитель вдруг посмеет создавать независимый профсоюз, а не приводной ремень, то его сразу уволят, подъезд, Страсбург.

Страсть создавать организации — опасная страсть, и непродуктивная. Организация — это как конверт без письма. Форма. Не организация, а самоорганизация. Без вывесок, без грантов, без статусов. Просто знакомство и единение. Не по всем вопросам, а вот по какому-то одному. Хотя, конечно, недурно бы расширить кругозор чуть дальше ненужной отчётности. Образованные же люди, должны понимать, что, подобно желудям, которые всегда от дуба, ненужная отчётность не от балды, а результат какого-то важного, пусть и невидимого процесса. Другое дело, что образованность российских учителей специфическая… Что ж, самообразование пока не очень запрещено! Самоорганизация и самообразование — близнецы-братья!

Свобода не дедушка, живёт не в деревне, не приедет и не заберёт, потому что свобода не в том, чтобы забраться в деревню, а в том, чтобы выбраться из-под сапожника Аляхина в свою жизнь. Создать эту жизнь с нуля, скажем прямо. Но для этого надо понять, что дело не в лишней отчётности, что тебя сапожник от власти — холодные сапожники, скажем прямо, с горячими кошельками и чистыми оловянными глазами — в харю тыкают селёдкиной мордой. Когда портрет Сталина в школе велят повесить, к примеру — и вешаем, граждане судьи, вешаем!

Есть адреса последние — адреса, откуда увозили расстреливать и ссылать. Адреса пустоты и безнадёжности. А есть адреса первые, адреса свободы — живых людей, только трусоватых и прячущихся в пустых надеждах на то, что «все одновременно», как-то вот так, не сговариваясь… Соседей по лестничной клетке, по улице, по городу. Коллег, друзей, врагов. Большинство из них всю жизнь работала на войну и рабство, но скрывает это от самих себя. Плохо образованные, мало приятные люди. Но именно их адрес и есть адрес свободы. Писать и писать на эти адреса, и, даже если письмо вернут за трусоватостью адресата, ещё писать, потому что свобода начинается не тогда, когда ты получаешь согласие другого строить свободу, а когда ты пишешь другому — в собственные руки и от собственного лица — о свободе.

Единство деспотическое и единство оппозиционное

Выражение «смена власти» вызывает в памяти уже немного устаревшее «смена белья». Марк Гальперин  в 2019 году пытался создать движение с таким названием. С «таким» — с властью, не с бельем. Гальперин призывал оппозицию к объединению, и оказался в тюрьме, но идея-то на свободе.

Конечно, объединение не через сужение — не через отказ от идей — а наоборот, через расширение, через добавление к конкретным политическим идеям ещё и идеи толерантности — как к друг ко другу, так и к тем, кого надо бы от власти остранить. Потому что Ганди наш рулевой! (Шёпотом: а Христос — наш корабль).

В большинстве призывов к объединению, которые я читаю, много матерщины и злости. Как в анекдоте, где человек прыгает к банану, подвешенному в трех метрах над головой, и отвергает указания на то, что в углу есть палка. Мол, прыгать надо. Пусть миллион человек подпрыгнет! Да нет, количество тут не поможет. И отказ от идей не поможет, лишь ухудшит ситуацию. Надо учиться дружить с носителями разных идей, кроме как раз идеи безыдейности, голой власти-людоедщины.

Кремлёвский дух есть как раз дух объединения через отречение от разнообразности, через оскудение, превращение людей в безмолвные либо одинаково говорящие единицы. Противостоять этому нужно объединением не такого же качества, но с другим вождём, а объединением, где цель — демократичность, толерантность, сосуществование, вежливое и спокойное отношение к взглядам друг друга — является одновременно и средством. Очень вкусно получается: не нужно ждать будущего, чтобы уже сейчас быть гражданином будущего.

Нужна ли русским американская грусть

Насколько для жителей России важно происходящее в США, Израиле, Европе? Не разумно ли сосредоточиться на свержении деспотизма в своей стране, не отвлекаясь на чужие проблемы?

Очень важно! Тот случай, когда чужая рубашка ближе к телу

Главная проблема России: туннельное мировосприятие. Оно порождает и расизм (чужой — тот, кто за пределами твоего кругозора). В России расизм очень силён, возможно, даже сильнее, чем в США, хотя его формы другие. Это ксенофобия по отношению ко всем национальностям, кроме русских — от украинцев и грузин до чукчей. Это расизм не только этнический, но прежде всего социальный: номенклатура, аппаратчики, силовики это особая раса, ненавидящие все прочие.

Протестное движение тем и отличается от демократического, что у него кругозор ограничен карманом. Дайте денег! У этих отобрать, нам отдать! Поделить по-честному, то есть, мне!

Люди не видят таджиков в подвале собственного дома, не видят украинцев и грузин. Не видят американцев — точнее, ненавидят. Ненавидят европейцев. Ненавидят детей — раз отказываются от ювенильной полиции, отстаивая своё право на деспотизм в семье.

Хрупка свобода и демократия в отдельно взятой стране. Их вектор — к всеобщности, глобальности, планетарности.

Сегодня особенно ярко проявляется единство человечество. Три истории про полицейских-убийц: в США убийство чернокожего, в Израиле убийство аутиста, в России убийство мелкого мора.

Думать, что это события друг с другом не связаны, как думать, что экзема на теле — это не россыпь кожных раздражений, а один пупырышек тут, другой там, лечить надо каждый в отдельности.

Пока отметим, что в России не только полиция не просто убила вора в магазине или на выходе из магазина, а преследовала до квартиры, вломилась в квартиру и убила. В России ещё и не сообщают имени жертвы. В США Джордж Флойд, в Израиле Ияд Халак, в России — Владимир. Случайность? О нет, свидетельство, улика, и очень важная. Сдавленность информационных каналов, засекреченность, цензура — конечно, под предлогом заботы о людях, то есть, патернализм, которым в США и в Израиле не пахнет.

Сопротивление злу словом

Маяковский мечтал, «чтоб к штыку приравняли перо». Прозвучало двусмысленно, как поэт, повелитель слов, он к этому времени уже сдулся именно потому, что орудовал словом как штыком. «Чтоб к штыку приравняли перо» означает ведь ненадобность штыка. Вот тебе слово — иди, сражайся словом. Вот если бы «штык приравняли к перу». Метафора сегодня вообще не очень понятна, потому что ещё в середине ХХ века вышли из употребления «перья» — узкие, часто заострённые даже с тыльной стороны стилусы, куда вставлялись собственно металлические перья. Тем более забылось, что «приравняли» — это про кусок хлеба и рыбы, это про паёк, который выделяли прежде всего человеку со штыком, а человеку с пером не особо выделяли, почему первые умножались, а вторые обильно умирали с голоду.

Есть у пера одно качественное отличие от штыка: лёгонькое оно. Плохо пишется? Вспомни анекдот военных лет о дистрофике, который едет в поезде на верхней полке, а внизу «нормальные». Вдруг с верхней полочки опускается ниточка, тихий-тихий голос: «Сигаретки не найдётся». Сигаретку привязывают, но верёвочка дёргается-дёргается, а подняться не может. Наконец, сверху опять голосочек: «Вы что, и спичку привязали?!»

Слово ничего не весит, в этом его сила. Сила невесомости, в которой даже штык будет парить в воздухе, а попробуешь в кого воткнут — сам и отлетишь. Это та самая сила, которая единственно и есть ненасилие, способное противостоять злу.

Историки часто говорят о такой непременной черте власти как распоряжение словами. Богатые и сильные определяют значение слов, слабые и бедные повинуются. Есть такая черта, только она вторична, иначе бы одни и те же семьи, династии, сословия правили миром. Первична не сила и не слабость, а человечность. Человечность же начинается там, где человек сам решает, что означает то или иное слово, и предлагает своё решение другим. Иногда следует соревнование, иногда восторженное принятие, иногда единодушное отрицание — не предсказуемо. Это и есть человеческая жизнь, и ничего иного свершить человеку не дано. Но как же это много! И вот Ленин, овладев Зимним дворцом, штыками и пушками, повелевает: это — коммунизм! Военный, но именно коммунизм. Маркс, правда, иначе определял коммунизм, но Маркса Ленин в гробе видел в Лондоне, Маркс из могилки не выскочит и не заспорит. Потом Ленин возьмёт и сменит определение: оказывается, коммунизм это что-то другое, в будущем, а пока нет, даже не социализм. За сто лет эти повелители слов вырастили целый народ, убеждённый, что слова — дело государственное, что смысл слов определяет сильный и властный.

Только это враньё, а то и хуже — неправда. Только согласие слабых и бессильных позволяет сильным и властным определять смысл слов. Не надо соглашаться, если не согласен! Пусть любовь будет любовь, а не инстинкт размножения и не совместное ведение хозяйства. Пусть коммунизм будет свободное единство свободных личностей. Пусть социализм будет взаимопомощь, а не чека.

Самое лёгкое — не отдавать врагу и угнетателю слова, но как же тяжело это даётся! Часто порабощённый вкладывает угодный поработителю смысл сам, упреждая, фальсифицируем слова первыми. Чтобы не наказали! Ведь может быть больно. Не каждый ведь папа Римский, который только улыбнулся, услыхав вопрос Сталина: «Сколько у папы дивизий». У Папы нет дивизий и штыков (алебарды вовсе не штыки), у него всего слово, с большой буквы Слово, но этого более чем достаточно.

Жить в лживом мире, где все слова означают не то, что они означают в мире нормальном, в мире мирном, в мире без штыков и насилия, жить, не разделяя лжи этого лживого мира, жить не по лжи — опасно и просто тяжело. Но это тяжесть слова. Тяжесть смысла. Тяжесть жизни. Как пёрышко! Одно пёрышко, другое пёрышко — глядишь, и крылья соберутся, и подымут туда, где нет лжи и её неизменных спутников — тоски и уныния, а есть общение и общность в правде и истине.

Свобода кулака и свобода объятий

Кулак в России больше, чем кулак. В России раскулачивали не только мироедов, но и бедняков. Кулаками объявляли не тех, кто богаче других, а тех, кто свободнее других. Духом свободнее, конечно, — к началу раскулачивания уже никакой другой свободы в России не было.

Прошло почти сто лет с начала раскулачивания, а ведь оно не закончилось. Вот идут по улице , извините, «опопричники». От слова «ОПОП» — «общественный пункт охраны порядка». Когда единоросссы именовались большевиками, а ватники совками, опопричники назывались дружинниками. Совершенное обычные частные лица — члены правящей партии, нынче не РКП, а ЕР, но программа прежняя. Идут примкнувшие к ним филантропы и благодатели. Видят на лужайке в общественном парке бездомных бродяг-выпивох. Подходят и прогоняют, поигрывая увесистым аргументом — кулаками.

На поверхности малая патология. Если бездомные нарушают закон, — вызывайте полицию. Конечно, этот закон и эти полицейские на самом деле — инструменты мощного антиправового строя, которые убивают и калечат куда больше людей, чем все преступники России, вместе взятые. Но опопричники придерживаются другой точки зрения — собственно, ОПОП и создан при полиции, они её помощники, и помощь — информационная. Увидел правонарушение — вызывай. Ну, это мелочь, конечно. Не расстреляли на месте по революционной совести, и слава Богу!

Под малым, под нарушением права — патология души. Один из вдохновителей и организаторов таких зачисток объяснил, что действует по принципу «свобода твоего кулака заканчивается там, где начинается моё лицо». Выпивоха в парке — для него кулак.

В древней Руси по такому же принципу большинство населения именовалось смердами. Так бояре, ходившие в меховых шубах даже летом, обозвали крестьян, которые ходили в зипунах и, простите, смердели овчиной. Для бояр запах овчины был кулаком в лицо. Я иду, а он мне воняет!

Сегодня в России кулак — это и тот, кто смеет вонять мне в лицо, кто смеет мне в лицо тыкать свой фиолетовый гребень или стекляшку в пупке, да просто нагло смотреть в глаза. Наглый взгляд — удар в самое моё сердце!

Эх, где те времена, когда по улицам нельзя было в шортах пройти — только по пляжу. Когда каждый сверчок знал свой шесток, каждый кулак был на каторге, а каждый мальчишка при виде взрослого отдавал честь, деньги и всё-всё-всё!!!

Эти времена позади, но эти времена и впереди! Вот раскулачим всю эту сволочь, и опять воцарится благорастворение людей!

Единственное, что изменилось в этой патологической душе с времён большевизма, — она стала как бы православной. Оправдывая свою борьбу с кулаками (в число которых попали, кстати, иностранные миссионеры — каждая проповедь корейца или американца в России есть удар в нашу веру!), теперь объясняют не от Ильича, а от Павла:

«Но я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником; с таким даже и не есть вместе».

И делает вывод: «Вы считаете, что помогать человеку оставаться всем тем, о ком пишет Апостол — это не грех?»

То есть, защищать право быть бродягой-пьяницей означает совершать грех помощи грешнику!

Заметим, что в списке апостола не только пьяницы, но и «злоречивые», «лихоимцы» (коррупционеры), и «блудники» — ну, кто из мужиков не блудник? То есть, очистив социалистический город от бомжей, возьмутся за очистку от блудников, матерщинников — впрочем, к «злоречивым» относятся не только матерщинники, но и хулящие власть, не так ли? Впрочем, опыт показывает, что лихоимцы могут спать спокойно — ведь они власть предержащие. А на власть добровольные инквизиторы не покушаются, они её чтут и в ней соучаствуют. В общем, сажать будут избирательно. И это единственные реальные выборы в пост-революционной России — выбирают, кого посадить надолго, а кого не очень надолго.

Понятно, что апостол Павел ко всему этому отношения не имеет. «Не сообщайтесь» — это вам не рейды опопричников. Но это мелочь, интересная только для тех, кто превращает христианство в ленинизм как брюки — в шорты.

Важнее другое. Изречение «свобода твоего кулака… моё лицо» плохо в принципе. Не потому, что слишком легко безгранично истолковать существование другого как «кулак» и ещё безграничнее считать своим лицом весь земной шар. Свобода не кулаками меряется. Свобода меряется объятиями. Свобода моих объятий заканчивается там, где другой не желает обниматься. Это плохая новость? Что ж, закончим хорошей: свобода чужих объятий заканчивается там, где начинается моя свобода не обниматься. А уж объятия сатаны или Христа, — каждый решает сам.

Красноречие и беломолчание

Владимир Ленин призывал к агитации и пропаганде. Неуклонно разъяснять линию партии… Вербовать сторонников… Разоблачать и переубеждать…

Гитлер тоже и призывал, и убеждал.

Только вранье, что Ленин кого-то сагитировал, или что Гитлер был великий оратор. Большинство за ними никогда не шло, власть их держалась на лжи и насилии, а несогласных они просто убивали.

Сегодня совестливый человек, утирая кровь и сопли, идущие из души, по которой долбанули избирательной урной, шепчет: «А я буду налаживать с вами диалог! Я постараюсь вас переубедить!! Демократия начинается с диалога!!!»

Демократия, действительно, начинается с диалога, но диалог этот ведётся отнюдь не с долбающими. Поздно поить боржоми тех, у кого почки отвалились.

Сравним век нынешний и век минувший. В 1968 году в Москве было 6 человек, способных выйти на площадь, в 2012 — около шестидесяти (считать следует, разумеется, не тех, кто способен выйти на разрешённую площадь, будь Болото, Сахарова или Кольцо, а именно тех, кто выходит на всё ту же Красную площадь). Рост в десять раз — да это отлично! На самом деле, можно приплюсовать и тех, кто пошёл наблюдателями — это в определённом смысле труднее даже, чем выйти на площадь, и тогда получится рост в 200-300 раз.

А теперь вопрос: разве этот рост достигнут благодаря тому, что диссиденты и правозащитники кого-то убедили или хотя бы пытались убедить? Данибожежтымой! Они пытались, но это была пустая трата времени. Важнее то, что они существовали, скандалили, ходили в суды, — в общем, жили.

Так на новом материале обнаруживается простейшая истина: лучшее слово — это личность. Преподобный Серафим Саровский сидел в лесу, Богу молился, а тысячи людей к нему шли и менялись. Конечно, кроме преподобного Серафима были еще десятки молитвенников, к которым никто не шёл, но, изучая их биографии, легко увидеть, что это и хорошо, а то бы они такого наговорили, что газета «Радонеж» покраснела бы.

Красноречие это хорошо, но красноречие — как музыка, которая состоит из тишины, украшенной звуками. Красноречие состоит из молочно-белого молчания, которое иногда вспыхивает словами. Этим молчанием молчал Иисус, когда Пилат стёбно вопрошал, что такое истина. Перед односельчанами Иисус распинался, а перед распинающими Его молчал — и учеников Он послал проповедовать Воскресение «до концов земли», то есть, «куда Макар телят не гонял», а не к Пилату и не к Синедриону, хотя оные были совсем под боком.

Св. Димитрий Ростовский сравнивал жизнь с базаром, на котором каждый продаёт своё слово. Большинство на базаре — люди, которые ещё не определились с выбором, и к политическому базару это тоже относится. Если человек приверженец компьютеров «Эппл», не стоит тратить время и пытаться убедить его купить компьютер «Самсунг» — за это время три «Самсунга» можно продать колеблющимся. С теми, кто голосовал за Путина (это меньшинство голосовавших, не говоря уже о том, что это меньшинство граждан) бессмысленно налаживать диалог. Эти люди понимают лишь силу, поэтому они и за кулак. Их больше, чем демократов, и можно всю жизнь потратить — без малейшего результата — объясняя силовикам, что сила это не метод.

Лучше потратить то немногое время, которое есть у занятых людей на пропаганду и агитацию, обращаясь… Обращаясь к «болоту»? К соседу по лестничной клетке? К тому, с кем ты сжат в метро? Ой, нет — это будет попросту чесание языка и разговор пикейных жилетов. Ситуация не та, чтобы кого-то убедить, потому что в этой ситуации говорящий, убеждающий остаётся для собеседника безликим, а убеждает лишь слово, исходящее от симпатичной личности.

Детей своих убеждайте! Что, стрёмно? Дети-то нас как облупленных знают, поэтому плевать и чихать хотели на наши убеждения? Ну, всё не так плохо — дети, конечно, кочевряжатся, но деться им некуда, всё равно будут похожи на нас. Владимир Ильич, в конечном счёте, всё равно повёл себя как его отец, только тот был пытался просветить одну губернию, а сын с целой страной обращался как с Филипком. Отец Гитлера больше всего любил свою пасеку, и сынок с немецким народом обращался как с роем пчёл, а кого считал необходимым, того окуривал газом. Формы меняются, содержание остаётся — если, конечно, в нас есть содержание.

Если провести опрос среди нынешних участников демократического движения, то вряд ли найдётся хоть один человек, которого убедил какой-то демократ предыдущего поколения. В этом сила демократии — она не передаётся, она не внушается, она вырастает из внутренней потребности человека в свободе. Вырастает либо прямо — тогда это демократия, либо криво — тогда это деспотизм. Отдельного «семени деспотизма» нет. Несвобода есть всего лишь извращённая свобода, а вот про свободу нельзя сказать, что она извращённое рабство. Хотя, конечно, сторонники деспотизма убеждены, что демократы так же любят деспотизм, как они, так же деспотичны, только ещё и лицемерят. Демократ убеждён в искренности деспота, только это искренность заблуждения и греха.

«Промолчи — попадёшь в палачи». «Не могу молчать». Всё это верно, когда человек — Галич или Толстой. Большинство людей своё несогласие лучше выражает по Пушкину — «народ безмолвствует». Не верь, не бойся, не полемизируй. Молчание — знак согласия? Да, любой диктатор, заткнувший рот народу, исповедует этот принцип, но и он знает, что молчание — знак ничего. Поэтому и организуют всяческую высурковскую пропаганду, поэтому такой неудержимый словесный понос у тех, кто мочит, фальсифицирует, лжёт. Разговаривать с ними не о чём и незачем.

Конечно, есть ещё «молчаливое большинство». То, которое сидит перед телевизором и смотрит первую программу. Ворчит, но смотрит. С ним — стоит разговаривать?

Как сказать… Проще всего, воспользоваться аналогией. Есть смысл поговорить о Христе со случайным попутчиком в поезде, но нет — с пьяницей, и если пьяница попутчик, то — молчать. Есть смысл поговорить о Христе с атеистом, но нет — с тем, кто исправно посещает церковь, чтобы послушать, как настоятель из мерседеса (непременно из мерседеса! Нищих-то чего слушать, мы и сами нищие) с богохульным и хулиганским призывом «Русь святая, храни веру православную!» Ежели человек деградировал до «русь святая, храни», значит, с ним так же бесполезно говорить о Боге, как с солдатиком, который Иисуса тыкал копьём, чтобы проверить, сдох или нет. Сдох Иисус, воистину сдох, поэтому приидите, поклонимся единственному живому божеству — Святой Руси, которая хранит православную веру в чемоданчике атомном.

С диктаторами не говорить, с подручными диктаторов не говорить, и, главное, не бояться, что отучишься разговаривать вообще. Наоборот. Сперва научиться не разговаривать с палачами и их подручными, которые так и набиваются на разговор, а иногда и деньги получают за то, чтобы всё наше время занять диалогом бессмысленным и беспощадным. Большинство, впрочем, бесплатно защищают палачей — не будем циниками, подобно им. Получают психологическую выгоду, ну и возможность спокойно быть предпринимателем, учителем, кассиром, завотделом, пенсионером и т.п. Говорить с таким большинством не о чем и незачем. Дай Бог, чтобы они нас не уговорили, как уговаривают бутылку водки.

Потом, научившись не разговаривать с палачами разных калибров, мы научимся разговаривать с толпой вокруг эшафота. Толпа вокруг эшафота — это люди, они вокруг эшафота лишь потому, что эшафот у нас — в половину России, каждый рядом с ним, хотя большинство этого не видят и видять активно не хотят. Трудно ведь жить рядом с эшафотиком-то.

Нынешняя оппозиция малоразговорчива: склонна повторять штампы, предпочитает не говорить, не обсуждать, а молча стоять толпой, заменив способность говорить на беленькую ленточку. Что ж, палачам и их свите демонстрируем белое молчание, но вот жертвам — слова, и побольше, да и деньги не помешают, а всем остальным, начиная с собственных детей — красноречие, только чтобы красный был не эшафотного оттенка, а как паруса Ассоли.

* * *

Любопытно, что российский закон о запрете митингов, в числе прочего, запрещает появление на митингах и демонстрациях в масках. Ну, конечно, запретители сами-то норовят именно в масках, поэтому они «врагам» и запрещают то, что сами считают грозным средством борьбы…

Вся ничтожность российской «оппозиции» видна из того, что она обжаловала закон о запрете митингов в «конституционный суд». Который, разумеется, постановил, что это — закон о разрешении митингов, что все запреты лишь обеспечивают безопасность врагов народа во время выражения ими антинародных чувств, так что жалоба необоснованная. Жалуясь в этот «конституционный суд», лишь расписываешься в том, что ложь — это правда, что твой палач — твой брат и т.п.

Гениальнейшее у Пушкина — описание психологии дворянина уже после захвата осажденной крепости. Это провиденье всех послереволюционной истории России. За последние лет пять с трудом часть интеллигенции оставила психологию «у нас одна страна на всех» и пришла к психологии «у нас своя страна, у них — своя». Горькая же правда та, что у «нас» нет никакой страны. «С Россией кончено» — сказал один украинский (коктебельский) писатель еще в 1918-м году.

Мы дважды «не от мира сего» — как христиане и как захваченные большевиками. Не от мира сего и не от России сей. Ну, и происходит расслоение на Гриневых и Швабриных. Это — у тех, кто вверху, а у тех, кто и в мирное время был ничем, как я, выбора нет. Пономарю Яшке и при императрице, и при Пугачеве один пердомонокль.Там дно и тут дно. Это Немцов с Касьяновым, Белковский с Гельманом упали с вершин, а я и при Брежневе был социальный нуль, и при Ельцине, и при Путине. Только вода была чистая, а теперь мутная — существенное различие! Но я-то ведь первые треть века прожил ровно в такой же мутной воде, мне даже отчасти легче, привычно… Ну что ж, надо работать все равно работу, которую Бог перед твоими глазами как морковку вертит… И манится, и колется, и страшно, но что ж делать… Как говорил Нельсон, подтягивая кальсоны, «дьюти нон-фрии»…

Если что-то запрещено говорить, то это говорить надо!

Россия вместе с Гитлером развязала Вторую мировую войну, поляков в Катыни расстреляли русские в отместку за поражение в 1920-м, у нас кровавая гебня, Путин лично распорядился взорвать дома, чтобы придти к власти, Дмитрий Донской был прихлебателем Орды, Иван Грозный садист, равному которому не было в XVI  веке, мы всегда были азиатской деспотией в европейской (местами) шкуре, угроза всей планете, в школах должно быть сексуальное просвещение, аборты нельзя запрещать, однополые браки надо разрешать, свобода слова абсолютна, нельзя запрещать ни Майн Кампф, ни сатанистов, ни наркотиков, ни оружия, ни-че-го, исламский терроризм и вообще экстремизм, превентивные войны и общественная безопасность - мифы, фуфло, прикрытие своего людоедства, ради спасения людей можно лгать палачам, но обществу нельзя лгать ни ради спасения евреев, геев, ни-ко-го, любые традиции это хобби, которые нельзя навязывать другим, убивать нельзя никого никогда, ни смертной казни, ни войн, полный пацифистец, государства должны быть заменены единым всепланетным социумом с прямым тайным всеобщим голосованием. Что там ещё запрещено пропагандировать? Подскажите, я всё озвучу.

Убеждать значит побеждать

Одна русская эмигрантка написала в 2019 году:

«Достаточно не молчать. Говорить об этом. Сделать так, чтобы везде и всегда это стало главной темой после «здравствуйте». Потому что цинизм и сарказм не избавит нас от ответственности за убитых Россией в Грузии, Украине, везде, где Россия с нашего молчаливого согласия ведет войну».

«Не молчать» очень опасно в России. Если не для назначенных изображать вольнодумство, то очень и очень опасно. А главное — с кем не молчать? С друзьями, с родственниками? За столом о политике не говорят. Да и уже давно размежевались, именно потому, что я «не молчал». А что толку?

Не молчать на разрешённых митингах? Тоже не способ. Тоньше как-то надо работать, а как, сразу и не скажешь. Тоньше жить. Капиллярнее. Но цель — не прокукарекать, а убедить. Даже не переубедить — поэтому говорить надо с теми, кто ещё не очень убеждён. Посылать сигналы в пространство, что, мол, земля круглая, Крым украинский, свобода важнее стабильности и безопасности и т.п. Ну вот как с проповедью — хорошо проповедовать, но куда важнее быть таким, чтобы сигналить даже не мордой лица, а пластикой тела — есть Бог, Христос воскрес, убивать нельзя никого и никогда...

Молчание как осознанная тактика, молчание убедительное и многозначительное — очень даже разумно и конструктивно, а уж как молчать не предательски, а убедительно, это каждый должен сам, сам, сам. Молчание может быть частью речи, если речь часть личности.

Ангел противоречия и бес инаковости

Диссидентская легенда гласит, что однажды Бродскому сказали, что Евтушенко выступил против колхозов. «Если он против, то я за», — якобы ответил поэт, подтвердив тем самым правоту ленинградского суда, разглядевшего в нем антисоветский элемент.

На первый взляд, может показаться, что Бродский выступил в роли одержимого бесом противоречия, но ведь, заметьте, «против» выступил Евтушенко. Бродский противоречил противоречащему, то есть одобрял, но само это одобрение, однако, оказывалось противоречием в квадрате, противоречием намного более антисоветским, чем выступление Евтушенко.

Евтушенко выступил в роли того ангела, который противоречил Богу в оценке Иова. В русском переводе этот ангел назван сатаной, но в подлиннике он — не падший ангел, не бес, а один из служителей Божиих, вхожий к Богу (чего о сатане никоим образом сказать нельзя). Этот ангел — «противник», «обвинитель», но он противник не Богу, а человеку, и обвиняет Иова, а не Творца (в отличие от Иова). Это ангел противоречия, и Евтушенко и был таким ангелом — он сомневался в том, нужны ли колхозы для социализма, почтительно противоречил решениям ЦК. Тогда как бес Бродский не только не противоречил ЦК, но существовал помимо ЦК. А вот этого он (не ЦК, а Совок) потерпеть не мог.

Советская власть погибла, когда стала бороться не только с бесами, но и с ангелами. В диссиденты стали записывать всех, кто противоречил, и в конце концов, как мы знаем, диссидентами оказались все, даже те, кто записывал.

Прочность всякой власти прямо пропорциональна её терпимости к возражающим. Вот в обряде поставления православного архиерея прямо записано, что поставляемый не должен выпендриваться, а должен сказать: слушаюсь и ничесоже вопреки глаголю. Но уж став единожды архиереем, человек получает полное право противоречить тем, кто его архиереем сделал. Епископы, эти земные ангелы, пользуются этим правом вовсю — ни одна религия мира не богата так на споры и конфликты, как христианство.

Сам Творец может найти общий язык с противоречащими Ему — более того, только с противоречащими можно найти общий язык. Поддакивание не есть язык, с одной стороны; с другой — поворачивание спиной, эмиграция есть отказ от языка. Поэтому старинная загадка о возможности спасении чертей не имеет ответа, поскольку является лингвистическим абсурдом. Если бы черт попросил о спасении, он бы спасся, но черт по определению есть тот, кто отказался обсуждать вопрос о спасении и провозгласил себя выше этого понятия.

Прилагая всё это к российской жизни, жалеешь власти, как иные жалеют бесов: ей не противоречат. Более того, на противоречащих ангелы-хранители власти цыкают так, как на Евтушенко не цыкали. Вновь и вновь возрождаются все самые гнусные стереотипы придворной журналистики, одинаковые для всех времен. Всякого сомневающегося объявляют гнусным интеллигентиком, одержимым бесом противоречия, мелочно выискивающим недостатки.

Конечно, земля и небо — две большие разницы. На небе противоречий не боятся, потому что знают цену словам и умеют с ними обращаться, тем более наслаждаясь жизнью в парадоксах, что эта жизнь вмещается в созерцание цельной Истины. Милые противоречат, только тешатся. На небе нет бесовской инаковости, потому что на небе знают цену Иному, знают, что, сколько ни пыжься, хоть ангел, хоть человек, но каждый все равно будет иным, нежели Творец, иным, нежели собрат по роду человеческому или ангельскому. Подчеркивать, что ты иной, упражняться в инаковости, щеголять этим — на небе просто глупо и заканчивается падением ниже земли.

А вот кто упал на землю — то есть всё человечество, как прогрессивное, так и регрессивное, — у того проблемы прямо противоположные. Здесь и сейчас человек боится противоречить, всю жизнь отучается противоречить и избегает тех, кто ему противоречит, пока вконец не помрет, сперва душевно, потом и телесно. Или если уж начнет противоречить, то получается как-то криво и пошло, потому что для того, чтобы противоречить со вкусом, надо быть иным, а вот с этим проблемы. Самое легкое решение — объявить себя иным, поверить в то, что ты не такой, как все. Тут-то тебя и возьмет, кто не поленится, голыми руками. Верить надо совсем в другое, только тогда и станешь не таким, как все.

Промолчи

Что может и должен делать достойный человек, оказавшийся в недостойной ситуации? Ни-че-го! Он может и должен сделать Ничего! Галич ведь был неправ, когда написал «промолчи — попадёшь в палачи». «Советские люди» вовсе не молчали — они говорили, они «поддерживали политику партии и правительства». Говорили одни с энтузиазмом, другие без энтузиазма, но именно говорили, кощунственно используя дар Божий — речь — для подкармливания сатанизма. Кто молча, тот уже был враг народа, и слово, сколь угодно формальное, вытаскивали клещами. Заметим, что диссиденты главное совершали не словом. Академик Сахаров? «Вернул награды». Это — поступок, а слова были вторичны. Горбаневская? «С новорожденным ребёнком, вышла на площадь». Новодворская? «Выдержала принудительное кормление и психушку».

Да, все поименованные говорили и писали, но главным было — действие как Слово, действие как подлинное слово в сточной яме слов обесцененных. Ведь были и «придворные диссиденты» — да сами генсеки, как нынче президент, были первые в бесконечных словоизвержениях о том, какая плохая власть, какие коррумпированные чиновники, как надо всё менять.

Прав был Пушкин: «Народ безмолвствует» — и в этом безмолвии заключена величайшая угроза для власти. Промолчи — и этого уже достаточно, когда все вокруг считают своим долгом хоть немножечко, но сказать против Украины, хотя бы на уровне мягкой лжи типа «Майдан начался как февральская революция, а закончился как октябрьская».

Не участвовать во лжи. Это не означает жить не по лжи, но жить не по лжи это такой максимум… Просто научиться молчать. Не состоять, не одобрять (осуждать — не обязательно). Не бояться, когда тебе бросают в лицо «молчание — знак согласия». Кто так говорит — знает, что это враньё, потому и вымогают слово в свою поддержку. Молчать — очень трудно, особенно, если молчать и лицом, и действием. Это великий подвиг — не выйти на правительственный митинг, на казённый субботник. Настоящего, полномого молчания ни от кого, кроме себя, нельзя требовать.

Молчание не означает бойкот. Бог — молчит. Напрасно думают дети греха, что общаются с Богом, когда ходят в церковь, когда совершают богослужения и крестные ходы. Они общаются с пустотой. Бог там есть, но молчит, и молчание это хуже смерти, хотя мёртвые души об этом не догадываются, ведь они и не имели опыта слушания Бога. Страшная вещь — религия без веры, религия, выстроенная вокруг Бога, Который не отвечает, с рекомендациями, как переживать Божий бойкот, как его выносить, как своими средствами заменять Бога, имитировать Его слова неизреченные.

Бог — молчит, но не бездействует. Бог делает то, что позволяет Ему свобода — Он, как сказал Господь Иисус, «посылает солнце с дождём и добрым, и злым». Пусть у всех будет еда и питьё! Никаких санкций! Конечно, природные бедствия остаются — но страшны не природные бедствия, а человеческие бедствия, и в природных бедствиях самое ужасное не смерть, а человеческий грех, на этих бедствиях паразитирующих. Страшны предсмертные мучения, но если при этом рядом равнодушный врач или медсестра, они умножаются вдесятеро. Жуткая трагедия в Японии, когда море погубила двадцать тысяч человек, не была омрачена мародёрством, озлобленностью, проклятиями — и потому осталась жуткой природной трагедией, но не стала трагедией человеческой. А многие куда менее жуткие природные драмы превратились в кошмар из-за человеческого греха. Да любой неурожай — не голод, неурожай превращают в голод именно люди. Не надо! Не надо удушать голодом ни других, ни самих себя (да самих себя никто и не удушает, кроме уж совсем исполинов, как та же Новодворская). Ограничиться неучастием во лжи — каждый по своей мере и ещё чуть-чуть, за ближнего — и продолжать делать добро и добрым, и злым, конечно, строго соблюдая порядок очередности. Человек-то не Бог, на всех сил не хватит.

Промолчи — как подсказывает Евангелие — попадёшь на крест. Иисус промолчал перед Пилатом. А вот перед Богом молчать не стоит, но это уже немного другая глава Евангелия.

России нужна не проповедь демократии, а демократия!

Миссионерство плохо для миссии религиозной, плохо и для миссии политической.

Наибольших успехов Церковь добилась в эпоху, когда миссионерства не было. Были просто х., которые — как апостол Павел — работали как работали и до обращения, а на досуге рассказывали о Боге. Конечно, были и освобождённые проповедники, но «освобождённый проповедник» всё-таки довольно печальное явление, печальное не для аудитории (она-то довольна, лишила человека свободы), а для проповедника. Он лишился профессии, он подсел на иглу зависимости от веры. Во всяком случае, в историю вошёл как идеал миссионера вошёл именно апостол Павел с огромными иглами, которыми он сшивал полотна шатров.

Великие миссионерства Средних веков обернулись показухой и формализмом. Церковь оказалась чем-то вроде пиявки — раздулась, но кровь-то была не Христова, да и не кесарева, а обычных людей, только подневольных. И это даже в наши дни называют «христианское общество». А мир, освободившийся от пиявки, стало быть «пост-христианский мир». Слава Богу за всякое освобождение — и мир перестал быть лицемерным, и Церковь перестала быть пиявкой. Без Церкви найдётся много желающих попить кровушки офисного планктона, бескровного и беспощадного.

Политическое миссионерство плохо ровно тем же: оно лишает миссионера чувства аудитории, осязания реальности, аудитория же получает подгоревший продукт.

В России неудачу демократии объясняют в лучших большевистских традициях — объясняют сами миссионеры от демократии. Недопроповедовали, были недостаточно убедительны, не дали внятного идеала.

Какое уж там — недопроповедовали! В начале 1990-х сплошным потоком лилась проповедь свободы и демократии по тем же самым арыкам (да и теми же людьми часто), по которым лилась проповедь ленинизма-коммунизма. В 1996 году, когда спойлером Ельцина выступили коммунисты, уж так проповедовали демократию, так проповедовали...

Лицемерно проповедовали! Проповедь демократии казнокрадами, проповедь демократии, когда надо было дать людям свободу зарабатывать, проповедь демократии одновременно с постоянной реставрацией государственной монополии на всё, — это вернее воспитывало ненависть к демократии, чем любые речи любого гебешника.

Что до того, что демократы не предложили народу («людям», с ударением непременно на последнем слоге) внятного идеала — недоразумение. Тому нечего идеал искать, у кого идеал за плечами. Идеал демократии за Шереметьево и за Камчаткой, живёт и в ус не дует, и всякий разумный обитатель России этот идеал обожает и мечтает стать обитателем этого идеала, хотя бы в израильском, чешском, ну а лучше всего — канадском варианте. Другое дело, что для эмиграции нужно много усилий — и при этом тебе гарантированно будет хуже, только твои дети попользуются. Так ведь то же самое и со строительством идеала в России. Польский опыт, да и любой опыт любых стран соцблока показывает, что победителей не судят, но и не награждают. Как в Евангелии сказано, сеют одни, жнут другие, а ржут третьи — которые и не сеют, и не жнут, а просто копошатся у кормушки, благо нефть есть.

Строить демократию в России по определению занятие, убыточное для строителей. Выгоднее поселиться в уже готовом доме. Убыточное, а главное — успех не гарантирован. Ведь демократия, свобода, процветание — это исключение, это чудо, такое же, как чудо, что не все приматы обезьяны, а встречаются люди. Во всяком случае, один мудрец утверждал, что людей есть смысл искать, но только днём и только с фонарём.

Самое глупое в проповеди демократии — утверждать, что её победа неизбежна. Ещё как избежна! О процветании и говорить нечего. Две трети человечества преспокойно обходятся без демократии, мира и прогресса, как обходились без них 20 тысяч лет. «Запад», «Первый мир» — такое же невероятное завихрение как воскресение и вера в воскресение. Нечто, чего не должно быть, а оно — есть. Но миссионеры проповедуют воскресение, но не воскресают — они довольно последовательно заканчивают жизнь преждевременной и насильственной кончиной. Миссионеры — не путать с миссиями, организациями. Организм умирает, организация не может умереть, потому что организация мертва изначально.

Демократия и свобода случаются не потому, что они неизбежны и самоочевидны, а потому что человек — не скотина, которая ищет самоочевидного и неизбежного. Во всяком случае, человек не рождён скотиной, если он оскотинивается — это его личный подвиг, его выбор, его драма, быстро превращающаяся... быстро превращающаяся в трагедию для других. В войны, в насилие, в ложь, в порабощение. Вот эти уж умеют себя подать! Эти уж так себя проповедуют, что никаких апостолов не надо. Достаточно одного пятнышка трусости, одной царапинки в человечности — и вот уже вяленая воблушка с тараканом Кафки празднуют свадьбу. Ну что ж, у рабства и лакейства своя улица и свой праздник на ней, а у свободы и человечности — улица та же, а праздник совсем другой, и ты тогда ты, когда ты с праздником человечности и свободы.

Захватить власть или победить на выборах?

Ленин был Смердяков: презирал людей и полагал, что только смерть источник жизни. Он всегда проигрывал на выборах и всегда побеждал в интригах, потому что был социопат-манипулятор. Россия была отсталой страной, но и в ней Ленин никогда бы не пришёл к власти, если бы не милитаризм, помноженный на войну. Как стервятник, Ленин сидел за границей и каркал, а в подходящий момент прилетел и ухватил власть.

Это не такой уж редкий случай. Александр Македонский и Ахилл, Наполеон и Тамерлан, — все великие и невеликие завоеватели были политическими стервятниками.

Самое тяжёлое следствие векового правления наследников Ленина по духу и плоти то, что многие желающие свободы не понимают свободы, не доверяют свободе и хотят добиться свободы не через свободу, слово и совесть, а через стервятничество.

Вновь внутри и вокруг России полно людей с психологией стервятников, которые считают единственным способом победы над несвободой — в момент какой-нибудь катастрофы перехватить рычаги диктатуры.

Именно это попробовали сделать те, кто кричал о необходимости «поверить Горбачёву», а потом — «поддержать Ельцина». Очередной диктатор рассматривался как рычаг, кризис — как точка опоры, которая даёт возможность перевернуть груду, народом именуемую, вонючую, инертную, враждебную свободе.

Но если груда такая вонючая, то как её ни переворачивай, будет всё та же вонючая груда.

Страшно вспомнить, но и Путина многие нынешние политэмигранты и пятая колонна поддерживали ровно по тем же соображениям. Да что уж там — даже Адам Михник...

«Торговый рупь широк, да короток, земляной тонок, да длинен». Диктатура бывает успешна, но диктатура всегда ведёт лишь к другой диктатуре, и так в течение тысячелетий. Даже если Ходорковский и ему подобные сумеют в момент очередного обвала — который они пророчат, призывают, на который надеются, потому что они и поднялись на обвале горбачёво-ельцинской эпохи — сумеют, как стервятники, воцариться над Россией — это будет всего лишь ещё одна форма номенклатурократии, кланового деспотизма украинского типа. Всё лучше путинизма? Вот это и есть суть путинизма — «всё лучше того, что было!» А почему, собственно?

Потому что ненавидят не свободу — свобода понятие абстрактное, её и любить толком нельзя, её можно только проживать. Ненавидят людей, не доверяют людям, презирают людей. Людей принимают лишь в качестве подчинённых, охранников, учеников, воспитанников, в идеале — сироток. Недаром вершина достижений Ходорковского — детский дом с директором-чекистов в дворянской усадьбе, конфискованной большевиками и оказавшейся у бывшего сотрудника райкома комсомола в частной собственности.

Любимые аргументы трусов, боящихся людей, социопатов, умеющих разговаривать только с экранами компьютеров — те же аргументы, что у Путина. Постоянные напоминание о «коричневой чуме» — вот американцы немцев коврово разбомбили, скрутили, и теперь Германия как шёлковая. Японцев двумя бомбочками разбомбили, скрутили, и теперь Япония как шёлковая. «Кольми паче»... «Не так ли и мы...»

Нет, не так! Хватит реинкарнаций Ленина, Горбачёва, Ельцина, Путина!

Немцы не потому стали демократичными, что их добрые американские дяди изнасиловали, а потому что американцы не стали насиловать Германию, а дали ей свободу — то есть, деньги и возможность ими распоряжаться. Отвергли план превращения Германии в кастрированную аграрную страну. Япония не потому стала демократичной, что радиация благотворно влияет на сердца и мозги, а потому что сами, изнутри, отреклись от милитаризма, увидев его истинное лицо — атомный гриб.

Не говоря уже о том, что не было бы Второй мировой войны, если бы не одна и та же психология страха не отравляла американцев, англичан, французов наравне с немцами, японцами, итальянцами. Страх перед безработицей привёл к власти Гитлера, страх перед коммунистами сделал Гитлера приемлемым для Запада, и даже Освенцим стал возможен из-за страха, что свои — американские, британские — антисемиты не одобрят борьбу с антисемитизмом Гитлера. Страхи не исчезли до конца, и поэтому остаются безумные ядерные арсеналы (а с атомным оружием всё, что больше нуля — безумие), остаются безумные войны, могущие взорвать всю планету.

Именно страхом, что слово бессильно перед силой, объясняется поиск прошлых «прецедентов»: французская демократия якобы из взятия Бастилии выросла, английская из отрубания королевской головы... Демократии вырастали вовсе не из штурма Бастилии и головорубления. Из штурма Бастилии вырос кровавый террор Робеспьера и преступный империализм Наполеона. Демократия всегда вырастала из слов, а не из убийств. «После этого не означает вследствие этого». Иначе мы обречены как Раскольников — искать, какую бы старушку зарубить, чтобы стать Наполеоном, кому бы голову отрубить, чтобы демократия расцвела. Насилие в истории было, но оно мешало истории, а не помогало. Да мало ли что было: как человек рождается из чрева женщины, а не проходит всю эволюцию по новой, начиная с образования аминокислот, так демократия не обязана повторять всех уродств, сопроводавших её зарождение в истории.

Не нужно сильно сердиться на образованных, даже интеллигентных людей, которые отчаялись в способности жителей России избирать свободу. Отчаявшихся можно понять — они же родились в несвободе, они толком свободы и не знали никогда, а вот атмосфера манипуляций, интриг и прочих райкомовско-чекистских прелестей это наше, с колыбели до могилы. Сердиться не надо, но и поддерживать не стоит.

Узок путь к демократии и долог, но только он ведёт к демократии, никакая не оккупация — соотечественниками или иностранцами, злыми или добрыми. Этот путь и Америка ещё вполне не прошла, не говоря уже о других странах. В любой момент может порваться, сорваться, обрушиться. Но другого пути нет, всё остальное — просто гниль в приятной упаковке. Путь к свободе лежит через выборы, через апелляцию к уму и сердцу обычнейшего человека. Только благодаря выборам и агитации на них пришли к демократии Германия и Япония, а не благодаря командам «прогрессоров» и военным базам. Страдания, оккупация, насилие ничего и никогда не улучшают и не лечат, лечит свобода, именно свободу американцы и принесли немцам и японцам. Именно этой особенности американского отношения к жизни не могут понять даже те в России, кто вроде бы симпатизирует Америке. Симпатизирует худшему в Америке — силе, а не лучшему — свободолюбию. Если бы американцы были только надзирателями за немцами и японцами (как стервятники хотят быть надзирателями) — не было бы сегодняшних Германии и Японии, дрянь была бы, как дрянь во многих бывших европейских колониях. Стервятники же от политики и хотят принести не свободу, а очередной вариант рабства, свободе они крепко не доверяют.

Обращаться к избирателям, и обращаться не к худшему в них, а к лучшему — к жажде свободы, к умению оценить общее благо и пойти ради него на жертвы... Про «вонючую груду» — это ведь не только невежливо, это ещё и неверно.

Что, смешно? Как это «быдло» пойдёт на жертвы? Гы-гы-гы, только мы это умеем, мы же умные и добрые. Не пойдёт! Но мы — заставим и научим! Отсюда и до демократии!

Да, обращаться не к жадности, а к совести. Да, обращаться не к худшему, а к лучшему. Лавировать, заключать союзы, совершать компромиссы — это обязательно! Но компромиссы с избирателями, а не с номенклатурой, не с аппаратчиками и чекистами. Скорее всего, путь к норме займёт при этом не одно десятилетие — но все другие пути это пути стервятников и трусов, а не путь свободы и достоинства.

Фиал гнева или параша брюзжания?

Россия путинская — свободнее, чем в 1970-е? Да, есть интернет, в отличие от 1970-х. Но интернет сам по себе так же не свобода, как не свобода — перестукивание между камерами. Правда, можно перестукиваться о побеге, почему государство (любое) аж зеленеет, когда слышит «интернет». Но, как и в тюрьме, большинство перестукивается ни о чём, а на предложения побежать, отвечает: «Сейчас это бессмысленно. Сперва должны темницы рухнуть, как было при Горбачёве, слава ему, потом — бежим». Вот и сидим — как при Горбачёве, и до Горбачёва, и после Горбачёва…

Большой успех государства — вместо перестука между заключёнными организован перестук с надзирателями. Мы им — «тятенька, у нас параша переполнена, дозволь вынести», они нам: «Ваше письмо рассмотрено и принято к сведению». Мы им — виртуальные протесты, они нам — виртуальные плевки в интерфейс. Что очень укрепляет реальные стены тюрьмы.

Есть чаша народного гнева. Переполнится — ни один деспотизм не устоит.

А есть параша народного брюзжания, приспобленчества, трусости. Переполняться может до бесконечности, хуже будет лишь народу, деспотизму — лучше.

И эти два сосуда совершенно не сообщаются между собою.

Подымая бокал «За нашу и вашу свободу!» следи — ты чашу поднял или парашу.

Утром — правда, вечером — сострадание

Почему трудно сочувствовать коптам, эменесам и миллиардерам

Автор этих строк — верующий, учёный, богач. Разумеется, по своим собственным меркам. С точки зрения многих верующих — просто сатана. С точки зрения многих учёных — самое большее, популяризатор (и, наверное, учёные правы). С точки зрения многих богачей — нищий. Но с точки зрения тех, кто использует газеты вместо одеяла и простыни, я всё же — богач и учёный. С точки зрения тех, у кого «Бог в душе», я всё же верующий. Поэтому три группы, проблемы которых широко освещаются в СМИ, меня особенно волнуют как близкие: христиане в мусульманских странах, ученые в российской Академии Наук и милллиардеры в США.

Положение этих трёх групп много хуже моего, взывает к состраданию и сочувствию, но почему-то не сострадается и не сочувствуется. Да, христиан в Индии, Египте, Сирии и других странах изводят со страшной силой. Точно так же, как сотрудников РАН. О финансовом кризисе, обрушившемся на акул Уолл-стрита, и говорить не приходится. Там, где рядовой американец теряет сто тысяч, они могут потерять сто миллионов.

Отчего ж не сочувствуется? Две общих черты у этих групп. Одна — коллективизм. Не просто «христианин в Каире», а «копты Египта». Невозможно сочувствовать группе. Всегда встает вопрос: а без группы проблема останется? Вот если один-единственный верующий христианин в Египте — ему будет плохо? Вообще, страдают за христианство или за группу? Разница — в традиции. Группа всегда — традиция, уходящая в тысячелетнюю древность, национальная, этническая, семейная… А личность всегда — подросток, Прометей, освобожденный от семьи, частной собственности, государства и даже от обязанности кому-то нести огонь.

Я готов посочувствовать миллиардеру, когда он потеряет миллиард, но ведь без миллиарда он уже и не миллиардер. А христианин, потерявший оазис этнической церковности — что, тоже перестанет быть христианином? Увы, очень часто именно перестанет.

Разграбление Академии наук Кремлем — ужас. Но у Коперника вообще не было Академии наук. Уволенный из академии наук исследователь продолжит исследововывать или сопьётся, или станет бизнесом заниматься? Ну вот не было же Академии у изобретателя колеса… У того, кто превратил дикого Пржевальского в домашнюю лошадь… Не вознаграждены и не увековечены. И — ничего. То есть, ничего хорошего, что такие гении остались без степени и грантов, но всё-таки…

Во-вторых, невозможно сочувствовать «в рамках», а все эти группы требуют сочувствия в строго определенные моменты. Вот пусть им вернут — одним безопасность, другим неприсутственные дни, третьим махновско-свободный рынок, и тогда они нам сделают ручкой и повернутся к нам спиной. Выручили — спасибо, когда будет нужны, мы вас опять позовем. Это как-то слегка бесчеловечно-манипулятивно. Все три группы «заточены» под конформизм, в обычных обстоятельствах железным занавесом отгорожены от грешных «нормальных» людей с нашими своеобразными ценностями. Вот как беда — так мы «общественное мнение»! Директор института этнологии Валерий Тишков публично хвастается перед Путиным — вся деятельность его института, видите ли, без единого иностранного гранта протекает. И жалуется — а в регионах номенклатура этнологам мешает. Мы, мол, верные государевы псы, а государевы псари нас не жалуют. Та же логика у коптов — мы, мол, тысячелетиями мирно интегрировались в чуждое для нас государство, мы его так любим, мы ему так лояльны, а теперь нас… Миллиардеры тоже — столпы отцов общества и отцы столпов общества… Чихать они хотели в обычных обстоятельствах на тех, к кому в случае кризиса взывают. Значит, если им помочь и посочувствовать, опять чихать будут?

Что подтверждается третьим обстоятельствам. Все эти несчастные (действительно несчастные!) никому никогда не помогали, даже когда бомбы падали совсем рядом! Они своё благополучие покупали ценой предательства ближних и дальних, спасения своей рубашки ценой гибели общей плащаницы. Академия Наук даже за академика Сахарова не заступилась — максимум, не исключила его, и этой элементарной порядочностью так гордилась, что даже за неё стыдно. Что уж говорить о миллиардерах и о коптах. Ты их спасешь, они тебя — спасать не будут.

Тогда, как говорил академик Сахаров, «моя поддержка — условная». Сострадаю, но хочу договориться об условиях сострадания. Иначе буду считать, что мной просто манипулируют, спекулируя на жалких остатках моей доброты и человечности. Условия-то нетяжёлые, не боись! В информационный же век живём и прошу одного — информации. Не обязательно исчерпывающей (на неё и времени нет), но выходящей за рамки того, что нужно для вашего спасения. Сострадать можно только тому, кто говорит больше, чем нужно, чтобы ему сострадали. Пока правда в рамках — значит, всё не так страшно.

Вы же знаете всякие маленькие грязные секреты о тех, кому верно служили, с кем конформировались — поделитесь парочкой! Чтобы катастрофа не повторилась вновь. У вас несчастье — а до этого было что, счастье? Может, у вас и собственных маленьких грязных секретов? Вы в прошлое хотите вернуться, равновесие восстановить, при котором вам так спокойно жилось? Так опять будет кризис! Именно сочувствие побуждает сказать: в прошлое возврата нет, давайте думать, что надо изменить.

Понятно, что копты, научные сотрудники и миллиардеры тут — лишь метафоры России. Это ведь Россия в перестройку и вокруг мировому сообществу сигналила — ах, у меня ужас! ах, я сейчас погибну с голоду и холоду! Ну, безо всяких условий навалились всем миром, скинулись — и что? Не только ни одного доброго слова за гумпом, а глумление и оплевывание за него же плюс декларации о готовности заморозить и заморить весь мир, ежели не будут кланяться шестой части земли и считать её царицею морскою. Так что — учёные-с! Поэтому, подымаясь еще выше, выше России — то есть, к каждой отдельной личности, возьмем за правило: утром — информация, вечером — сострадание. Утром — твой интерес к другим, вечером — интерес других к тебе. Утром — стулья, вечером — деньги. Чтобы были и утро, и вечер, а не тоскливая серая смазь холопо-господских манипуляций вместо партнерских отношений.

Телефон свободы: мраморный, пластмассовый или телефонный?

Старик Хоттабыч, поговорив впервые по телефону, тут же изготовил телефон из цельного куска мрамора. Очень удивился, что мраморный телефон не только не работает лучше пластмассового, но и вообще не работает.

Советский деспотизм был мраморным телефоном. В отличие от самодержавия, которое было просто само собой — немножко дубинкой, немножко хоругвью, немножко детской погремушкой. Большевизм изначально есть попытка сделать такой же телефон, как на Западе — во Франции, в Англии — только лучше. Из цельного куска мрамора. Отсюда широчайшее заимствование демократических форм, от Конституции до реабилитации, при полнейшем отсутствии содержания.

Советские люди делились на тех, кто прошёл через инициацию и понял, что телефон — мраморный, и на тех, кто пытался дуть в трубку, проверял, идёт ли ток в телефонную розетку (к розетке аппарат был подключён!). Над такими нормальные советские люди смеялись.

Некоторые диссиденты юродствовали: с серьёзным выражением лица говорили правду в трубку («соблюдайте свои собственные законы!») и кивали, словно им что-то отвечали.

Большинство же людей спокойно ходили на демонстрации и собрания под руководством партии — то есть, имитировали согласие с имитацией. Считали себя, конечно, антисоветчиками в душе — они же ведь лишь имитировали согласие, а это, может, даже более подрывало режим чем реальный протест. Логика-то премудрых пескарей та ещё…

Символом власти в такой системе служили «вертушки» — единственные телефоны в стране, по которым можно было общаться с властью реально. Хотя и тут «можно» не всегда превращалось в реальность.

Когда повелители мраморной телефонии ослабели, народ оживился. Перестройка показала, что люди понимают: телефон — мраморный. Люди помнят, что у телефона должен вращаться диск, должно в трубке что-то звучать.

Люди начали ходить на демонстрации и критиковать привилегии начальства. Это был смелый шаг. Можно сказать, люди действительно превратили в мраморный телефон в не совсем мраморный. Мраморный диск уничтожили (или он сам превратился в пыль, неважно), приделали диск из пластмассы и трубку с настоящим динамиком.

Правление Горбачёва можно сравнить с появлением у ненастоящего телефона настоящего диска. Правление Ельцина добавило настоящую трубку, да и диск заменили симпатичными кнопочками.

Телефон не перестал быть мраморным. Жить, однако, стало значительно веселее. Кнопки на мраморном телефоне можно нажимать до бесконечности — именно потому, что реального набора номера не происходит. До бесконечности можно ходить в пикеты, на демонстрации протеста, до бесконечности писать фельетоны и обличать власть. В трубке-то появились шумы. Правда, реальной связи с абонентом есть, но — шумы. Svoboda pechati! Многие люди по сей день благодарны Ельцину за то, что он хотя бы трубку у телефона оставил настоящую.

Придёт ли когда-нибудь понимание того, как должен быть устроен настоящий телефон? Что такое настоящая — а не управляемая, не российская, не имперская — демократия? Где главное, а где второстепенное, хотя тоже насущное? Например, что без правового государства — никуда? Что бессмысленно начинать любые реформы без ликвидации веры в безопасность в целом и без ликвидации Лубянки в частности? Что все воздыхания о распаде СССР — как воздыхания о том, что мрамора в телефоне стало меньше?

Судя по тому, как лучшие люди борются за свободу — пока телефон скорее мраморный, чем настоящий. Проблема в том, что символом борьбы за свободу сделан человек симпатичный, гонимый — как Ельцин, но и принадлежащий, как Ельцин, к специфически номенклатурной среде. Да хотя бы и не к номенклатурной, но — символ. Идол. Всего лишь идол. Если бы на демонстрации стали выходить ради Ковалёва, и это было бы идолопоклонство.

Настоящим телефон демократии становятся, когда в трубку произносят не фамилию того или иного человека, а слова «свобода», «закон», «права». Конечно, надо жалеть гонимых, симпатичны пикеты и демонстрации в их защиту, только не хочется всякого гонимого, особенно если он не простой человек, производить в будущие демократические президенты, как Ельцина против Горбачёва. Хочется-то большего. А пока мраморный не только телефон деспотизма, но и телефон борьбы с деспотизмом. На демонстрацию выйдут, а создавать партию не будут, будут ждать, пока им кто-то что-то создаст, — ну это как взять телефон и вырвать шнур из розетки!

Жалеть одного несчастного и провозглашать любую политическую активность — настоящую, с партией, с программой — бесполезной в России, — это ведь цинизм, безжалостный по определению.

Не уметь и даже не хотеть научиться создавать политическую жизнь снизу, а не ждать её сверху, не ограничивать её символическими действиями — это означает соучаствовать в деспотизме и в подмене реальности символами. Научиться поздравлять с днём рождения несправедливо осуждённого человека — это хорошо, но это так мало и это вовсе не обязательно первый шаг по большому пути к свободе.

Все эти поздравления без главного — без сознательного и страстного желания быть свободным и за свободу бороться — всего лишь замена ещё одной части мраморного телефона на пластмассовую. Да, именно страсть к свободе нужна — как телефон, даже абсолютно настоящий ничто без электрического тока, так демократия ничто без страсти к свободе и веры в её возможность, не в возможность замены плохого начальника хорошим. Только страсть к свободе помогает преодолеть страх перед другими, перед политическим действием как действием последовательно совместным, а не просто — сбежались, попикетировали и разбежались. Эту страсть легко имитировать — но для чего? Она живёт в каждом человеке, надо просто не мешать ей родиться — и тогда с днём рождения можно будет поздравить не одного человека, а целую Россию.

Демократ Неверующий

Я счастливый человек! 22 августа 1991 года я сказал себе: «Игры кончились, начинается очередной виток совка». А кто предпочёл «поверить», те уже 30 лет каждый день восклицают: «Какой ужас! Кто бы мог подумать!! Демократия окончательно погибла!!!» Привидение погибнуть не может... Я и не вздрагиваю от разных пакостей — всё закономерно. А призрак демократии так и бродит по России неприкаянный. Я не прочь поверить, что демократия не призрак, но хочу вложить персты — а вкладывать-то и некуда...

Я, конечно, не одинок, народ в целом ни на секунду не верил демагогии хоть Ельцина, хоть Гайдара. Прикидываются многие, даже перед собой, но это выживания для (отсюда феномен Совка Шредингера — вот сейчас защищают власти, а через мгновение поносят). Большинство активно «поверивших» очень удачно обналичили своё поверие и предаются горестным стенаниям из довольно сытой эмиграции.

Демократ неверующий как Фома неверующий. Неверующий, зато гарантированно не спутает фальшивку с подлинником. А веру сберечь на то, что подлинно открывается лишь вере.

Не верь, не бойся, не проси

В России нет настоящих общественных организаций не с тех пор, как государство присвоило себе право создавать организации, называемые общественными, что стало сразу после прихода Ленина к власти и составляет суть ленинистской власти.

Общественных организаций нет с тех пор, как люди поверили, что только государственные общественные организации это настоящие общественные организации.

Дело не только в большевистском опыте, когда всякая самоорганизация рассматривалась как экстремизм, наказывались, а народ загонялся в независимые от общества общественные организации. Проблема восходит к дореволюционным временам. Университеты, научные общества в Западной Европе создавались снизу и боролись за свою автономию — в России их насаждали сверху.

Впрочем, когда-то и на Западе «общественное» насаждалось сверху — сверху насаждали Церковь и в России, и в Галлии, и в Швеции. Запад изменился — точнее, Запад был-был Востоком, да перестал им быть. Значит, всё не так безнадёжно, как кажется тем, что в тоске по демократии первым делом обращается к деспотическому правительству с просьбой организовать крепкое, независимое, неправительственное демократическое движение.

Кстати, тут всегда, словно поросячий хвостик, присутствуют тридцать серебреников. Если бы люди просто были непрактичные и пассивные! Однако, они очень даже практично конвертируют свою неумелость в реальные — казённые, то есть, украденные у других жителей страны — деньги. А в чём еще смысл всех этих союзов писателей, союзов михалковоидов, союзов журналистов? Бесплатно лечиться в хорошей поликлинике, куда другой житель Москвы покупает медицинский полис в две-три тысячи долларов.

Впрочем, не будем циниками. Иуда предал бы Христа и «за бесплатно». Может, он бы даже доплатил Каиафе. Предательство лишь внешне — пассивный акт, наёмничество, внутренне же оно всегда активно. Предатель верит, а то и верует. Именно против такой веры сочинено «Не верь, не бойся, не проси». Именно такая вера двигала одним советским сатириком, когда он заявил весной, кажется, 1985 года: «Я верю Горбачёву!» И за ним ломанулись… Верующие…

Веря Горбачёву, заводили кооперативы, фермерские хозяйства, банки без правовой базы. Веря Ельцину, уходили с госслужбы в рынок, не защищённый судом, брали независимости, сколько хотели. Веря Путину… Впрочем, надо отдать должное Путину: уж он веры не просил. А ему всё равно и верили, и веруют с такой силой, что боярыня Морозова отдыхает…

Итог кровавый. То, что сидит миллионер, который верил Путину и с ним дела делал, — наименьшее из зол. Сидеть у параши неприятно, но всё-таки живой и есть, что вспомнить. Десятки же тысяч людей расплатились жизнью за чужую «веру в перестройку». Тем не менее, не только в России есть масса верующих в то, что «распад СССР был бескровным». Да не было «бескровно»! И «распада» не было — была борьба народов за освобождение от деспотизма, и борьба далеко не всюду увенчалась успехом.

Поменьше веры, это я как верующий говорю! Верить надо в Бога, а во всё остальное верить опасно, причем не столько для нас, сколько для других. Не надо верить в то, что Кремль может помочь автомобилистам организоваться. Не надо верить в то, что мелкому бизнесу дадут льготы. Не надо верить в то, что людоед, накушавшись или, напротив, оголодав, перестанет быть людоедом. Эта вера губительна, потому что человек, верующий в начальство, идущий к начальству, уходит от другого человека, равного себе. Между тем, только горизонтальный контакт продуктивен — и это не предмет веры, это точное и проверенное знание.

Не надо верить, что деспотия реформируема и надо лишь ей побольше жалостливых челобитных написать. Не надо верить жэковскому слесарь, что он всё сделал хорошо, если не даёт бумаги, надо требовать бумагу. Не надо верить, что назначенный сверху губернатор окажется вменяемым. «Доверяй, но проверяй» — это про отношения с равными себе, а с властью иной принцип: «Не доверяй и проверяй!»

Не надо верить создателям всяких «оппозиционных» партий, которые много говорят, однако, не научились, подобно американским политикам, хотя бы делать вид, что им интересны мы, избиратели. Надо организовываться самим, и чётко, по-деловому организовываться, не доверяя никаким политтехнологам. Хотя за такую организацию начальство не платит, скорее уж сам заплатишь, и не только деньгами. Но лучше заплатить за свободу, чем бесплатно верить рабовладельцу.

Надо проверять каждую запятую в финансовых отчётах своих единомышленников — и, кстати, надо требовать эти финансовые отчёты. Не надо идти на компромиссы с беззаконием, это лишь углубляет беззаконие, надо требовать — не просить, а требовать — прекращения произвола. Конечно, пойдя на компромисс с беззаконием, можно получить неплохую выгоду, даже очень неплохую — но тем звучнее и глубже будет последующий обвал. Судьба миллионера у параши покажется завидной. Собственно, господствующее в России нытьё и есть результат того, что люди расплачиваются за «я верю начальству».

Всякая ложная вера — а вера в добрый потенциал начальства есть ложная вера — углубляет отсутствие в человеке человечности. Жизнь и на Марсе, и в России возможна лишь тогда и в той степени, в которой человек отказывается от ложной веры и обращается в веру истинную: верует, что надо проверять, что надо требовать, что надо не углубляться в отсутствие, а подыматься с колен в присутствие, в демократию, в ответственность и зрелость. Я царь! Ты царь! Давай царствовать вместе, а не вместе кланяться царям.

* * *

«Я мечтаю о том, — сказал Сергей Ковалёв в феврале 2006 г. — что … новая русская «Солидарность» сядет с властью за один круглый стол. И не будет искаться никакой компромисс. Предмет мирных переговоров будет следующей: мы готовы обсуждать с вами условия вашей мирной капитуляции. Пойдите вон. Это и есть то единственное, о чём с этой властью можно говорить».

I have a dream, как говорил Мартин Лютер Кинг… Проблема в том, что Ковалёв предполагает: оппозиция объединится «в результате того давления власти, которое та планомерно оказывает на гражданское общество». Нет, власть давит не на гражданское общество, а на разрозненные группы, не имеющие ни идеалов, ни стремления обрести идеалы. Толпа солдат — не гражданское общество, как ни дави на солдат генералы. В чём и отличие России от Польши. Лопнуть власть может — как горбачёвская — но вступить в переговоры не может, как не может немой декламировать. Поэтому нужно потихонечку организовываться, но не для переговоров с властью, а для того, чтобы стать властью. Прежде всего — избавляться от милитаризма в сознании, от всех этих «хорошо бы на Украину без визы», «а чего это ты не в ногу», «кто не с нами, тот против нас» и пр. Что до «подите вон», то это, конечно, мечты. О безоговорочной капитуляции переговоров не ведут — просто выгоняют вон и точка. Либо угрожают убить, но ведь было бы стыдно угрожать убийцам стать им подобным.

 Многое изменилось в российской политике с советских времён, начиная с того, что политика, собственно,. появилась. В оппозиции теперь люди с опытом большого бизнеса, сидевшие в премьерах, ворочавшие миллиардами долларов, а теперь миллионами ворочающих же, но ведут себя именно в политике словно первоклассники. Когда эти люди заводят бизнес, то наверняка просчитывают все, самые плохие варианты развития событий, по возможности «закладываются», подстраховываются на будущее. А тут — собрались выдвигаться в президенты и не предусмотрели простейший вариант: а вдруг номенклатура будет мешать? Вдруг не даст снять зал? Вдруг то, а вдруг сё? Такая легкомысленность объяснима, видимо, тем, что политика — настоящая — оказалась вовсе не тем, к чему эти люди привыкли, а привыкли они к интригам. При первом же препятствии оказалось, что запасных вариантов нет ни у кого из богатых и с опытом властвования в 1990-е. Запасные варианты оказались только у бывших диссидентов с опытом 1970-х.

Слабым местом политики, таким образом, оказались не чужие, а свои, и не институты, а люди — самонадеянные, легкомысленные, а может, и трусливые. Чекисты, которые приходили к директорам заведений с залами и угрожали, не трусливы. Они — простые палач, выполняющие то, за что им платят. Тот же Немцов хвалился, что спас чекистов, выделяя им жильё бесплатное. Сеющий бесплатную квартиру для чекиста пожал чекистскую десницу и ухнул… А вот тихие русские женщины, которые — ни одна! — не решилась исполнить свою работу, свой долг, и пренебречь абсолютно противозаконными приказами чекистов… Те самые учительницы, на плечах которых лежит фальсификация выборов. Чего испугались? Не стали бы их убивать. Уволить — да, наверное, уволили бы… Так что, не на гнусном капиталистическом западе, а в России, хоть до 1990 года, хоть после, увольнение — словно смертный приговор? Неправда! Есть жизнь и после увольнения!

Люди, которые не позаботились подстелить себе соломки… Люди, которые подстелили себе соломки слишком много, так что не могут теперь слезть с неё, не решаются рискнуть и пойти наперекор деспотии… Всех их объединяет одно: своеобразное отношение к будущему. Будущее для них не существует. Они хотят вечно длить настоящее. Одни боятся потерять должность. Раз боятся, то просят, а не получив, увядают навсегда. Так что остаётся упражнение номер один: научиться делать без надежды на власть малое, потому что из искры может что-то разгореться, а из объедков с барского стола не может.

Готовь!

Уезжающий из России человек часто слышит в спину: «Поехал на всё готовенькое!»

До революции так не говаривали. Много веков уехать от царя было так же трудно, как от Сталина. Разница та, что при царе это запрещалось законом, а при Сталине — неформальным обычаем и государственным аппаратом. К тому же при царе эмиграция считалась только изменой народу, а при Сталине — и изменой народу, и наказанием за измену.

Социалистическая призма заставляла глядеть на капиталистический мир как на «готовенькое». Мы тут разрушили до основанья, строим новый, а кое-кто не хочет ждать.

Между тем, «основанье» как раз не было ничуть разрушено. Заменить портрет царя на портрет генсека, президента, премьера означает разрушить очень немногое. Главное же осталось, и это главное — боеготовность.

В нормальном мире «готовность» есть готовность к старту, к забегу. Иногда говорят о «равенстве шансов», но это даже у американцев далеко не так. Скорее, это готовность к соревнованию по жёстким правилам, готовность проиграть и готовность из этого проигрыша приготовить что-то своё. Как подытожил Дейл Карнеги, если налицо лимон, выжмем из него лимонный сок.

Нормальный мир — не только Запад, но и Восток, только там правила часто другие. Однако, кроме первого, второго и прочих миров есть ещё антимир — Россия. Тут «готовность» есть наличие оружия, цели, командира. Командир свободен отдать команду стрелять в любой момент и в любую сторону.

В этом смысле Россия — страна деспотизма, где свободен лишь тот, кто отдаёт приказы. Однако, даже верховный самодур не может приказать не стрелять. Он лишь определяет, в кого будут стрелять, а что стрелять следует, не обсуждается. Тем более, никто не смеет приказать жить по-нормальному. Иногда, правда, отдаётся приказ имитировать нормальную жизнь («оттепель», «перестройка», «нэп»). В крайнем случае, верховный главнокомандующий свободен уйти сам — как это было, по преданиям, с Александром I, ставшим Фёдором Кузьмичом. Оставшихся в строю это даже умиляет (почему и сложили предание). Мол, и мы можем воспарить духом, только не время.

Тут «готовность» есть лишь готовность выполнить приказ. Всё приготовлено, осталось приготовить себя — «приготовиться». Не «готовь!», а «готовьсь!»

В нормальном же мире — в реальности — готовиться, конечно, тоже надо, но это делают в самом начале работы. Поле вспахать или книгу написать, выиграть выборы — настоящие, конечно — или дорогу заасфальтировать, — это дело долгое.

Вот солдат, глядя на невспаханное поле или раздолбанную дорогу, злится: всё давно должно быть приготовлено, наше дело на танке проехать!

Так что в России не две беды — дураки и дороги, — а одна: милитаризм. Остальное — следствие.

Солдат не только считает, что кто уезжает — едет на готовенькое. Он считает, что те, кто приезжают, тоже «на готовенькое». Поэтому он и солдат: ему всё кажется, что окружающий мир только и жаждет его мирок захватить. Потому что ну что там сготовят европейцы, азиаты и прочие штафирки? У них ведь каждый сам по себе, шагают не в ногу. У некоторых вроде бы всё и недурно, и лучше нашего, но это лишь иллюзия, и они это знают. Вот у нас — крепко, потому что крепость!

Только нет такой армии, которую нельзя разбить. Если армия существует, она обречена быть разбитой. Как корыто. А жизнь не корыто, не поле боя, не яйцо, которое нужно разбить, чтобы приготовить яичницу. Жизнь это пир, до нас начался и не нами закончится, а может, и вообще не закончится.

Не надо ни к чему готовиться, надо просто готовить — готовить с удовольствием, потому что тогда вкусна готовка, когда повар весел, готовить щедро, чтобы хватило на себя и ещё на того парня, и на этого парня, и вон на того бедолагу, и на всех родных и близких, а также на дальних и чужих. Никому не стоит бросать в спину: «На готовенькое», никому не надо бросать в лицо: «Понаехали тут!»

Впрочем, кто готовит — никогда такого не скажет. Это речи прихлебателей и паразитов, которые сами воды не таскали, теста не месили, а только командовали, поучали, сторожили, в общем, мешали. Много их — тех, кто всегда готов учить и никогда не учился готовить. В России особенно много, потому что революция была не бунтом бедных против богатых, угнетённых против угнетателей, а бунтом не желающих готовить против запрещающих готовить. Понятно, что больше всего в этом столкновении пострадали те, кто умел и любил готовить. В худшем случае, поваров съели, в лучшем, их оставили при солдатских столовках.

Ничего страшного, вся история человечества за последние несколько тысячелетий есть постепенное, с отступлениями возвращение из казармы в ресторан. В тот, высшего класса ресторан, где звёзд без счёта, а кухня и зал одно, где Хозяин и гости — одно, и всё, что приготовит один, любой и каждый, хватает на всех и всем нравится.

От шарашки — к шабашке!

Одна «б» отличает шарашку от шабашки, но в этой «б» различие смерти от жизни, фальшивки от подлинности. Предугадать возвращение Совка в 1992 году (или в октябре 1991, разница не принципиальная) было легко именно потому, что в среде интеллектуалов господствовал миф о шарашке, а шабашка считалась чем-то почти неприличным.

Миф о шарашке гласит, что деспотизм сам выращивает своих могильщиков, будучи вынужден привлекать на службу «спецов». «Привлечение» принимает форму ареста, заключения, лишения или ограничения свободы, но содержание этой формы — творчество, которое рано или поздно взорвёт форму и уничтожит деспотизм.

Нетрудно видеть, что этот миф является перелицовкой мифа о капитализме, который якобы сам порождает своих могильщиков — пролетариев. Изнуряемые тяжким трудом, сверхэксплуатируемые пролетарии рано или поздно свергнут капиталистов и на земле воцарится светлое царство труда.

Миф о шарашке лежит под стремлением советских интеллектуалов вернуться в СССР. Конечно, само возвращение совершилось помимо интеллектуалов, но хотелось им очень и чем могли, они помогали стёртолицым сереньким человечкам с планеты Лубянка. Советские интеллектуалы хором восклицали, что советская жизнь добилась многого, пусть и в условиях подневольного труда. Более того: иначе добиться в такой стране, с таким народом ничего и невозможно в принципе! Это в америках и европах люди работают не из-под палки, а у наших генетика другая! Была другая модификация мифа, которая делала акцент не на экзотической свойствах русской расы, а на не менее фантастических особенностях мироздания. Мол, вселенная устроена так, что лишь военное министерство (в широком смысле слова, включая и тайную полицию, любые «органы») способно дать учёным достаточно денег и свободы, чтобы те природу познали и дали ея военным для овладевания. В обмен учёные получают, во-первых, личную свободу в пределах выделенной им казармы, во-вторых, превосходную зарплату и всякия приятныя привилегии, в-третьих, воспитывая учеников, они постепенно вбросят в общество семена новой жизни, которые оное общество и преобразят к ядрене фене.

Наиболее живописно этот миф был сформулирован в «Гадких лебедях» Стругацких. Именно этот роман, а не прямо противоположный ему «Улитка на склоне», описывающий бесплодность подобных мечтаний, стал поистине культовым у советских интеллектуалов. Советские интеллектуалы — те, кто млел над «Гадкими лебедями», «Трудно быть богом», «Хищными вещами века», — все эти повести на разные лады воспевают шарашку под сенью Лубянки как единственный путь спасения вселенной. Антисоветские интеллигенты предпочитали «Улитку на склоне», «Обитаемый остров», «Второе нашествие марсиан», предупреждавшие, что из союза свободомыслия с деспотизмом вырастает лишь бардак и психопатия.

Миф о шарашке щеголял двумя примерами из реальной жизни — Королёвым и Арзамасом-16. Наиболее отчаянные утверждали, что в США всё было точно так же, и в любую эпоху всё было точно так же: наука развивается строго в той степени, в какой потребно военными. Переть против этого бессмысленно, надо уметь поймать ветер в свои паруса и направить лодку в свою сторону.

Практическим применением мифа оказалась деятельность небольшой группы советских интеллектуалов в Кремле после путча 1991 года. Называть фамилии нужды нет, — сейчас они всем известны, через двадцать лет никому не будут интересны, потому что никакого реального значения эта деятельность не имела. Слов и имитаций было произведено много, но действительность была совершенно в других коридорах. Что наиболее умные из «реформаторов» потом и признавали, считая своим оправданием. Между тем, в оправданиях они не нуждаются, потому что чего их обвинять? Они лишь делали то, что делали до этого — пытались в рамках шарашки вырастить гомункулуса свободы. Но даже стёртолицый полковник на престоле — не из их пробирки, а из реальной жизни.

Миф о шарашке является ухудшенным вариантом мифа о пролетариате — могильщике капитализма, а тот, в свою очередь, является испорченным вариантом евангельского мифа.

Миф о пролетариате унаследовал евангельскую ноту о зерне, которое должно быть брошено к землю, погибнуть, чтобы воскреснуть. Крестьянину и интеллектуалу надлежало быть брошену в фабрично-заводской мрак, чтобы выйти оттуда… Вот тут евангельское заканчивалось, потому что далее предполагалась не только весьма кровавая расправа с буржуинами, но и стирания с лица земли тех маленьких радостей жизни, которые Христос считал большими и хотел (и хочет) вернуть им настоящий размер — любовь мужа и жены, пир с друзьями, общение с Богом.

Миф же о шарашке оставил сильно разбавленную идею погружения — о, не в землю, а всего лишь в полумрак. И никакого умирания, а спецпаёк!

Евангелие исходит из выбора между большим и малым добром в пользу наибольшего добра. Иисус любит тех, ради кого пришёл, сострадает им и относится к ним как к свободным и творческим людям.

Социализм попрохладнее, мягко говоря, однако сохраняет вполне буржуазное уважение к наёмному труду, хотя — тоже вполне по-буржуазному — не очень верит в способность рабочего жить самостоятельно, без мудрого руководства религии или партии.

Шарашка же цинична, презирает всех и вся, включая себя, в исправляемость человеческой природы и отдельных людей не верит категорически, рассчитывает исключительно на то, что социальный инженер в её, шарашке, лице, сможет из детишек, ещё не заразившихся первородным грехом мещанства, сделать таких же или почти таких же гениев, каковыми являются сами деятели шарашки. Бессердечие объявляется главным свойством педагога и социального врача. Если сколько-то пенсионеров должны умереть преждевременно, если пенсию вообще следует упразднить, то так тому и быть. Сентименты не уместны. Сентименты уместны только, когда умирает один из инженеров.

Беда шарашки не в том, что она никогда не добивается своей цели. Чужой цели добивается, это да — создаёт атомную бомбу, помогает переоформить собственность на номенклатуру, приводит к власти тайную политическую полицию и т.п. А вот своих великолепных задач реализовать не может. На поверхности причина, о которой писал ещё Салтыков-Щедрин: кто идёт в канцеляристы к власти с намерением оную власть взять за нос и привести к служению народу, тот не преуспеет. Ибо власть превосходно умеет охранять свой нос и водить за нос тех, кто на её нос посягает. Если же власть этого не умеет, её сменяют те, кто умеет, но никогда — в недемократическом обществе — власть не бывает такой неискушённой в интригах, чтобы её можно было объегорить или подкузьмить. Между тем, шарашка существует лишь в недемократических обществах либо в отдельных недемократических оазисах, которые случаются в самом рассвободном мире.

Беда шарашки в том, что она не только недооценивает своих начальников и надзирателей, но переоценивает себя. Да, в шарашке случаются гении. Королёв и Сахаров — вечные примеры. Но гении повсюду случаются, но нигде и никем не могут быть использованы в качестве самооправдания. Общее же правило в том, что несвобода идёт во вред творчеству. Творческих людей она стреножит и превращает в нетворческих, нетворческим помогает пробиться наверх. Большинство шарашек ничего толкового не производило и оказывалось, в конечном счёте, прибежищем если не негодяев, то кое-какеров, мошенников, троечников и людей не на своём месте. Конкуренции со свободным миром шарашки никогда не выдерживали и не выдерживают, даже, если в них вбухивают в сотни раз больше средств. В очередной раз материальное оказывается бессильно перед духовным. Духовная гниль разъедает даже золото, если золото лезет в гниль.

* * *

Однако, кроме мифа о шарашке как спасителе, была и действительность — шабашка. О шабашке писали немного, воспевать не воспевали, а между тем именно шабашка была той основой, на которой держалась советская жизнь как клоп на работяге. Замечательно само название: «Шабаш!» — то есть, работа кончена, можно отдыхать. Шарашка и социализм в целом никогда ничего заканчивали. Всё всегда оставалось недоделанным. И остаётся! В крайнем случае, доделывается до конца упаковка — это и есть «потёмкинская деревня», «советская туфта», «путинский гламур». Ведь окончить работу в зазеркалье деспотизма означает перестать быть нужным начальству. Суббота — праздник, праздник свободы и веры, потому что суббота означает, что работу можно и нужно заканчивать, что не работа смысл жизни, не начальство — начало жизни.

Шабашка была (и остаётся, потому что изменилась форма, но не содержание российской жизни) островком свободы. Это означает, что шабашка была эксклюзивна, тогда как шарашка — инклюзивна. Сейчас это у людей с холопским сознанием бранные слова: мол, либералы «инклюзивны», они не хотят выгнать взашей негров, геев, обнаглевших баб, согласны с ними жить бок о бок. То ли дело мы, у нас эксклюзив — в смысле, исключаем из жизни этих, тех и ещё вон тех на всякий случай, и получаем нормальное пространство.

Так вот, всё прямо наоборот. Там, где исключают из жизни тех, кого считают ненормальными, вынуждены жить бок о бок с «нормальными», со «своими». С нормальной сексуальной ориентацией, с нормальным цветом кожи, с нормальным презрением к бабам — и при этом лодырями, халтурщиками, лжецами и пьяницами. Зато сексуально и социально близкими! Какая же тоска в этом «фундаментализме» и «консерватизме», особенно в его российском варианте, где по нищете обнажается суть. Тут «шарашка» из «избранной рады», элиты «спецов» молниеносно превращается в тусовку разнообразных негодяев, потому что как выгнать — ведь точно такие же негодяи создали шарашку для своих нужд.

А «проклятые либералы», запрещая выгонять в резервации кого бы то ни было, берут в свою шабашку всех, да только очень немногие там задерживаются. Потому что в либеральной шабашке работать надо. Там никто за другого пахать не будет. Никто не будет терпеть стукача, потому что нет первого отдела, который этого стукача заслал. Никто не будет терпеть троечника за прекрасные взгляды и личную преданность, потому что работать нужно, а преданность кирпич не подымет и мастерком не пристукнет.

Вот печально знаменитая «команда реформаторов», которая истово считала себя либеральной, была всё-таки не шабашкой, а именно шарашкой. Не только потому, что продолжала производить какие-то телодвижения, когда стало ясно, что заказчик совершенно не желает получить то, что заказал. Это было ясно изначально. Это была шарашка, потому что «команда реформаторов» изначальна охотно вбирала в себя людей по признаку личной преданности, а не по профессиональной годности. Да и сама команда набиралась, скажем прямо, не из титанов мысли, почему с настоящими — западными — спецами не сработалась сразу. Единственное, что было «западного» это самопиар, но на это и большевики были горазды. «Слава КПСС» и «слава непонятным реформаторам» — стоят одно другого.

Почему же либерализм ассоциируется с заботой об убогих? Потому что он заботится об убогих — только заботится, не принимая их к себе на работу, не доверяя двоечникам-патриотам лечить людей или руководить электрификацией, а заботится, выдавая столько, чтобы человек не помер с голоду и холоду, а если захочет, чтобы ещё и научился работать.

Шабашка противостоит шарашке и экономически. Шабашники были знамениты тем, что много просили за работу, много и получали. Поэтому их и ненавидели. Как — за месяц десять тысяч рублей, когда я столько за три года не заработаю! Так он за месяц коровник построил, а ты три года кирпич лепишь и до сих пор не слепил, только кучу отчётов написал… Реально-то шабашник мало получил, его работа сто тысяч стоила, но уж выкрутили мужику руки, выбора-то большого не было ни у шабашников, ни у того, кто шабашку нанимал.

Шабашка была всего-навсего кусочком нормальной жизни, которую из самосохранения допускала нежить. Умные клопы, понимали и понимают, что без шабашки соска станет пустышкой. Вся перестройка, все телодвижения номенклатуры, приведшие к переходу от социализма к путинизму, были всего лишь расширением пространства шабашки, чтобы побольше сосать. Но ни о каком капитализме — а капитализм есть шабашка в законе — речи не было и нет, потому что победа шабашки есть конец шарашки и её владельца — Конторы.

Так что главный вопрос не «кто виноват» или «что делать». Это всё ясно и тратить время на обсуждение таких мелочей нерационально. Единственный разумный вопрос «как делать», а ответ предельно ясен — делать шабашкой. Артелью. Всем миром. Что не означает «консенсуса», не означает, что надо ждать, пока последний лодырь захочет нормальной жизни. Наоборот: надо избыть зависимость от болтунов, тусовщиков, пустозвонов, не бояться одному класть кирпичи. Лучше дать всем гебистам большую пенсию и отправить на покой, чем с ними вместе что-то строить (конечно, ещё лучше устроить им люстрацию, но их — вместе с родственниками и агентами — слишком много, чтобы это прошло).

«Мир» — это не всякий, кто на свет появился, а всякий, кто на свету работает. Один скорее стену выложит, чем сотня халтурщиков, у которых она всё время будет рассыпаться. Не спешить — шабашники делали быстро не потому, что спешили, а потому, что работали умело. Шарашка могла пообещать атомную бомбу за неделю, шабашник не обещал коровник за три дня, а за неделю — делал. За атомную бомбу шабашник вообще не брался — противно. И в политике шабашить означает не митинговать с нацистами и коммунистами, как бы те ни были гонимы.

Не идти на компромиссы с предателями и тиранами, а идти на компромиссы с честными и деловыми людьми других политических взглядов.

Не обещать золотых гор, учиться быть политическим деятелем, а не ворчуном-иждивенцем.

Знать, что за «шабаш!» никогда не говорится раз и навсегда, и ничего страшного нет — пусть понедельник начинается в субботу, воскресенье мы уж как-нибудь в сердце отпразднуем.

Право против привилегии

Не всякая борьба за свои права есть борьба за свои права. Рыцарь, который завоёвывает страну, борется не за свои права, а за свою привилегию. Хотя у некоторых королей по сей день красуется на щите девиз «Бог и мое право». «Привилегия» — это от латинского «приват» и «легис», «частный» и «закон». Это кусок закона, закон-исключение. Вот никто не может никого завоёвывать, а я — имею такую привилегию.

То же самое с борьбой жильцов подъезда номер два в Москве за «право» отодвинуть свалку на километр от подъезда. Эти жильцы борются не за право, а за привилегию. Им плевать, что свалка будет у кого-то под окном — им важно «исключение». «В порядке исключения из правил» — это девиз всей России после 25 октября 1917 года. Право было убито исключением из правового пространства.

Вот почему, когда сексуальные меньшинства на Западе борются за свои права — это борьба за свои права. Когда те же сексуальные меньшинства борются за свои права в России — это борьба за свои привилегии. Привилегия не подвергаться дискриминации. Особенно наглядно на казусе с Чечнёй. Вся Чечня находится на пыточной дыбе, все её жители живут в состоянии перманентной репрессии, и в этих условиях борьба с дискриминацией геев — это борьба не за права, а за привилегию. Привилегию убогую — гей согласен жить в оккупированной стране, гей клянётся быть верноподданным рабом диктатора, посаженного из Кремля, а в обмен просит сущую малость — дяденька, не бей меня.

Привилегия не быть битым в обмен на лояльность, конформизм, ватность, совковость — это не право, это антиправо, это отрицание свободы, а не борьба за свободу.

В поисках фотографии (это британский герб вовсе не в Британии, это на Мальте, в Валетте) узнал, что справочник Kearsley's Complete Peerage 1799 года переводил девиз как «Бог и моя правая рука», и первое издание энциклопедии Брокгауза (1808) утверждало, что девиз связан с обычаем подымать правую руку во время присяги при интронизации немецких королей (КГБ — Королевством Грандиозной Британии — правят ведь немцы из немецкой династии под французскими девизами). Так что это «друа» прямо противоположно тому «друа», которое в Декларации Прав, извините, гомо.

А королям всё-таки место в сказках!

Политика: камень, хворост, солома

Политику можно сравнить с домостроительством. Как построить дом, в котором не страшен серый волк?

Ответ далеко не прост. В России, к примеру, считают, что серый волк не страшен тем, кто живёт в логове Самого Страшного, Самого Серого, Самого Волчьего Волка. Не верьте! Зачем у волка такие большие зубы? Зачем у волка такие большие глаза? Руки, шерсть и остальное? Чтобы высмотреть, где поросята, чтобы заграбастать трёх поросят, чтобы съесть трёх поросят.

Когда сказку о трёх поросятах стали экранизировать, оказалось, что третий дом, дом спасения, построен не из камней. Точнее, не только из камней. Благоразумный поросёнок строит дом из камней и строительного раствора.

История архитектуры знает сооружения, построенные только из каменных блоков (не из кирпичей), но эти блоки должны быть исполинскими и невероятно тщательно отполированными, тогда их «цементирует» сила тяготения. Но даже такие мощные сооружения не выдержат землетрясения, — они слишком жёсткие. Отсюда гениальное изобретение византийцев — дома, в которых чередовались каменные блоки и участки из кирпичей, скреплённых раствором, выполнявшие роль пружин, рессор, гасивших ударные волн частых в Малой Азии землетрясений.

Надежды людей «без политики» отбиться от волка, который дожевал торговые палатки и павильоны, путём митингов «без политики» — это надежды поросёнка на дом из соломы. В оригинале сказки поросят называют по цветам («Брауни» — «коричневый»), а у Диснея тоньше — на солому уповает Дудочник, его дудочка похожа на соломинку.

Другая народная сказка помогает понять, откуда это упование. Оно не так уж иррационально — одну соломинку легко сломать, пучок соломы не переломишь, притча о венике. Отсюда и «круговые челобитья» древней Руси — в кругу нет «зачинщиков», наказать одного не выйдет, а всех — ну жалко.

Только есть существенная разница — этому волку не жалко ни одного, ни всех. Ему не нужен никто. Он самосохранится и в отсутствие «электората», который для него даже не корм, а обременение, с которым нужно делиться доходами. Кстати, «электорат» сам виноват — он же ничего не производит. Большинство населения России не поросята, а волк — его когти, его шерстинки, его политтехнологи, силовики и просто пенсионеры, военные пенсионеры. Поскреби любого русского — вылезет ВПК. Историки изучают прошлые войны России, балерины выступают перед солдатами, врачи лечат солдат, священники воодушевляют солдат, бизнес обслуживает руководителей солдат и т.д. и т.п.

Солома, конечно, нужна, ей даже в городском доме найдётся применение. Хотя бы в стакан с коктейлем соломинку сунуть. Митинги, пикеты и прочие «прямые действия» — это важная часть политики, без неё никуда. Это объединение в пространстве, а «полис» — это именно «много людей в едином пространстве». Это самые политические действия — в этом смысле и власть, и митингующие лукавят, когда говорят, что они не про политику митингуют. Само митингование есть политика. Но! Сама по себе охапка соломы, даже крепко перевязанная, — хороший веник, но дом из веников не устоит перед волком.

У Диснея поросёнок Скрипач строит дом из хвороста — смычок похож на веточку. Именно от смычка происходит дирижёрская палочка, и это вторая ипостась политики — умение объединяться не только в пространстве, но и во времени. Не тянуть одну тоскливую ноту протеста и разбегаться, а находить лидера, организовывать движение, партию.

Третий поросёнок не играет ни на чём. У него заняты руки и, что важнее, у него занята голова. Камни — это политические идеи. Любое движение бесплодно (что не означает «бессильно»), если у него нет идей. Надо понимать, что «оставьте меня в покое» («оставьте мне мою квартиру», «оставьте мне прежние тарифы»), — это не идея, а писк поросёнка, в которого волк уже вонзил зубы. Поздно и не конструктивно. Идея «пусть всё вернётся во вчера» не одушевляет даже самого погибающего, она слишком нереалистична. Свобода, открытость нуждающимся, чтобы за тобой как за каменной стеной, — вот идеи.

В самых первых вариантах басни волк съедал первых двух поросят. Так оно и происходит в действительности, если — очень важное «если»! — если поросята не найдут себе вовремя убежища правильную идею. Более того, если поросёнок в каменном доме не пустит к себе остальных поросят — горе ему! Как горе и муравью без стрекозы! Самый хороший и прочный каменный дом не для того, чтобы защититься, а чтобы защитить, не для спасения от волка себя, а для спасения всех. В конце концов, если дом хорош — даже волк может попроситься в нём пожить. Ну люди не звери, не делимся мы на волков и поросят.

Количество соломы не переходит в качество камня, как и аккуратность укладки камня не заменяет деревянных элементов и строительного раствора в конструкции дома. Идеи, краткосрочные и долгосрочные политические действия и объединения, — для жизни нужно всё, потому что сама жизнь есть политика, и никакой особой от жизни политики не существует.

В России волки могут сколько угодно убеждать нас, что «политика» — страшный зверь, что политические идеи — вздор, важно лишь выживание во имя «русского мира», что демонстрации, пикеты и парламенты — пустой перевод времени и сил. Волки любят повторять, что политика дело грязное, а потому волчье, а люди не должны беспокоиться. Побеспокоимся! Просто надо объединить время, пространство и идеи — и выбрать наконец, какой мы хотим быть Россией, Россией Ксеркса иль Христа — ах, извините, это слишком религиозно — Россией казарменной или Россией, не боящейся не быть волком.

Против политических пирамид

Наполеон сказал солдатам во время египетского похода: «Сорок веков смотрят на нас с этих пирамид».

Каменным пирамидам всего сорок веков! Пирамиды политические куда долговечнее. Формы фараонства меняются, суть остаётся: собраться всем до кучи и…

…И вознести кого-нибудь на вершину.

В этом году можно праздновать юбилей нео-советской политической пирамиды: в 1987 году началась перестройка под Ельцина. В основе этой политической пирамиды, как и любой другой, лежит вера — разумеется, в виде идолопоклонства. «Я верю Ельцину!»

При Ельцине распространилось сравнение политической жизни России с исходом израильтян из Египта: мол, надо потерпеть сорок лет, а раньше ни на что не рассчитывать.

Только вот странное дело: двадцать пять лет водят, а почему-то всё время видна пирамида власти. Видна с разных сторон, но это, кажется, должно наводить на мысль о том, что блуждание происходит не по пустыне, а вокруг Кремля.

Раньше шутили, что лишь русские могут ходить голыми и думать, что они в раю. Теперь русские ходят по стране, текущей нефтью и газом, и уверяют себя, что они в пустыне.

Суть политической пирамиды: насилие. Кто не присоединился к толпе, подлежит уничтожению, по возможности реальному, а по обстоятельствам хотя бы символическому.

Инструменты насилия должны демонстрироваться непременно. В России после 25 октября и до сего дня это — Лубянка. Это явное насилие, которое покоится на скрытом — на суде. Русское правосудие имеет к суду и праву такое же отношение, какое Лубянка — к службам безопасности.

Несущественно для политической пирамиды: демократические механизмы. Замечательно откровенно (и секретно) высказал это товарищ Рыков в письме к товарищу Сталину 6 февраля 1926 года:

«Диктатура толкуется как насилие, и это, разумеется, правильно. Но … формы диктатуры и формы насилия меняются в зависимости от обстановки. … Диктатура не исключает, допустим, «революционной законности», даже того или другого расширения избирательного права» (цит. по: Курляндский И. Сталин, власть, религия. М., 2011. С. 205).

Товарищ Сталин воплотил эту идею в архи-демократическом избирательном механизме советской России. Прямое, всеобщее и тайное голосование, на которое не влияли никакие финансовые бароны и т. п.

Изменилась обстановка, изменилась и диктатура. Товарищ Ельцин добавил многопартийную систему, товарищ Путин добавил возможность оспаривать результаты выборов.

Ну, конечно, на святая святых и тайная тайных — антиправовую судебную систему — никто не посягал. Так что, даже если протестующие вдруг свалят товарища Путина (конечно, свалят его представители конкурирующих кланов, как и Горбачёва не народ же свалил), пирамида останется.

Как ей не остаться, если даже лучшие представители протестующих говорят:

«Мой прогноз: следующая власть будет коммунистической или около того. И это, при всем моем отвращении к коммунизму, меня не пугает. (Лицо Зюганова восторга у меня никак не вызывает, а история коммунистического правления — еще менее!) Впрочем, пусть правит кто угодно (кроме откровенных фашистов), лишь бы это были не воры, а люди, пекущиеся о благосостоянии народа. И надежда у меня только на молодежь — может, там, среди них, найдется несколько тысяч человек, способных не воровать, не катать с мигалками на государственных «Мерседесах», способных решать профессиональные проблемы экономики, управления, организации здравоохранения и образования».

Это — Людмила Улицкая.

А теперь о законах спроса и предложения.

Если человек приходит в магазин и говорит, что очень хочет есть, готов съесть даже колбасу, но только в непрозрачной упаковке, он и получит колбасу в непрозрачной упаковке. Кто отвергает «откровенных фашистов», получит навальных и прочих малооткровенных фашистов.

Если человек надеется на молодых… Кажется, в классической литературе подобную надежду впервые выразил Гобсек. Служитель жёлтого дьявола вполне по дьявольски подменил качество (честность и принципиальность) количеством ( возраст).

Любопытно, что в своей беллетристике Улицкая превосходно показывает, что нравственность не зависит ни от пола, ни от возраста, ни от благосостояния. Только от сердца — этой странной невидимой глубины свободы.

За что мы её (Улицкую) и любим.

Пришли на политический рынок, сформулировали запрос: «Молодых!» Получили Путина, Медведева, Кириенко, если по церковной линии — Кирилла Гундяева, Илариона Алфеева. По номенклатурным представлениям — молокососы. Ничего, успешно выступили и в роли кровососов. Юный архиерей Алфеев успешно загнал в гроб митрополита Антония Блюма и устроил рейдерский захват его лондонского храма. Молодость послужила лишь источником энергии зла.

Конечно, можно делать ставку на молодых. Только хорошо бы уточнять. А то ещё раз выйдет как с тем дальним родственником Пушкина, который захотел быть белым и стал унитазом.

К сожалению, запрос, в котором указано: «Коммунизм мне отвратителен, но он меня не пугает», не является просто противоречием. Лингвистически — да, «непугающее отвращение» это «сухая мокрота». Политически — это согласие на коммунизм (либо его аналог — «неоткровенный фашизм»).

Указано в спецификации (статье Улицкой) и такое:

«Главное же — освободиться от власти «манкуртов»: НКВД-КГБ-ФСБ. Тайная полиция не должна править страной. Власть должна быть в руках профессионалов».

Эти слова да Богу в уши? А вот как быть со словом «профессионалы»? Оно тут второй раз повторено — пусть, мол, кто угодно, хоть коммунисты, хоть неоткровенные фашисты, лишь бы профессионалы «экономики, управления, организации здравоохранения и образования».

Осталось ещё добавить профессионалов по части религии — и выйдет законченная египетская пирамида со жрецами.

Нет такой профессии — управлять народом, управлять страной. Если бы управление было профессией, не нужны были бы выборы. Станки слесарей не выбирают! Или, как говорят чекисты, сумасшедшие не выбирают психиатра.

Если бы управление людьми было профессией, не нужны были бы и перевыборы. Результаты работы профессионалов не могут оценивать дилетанты. Мне кажется, что мы живём нечестно, но я же не профессионал в управлении.

Нет такой профессии — родиной управлять. Нет такой профессии — людьми помыкать. Если мы не примем эту аксиому демократии, то все оговорки про то, что «тайная полиция не должна править страной» останутся втуне. Ведь тайная полиция как раз утверждает про себя, что она — высший профессионал управления.

А в чьих руках должна быть власть?

Как ни печально, ответ один: власть должна быть в руках тех, кого выберут прямым, тайным и всеобщим голосованием, достоверность которого обеспечивается независимой и честной судебной системой вкупе с разделением законодательной и исполнительной властей.

Демократия! Дурацкая система!! Определяется не через «что», а через «как»!!! Всё равно, что определять человека как существо, которое рождено от соединения человеческих сперматозоида и яйцеклетки. Но ведь человек и есть именно такое существо — даже если он рождается слепым, глухим и глупым, он всё равно человек. Даже если он неоткровенный фашист и откровенный чекист, он всё равно — человек, потому что сперматозоид и яйцеклетка, а не потому что диплом или деньги.

Кстати, не надо обзывать чекистов манкуртами. Чекисты как раз всё помнят на пять, хотя понимают всё на два. И не надо ставить ликвидацию тайной полиции единственным условием, а то возьмут и ликвидируют, и на месте Лубянки будут яблони цвести, а пирамида будет.

Страной не должна править ни тайная, ни явная полиция. Страной не должны править ни молодые, ни пожилые деспоты. Страной не должны править ни профессионалы, ни дилетанты. Страной должны править те, кого изберёт страна. И бороться надо — за выборы. Не за честные выборы (нечестный выбор это не выбор), а за нормальные выборы. К сожалению, в русском языке можно сказать «честная голова от селёдки». «Честный огрызок». Выборы нужны полноценные — демократические. И только слово «демократические» — барьер для коммунистов, внушающих страх или не внушающих, для фашистов, откровенных и неоткровенных, для профессионалов по строительству пирамид и вождению народа за нос вокруг оных.

Не надейтесь на имитации

«Не надейтесь на князей», — советовали в древности. Современным российским оппозиционерам нужно освоить и это, и ещё одно: «Не надейтесь на холопов». Ни царь, ни псарь. Власть похожа на медузу: верхняя часть замкнута в себе наглухо (и является, кстати, желудком, а вовсе не мозгом, каковой попросту отсутствует), с внешним миром сообщается посредством щупалец, на которых органы ощупывания, запутывания и запугивания.

Щупальца предлинные. Вверху высокопоставленные чиновники, в середине «президенты фондов», «политологи» на казённом жалованьи, а на самых кончиках даже и не чиновники, а шуты и просто хулиганы. Этим шутам дозволено даже критиковать верховную власть, но — очень особым образом, так что от этой критики власть лишь укрепляется. Даже вышучивать можно. Медузы тоже ведь не дуры, они поняли, что вовсе отказываться от контактов с внешним миром, как это делала черепаха большевизма, опасно для здоровья. Вот пускай эти щупальца и контактируют, и на Запад ездят (впрочем, это не ново, это лишь тиражирование Эренбурга), и с оппозиционерами шушукаются, хотя лучше всё же — пусть заменяют оппозицию. А ну-ка, щупальца, марш на место Пуссинид и давайте браните патриарха, можно и президента малость покусать — мол, он добрый слишком, не умеет управлять, надо смелее пулемёты выкатывать.

Оппозиционер и рад — ему кажется, что сейчас эти щупальца его подхватят и вознесут наверх, и он вместе с щупальцами разнесёт голову гидры, вместе с псарями свергнет царя. Да что уж там псари — и на болонок царских надеются, и на отставных овчарок возлагают иногда упование.

Поскольку человек не бесконечен, но отданные имитациям упование и внимание отбираются у нормальных людей. Пошёл свергать Путина с бывшим гебистом — и не нашёл времени с соседом по лестничной клетке поговорить (гебисты, заметим на всякий случай, селятся гнёздами, как осы, вероятность оказаться соседом с чекистом крайне невелика). С имитацией ведь легче «найти общий язык», она под тебя с удовольствием подлажится, не то что сосед или брат. Только политика есть не искусство подлаживания, а искусство договаривания.

Закон — компас, дышло — беззаконие!

Каждый год кровавая гебня печёт новые законы против свободы, и среди отзывов то и дело звучит одна нота, достаточно традиционная для диссидентов: устрожая законы, Кремль якобы демонстрирует свою слабость.  

Здесь, кажется, признак, помогающий понять изначальную слабину в российском демократическом движении. Есть что-то глубоко архаическое в отождествлении закона с дышлом, в отношении к писаному закону как признаку слабости. Это растёт оттуда же, откуда «аблакат — нанятая совесть». Это то самое непонимание права, за которое упрекал революционную «интеллигенцию» Кистяковский в «Вехах».

Идеалом представляется общество без законов, живущее собственным нутряным умом, совестью интуитивной. На практике это общество — крестьянская община, «мир», который соберётся и попросту выпорет изменницу мужу, не смущаясь никакими евангельскими «кто из вас без греха». Мужа-изменщика, конечно, пороть не будут. Не пьёт, так и об чём речь. Ну, ежели пьёт «чрез меру»…

Крестьянский «мир» вещь очень трогательная, пока тебя лично не постановят выпороть. Между тем, не будем обманываться: главная основа несвободы в современной России вовсе не Кремль, не номенклатурные кланы, а порождающие их миллионы таких «миров». Беда в том, что эти «миры» оказались лишены иммунитета перед злом. Ну вот представим себе, что в деревне не один пьяница на сто дворов, а девяносто девять пьяниц на одного трезвого. И вот они собираются всем миром решать, кого пороть…

Количество забулдыг переросло в качество в 1917 году и с тех пор уже никуда не растёт, а лишь порет и порет тех, кто «без шляпы», кто «строит из себя целку», кто «много о себе думает» и вообще «слишком умный».

Как вернуться в норму? По Солженицыну — наращивая местное самоуправление, раздавая оружие и т.п.? Так ведь Швейцария отличается от России не распределением полномочий между верхом и низом, а сознанием того, что право выше любого «мира». Иначе бы швейцарцы и швейцары давно бы друг друга перестреляли. Швейцария — это не ружьё в каждом доме, а уважение к закону в каждой голове и понимание того, что закон — не самоуправство большинства, а езда в незнаемое по определённым правилам.

Наращивание законодательных гнусностей — вовсе не признак слабости Кремля. Это признак его ума, его интеллектуальной силы. «Они», конечно, умны особым умом, шакальим, жульническим, но про закон они поняли очень точно, хотя используют своё понимание во зло. Демократический идеал — не отсутствие законов, не возвращение к идиллии патриархального общества (очень тоталитарного по отношению к личности), а борьба за право, не только за права.

Недостаточно просто добиться отмены антиправового гнусного закона, надо добиваться принятия закона нормального. Как в XVII веке, когда демократия зарождалась, не ленились мужички составлять предлинные перечни плохих законов и добиваться законов хороших, а не уповать на «интуицию» общества. Не ограничиваться лукавым «соблюдайте ваши же собственные законы» — это лишь поощряет принятие таких законов, соблюдение которых однозначно ведёт ко злу. Требовать нормальных законов, сочинять эти законы, пропагандировать их, а не фантастическую изумрудную страну, где все друг друга и без законов любят. Ценить силу закона и серьёзнее относиться к деспотизму, который бронируется законами — это усиливающийся деспотизм, а вовсе не слабеющий. Голиаф-с! Ну, так и побеждается этот Голиаф не упованием на массовость, а правовым сознанием в себе и правовым поведением вовне.

Красота свободна не спасать!

«Красота», которой восхищался Достоевский, на греческом звучит очень странно, даже неприлично для русского уха: «калос». Впрочем, в древнерусском языке есть полный аналог — слово «добро». Это внешняя и внутренняя красота в одном флаконе, и флакон крупный: красивая женщина, добрая женщина (впрочем, и мужчина) есть женщина и добрая, и толстая. С точки зрения современной эстетики — рыхлая до неприличия бабища. Добро отдельно, красота отдельно.

Разделение красоты и доброты произошло в незапамятные времена, возмущаться им бессмысленно, надо о нём знать и обеспечивать их единство личными усилиями, не рассчитывая на «культур-мультур». Разделение-то происходит постоянно, по разным причинам. Хороший, хотя недобрый пример, дала история России после 22 августа 1991 года. Это 22 августа оказалось первым и последним днём нормальной политической свободы в стране.

Что первый — вышло случайно: борьба среди различных кланов номенклатуры велась настолько некрасиво, что одна из сторон прибегла к демократической демагогии и, победив, несколько часов изображала решимость жить демократически. Что последний — вышло закономерно, ведь объективных экономических, психологических, культурных причин для свободы не было. Девять десятых жителей страны были связаны с милитаристским деспотизмом, так или иначе его обслуживая и от него питаясь. Поэтому уже с 23 августа эти девять десятых стали дружно пятиться от свободы под самыми разными предлогами. Сколько было красивых аргументов в защиту тайной политической полиции большевиков! А сколько можно было бы ещё сочинить таких аргументов!! Да только аргументы были не очень нужны, ведь против Лубянки реально выступал даже не один человек из десяти, а один человек из тысячи.

Вот в такой стране интеллектуалы продолжали свою деятельность — и прежние интеллектуалы, всю жизнь обслуживавшие советский режим, и новые, приезжавшие из-за рубежа, старые и молодые. Большинство из них были резко политизированы — то есть, зарабатывали на жизнь, пропагандируя политический курс обновлённого деспотизма, без всяких рефлекций и уж подавно без угрызений совести. Меньшинство старались быть аполитичными и в той или иной степени преуспевали. Среди этого меньшинства (было ещё оппозиционное меньшинство, но им за его немногочисленностью можно пренебречь; об этой ничтожной горстке есть Кому Позаботиться) и родился удивительный аргумент в оправдание аполитичности — эстетический.

Позитивно этот аргумент выглядит так: да, режим деспотический, зато красивый. Далее следуют рассуждения о красоте серого цвета и его преимуществе перед яркими и броскими красками, с которыми сравнивались демократические идеалы. Дни «серые», зато творческие. Жизнь не цирк, свободу предают те, кто кричит о свободе, русская интеллигенция криклива и бесплодна, а вот теперь установился настоящий, красивый режим трудолюбия, по-западному аккуратного, подтянутого труда. Наконец-то Штольц победил обломовщину. Люди с хорошим образованием всё это придумывали, они явно читали эссе Кьеркегора о том, что современный Авраам — это не истерический религиозный проповедник, а скромный, незаметный в толпе клерк, в груди которого совершается Откровение.

На самом деле, режим окрашен не в серые тона, а в голубые («и вы, мундиры голубые»), причём с кровавым подбоем. Никакого «аккуратного и подтянутого труда» нет, есть коррупция, казнокрадство и традиционное для России расшвыривание денег по ветру (при этом, заметим, аполитичным интеллектуалам достаётся симпатичная толика).

Впрочем, новые эстеты больше не режим защищают, а себя, представляя красоту дел своих — оппозиционным актом. Невидимым оппонентом при этом остаётся совесть, та совесть, которая нашёптывает про правду, про долг образованного и критически мыслящего человека…

Вот Альберт Кох защищает довольно грязную и очень хорошо оплаченную (не из личных средств, конечно) серо-голубым (следовательно, сизым?) полковником работу по уничтожению независимого телевидения в России: «Это было весёлое занятие» (Коммерсант-деньги, №44, 2007, с. 20). Другие герои, которые никого не уничтожали, но аполитичными были «по самое не хочу», много писали о том, что у них было «эстетическое противостояние режиму». Эти «красиво», «весело», «изящно» писали книги, зарабатывали деньги, открывали картинные галереи, создавали русский интернет и т.п.

Так в 1990-е годы в новом виде повторилось самооправдание интеллектуалов брежневской эпохи. Анатолий Курчаткин, благополучный выпускник Литературного института, работавший в «Нашем современнике», так писал:

«Андрея Синявского принято осуждать за эти его знаменитые слова — «у меня с советской властью стилистические разногласия», — а на самом деле — о, какие гениальные слова! Эстетическое в искусстве на самом деле куда существеннее идеологического. Идеология — обертка, упаковочная бумага, эстетическое — то что в ней, внутри. Юрий Казаков, Юрий Трифонов, Василий Шукшин — называю лишь абсолютные, безоговорочно и всеми признанные имена — все работали внутри той самой, вырабатываемой, как мед в ульях, в прохладных кабинетах ЦК КПСС, советской идеологии, но у кого повернется язык назвать написанные ими вещи советскими? Потому что эстетически они были свободными. Потому что красота и уродство трактовались ими так, как века и века до создания КПСС, и никакая идеология-обертка ничего с этим эстетическим содержанием их творчества поделать не могла».

Разумеется, ничего «всеми признанного» в названных Курчаткиным именах нет. Это типичные советские писатели, которые выглядели эстетическими гигантами лишь на безнадёжном фоне общей интеллектуальной обслуги. Впрочем, важнее — и объективнее — другое: Синявский-то сам, не будучи большим писателем, прославился именно тем, что в силу эстетических расхождений попал в тюрьму. У него была масса возможностей притормозить и поехать в другом направлении, и тогда бы он оказался в компании Курчаткина, Шукшина и прочих. Нет, — в тюрьму. Это уже не эстетика, это этика, и поскольку это этика в деспотических условиях, то одновременно и политика.

Эстетизм может быть аргументом в споре, и аргумент такой обрывает спор. Попробуйте в ответ на заявление: «Вы назвали неверную цифру» ответить: «Бросьте, это пошло!» или «Фи, это некрасиво!», — и поле боя останется за Вами.

Эстетизм аполитичности имеет ещё одну слабину: он сам себя оценивает. Иногда такая оценка, видимо, достоверна: когда человек заявляет, что он «весело» отрубал голову бунтарю, нет оснований не верить. Лицо, правда, было скрыто маской палача, но самоотчёт есть самоотчёт. Другое дело, что «весёлость» палача хочет отождествиться с весельем клоуна, и тут надо напоминать: клоун никому голову не отрубает и даже пальчики не отшибает, тем более, за деньги. Клоун веселит других, а не веселится.

Впрочем, значительно чаще самооценка попросту завышена и является в лучшем случае попыткой успокоить свою совесть, а в худшем — расхваливанием своего товара в ущерб чужому. В 1990-е годы в России складывался интернет, и одна из самых трагикомических претензий — что кто-то из тех, кто пользовался интернетом, его «создавал», да ещё делал это так «красиво», что это может быть зачтено в акт не только эстетический, но и политический. Гордынька… Интернет не «создают» вообще, как не создают «книжность». Технически интернет, кстати, создавали российские чекисты, они и сохраняли, и сохраняют над ним полный технический, а во многом и политический контроль. Содержательно же интернет создавали тысячи людей, и когда кто-то из этих тысяч начинает говорить о себе как о создателе эстетики русского интернета, или о тех, кто создавал в этом интернете некие «базовые нормы», это не может вызвать ничего, кроме недоумённого поднятия бровей.

Конечно, деспотизм уродлив. Однако, уродливость его обычно внутренняя, потому что у деспота есть деньги, чтобы нанять приличных оформителей. Советский деспотизм тоже ведь, в конце концов, платил деньги и способным оформителям. Микеланджело работал для римского папства, когда то было в самом печальном (и деспотическом) состоянии. В любом случае, уродство деспотизма — нравственное, не эстетическое. Этика разошлась с эстетикой давно, когда убийство и угнетение людей превратилось в технический акт. Сталинское правление было плохо не тем, что задавило талантливых художников и насадило китч, а тем, что уничтожило миллионы людей. Брежневское правление было уродливо не тем, что плакаты были низкого качества, а тем, что мешало свободе веры, ввело войска в Афганистан, помогало террористам. Деспотия, восстановившаяся в 1990-е годы, плоха не уродством (хотя уродства хватает), а кровопролитием и насилием. Когда на человека сбрасывают бомбу, это, конечно, уродливо. Однако, считать красоту противостоянием бомбе — неверно. Красота противостоит уродству, но бомбе противостоит нечто совсем другое. Иисус иронизировал над теми, кто протягивает голодному камень вместо хлеба. А если человек просит защиты от голода, рабства, смерти, разумно ли протягивать ему красивую картину или изящный веб-сайт (за который, к тому же, получен очень приличный гонорар, иногда от того же деспотизма)? Красота — прекрасная защита от лжи, только именно эту защиту каждый должен и может создавать в себе сам. Чистая, свободная Россия — красивая Россия, но путь к этой чистоте не лежит только через красоту отдельно стоящего русского человека. Есть ещё красота совместной жизни — красота политики, красота взаимопомощи, красота совместной работы по преображению России.

Государство есть преступление перед человечеством и человечностью.

Так было всегда, но в наши дни это стало очевиднее: информации больше, и о государствах, и о людях. Очередная война — казусом белли для которой послужила драма 11 сентября, очередной экономический кризис, очередное наступление реакции во всём мире, — все они помогают понять, насколько же государство не объединяет людей, а разделяет человечество.

В России это наиболее чувствительно. Водораздел проходит не между 85% «они» и 15% «мы». Всё намного — в цифрах — хуже. Большинство из «мы» — это вовсе не мы, а они. Те, для кого государство — это я, только большое, а я — это государство, только маленькое. Государство имеет право, я имею право. Право руководить, право ограничивать, право воевать, цензурировать и т.д., и т.п.

Это стартовая позиция человечества — если считать стартом обозримую часть истории. Может не быть никаких государств, но мужчина и женщина уже сотворяют себя государством. Государь и государыня. Не ячейка общества, вполне полноценное общество — уродливое в своём отношении к миру, друг ко другу и лично к себе. Полноценная банка со змеями, которые пытаются достичь консенсуса раньше, чем умереть.

Кошмар российской жизни именно в том, что Ленин и его  преемники раздули государство до тотальных размеров. Было самодержавие, стало самонедержание. Государство, воплощённое в очередном путине, стало единственной реальностью миллионов людей. Эти миллионы и до этого не отличались большим персонализмом, а на сегодняшний день огосударствление человека в России дошло до, хочется верить, предела — он же и полный беспредел.

Человек может быть доволен государством — а почему бы и нет, если он, скажем, президент России. Человек может быть недоволен государством — почему бы и нет, если он замерзает на улице. Но оба — люди государственного типа. Единственный смысл их жизни — государство. Ходорковский и Навальный с их сторонниками точно так же люди-государства, как и Путин с Медведевым. Вне государства они себя не то что не мыслят — не чувствуют. Быть государством есть для них смысл жизни, этим и сильно то проклятое государство.

Простейшая иллюстрация. Бывший директор Центра Сахарова Юрий Самодуров активно защищал принадлежность Исаакиевского собора музею. А через пару недель ему же пришлось — как совестливому человеку — защищать музей Рериха от КГБ и Музея Востока. И ни один государственный, «системный» музей не вступился за центр Рериха, как не вступались государственные культурные люди за центр Сахарова и выставку «Осторожно, религия». Тут-то его и осенило: водораздел не между музеями и верующими.

Водораздел проходит между государственными музеями и музеями частными (каким был и центр Сахарова, и центр Рериха), между государственными верующими и верующими без государства и помимо государства, без надежд на государство (таких очень мало, большинство негосударственных верующих спят и видят, чтобы государство их выбрал вместо РПЦ МП на должность любой жены).

Государственные оппозицонеры противоположны просто оппозиционерам. Государственные диссиденты — самый яркий пример Солженицын с Померанцом, при всём их различии. Солженицын — «государство это я», Померанц — «я — это государство».

Были и просто диссиденты, частные люди Новодворская, Ковалев и Сахаров.  Такое «просто» — это очень сложно в России. Просто «я-человечество», «я — не государство и государство — не я». Более того, государство — и государственные культурные люди — это шакалы, они паразитируют на «я-человечество». Творит всегда персонализм — творит культуру, религию, политику. Государство же отбирает и опошливает сотворённое.

 Единственным примером личности, которая была госслужащим, но не служила государству, был отец Александр Мень. Да, он был госслужащим — РПЦ МП и тогда была госведомством, как и сейчас, мы тут все свои, не будем лукавить. Но он — в отличие от Солженицына и Померанца — был «я — человечество», а не «я — государство, «государство — это я». В этом смысле он стоял выше Сахарова и Новодворской: Сахаров, пока служил государству, был «я — государство», Валерия Ильинична всегда была частное лицо, «я — человечество», она не знала конфликта, внутри которого существовал отец Александр.

Сегодня в России, говорят многие, больше свободы. Не буду спорить. Тем хуже для говорящих. Свободы больше, а они по-прежнему остаются государственными людьми — и не только те, кто просто госслужащий (а таких в России 85%), но и те, кто «оппозиция», те, кто эмиграция. Не пользуются свободой. Впрочем, и на Западе немногие ею пользуются. Быть свободным и пользоваться свободой — очень разные вещи. Человек свободен повесить свободу на стенку — она не понадобится ни во втором акте, ни в финале. И это не плохо, это хорошо — это часть свободы.

В чём выражалась негосударственность отца Александра? Человечество измеряется коммуникативностью, это относится и к свободе. Свобода не есть коммуникативность, но измеряется именно этим — не любовью, не добром. Отец Александр Мень был предельно коммуникативен (что не равноценно «был проходным двором», «был подстилкой»). Этим, к сожалению, мы сегодня похвастаться не можем. Ну, предельно коммуникативные есть, только им коммуницировать нечего, вот в чём незадача. А кому есть чего — коммуницируют очень и очень туго. Государства боятся. И это — в лучшем случае. А сколько запасных «я — государств!» лимоновско-навального типа...

На Западе положение дел, конечно, лучше. Но подъем ксенофобии, изоляционизма, шовинизма, — это ведь подъём той самой психологии этатизма. Человек может считать себя либертарианином — но ведь он не против государства, он просто самого себя считает главным государством, которое опять же имеет право отстреливать мигрантов, террористов и вообще всех, кто, как он полагает, угрожает ему и его близким.

Что же, нет свободных людей, я-людей? Конечно, есть. Я-человечество — это не социальное положение и не политические взгляды. Политических комбинаций намного меньше, чем мировоззрений, поэтому политика и возможна, возможно объединение разных.

Что такое я-человечество? Возьмём манеру отождествлять себя с жертвами, со слабыми, с пострадавшими. Я — грузин, я  — Шарли, я то, я сё. Вот в России гнобят Свидетелей Иеговы. Мало кто, конечно, настолько либерален, чтобы написать : «Я — Свидетель Иеговы». Я — могу, но не потому, что я либерален, а потому что я христианин, а всякий христианин ещё и иудей по определению, а всякий иудей, разумеется, по букве и Духу Священного Писания, Торы, Мишны, — свидетель Б-га, то есть, с поправкой на правописание, и «свидетель Иеговы». И запрет на переливание не Свидетели придумали.

Однако, написать «я — Свидетель Иеговы» совершенно недостаточно и демагогия. Как и «я — Шарли». Свидетелей Иеговы сняли с регистрации? Быть с ними солидарными означает отказаться от регистрации самому и своей общине! Шарли убили? Быть Шарли означает тогда отказаться от защитников, которые весь мир готовы посадить под замок, чтобы обеспечить его, мира, безопасность.

Я-человечество не тот, кто призывает армию в помощь человечеству и человечности, а тот, кто согласен на смерть себя, любимого, лишь бы никакие армии не лезли в душу ни себе, ни другим. Ни армии солдат, ни армии чиновников, ни армии борцов с терроризмом-экстремизмом.

Любая форма коллективизма — защита своей семьи, своего посёлка, своей страны, нации, этноса, религии — есть я-государство. Это — форма смерти.

Жизнь — в том, что человечество — это я, а я — человечество. Это не космополитизм, это космоперсонализм. Не полис, а персона, не город, а личность. Так должно было бы быть в палеолите, и так бывало всегда, хотя не у всех. Сегодня технические средства таковы, что выбор обострился. Либо я-человечество становится главной формой жизни на Земле, либо кладбище, куда активно двигается я-государство.

Плечо рычага стало таким, что Архимеду и не снилось. Освенцим и Хиросима с овчинку покажутся — не потому, что к власти придёт какой-то особый урод (хотя и это, увы, имеет место быть кое-где у нас порой), а потому что, раз сделав выбор в пользу я-государства и государства-я, люди обрекают себя и окружающих на смерть.

Сперва изоляция, потом гниение, а потом гиение, шакальничать будем, падалью питаться, и уже питаются падалью те, кто от имени человечества разрушает человечность, выгораживая для себя и своих загончик поудобнее.

Всё, конечно, не так страшно. Ещё раз скажем: полвека назад было хуже, намного хуже. То, что сегодня пугает, тогда было нормой. Но откуда оно, пугательное, взялось?

Я-человечество расслабилось, подуспокоилось, решило, что можно и государственные границы сохранить, и ядерное оружие, что можно и подворовывать из казны, и подвирать людям, — прогресс не пострадает.

Прогресс уже прогресс пострадал! Нельзя совмещать я-человечество с враньём, воровством и эгоизмом личным и коллективным. А что можно и, соответственно, нужно?

Совсем чуть-чуть: сказать себе: «я-человечество». Можно даже бейджик не вешать. Все и так довольно быстро поймут и дальше будут варианты — от получения по шее до братских объятий. Сказать себе, что ты — не государство и государство это не ты,  — это такая малость. Но, поверьте, этого больше всего боится — нет, не государство, оно ведь не существует само по себе — а миллиарды людей, государства составляющие и мыслящие о себе как о государстве.

Правильно боятся — потому что сказать себе «я — человечество» означает вырвать у государства ещё одну жертву, она же и палач, и спасти от государства всё человечество, потому что всё человечество — в каждом, и каждый — всё человечество.

Что делать с российской властью?

Не бывает «политических вопросов», «религиозных вопросов». Бывает плохо освещённая московская улица, по которой идет подросток двенадцати лет, и к нему подходит двое юношей лет пятнадцати. 

Они начинают смеяться над его очками, над его полнотой. Они машут руками перед его лицом и смеются: «Ну что, я же тебя не задел? Верно? Я тебя не коснулся?» 

Мальчишка выставляет вперёд портфель, чтобы не видеть мелькающих у глаз кулаков, и юноши радостно кричат друг другу: «Ты видел? Нет, ты видел? Он на меня портфелем замахнулся!!!»

Мальчик может быть и без портфеля. Он будет пятиться от кулаков и упрётся в стену. Рано или поздно он дёрнется так, что его лицо коснётся кулака. Тут его и начнут бить — за геноцид, за агрессию, за то, что он есть.

Юноши, конечно, не хулиганы, а фантазёры. Может, им чудится, что подросток изнасиловал младшую сестру кого-то из них (правда, ни у одного из них нет сестры, но это неважно). Может, им кажется, что мальчика подослал иностранный шпион, а то и прямо заокеанский буржуй, чтобы завоевать их родину. В конце концов, может, они начитались научной фантастики, решили, что они патруль времени, а перед ними — будущий кровавый диктатор. Фантазии насильников не имеют значения. На этот случай придумали милицию, следователей, закон. Но юношам некогда, да и презирают они этот закон. Верят они только себе и искренне недоумевают, почему от них стонут в семье, школе и во дворе. 

Обсуждение вопроса о любой российской агрессии — против Грузии, Чехии, Чечни, Молдавии, Польши — есть простой психологический тест. Одни (как я) чувствуют себя мальчишкой, которого хотят избить. Другие — чувствуют, что хотят избить. Третьи — младшие прилипалы, таскающиеся за взрослыми хулиганами.

Нет «грузинского вопроса». Есть «жэковский вопрос». В Москве начальник жилищной конторы спокойно обвиняет жильцов в «саботаже», может и в «геноциде» обвинить. Власть вторгается в квартиру как в чужую страну. Сносит дома. 

Большинство жителей России согласны жить по законам жэка — по закону беззакония. Они надеются выловить в этом беззаконии для себя возможность получить больше, чем заработали или, по крайней мере, просто выжить, а кто погибнет от жэка — ну, что поделаешь. Когда взрослые, образованные люди всерьёз рассуждают про то, что Россия не хуже Америки, это признак даже не морального одичания и не интеллектуального паралича. Это признак антропологического паралича: человек согласился не быть человеком. Лишь бы выжить. 

В лучшем случае, этот паралич не полный, как после инсульта иногда бывает парализована лишь часть организма. Тогда есть возможность — коли человек согласен — продолжать с ним говорить о науке, о погоде, о религии. К сожалению, большинство — не жертвы удара, а наносят удары. Это уже не паралич, это простой милитаризм и хищническое отношение к жизни.

В ненормальной стране нормально чувствовать себя в ненормальной стране. . Нормальная страна, например, Египет. Или Уганда. Там разрыв между провозглашаемым и наличным не так велик. Там нет принципиальной готовности на любое беззаконие, как в частной жизни, так и в общественной. Там люди ориентируются хоть на какие-то идеалы — может быть, архаические, может быть, модерные, но идеалы, а не на «идеал» выживания. 

В ненормальной стране нормальный человек должен пугаться. Те новости, которые всё-таки прорываются в круг внимания, страшны. И не то страшно, как неспящие в Кремле режут и грабят, а то, с какой готовностью это принимают следующие в очереди на резку. 

Одной фразы, прозвучавшей по какому-нибудь правительственному телеканалу (а других нет), достаточно, чтобы похолодеть словно Бильбо перед черными всадниками-призраками. Смерть идёт, и именно твоя персональная смерть. Идёт, бесстыдно ухмыляясь, поблескивая оловянными глазами, наслаждаясь тем, как её ложь и цинизм кого-то дурят, а кого не задуришь — пугают. 

Да, я испуган. Когда я вижу на улице милиционера с походкой, осанкой, лицом и словарным запасом дворового хулигана, я тоже испуган. И это хорошо — значит, я вменяемый человек, адекватно реагирующий на окружающее, в отличие от многих, убеждённых в том, что всё нормально. А если бы я жил в нормальной стране вроде Египта и умирал от рака — разве бы я не был своей болезнью испуган? Меня не пугает болезнь России, меня пугает, что эта болезнь ко мне подбирается. Мало мне греха, который внутри, который мой, родненький, так ещё и снаружи умопомрачение. 

И что с этой властью, спрашивается, делать? А очень просто: ничего с ней не делать. Делать — не с ней. А пока в стране всякая душа жива тем, что она с власти получит и что она из власти выбьет, до тех пор все — от миллиардеров и адвокатов до бомжей и священников — будут иметь удовольствие получать от власти фотографию пряника с утра и увесистый кнут вечером.

Политические ответы на аполитичные вопросы

Самое страшное заклинание большевиков: «Это политический вопрос!» Обычно это говорилось именно о том, что политикой не является — о стихах, застольных разговорах, анекдотах. «Политическим вопросом» оказывалось всё, в чём большевики усматривали свободу от своего тотального контроля.

Россия, в итоге, вынырнула из тоталитаризма с абсолютно искажёнными представлениями о том, что политика, а что нет. Например, борьба с антисемитизмом — политика. Надо судить за ксенофобские, расисткие, фашистские речи!

Антисемитизм, конечно, невеликая радость. Проповедь антисемитизма — грех и глупость (впрочем, грех глуп всегда, хотя глупость далеко не всегда греховна, к счастью). Судебное же преследование за антисемитизм — и не грех, и не глупость, но нарушение основополагающего демократического принципа — свободы слова. Поэтому, к примеру, многие западные либералы осуждают законы, карающие за отрицание Холокоста. И когда русские правозащитники и либералы пишут: «Идея борьбы с экстремизмом хорошая, только исполнение дурацкое» — это непонимание самой сути правозащиты и либерализма. Эта суть — в знаменитом: «Я готов отдать жизнь, чтобы вы могли выражать свои убеждения, с которыми я не согласен». Борьба с антисемитизмом не должна быть политикой — то есть, государственным действием, с наложением штрафов и упрятыванием в тюрьму. Не надо переваливать на государство то, что должна (и может!) делать личность.

Желание посадить антисемита, использовать дубинку государства на благое дело тем сильнее, чем менее человек готов лично противостоять антисемитизму. В случае с Душеновым — очевидно, что большинство православных России поражено антисемитизмом в огромной степени, намного большей, чем люди неверующие. Иногда складывается ощущение, что антисемитизм в православной среде так же силён, как в среде чекистов, хотя социологических исследований пока не проводилось на эту тему. Ты православный — так начинай бороться с этим антисемитизмом в своём окружении, у своих пастырей и архипастырей. Но нет! Как можно раскачивать лодку, в которой плывёшь!! Вдруг тебя сбросят — и как тогда жить!!!

Человек трусит — и начинает компенсировать свою трусость. Против овец молодец, против молодца и сам овца. Обличать антисемита, который вылез с проповедью — дело нехитрое, ты своего батюшку обличи, который молчит, потому что убеждён, что с евреями опасно бороться. Как можно просить помощи у номенклатуры в борьбе с антисемитизмом, когда эта номенклатура — во всяком случае, чекисты и МП — сама до костей мозга антисемитская.

Слабость перед системой сама — проявление лишь другого порока, более глубокого: неумения сотрудничать с людьми, с единомышленниками. «Казённые либералы» в России всегда поодиночке. Они никогда не объединяются. Тысячи- и каждый сам за себя. Либерализм остаётся идеей, и напрочь нет главного либерализма, либерализма как стиля жизни. Но либерализм прежде всего есть умение выстраивать сотрудничество не с государством, а с подобными себе частными лицами. В отсутствие такого либерализма и остаётся лишь звать дяденьку государство — даже если этот дяденька во сто крат опаснее хулигана, который на тебя напал. Что опаснее: выкрик «бей жида» или изысканное «назрела необходимость принять меры по противодействию деструктивным силам неясного происхождения»?

Разные либералы по разному оправдывают свою пассивность. Одни «пожертвовали собой» ради «дела». Другие встроились в «систему» и «изнутри преображают» её, воспитывают начальство.

Общественный бойкот не означает, что бойкотируемое явление исчезнет. В Америке полно вонючих «карманов», в том числе, православных, где собраны антисемиты. Но это именно пазухи, куда никто не суётся и которые, в силу бойкота, никакого общественного значения не имеют.

Можно сослаться на то, что в Америке изначально свободные люди, которые и действуют свободно, а в России рабство и нужно действовать исподтишка. Да только история свидетельствует, что в Америке изначально никакого либерализма не было, пуритане были фанатиками — не дай Бог (кстати, и в смысле антисемитизма). Другое дело, что там изначально не было упования на государство. В конце концов, берите пример с антисемитов — они ведь не надеются на государство, объединяются, погромы готовы устраивать и без высоких покровителей, а иногда и вопреки их воле.

* * *

Кто тащит в политику неполитическое, тот, обычно, не видит политического в политическом. Например, помощь инвалидам — детям и взрослым — политический вопрос? Кажется, что нет. Это особенно проявляется, когда власть начинает расправляться с общественными инициативами, направленными на помощь несчастным. Дали при социализме помещение, теперь отбирают — ведь не смену западному слюнявому социализму пришла своя идеология, нутряная и беспощадная. Люди страдают, но боятся выступить на уровне выше районной газеты — как же-с, это будет «политика».

Так вот: борьба с антисемитизмом — не политика, не государственное дело, а благотворительность — это политика, это государственное дело.

В каждом человеке тлеет сила сопротивления, самообороны. Это не беда и часто даже не грех, если человек употребляет силу, чтобы не допустить в свою (свою!) душу тот же антисемитизм или любой другой расизм. Беда, когда государство — эту исполинскую линзу — используют, чтобы усилить силу. Лесной костёр превращается в лесной пожар. Нет уж, надо тщательно окапывать костёр — то есть, следить, чтобы борьба за свободу слова велась словами же, а не чиновниками.

Если же руки чешутся использовать государство, то направьте эту линзу именно на силу помощи. У католиков это называется «субсидиарностью»: когда ты дал субсидию, другой дал субсидию, а средств всё-таки не хватает, тогда и только тогда можно и нужно обращаться к третьему, четвёртому, к губернатору, к президенту… На добро, не на зло! На операцию бедняку или ребёнку бедняка. На квартиру бездомному. На хлеб голодному. И даже в этом благородном деле нужен глаз да глаз, потому что государство — такая силища, что может походя зашибить до смерти того, кому взялось помогать.

Вот это «глаз да глаз» и есть политика — в настоящем, а не большевистском смысле слова. Ведь у большевиков и их преемников «политика» было бранным словом — это когда кто-то снизу осмеливается выступать, протестовать или просить не в одиночку, а группой. Совершенно верно: это и есть политика. А вот когда политбюро, или администрация президента, или мэр, или губернатор начинают бесконтрольно распоряжаться судьбами миллионов людей — это не политика, а диктатура.

Людей, которые хотят использовать государство, чтобы дать укорот антисемитам, можно понять. Свобода слова — журавль в небе, а антисемит он вот тут, сейчас каркает. Людей, которые не хотят использовать рычаги давления на государство, чтобы отстоять свои права — и права несчастных, обездоленных, тоже можно понять. Если униженно просить, если «прикинуться ветошью и не отсвечивать», то есть шансы, что барин смилуется и швырнёт со своего стола другой кусок. А может, и этот оставит.

Всех можно понять! Но ведь надо понять и тех, кто открыл свободу слова, кто открыл, что политика — не худший, а лучший способ защиты несчастных. Можно понять близоруких людей, но нужно понять и дальнозорких. Сегодня посадят антисемита — послезавтра посадят сиониста. Это кажется маловероятным, но это неизбежно. Сегодня заключим сделку с чиновником, чтобы не ел на обед наших детушек — послезавтра он съест и детушек, и дедушек. Так что свободу дури антисемитской, жёсткие рамки дури государственно-номенклатурной!

*  *  *

Классическое «гений и злодейство» для русского человека часто предстает в виде «талантливый антисемит». Подлежит он бойкоту или нет? Розанова исключили за антисемитизм из Религиозно-философского общества далеко не единогласно и после долгих споров. Однако, исключить исключили, а читать продолжили. Потому же, почему добывают золото, если его один грамм на тонну руды. Точно так же никто не будет пускать к себе в дом гениального поэта, который ещё немножечко клептоман, педофил или просто серийный маньяк. Не ровён час, заманьячит аккурат у тебя в гостях.

Примеры, правда, не очень точные, потому что относятся к людям, живущим в нормальных условиях. Имеющих дом, собирающихся на собрания, голосующих… В современной России — точнее, в России после 1917 года (которая вовсе не «современная», а, напротив, «убежавшая от современности в архаику») человек не имеет даже угла. Пожаловаться, что ему негде главу преклонити (Мф. 8, 20), русский не может, потому что голова давно преклонена на эшафот и в любой момент может быть отрублена. И почти наверняка отрублена будет не в один приём, как это бывало при блаженныя памяти Петре Алексеиче. Рубить будут долго, потому что получают не за результат, а за время.

В такой стране гениев, хотя бы уровня Розанова, не будет; во всяком случае, прозвучать им не дадут. Зато будет дикое количество талантливых стёбников, соревнующихся в умении погромче свистнуть перед толпой, покрасивее отдаться власти и при этом выглядеть тихими монашками и даже где-то в чём светочами свободной и независимой мысли.

Вот таких — можно бойкотировать? Конечно, вопрос о рукопожатности не стоит; талантливые подонки вращаются в своём, особом мире. Но книжки их читать? Цитировать удачные мысли? Или — бойкот, однозначно?

«Неоднозначно», между прочим, любимое большевистское слово. В новоязе оно было красной лампочкой: на всё воля власти. Гитлер? Неоднозначная фигура! С ним можно и пакт заключить при случае. Стратегическая неоднозначность диалектически переходила в тактическую однозначность: в каждое отдельное мгновение отношение к Гитлеру было чётко определено. Но в любой момент могло быть изменено.

Иногда «неоднозначно» выступало на передний план. Ко всем плохим иностранцам отношение было однозначное (хотя могло меняться с однозначно плохого на однозначно хорошее, по решению власти). А вот ко всем хорошим иностранцам отношение было однозначно неоднозначное. Он, допустим, симпатизирует социалистической России, но ведь в любой момент, сука, может выкинуть такое колено… Вступиться за гонимого писателя, к примеру.

Неоднозначность была вызвана тем, что субъект не желал переезжать в Россию, следовательно, был непоследователен. Вот если бы переехал (некоторые переезжали), тогда однозначно хороший, потому что в любой момент доступен для лжи, ареста или, в крайнем случае, убийства. Переехал бы Фейхтвангер в советскую Россию…

Российские интеллектуалы, пока есть возможность, тоже стараются не переезжать в Кремль. Они туда любят заходить, получать там зарплату, квартиры (особенно квартиры), командировки, гранты, премии… Но не переезжать! Эталонной фигурой тут был Эренбург, хотя всё-таки, с точки зрения нормального человека, он «переехал». Но сам-то себя он считал непереехавшим!

В современной России, где власть сильно отпустила поводок — для некоторых, только для некоторых — таких, по выражению Пушкина, «полуподлецов», стало во много раз больше, чем при Брежневе, не говоря уж о Хрущёве. У власти чекисты, они любят плодить фикции — разнообразные фонды, институты, исследовательские центры. Деньги-то кремлёвские, а доказать нельзя. Классический пример — Московская Патриархия. Не вся конечно, а верхушка. С часиками ценой в квартиру и с квартирами ценой в кремлёвские куранты.

Менее ясный пример — писательское дело. Теоретически полная свобода, издатели рыщут в поисках талантов.

На практике, однако, свобода сжата с двух концов. В низу деформированы читатели. Русская классика была бы не востребована в России, если бы не было прорыва свободы после падения крепостного права. Смердяковым Достоевский не нужен, а в России начала XXI века на троих братьев Смердяковых — один Карамазов. В верху деформировано экономическое пространство, в котором оперируют издатели. Это ведь не «бандитский капитализм», это псевдо-капитализм. К деформациям, которых и в обычном-то капитализме достаточно, добавлены такие дикие, что говорить о настоящей конкуренции абсолютно невозможно.

Так что «гений и злодейство» — не про современную Россию. Это где-то на Западе и на Востоке, а Россия — вне пространства. Котлован, как и было сказано. Какой там Розанов! Вопрос о Розанове, если использовать автомобильную метафору, это вопрос о «Мерседесе» — стоит ли им пользоваться, если в нём дурно пахнет. Вопрос же об отношении к российским псевдо-Розановым, начиная с Евтушенко и до… как говорится, не будем делать рекламы… — есть вопрос о «жигулях», о «нивах», обо всём том, чем можно пользоваться лишь потому что нет денег на нормальный автомобиль. Да, к «Ниве» надо относиться «неоднозначно». При нужде можно её даже купить.

Автомобиль лучше человека, потому что автомобиль везёт, а все эти «неоднозначные» таланты сами на других ездят.

Гамсуну из-за его симпатий к нацизму стали присылать по почте его книги… Наверное, присылавшие неоднозначно относились к Гамсуну, но однозначно — к нацизму. Хорошая новость: никаких Гамсунов в России нет. Кнуты в изобилии, а Гамсунов нет. С нашим нацизмом — а после свистопляски, устроенной из-за 70 годовщины пакта Гитлер-Сталин, можно твёрдо говорить о том, что новой идеологией Кремля стал нацизм — с нашим нацизмом сотрудничают не Кнуты Гамсуны. На безрыбье и рак рыба? Хотите терпеть подонков, если они умеют ещё и прикрыть свою подлость красивыми словесами? Тогда будут плодиться — по вашей вине — подонки с особо утонченными красивыми словесами.

Отношение к подонкам должно быть неоднозначным. Ведь и подонок — человек, Богом сотворённый, наделённый талантом, способностью любить, каяться, творить. Всё так! Подонков надо любить. Только не надо их цитировать, не надо упоминать их имён, не надо читать их книг. Это ведь не противоречит любви, это даже вытекает из любви — наркоману ведь именно из любви к наркоману нельзя давать деньги на наркотики.

И не надо бояться, что читать будет нечего. Много бы потеряли люди, если бы не читали Эренбурга? Ничего бы не потеряли! Только на совершенной свалке, при страшном дефиците нормальной литературы приобретают гипертрофированные размеры литераторы весьма умеренного значения. Такой свалкой была Россия при большевиках, такой она в значительной степени остаётся сейчас. Но всё-таки сейчас больше возможностей отойти от помоев, а не ломать себя с криком: «Я отношусь к помоям неоднозначно, среди них встречаются бриллианты!»

Пусть помойные бриллианты встречаются друг с другом, а нормальные люди пусть встречаются друг с другом. Усидеть же и на стуле в гостях у нормальных людей, и на помойке — невозможно. Вот это уж точно — однозначно. Нормальные-то люди не против, они даже не поморщатся, но помойка — засосёт. Беда-то в том, что силы человеческие не беспредельны, а потому «неоднозначное» отношение к подонкам и трата сил на них обычно приводит к тому, что нормальным людям уже никакого внимания не остаётся.

Равняйсь, смирно, вольно!

Три слова, три строевых команды, а жизнь вполне ими исчерпывается. Пока растём, равняемся — на родителей, на учителей, на товарищей. Потом наступает пора смотреть вперед, подтягиваться и тянуться, напрягаться, и только в самом конце расслабляешься, хотя бы и не хотел этого.

Любопытно, что те же команды исчерпывают и духовную жизнь, но поскольку духовная жизнь — духовная, в ней можно одновременно делать то, что никак невозможно делать одновременно физически. Нужно равняться: на заповеди, на святых, на ближних, на тех, кто дольше тебя живет в причудливом мире веры, да и на тех, кто молокососнее тебя и даже грешнее тебя, а всё-таки равняться. В самом простом смысле слова: не мозолить глаза окружающим и видеть не только ближнего, но и соседа ближнего, и так дальше, до самого горизонта. Нужно обнаружить связь между «смирно» и «смиренно» и научиться быть одновременно и смирным, и смиренным, и вольным стрелком.

Поскольку же духовная жизнь всё-таки не только духовная и совершается в пространстве-времени, где довольно много толкается народу, постольку сразу начинаются расхождения и недоразумения. «Воля» — это «свободно» или как? В русском языке, как и во многих европейских, воля отдельно, а свобода отдельно. Английская «фридом», как и русская «воля», более личная, более своя, а «либерти» — свобода политическая. Французские «либертены» потому и были революционерами, что пытались увязать личную вольную жизнь с политическим измерением свободы.

«Воля», «фридом» — всё это коренное кочевническое, когда свободен был тот, у кого было поле, очень свободен был тот, у кого было очень большое поле — так, чтобы встать, окинуть его взглядом и не упереться в землю соседа, а чтобы до горизонта только ты. Вот это и есть «находиться на воле», это когда ты выбираешь, куда двигаться («воля» и восходит к древнеиндийскому «отбор», «выбор»).

Даже когда «воля» сужена приставкой «при» («приволье»), она безгранично шире «раздолья», потому что «дол» все-таки долина среди гор, заведомо ограниченное пространство. А «свобода» — это всегда штука политическая, а «полис» — это город, это вечная сутолока, улицы, в лучшем случае, площади, забитые народом, тут нет воли, а есть только бесконечное лавирование и искусство двигаться так, чтобы тебя не задавили и чтобы ты не задавил. Славянское «свобода» — от «свой», и имеется в виду не то, что вы подумали, а «свой род», и древнеиндийское «сабха» — «собрание» — здесь же, и свободный человек всегда определяется по отношению к другому человеку, а «воля» — она и в одиночестве воля, и именно в одиночестве больше всего и воля.

Разница между вольным человеком и свободным такая же, как между юлой и шестерёнкой в часах. Сходство, кстати, тоже налицо: оба должны крутиться. Кто бездвижен, для того все эти тонкости имеют чисто академический интерес, и ужасно много людей, которые беспокоятся о свободе чисто академически, не ощущая её производности от творчества.

Самое же капитальное недоразумение, конечно, то, что в русском языке (а значит, в немалой степени и в жизни) «воля» как свобода ощутимо отлична, если даже не противоположна «воле» как энергии. Безвольный Обломов имеет столько воли, сколько вовек не переварить. Волевой же человек не столько защищает свою свободу, сколько повелевает другими, ущемляет их волю и их свободу.

В русском языке «я желаю пойти» — очевидная калька с французского или английского, где будущее время всегда образуется элементарно: «Моя воля в том, чтобы пойти». Правда, по-русски тоже можно сказать: «Я волен пойти». Но ведь это же означает всего лишь, что я волен пойти, а волен и не пойти, как волен сделать или не сделать ещё тысячу вещей. Лежу на диване и волен пойти, выпить, поспать, побегать. А вот так сказать «я волен пойти», чтобы звучало: «Иду на вы», — никак не получается.

Не случайно же кажется дико и странно, когда папа Иоанн XXIII в своем дневнике размышляет о Сердце Христовом, в частности, как о символе воли. Это не означает, что у западного человека любовь где-то ещё, помимо сердца. Нет, у него в сердце и воля, и любовь. Какому русскому придет в голову отождествлять сердце и волю, любовь и волю? Уж скорее кулак — символ воли. Мы и свободу всё норовим определить как соотношение между моим кулаком и лицом ближнего. Ну как может быть символом воли сердце, если оно в русском языке вроде дивана — «мне легло на сердце». Любовь у нас может быть диванной, обломовской, безвольной — что не мешает ей, однако, быть привольной. Этим и спасаемся: прислониться к чужой воле, и важно только не ошибиться, к чьей.

Кто терпит другого, терпит себя

Нужно ли просить денег у Кремля? Это неправильный вопрос. Правильный вопрос: нужно ли терпеть конкурента? Какого? Любого! Ответ в России был дан в начале 1992 года, когда люди резко разделились на меньшинство, которое вышло на улицы торговать разным барахлом, и большинством — от Ходорковского, Путина, Собчака, Гайдара — до пенсионеров, которые бросились писать в газеты — ах, на улицах грязно, негигиенично, ах, лезут с кришнаитскими книжками, ах, всякие пикеты... Ну, кто поглупее — писали письма, кто поумнее, как Путин и Ходорковский, стали создавать монополии разных видов и уровней, с непременными гебешниками в кадровиках.

Тогда Гайдар издал распоряжение, «ограничивающее» — то есть, запрещающее — торговлю на улицах. Распоряжение было в лучших традициях новояза, речь шла о регулировании. Сегодняшняя закатанная в асфальт Россия — прямое следствие того времени. Виноват не Гайдар. Виноваты те, кто проголосовал словом и делом: не хочу конкурентов! Конкуренция — грязь, хаос. Хочу, чтобы кто-то упорядочивал! регулировал! контролировал!

Люди врали и врут себе. Они не хотели контролёров, они не верят в то, что контролёры контролируют — и правильно делают. Но они твёрдо верят, что без конкурента им покойнее и лучше, даже если холоднее и хуже. Жизнь есть выбор между конкурентом и контролёром, между свободой и рабовладельцем, и множество людей выбирают контролёра. Пусть я буду рабом, лишь бы ближний не был свободен!

Именно люди с такой психикой поносят Московскую Патриархию, издеваются над коррупцией патриарха и Чаплина, — но если их спросить, стоит ли разрешить мечети и кришнаитские храмы в центре Москвы, они возмутятся: да ни за что! Должна быть монополия коррумпированных чиновников от религии, как должна быть монополия коррумпированных чиновников от культуры.

Конкуренция — это и есть Другой, Иной, предъявленный не абстрактно-философски, как возможный собеседник на платоновском пиру, а как человек, который может сделать табуретку лучше тебя, поставить спектакль лучше тебя, написать книгу лучше тебя.

В России сохраняется ленинизм, сталинизм, большевизм, потому что сохраняется государственное искусство, дотируемое искусство. Так же, как и в прошлом — под предлогом, что иначе исчезнет всякое искусство. Это верно, потому что государство — и психология составляющих его людей — создают ситуацию, когда без государство исчезнет всё. Но это искусственная, а не естественная ситуация.

Единственный солидный («солидный» не означает «лучший», тем более — «надёжный», всего лишь «проверяемый») отзыв для искусства, как ни печально, платят за него или нет.  Если это дотируется — это не обязательно плохое искусство, поскольку в России дотируется просто всё — но и уверенным в том, что это — лучше других, тоже быть нельзя. Этим омерзительна жизнь в диктатуре — ни в чём нельзя быть уверенным. Может быть, лучший спился, умер от аппендицита, работает охранником, может, он даже и есть диктатор, но он — не на своём месте.

О политике — с политиками!

Два парадоксальных явления соседствуют в российской «душе» — в массовой психологии, менталитете большинства.

Первое явление вернее назвать «неявлением». Люди считают неприличным открыто поддерживать власть. Как на чудака, маргинала, диссидента смотрят не только на тех, кто публично критикует власть, но и на тех, кто её хвалит. Черносотенцы с их дифирамбами монарху воспринимались презрительно и монархом, и нормальными монархистами — теми, кто не говорил о монархии, а просто был её верной частью. Так и в наше время даже самые лояльные к власти люди с подозрением и скепсисом смотрят на тех, кто публично митингует в поддержку Кремля.

С какой стати лояльный человек пойдёт митинговать? Лояльность в том и заключается, чтобы не иметь своего суждения. Самодержавие и единоначалие. Приказы не обсуждаются. Хороший солдат — во всяком случае, хороший по российским представлениям — и не критикует приказы, и не кричит «ура». Выслушал, почесал «в затылке» («затылок» русского солдата находится там, где у библейских героев «лядвия» и «лоно», а на жаргоне русских книжников — «подпупие»). Почесал и пошёл возлагать живот на алтарь отечества, стараясь ограничиться самым-самым краешком. Чтобы не вышло как в анекдоте: «Я слышала, что у вас возлагают живот на алтарь, но чтобы настолько…».

Простительно с энтузиазмом одобрять начальство только, если начальство этого просит. Идеально, если просьба (приказ) начальства облечена в денежную форму. Конечно, это всегда крохи, поэтому публично хвалить начальство пристало лишь людям, которые мало зарабатывают — молодёжи и приравнявшимся к ним.

В нормальных же странах (включая и Россию до революции) вполне нормально и открыто одобрять те или иные действия власти, и (если власть демократическая), открыто их и критиковать. Это обратная связь, без которой самой власти хуже.

При этом в нормальных странах давно — со времени победы демократии — считается неприличным спорить о политике с друзьями, а тем более, с врагами. Есть же выборы, есть газеты, разные бывают пространства для публичных дискуссий. Пространство частной жизни и так невелико, не надо его ещё и политикой загромождать. Тем более неприлично лезть к другому с поучениями. Вон — пиши в газету, митигуй, пикетируй, раздавай листовки, а лично — не лезь. В квартире не играют в футбол.

В России же всё наоборот: человек, которому никогда в жизни не придёт в голову написать письмо любимому президенту (действительно любимому), считает совершенно естественным лезть с политическими дискуссиями к другу, единоверцу, родственнику. Интернет в этом отношении оказался чрезвычайно поучителен — в русском сегменте как ни в каком другом много персонажей, которые рыскают аки волк в нощи, ища, кого бы поучить уму-разуму. На митинг не выйдут, в сеть — выйдут.

Конечно, парадокс этот кажущийся, а так — всё логично. Если сжимать тюбик с зубной пастой, не открывая, зубная паста прорвётся где-то сбоку. Потребность в политике есть даже у солдата, и чем меньше возможностей реализовать эту потребность в нормальном виде, тем больше она реализуется в ненормальном. Женатый человек не придумает столько половых гадостей, сколько звереющий без женщины монах (есть, увы, и такие; да и холостяки ещё встречаются). Женатому и незачем, и некогда.

Демократу и незачем, и некогда спорить с близкими о политике. И вовсе не обязательно сперва установить демократию, а потом вылечиться от неуместных разговоров о политике. Прямо наоборот: сперва нужно правильно организовать своё личное пространство, защитив его от политики, а потом уже постепенно, совместными усилиями, крышечку с тюбика свинтит народ — чистить-то зубы всё-таки надо, а то будет больно. А вот когда зубы будут здоровые, тогда можно будет себе позволить — как и на Западе позволяют — и за дружеским застольем о политике поболтать. В квартире не играют в футбол, но в биллиард или в настольный футбол — пожалуйста. Так выпьем за гигиену!

Бездонность преисподней и бездонность неба

Финансовый кризис воскресил термин «дно экономики», популярный в начале 1990-х годов. Якобы у экономики есть некий нижний предел, до которого можно опуститься, оттолкнуться и начать подыматься.

Конечно, никто и сегодня не называет цифры — какие показатели считать «дном». Теоретически это должен быть ноль, однако, всем ясно, что нуля не будет никогда.

Нуля не будет никогда, потому что у экономики и материальной жизни вообще дна не существует. Поэтому Библия говорит о «преисподней», о бездонности провала, куда катится ленивая и гордая душа.

Вам кажется, что «Кин-дза-дза» — это предел? Освенцим — ниже некуда? Карцер?

Плохая новость: всегда есть, куда опускаться. Выбили все зубы? Вырвут ногти. Вырвали ногти — но кто-то может позариться на селезёнку. Многие люди, знаете ли, чтобы не опуститься на дно готовы к одному — взобраться ногами на другого, сделав его дном собственной жизни.

Хорошая новость: чтобы подыматься, вовсе не обязательно опускаться на дно. Более того: опускание на дно имеет такое же отношение к подъёму вверх, как смерть к воскресению. Иисус воскрес отнюдь не потому, что умер. Цену воскресения спросите у мёртвых, которые не могут воскреснуть, а главное — не хотят.

Экономика опускается не потому, что поднялась слишком высоко. Зло бездонно, но бездонность преисподней есть всего лишь тупой конец, бесконечный тупик. Творческий подъём, воскресение, восхождение и так далее не ограничены сверху — и вот эта безграничность не ведает конца.

Экономика сдувалась не потому, что люди слишком доверяли друг другу. Прямо наоборот: одни слишком не доверяли и перемудрили с контролем и учётом, другие слишком не доверяли и потому слишком обманывали, жадничали и просто крали. Честность — плод доверия.

Экономика начнёт подыматься не тогда, когда люди достигнут нравственных низин — то есть, пределов безнравственности. Мыльный пузырь, лопнув, не начнёт подыматься. Экономика начнёт подыматься, когда люди начнут подыматься над своим эгоизмом, в том числе — над желанием абсолютной безопасности, стопроцентных гарантий, двухсотпроцентных прибылей и приобретения на грош пятаков.

Известная притча гласит о мудреце, который был так поглощён изучением тайн неба и земли, что однажды, зайдя на кухню, с удивлением посмотрел на сохнувшую вверх дном вазу. «Смотри-ка, — сказал он жене, — у этой вазы нет отверстия, куда бы ставить цветы». Он её поднял, осмотрел снизу и удивился ещё более: «У неё и дна нет!».

Есть дно, есть, куда поставить цветы или вложить деньги. Просто иногда нужно поменьше думать о тайнах неба и земли и побольше думать о том, как бы оставаться порядочным человеком даже, когда в руках порядочные суммы денег, тем более — когда денег порядком поубавилось.

Выйти на площадь: опыты России и Украины

Выход на площадь — довольно обычное дело в истории европейских стран и очень редкое для России. Поэтому так помнят выход на площадь 1968 года шестерых диссидентов против ввода войск в Чехословакию. Поэтому так дорожат памятью об августе 1991 года. Поэтому перекидывают из полушария в полушарие как горячую картофелину воспоминания об октябре 1993 года. Между тем, надо вспоминать оба этих выхода и сравнивать их — например, с украинскими выходами на площадь, на Майдан. Два этих выхода — 2004 год и 2014 — сливаются в один, тогда как российские 1991 и 1993 никоим образом не сливаются.

1991-й был лучше Майдана уже потому, что кротчее и рискованнее. В 91-м не было за плечами опытов успешного противостояния большевикам. Напротив, был страшноватый опыт расправ с жителями Вильнюса и Тбилиси. В 91-м не было «за Ельцина», а было «за правду». Была принципиальная установка на ненасилие. Не потому, что русские «не хотят войны», а потому что в 91-м вышло крошечное-прекрошечное меньшинство идеалистов. Конечно, если поскрести по сусекам, кто-то хотел пободаться — среди кабинетных червей попадаются мечтающие стать огнедышащими драконами. В целом, однако, было иначе. Вспоминает историк Анатолий Ахутин:

«В 91-м не было никаких коктейлей Молотова. В тоннеле на садовом я был и все видел собственными глазами. Ребята (среди них трое погибших) оторвали где-то тряпку, в ближайшем автомобили открутили крышку бензобака, запустили туда тряпку, положили на броню сверху и подожгли. Через 5 минут всё погасло, и больше никто не пытался что-либо поджигать. Возле же Белого дома часа за 2 до этого была дана команда всем активистам пройти по людям, отобрать всю арматуру, что и было сделано: большая куча была собрана, возле поставили дюжую охрану».

Идея ненасилия и идея свободы. У оппозиции 2011-2012 гг., вечная ей память, идея ненасилия превратилась в идею дешевой фронды, а идея свободы — в борьбу с коррупцией.

1993-й был хуже Майдана, потому что было больше оружия и меньше идей — точнее, идей не было вообще. Причем, с обоих сторон. Потому что со стороны Ельцина защищали не свободу, а Ельцина, и защищали с армией в руках. Это было даже, если угодно, подло. Стоять на площади и изображать из себя последователей Ганди, но требовать оружия — а чего его требовать, когда за вас всю работу про насилию сделали ельцинские силовики? Со стороны Хасбулатова — и то было благороднее, потому что идея там была гниловатая, но оружия было в разы меньше и жертв от этого оружия было в разы меньше.

Кошмар в том, что в 93-м году «майданом» были те, кто поднялся против Ельцина. Потому что Ельцин 93-го уже был вполне законченный Янукович. Почему Ельцин и роди чеченскую трагедию, и Путина Ельцин роди с такой легкостью. Только Ельцин был в разы хуже Януковича. Если бы Ельцин был в Киеве в ноябре 2013 года, с Майданом он бы покончил в два счета. На счет было бы заявлено, что майдановцы хотят свергнуть демократию, на счет два — что они произвели первый выстрел. И — все. И потом доказывайте, сколько хотите, что первый выстрел был со стороны власти. Янукович же оказался слишком европеец — у него хватает духу на уголовщину, но не на азиатчину.

В 2014 году украинцы на Майдане говорили: «Если мы не победим, то нам тут не жить». Вот в России свобода и была побеждена, причём не раз. Вот и нет жизни. Адаптировались к нежити, но каждый раз, когда видишь жизнь или хотя бы её ростки — за рубежом, сердце щемит и понимаешь, в каком загробье живёшь.

Что до «российских выступлений за Майдан», то они шизоидны. На словах — за Майдан, по делам — против. Потому что вся суть Майдана в том, что он властью не дозволен. Аналогом ему были бы баррикады вокруг Кремля или всего Белого города. Согласовывать шествие в поддержку Майдана — все равно что пить коньяк за трезвый образ жизни. Согласовали — значит, признали право Януковича согласовывать. То же — об одиночных пикетах за Майдан. Одиночные пикеты — единственная форма протеста, которую не надо согласовывать по нынешнему закону о митингах. Так это ведь закон антиконституционный.

Выйти на одиночный пикет означает отречься от права на собрания и митинги, согласиться с тем, что конституция — фуфло, наклейка, без которой высокое начальство не пустят в европы. Стоит человек на одиночном пикете, смело отказывается называть свое имя силовику. Силовик ему: «Не сметь использовать громкоговоритель!» Человек дерзко: «А я и не использую». Дерзкая трусость. Майдан — использует громкоговорители! Не знаю, запрещено ли это на Украине, но знаю, что Майдан не интересется тем, запрещена или разрешена правда, а просто старается жить по правде. Можно ли этого желать для России? Знаете, даже желать боязно. Вдруг кто рискнет — что-то с ним будет? Но и не желать боязно, потому что если не желать жить по правде, что что-то будет и уже есть с каждым.

Главное же отличие московских площадей от киевских в том, что московские площади были одинокими точками, а киевские — перекрестками. На Майдан приходили и приезжали со всей страны. Майдан поддерживали люди самых разных слоев — не большинство населения, но активнейшая часть. Противники Майданов не умели так самоорганизовываться, они были людьми с казенной психологией. Отличие важное, но именно тут и надежда на то, что русские — такие же люди, как украинцы, а значит могут. Было бы желание. Пока, к сожалению, вместо желания — уныние, отчаяние и цинизм. Особенно горюем, что власть не даёт разворачиваться партиям. Без партий и майдан якобы невозможен! Неправда!

В начале никогда не партия, а всегда — личность. В 2004 году и в 2013 году — да, майданы эти начинались вокруг партийных инициатив. Так жемчужины растут вокруг песчинок, кристаллам для кристаллизации нужен крохотный кристаллик. Но люди — не мёртвая природа, а живая, и эта живость именно в том, что люди могут кристаллизоваться и без партий. В России — пожалуйста, февраль 1917 года. Ни одна партия не была готова к свержению самодержавия. Другое дело, что вместо одного самодержавия, внешнего, соорудили другое, из внутренней дряни, так ведь это никогда не поздно поправить.

Ходить ли на выборы без выбора?

Выборы — замечательное, весёлое и доброе изобретение, превращающее политику в разновидность игры. Можно очень серьёзно относиться к футболу, но всё же гонять по полю мяч занятие не столь серьёзное, как Куликовская или любая другая битва. Можно очень серьёзно относиться к политике, но всё-таки опускание в ящик листочка бумаги не столь серьёзно, как война Алой и Белой Розы. Правда, выборы могут быть так или иначе связанными с войной гражданской или какой другой, но всё-таки связь достаточно косвенная. Школьникам очень трудно запомнить результаты выборов в Учредительное собрание, или в рейхстаг, потому что ежу понятно, что революция и гражданская война в России, равно как и Вторая мировая война, начались не из-за голосований, вообще не по одной какой-то причине.

Научиться выбирать означает научиться быть весёлым и добрым, принимая волю большинства — если она кажется нам глупой — как принимают грозу и землетрясение весёлые и добрые люди, не теряя духа, не теряя веры в людей. Именно внутренняя уверенность в себе может сделать выборы демократической процедурой. Человек робкий придаёт такое значение мнению большинства, что не в силах смириться с тем, что это мнение окажется неблагоприятным. Если он революционер и видит торжество контрреволюции, он унывает; но уныние овладевает и белогвардейцем, который видит победу революции. Главное же: даже победивший революционер (или контрреволюционер) после первой бурной радости вскоре опять впадает в уныние. Потребность в постоянной опоре на окружающих есть такая же разновидность наркомании, как курение. Сперва достаточно пары сигарет в день, а ко дню кончины и двух пачек мало. Относящиеся к выборам чересчур серьёзно сперва радуются победе хотя бы относительным большинством, но когда они волнуются от того, что за их любимые идеи или вождя проголосовали лишь 98 процентов избирателей, — конец режима явно близок.

Выборы в России появились после долгого перерыва лишь в 1990 году и почти сразу закончились — во всяком случае, перестали быть честными. Это ещё не беда. Беда началась, когда защитники демократии стали говорить, что итог выборов может привести к гражданской войне и гибели миллионов людей. Такая горячность хуже и погибельнее любой гражданской войны.

Эти страсти тихо разъедают душу. Но серная кислота, которую не выплёскивают другому в лицо (хотя и это уже есть), а выпивают сами или заставляют пить других, — всё равно яд. Нас разъедает категоричность — это антипод демократичности, решительное нежелание признавать за другим человеком возможность по-иному глядеть на мир. У нас кто думает иначе, тот уже не человек, а сволочь и тупица. Понятно, что этим грешат коммунисты; но пора бы перестать этим грешить тем, кто называет себя антикоммунистами и демократами.

Логика тех, кто в начале 1990-х годов сделал выборы тягостной и несвободной процедурой, была очень демократичной: приход к власти коммунистов положит конец и легальной оппозиции, и куцей нашей свободе печати. Но это ещё не повод категорически требовать голосовать за антикоммунистов и называть всех, призывающих к какой-нибудь «третьей силе», идиотами. Есть ведь люди не глупые и смелые, которые способны быть и нелегальной оппозицией, сидеть в тюрьме, идти на расстрел. Они не требуют от других того же, не упрекают людей менее сильных, не считают их менее умными. Можно для себя считать возможной либо легальную оппозицию доброму начальству, либо покорный переход в автоматчики злого начальства, но для другого-то можно признать возможность проголосовать сегодня так, чтобы завтра он сел в тюрьму? А ведь многие из тех, кто признает лишь легальную антикоммунистическую оппозицию, совершенно по-коммунистически засвистывает сейчас и затоптывает тех, кто и раньше садился в лагерь за антикоммунизм, и в будущем на это же рискнет.

Нечестно было говорить, что крайние антикоммунисты, считающие коммунистом даже Ельцина, не только себя подводят в будущем под расстрел, но и весь русский народ? Это ведь была прямая ложь: коммунисты 1990-х годов никого не собирались расстреливать. А вот Ельцин и назначенный им преемник не пожалели пуль для чеченцев.

Слишком много в предвыборной агитации с 1990 года говорилось и говорится так, словно выборы означают смерть или жизнь. Любые выборы, действительно, могут стать последними, но жизнь не кончится даже с приходом коммунистов, как не кончилась она с приходом к власти в 1999 году самого чёрного вида коммунизма — гебизма.

Политика начинается с уважения к другому: пошёл — хорошо, не пошёл — твоё право, тоже хорошо, ты не подлец и не предатель, а всё-таки давай поговорим. Поговорить, обсудить, убедить, и убедить по-настоящему, а не окриком: «Не пойдёшь — значит, Иуда и сволочь!» Иди — против Лигачёва за Горбачёва, против Горбачёва за Ельцина, против Зюганова за Ельцина, против кого-то ещё за Явлинского, против Путина за много кого… Демократ не тот, кто не желает со мной разговаривать, а командует: «Марш на выборы, иначе ты предаёшь демократию». Демократ — тот, кто знает: не ходить на любые выборы — нормально и не преступно.

*  *  *

Я не вижу ни малейшей разницы между путинизмом 2011 года и 2018 года. Когда в 2011 году рамочная оппозиция решила идти наблюдателями на выборы, это было непрактично, надежды добиться честных выборов не было. Когда сейчас те же люди решают не ходить ни наблюдателями, ни вообще, это точно так же иррационально. Просто хаотические метания внутри рамки «любая буза, только не нормальное, идейное демократическое движение». При этом я и в 2011 году считал, что если кто займется контролем выбором — хорошо, всё-таки хоть какая-то активность, авось потом перейдет в новое качество. Правда, не перешло. Сейчас вместо контроля за выборами идти на демонстрацию — то есть, на массовые посадки и последующую многолетнюю бузу с тем, кого посадят, за дело и просто так, — ну, не знаю... Какой-то узкий такой диапазон... Либо прыгать, либо сидеть. Бессловесное поведение... Демонстрация — всегда итог какой-то активности между демонстрациями, а у нас она вечно заменяет эту активность. Просто очень жалко тех, кого посадят, тем более, что наверняка опять посадят многих невинных. Да и те, кого посадят за дело, тоже будут говорить, что они не виноватые, они просто демонстрировали. Страна невиноватых... А поскребёшь идеи — ой, мама... Нет ничего практичнее идей и объединения вокруг них! А «протест» — очень непрактично. Но как скажешь идею типа «свобода слова», все сразу падают в обморок — ну как можно! экстремизм! тогда нас китайцы и арабы сразу завоюют!

В 2018 году стал популярен призыв бойкотировать выборы. Проблема в основном языковая: что считать бойкотом. Можно призывать не ходить на выборы, но ведь наше нехождение на выборы — никакой не бойкот. Просто неучастие. Бойкот выборов состоит (а) из выборов, а в России последние настоящие выборы были в ноябре 1917 года, в Учредительное собрание (б) из широкой публичной кампании против выборов. Такая кампания в современной России невозможна. Так о чём речь? Речь об имитации бойкота. Очередной новояз, теперь со стороны квази-оппозиционеров. Имитация деятельности. Мы, мол, выборы бойкотировали! Да ничего вы не бойкотируете, просто выдаёте фонарь под глазом за маяк демократии. Импотенция — не воздержание. Рабство — не бойкот свободы. Рабы не развлекаются садомазо, они в кандалах просто живут. А когда такие призывы от тех, кто сажал рабов в кандалы — Сатаров, Ходорковский — тогда вообще ой.

* * *

На дороге стоят трое бомжей — то есть, не современных общеевропейских бездомных людей, а конкретно русских алкоголиков, пропивших всё и всех, много сосавших крови из близких, часто хищных, всегда лживых. Кому из них подать?

Во-первых и в главных, можно не подавать, и никакого греха в этом нет. Бомжи, конечно, говорят другое: не подал — сволочь, фарисей, эгоист, мерзавец, предатель родины, бесчеловечный дурак, не понимающий всякого разного. Придавать значения этой ругани не стоит.

Во-вторых, бомж выбрал себе путь лживости и опьянения, но мы-то не бомжи. Можно подать бомжу, который считает себя чисто выбритым и благоухающим дорогими духами аристократом, или называет себя либералом, или называет себя демократом. Но подавать надо не потому, что он таков. Самому надо оставаться трезвым.

Можно подать бомжу, который утверждает, что благодаря подачке протрезвится. Только надо чётко понимать, что шансов мало и, скорее всего, получив подачку, бомж лишь укрепится в своём запойном пьянстве и в лживости, ведь — сработало.

Наверное, если подачка одна, а бомжей десяток, нужно подавать не тому бомжу, который говорит самые правильные слова, а тому, кого другие бомжи забили. Так, бросая хлеб птичкам, добрый человек обязательно бросит отдельный кусок самому робкому воробью, которого прочие отогнали. Только надо сознавать, что не всегда самый битый — самый умный. Иногда он просто попал под руку. Он может оказаться даже самым подлым. Ничего, не переживайте за свою подачку: жизнь — включая настоящее попечение о бомжах — не там, где подают разово.

* * *

Мужчина, который в секс-шопе выбирает себе резиновую женщину, — он выбирает женщину?

С точки зрения многих — да. Конечно, скажут многие, это не вполне настоящая женщина, но у неё есть руки, ноги, голова, груди. Если с нею спать каждый вечер, возможно, в конце концов, она забеременеет — во всяком случае, надо на это надеяться. Если спать с нею каждый вечер, это поможет сохранить потенцию, а где-нибудь лет через 60 она, возможно, благодаря непрерывным усилиям, превратится в живую.

Мужчина, который идёт выбирать резиновую женщину, чтобы продемонстрировать хозяину секс-шопа свою любовь к живой женщине…

Мужчина, который идёт выбирать из резиновых женщин, чтобы потом никто не упрекнул его в бездействии…

Демократы, которые готовы обойтись без демократии «в крайнем случае», обречены жить всегда «в крайности». Один раз уступив духу тотальности, демократ обречён на путь, которые проделал один волшебник из повести Стругацких: он, пытаясь доказать, что нежить может размножаться, щелчком пальца создал волшебника поменьше, который щелчком пальца создал следующего… и так сто раз, причём каждый следующий волшебник был меньше предыдущего, как в матрёшках…

Горячность в одном обычно восполняет холодность в другом. Религиозный фанатизм тем горячее ревнует о соблюдении обрядов, чем холоднее к ближнему и его нуждам и страданиям (поэтому фанатизм легко соединяет в себе горячность и холодность, пафос и бессердечие). Бывает горячность и в политике: например, в России с 1990-х годов к обязательному участию в выборах призывали тем горячее, чем дальше были от реальных демократических позиций. В 2000-е годы это приобрело уже вовсе трагикомический оттенок: люди, которые руководили страной в предыдущее десятилетие и никак не сопротивлялись ни ликвидации свободы печати, ни милитаризации и гебизации страны, которые лишь имитировали демократические реформы, которые и свои псевдо-оппозиционные партии создавали как имитации, не выходя на реальный контакт с будущими избирателями, горячо призывали идти на выборы. Многие реальные оппозиционеры («диссиденты») тоже призывали идти голосовать, но делали это вполне спокойно, ведь они знали, что демократия на выборах рождается, но вынашивается в течение многих лет между выборами в кропотливой повседневной политической деятельности. Идти на выборы особенно истерически призывали люди, которые не ходили ни на пикеты, ни на митинги, презрительно именуя организаторов и посетителей таких политических актов «демшизой». Особенно много истерики в защиту хождения на выборы было в российском интернете: под благодетельным покровом анонимности люди, боящиеся идти на реальный конфликт, компенсировали свою трусость. Тысячи добровольных помощников диктатора (который был главным пропагандистом идеи хождения на выборы) объясняли, почему это хождение не поможет диктатуре. Десятки тысяч людей ворчали и пыхали пламенем. Однако, собрать двести тысяч долларов, чтобы в Москве функционировал центр Сахарова, единственная площадка для реального, а не виртуального свободолюбия, эти десятки тысяч даже не хотели, не только «не могли», хотя суммы намногие большие собирали на лечение больных денег. А ведь проблемы детей — лишь производные от проблем страны. В нормальных странах самое сложное лечение детей оплачивается из общих налогов.

Опыт религии может помочь демократии, хотя религия и не есть демократия (как и демократия лишь до тех пор демократична, пока не превращается в религию). Христос сказал: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить» (Мф 10, 28). Придут к власти коммунисты и возобновят гонения на религию? Ну, что делать, значит, будем жить в условиях гонений, не впервые! Намного хуже — и это очень убедительно показали именно годы, когда правили сперва демократы, прикрывавшие гебистов, а потом гебисты, закрывшие собой демократию, — когда правят коммунисты, от коммунизма отрекшиеся (на словах) и превращающие православие в государственную идеологию. Лучше уж в огонь, чем в медные трубы!

Демократия, как и христианство, есть там, где есть человек; фашизм может существовать и без людей, в царстве роботов. Поэтому и в демократии есть плоть, а есть дух, и забота о духе для демократии важнее заботы о теле. Можно сохранить демократическую плоть — институты демократии, и при этом убить душу свободы, как это произошло в Германии и России при тоталитаризме. Причём, душа свободы убивается не только тогда, когда секретари или канцлеры становятся фюрерами; она убивается намного раньше, и фюрерами становятся там, где походя бросают: «Нет альтернативы!..». Гитлера ведь выбирали именно для того, чтобы к власти не пришли коммунисты; упаси Бог, это не означает, что Ельцина справедливо приравнивать к Гитлеру. И всё же свобода есть не только и не столько результат выборов, сколько состояние души, и нельзя защитить свободу в будущем, изгоняя её из настоящего, наступая на горло собственной песне ради заглушения «Интернационала». Кто хочет агитировать за того или иного кандидата в пользу демократии, пусть агитирует спокойно, уважительно к праву другого на иную позицию и на иную агитацию, на иную логику, пусть не рвёт свою и чужую рубашку в истерическом страхе, и не падает в фальшивый обморок от ужаса и возмущения, когда другой демократ агитирует иначе и голосует либо не голосует вовсе.

Пускай идти на выборы Вас призвали лидеры пятидесятников, баптистов, католиков, мусульман и лично Патриарх. Всё равно — можно и сходить на выборы. Пускай Вам грозят, что не пойдёте — предадите демократию. Всё равно — можно и пойти. Если Вы колеблетесь, если Вы раздумываете, если Вы думаете, не грех ли сходить, — бросьте, сходите!

Благословляется голосование и не голосование, хождение к урне и не хождение. Помните: от этой мелочи ничего не изменится ни в лучшую, ни в худшую сторону.

Не благословляется только осуждение тех, кто поступил иначе, а особенно не блогословляется считать их глупцами или подлецами, или хотя бы неверно рассчитавшими людьми. Не может быть верного расчёта там, где нет верных подсчётов.

Проголосуйте за партию, которая Вам кажется злом, только наименьшим — не беда, от Вашего голоса её судьба не зависит. Сколько кому нарисовать голосов, будет решать номенклатура. Власть призывает всех голосовать не потому, что боится, а просто её план — реставрация советской жизни, когда голосовать ходят все. Властью движет не политика, а эстетика.

Вы, пойдя на выборы, безусловно поучаствуете во лжи и лукавстве. Но, честное слово, если это участие избавит Вас от обострения язвы желудка — лучше сходите. Помните: даже если Вы проголосуете за что-то совершенно кошмарное, это ничтожно по сравнению с кошмаром нашей (Вашей) повседневной грешной жизни. Вот и используйте четыре года до следующих выборов, чтобы исправить положение: ходите на митинги, теребите политиков, организуйте партии, помогайте гонимым… Будьте производителем политики, а не потребителем.

Участвуйте во лжи выборов, не участвуйте во лжи выборов, только не обольщайтесь результатами. Сколько ни получат те, кого Вы решили поддержать, знайте: далеко не все, голосовавшие иначе, любят несвободу. Далеко не все, голосовавшие как Вы, готовы отдать за свободу что-то, кроме голоса раз в четыре года. Со многими, кто не пошёл на выборы, Вам как раз и предстоит творить свободу. Вы не пошли на выборы? То же самое — многие пошедшие Вам больше будут друзья, чем многие не пошедшие. Не делайте из выборов идола, тогда выборы когда-нибудь станут выборами.

Аполитичность плохо, политизированность плохо, а хуже всего, что и внутри нормы есть свои ненормальности. «Я научила женщин говорить, о как их замолчать заставить» (Ахматова). Трудно убедить человека выйти на площадь, но ещё труднее увести его с площади. Нет, конечно, легко увести человека с площади, арестовав — то есть, по буквально смыслу слова «арест», «остановив» его. Трудно убедить человека, что к следующему выходу на площадь нужно хорошо подготовиться. Нужно, прежде всего, подумать. Почитать. Ещё раз подумать. Поговорить с другими. Ещё раз подумать, и ещё много, много раз… Вот теперь можно выходить.

Свобода как банан, который, по известному анекдоту, висит в клетке, и вот мужик прыгает, прыгает, а дотянуться до банана не может. Ему советуют: «Вась, подумай», — а он отвечает: «Прыгать надо, а не думать!» В политике всегда есть мыслители и прыгатели. Плохо не то, что они не объединяются. Не нужно объединяться, нужно каждому и думать, и прыгать. Диссиденты в основном думали. Выпрыгнули они, собственно, один-единственный раз — в августе 1968 года. Впрочем, прыжок был славный. С 1990 года свободолюбцы, так уж повелось, в основном прыгают. Прыгают с тем большим энтузиазмом, что прыгнуть — трудно. Труднее, чем в прорубь. Потерять работу, здоровье, а то и свободу, — нет проблемы. Не так непременно, как при Брежневе, но очень вероятно, причём с каждым годом всё вероятнее и вероятнее.

Хочется собрать все силы и прыгать. Однако, нужно взять паузу — особенно, когда дела так плохи, как сейчас, — и немножечко подумать. Пересмотреть программу, пересмотреть отношения с людьми, пересмотреть «формат» всей политической активности. Что-то старое выкинуть, что-то новое придумать. Свобода всё-таки не банан, не сгниёт, пока мы думаем, и само думанье есть один из самых сладких плодов свободы, доступных всегда и везде.

Выборы с открытым забралом

I.

И у Церкви бывают достоинства, которые суть продолжение её недостатков. Например, дух реакционный и антисемитский побудил римо-католиков в XIX веке осудить членство в тайных организациях — таких, где люди скрываются под масками. Нацелено было в жидо-масонов, било мимо цели, но сам принцип правильный, и в сегодняшней России актуален.

Вот, к примеру, сайт, призывающий не смиряться с нечестными выборами. Имена инициаторов названы, но телефонов — нет. Впрочем, инициаторы — из людей занятых, ясно, что координировать движение за честные выборы не будут не они. А кто? Имён нет. Есть другой сайт — похоже, в дополнение к первому («наблюдатель»). Тут есть телефон — не прилагаются имя, отчество и фамилия. Теоретически мы имеем сайт оппозиционный, а практически имеет нечто, что может быть вполне ловушкой для простаков, подставой.

Наверное, сайт не ловушка, но сама анонимность — ловушка. Почему люди боятся выступить от своего имени, очень понятно — боятся. Человек скрывается под анонимностью, потому что хочется и волюшку выудить из болота деспотизма, и не замочиться — в смысле, не быть замоченным. Только вот беда: воля по определению там, где человек не скрывает своего имени.

Быть свободным означает не иметь паспорта, но быть свободным означает не скрывать ничего из того, что в паспорте пишут. Свободен не тот, кто возглашает: «Я — свободен!», а тот, кто спокойно говорит: «Я Иван Иванов и я голосую против вас». Этим и замечательна свобода — не обязательно ждать установления свободы для всех, чтобы освободиться самому. Открыл своё лицо — назвал своё имя — и ты уже свободен. Цель и средство совпадают, случай редчайший — кроме свободы, такое только, кажется, с любовью.

Применительно к наблюдению за выборами это означает, что анонимные наблюдатели за подлинностью выборов наблюдать не могут. Немного пользы и от анонимных помощников. Открытость, гласность, прозрачность — свободный человек требует их от власти не потому, что эти ужасные вещи как жёсткий ошейник могут обуздать власть, а потому что это вовсе не ужасные вещи. Каждый свободен настолько, насколько открыт, а кто заперт — какая разница, заперт изнутри или тюремщиком. Кто смотрит на мир через решётку, тот смотрит на мир через решётку, и неважно, он ли поставил решётку себе на окно из боязни воров, или он был посажен в камеру с решёткой из боязни его.

Акт неповиновения властям, бунт можно осуществить в маске, скрывая своё лицо и имя. Акт свободы, акт объединения с другим во имя свободы анонимно не осуществишь. Демонстрация — не от слова «демон», как утверждают парткомовцы от религии, демонстрация — от слова «показывать», а что в человеке более показывает его, чем имя? Нос, уши, губы и у скотины есть. Быть человеком означает быть носителем имени, а не носителем испуга. Выбор не между быть или не быть, а между быть или быть анонимным, между быть и быть в безопасности — мертвенной, тухлой безымянности.

«Глаза боятся, а руки делают». Бояться — естественно, но жить по боязни — противоестественно. Инстинкт самосохранения — нормальный, а не извращённый, человеческий, а не дочеловеческий — побуждает называть себя и тем самым быть собою. Надев маску, человек теряет лицо. А безликому — зачем свобода.

II.

Вопрос об имени — это часть более общего вопроса о конкретности свободы и борьбы за неё. Свобода должна быть технологична не менее, а более политтехнологий рабства. Между тем, на сайте, призывающей с утра пораньше голосовать против всех, говорится: «Мы намерены организовать серьезный общественный контроль на тысячах избирательных участков».

Только вот люди, намеренные организовать «серьёзное», начинают с того, что о своём намерении сообщают на сайте с названием «нах-нах». Это стёб, а не серьёзно. Если серьёзно, то имя сайта должно быть серьёзным. Хотя бы «vozvraschaemvybory2011.ru». Пока свободно.

На первой же странице сайта должны быть:

Перечень всех избирательных участков России.

На каждом участке должно быть как минимум двое согласных друг с другом независимых наблюдателей. Для провинции это очень много, но не безнадёжно.

Зайдя на сайт, я должен легко найти свой избирательный участок и выяснить, есть уже на нём независимые избиратели или моя помощь требуется.

Если моя помощь требуется, я на этом же сайте должен найти адрес, телефон и электронный адрес партии, которая согласна предоставить мне мандат независимого наблюдателя.

Главное: движение не должно быть анонимным, инициаторы движения должны показывать пример. На сайте должен быть пофамильный список: Немцов — независимый наблюдатель на таком-то участке, Шендерович — на таком-то и т. д.

Серьёзно — чтобы на сайте уже указывалось, насколько продвинулось дело создания «серьёзного общественного контроля». Чтобы не вышло как непременно выйдет — что человек пойдет, проголосует, а — без толку, его участок, оказывается, не имеет наблюдателей.

На сайте должен быть список адвокатов — поимённый, с телефонами — готовых оказать помощь независимым наблюдателям. Если адвокатов не найдётся (и даже, если найдутся), на сайте должна быть инструкция: как вести себя, если после заявления о желании стать независимым наблюдателям, с Вами организуют профилактическую беседу чекисты. Закон о борьбе с экстремизмом им предоставляет такое право.

Важно понимать, что не только в провинции, но даже в Москве за одно желание побыть независимым человека могут уволить. Это реальная опасность, и форма собственности тут мало имеет значения. Бизнесмены в России придерживаются политики «быть хорошим соседом» — только вот «сосед» у них не их сотрудники, а государство. Попросит государство — уволят.

Это всё надо предусмотреть, это всё надо организовать. Это совсем небольшие деньги, но это совсем другой стиль поведения — серьёзный. Выдвижение Буковского в президенты было изначально несерьёзно, оправдано лишь как своеобразный пикет против деспотизма. Сплочение оппозиции вокруг Навального было намного ужаснее, потому что Буковский-то серьёзен, а Навальный ничуть, и сплочение вокруг Навального поэтому было таким серьёзным, чтобы прикрыть пустоту, вокруг которой сплотились.

Выборы же при деспотизме — несерьёзны, и бороться с этим нужно серьёзно, а не стёбно. Это, конечно, труднее, чем поднять шутовской хай, не обеспеченный организационно, технически, процедурно, и потом жаловаться на «народ». Но народовластие и есть труд, а не стёб и нахрап, которые лишь подпитывают деспотизм, приучая к мысли, что свободы нет, а выбор ограничен фальшивыми голосованиями в реальности и нефальшивыми голосованиями в интернете. Пока вся затея свелась к очередному и бесплодному сбору подписей под безбумажной декларацией. Очень удобно — совесть виртуально чистая, и даже рано вставать не надо, а для русского человека главное — чтобы не рано вставать. Это я как священник говорю, уж я-то знаю, почему церкви полупустые.

Выборы как роман и роды

Утверждение, что хороших политиков нет, придётся голосовать за политикана — подвид такого расстройства общения как отрицание другого.

Предполагается, что хороший политик честолюбив и властолюбив и лезет к власти, заявляет о себе. Нет, так делают политиканы. Хороший политик смотрит, есть ли пространство, где он может реализоваться — и прежде всего, есть ли нормальные избиратели. Нет — он и вылезать не будет. Хороший футболист не будет играть кирпичом вместо мяча, как ни упрашивай. А плохой сыграет — по голове избирателя.

В рекламе нормально сказать, что у покупателя нет выбора. Действительно, если я хочу идеальные ботинки, у меня нет выбора — надо идти к обувщику. Любая готовая обувь не идеальна. Правда, готовая обувь в 20 раз дешевле. Но в политике говорить, что другого выбора нет, голосуй за этого, иначе умрёшь и т.п., — это всегда лукавство. Ельцин — либо никто. Хоть тресни. Вот 140 миллионов человек в стране, но альтернативы нет.

Конечно, это враньё. Тот же Борис Немцов, тот же Сергей Ковалёв были бы отличные президенты. Для того и нагнетали истерику, «цигель-цигель-айлюлю», чтобы это скрыть. Так делалось и на всех последующих выборах.

Правда в том, что президентами или премьерами не рождаются, ими становятся — в том числе, в процессе выборов. Как хорошими родителями не рождаются, а становятся — иногда, увы, слишком поздно, ребёночек уже на пенсию вышел.

В том и сила выборов, что они не выбирают, а рождают, изготавливают требуемого человека. Потому так яростно отрицают или фальсифицируют выборы, что не верят в себя или знают о себе, что плохой президент, что будут выборы нормальные — и появится лучше.

Тонкий и пронзительный звон, сопровождавший все российские (и не только) выборы 1990-х годов, — это хор разнообразных комаров, уверявших, что выбора нет. Зачистили большевики пространство, не осталось потенциала! Вот это самое ленинианство и есть! Всех обругать, обесценить, унизить и работать на дешёвом контрасте.

В личной жизни такой стиль поведения вызывает сочувствие с отторжением, в политической — увы, не всегда. Значит, в глубине души человек и себя считает единственным нормальным, годным в жизни, а всех других — калеками. Так вот нет же — во-первых, и ты калека политический, во-вторых, ничего страшного, это от долгого бездействия. Лечится — движением, твоим движением и других, а вовсе не вдавливанием в инвалидное кресло других и себя и упованием на санитара понаглее, что он даст тебе полную свободу передвижения при условии нахождения в инвалидном кресле.

Любовь и несвобода: почему не распадаются браки политзаключённых?

В 2020 году Наталия Зотова в очерке «Любовь сильнее страха? Почему распадаются браки политзаключенных» рассказала о том, что всех политзаключённых бросают жёны (впрочем, первый казус Ольга Романова, которую оставил муж). Один-два года держатся. Причём, бросают не только те, для кого арест мужа был сюрпризом, а и те, кто познакомился на почве политической или даже во время следствия. Удивился и расстроился.

Мой отец сидел 18 лет. У матери было трое детей. В 1958 году, когда арестовали, мне был год. Все коллеги и друзья ей абсолютно не сочувствовали. Учителя, однокурсники по «великому» ИФЛИ выпуска 1941 года. Её родители, с которыми мы и жили, были против её замужества, отец был выходцем из совершенно другой среды. Он даже вообще был не из среды.

Он был волк-одиночка, за плечами у него было три брака, куча детей, первый брак был в 1925 году, когда отцу было 15 лет. Образование в основном самообразование.

Героическая борьба с басмачами, да, но это ведь означает, что 20-летний парень участвовал в завоевании Средней Азии, в разорении и насилии. Это ведь накладывает отпечаток, как и война до Кенигсберга и Маньчжурии, и отпечаток этот разрушительный.

Да, учитель, да, дружил со сподвижником Макаренко Калабалиным, но ведь это очень специфическая педагогика, детдомовская. И жену, беременную первым ребёнком, он поволок в детдома. Много лет пытался там «макаренковствовать», но получил сполна — и жена получила! — и стал примаком в Москве.

Чего только не было за 18 лет концлагеря! Единственное, чего не было — сотовых телефонов. Был строгий режим, свидания дважды в год. А хоть бы и чаще — как с тремя маленькими детьми ездить в Мордовию? Я два раза съездил, до сих пор передёргивает.

А у нынешних проблема: сидящий муж звонит в любое время дня и ночи, капризничает, просит лимонов, а лимоны в ларьке кончились, а мне надо и о себе думать, собой обрастать. Да, произнесено именно «обрастать». Конечно, сразу вспоминается «Анна Каренина», да и не только Толстой описывает это ощущение: жена — как палец. Ну как с ней ссориться — собственную руку отгрызать? Муж обрастает женой, жена обрастает мужем, так и живём. Как сказал Губерман, «я теперь в семью врастаю как кулак в социализм».

Я думаю, причины распада браков у «политических» всё-таки разные, а общее то, что они — не политические в строгом смысле слова. У народовольцев были идеи, у эсеров были идеи, а у этих? Как поставил товарищ Путин мироощущение: «Политика не политика, а спор хозяйствующих субъектов», так и живут: коррупция, деньги, бабло несправедливо делят! Банда взяточников, воров и коррупционеров. А что там со свободой? А ничего. В их проект это не входит, а проект нынче там, где раньше было мировоззрение.

Ну, если жизнь есть проект, да ещё хозяйственный… Это даже не марксизм, это просто филистёрство. Вещизм-карьеризм. Понятно, что тут каким-то нюням, верностям, соплям место если и есть, то небольшое.

Моя мать не разделяла если не идей отца, то его пафоса. Что же её держало? Думаю, интеллигентность в том самом смысле слова, которое появилось на рубеже XIX-XX веков. Верность, служение, преданность, чувство долга, щепетильность.

Карикатурным отображением такого поведения являются злые церковные старостихи и польские монахини при храмах. Наверное, не все, но мне как-то не везло. Точнее, не везло ксендзам этих костёлов, думаю.

А мне повезло. Ну, как «повезло»! Бог благословил! Меня, правда, не сажали. Но гебуха всё-таки досаждала — помню, допрашивают («проводят беседу») меня в скверике у метро Фрунзенская, за казармой, где вроде бы какие-то шпионы теперь тренируются, и вдруг я вижу любимую женщину со старшим ребёнком и с коляской, в которой новорожденный младший. Осень 1980 года. Так она же через мост у Новодевичьего монастыря с ними перебралась, на метро и в автобусе тогда как-то не очень ездили с колясками. Если что (а что?), подозреваю, она бы такое с этим гебистом сделала, что никакой Склиф не помог бы. Но, к счастью для бедолаги, обошлось.

Отец сидел в лагере для политических, а там срока были и по четверть века. Украинцы, эстонцы, литовцы сидели ещё с войны. Не знаю, что там было с браками. Видел башкира, который сидел за участие в резистансе (бежал из концлагеря), но к нему приезжала и жена, и дети — которых он назвал Марсель, Лилль и Руж. (Да, у него был Почётный легион, французы требовали его освобождения, но вроде бы отсидел полностью четверть века).

Опять же, не вёл статистики, но что-то мне кажется, что в среде диссидентов было как-то лучше. Ну, простейший пример — жена отца Глеба Якунина. Ну как это — бросить мужа… Жена Подрабинека… Мне даже кажется, что чаще расходились уже после освобождения или в эмиграции, но вот не поручусь. А что многие диссидентсткие браки можно было бы в качестве идеальных предъявлять нашим верующим, включая духовенство — это точно.

За учредительное собрание

У меня есть политическая программа, даже в кратком и в полном вариантах. Когда меня спрашивают, как их резюмировать в одном лозунге, ключевое что, я говорю — «долой Лубянку». Но, пожалуй, это неправильно. Я бы предложил демдвижению объединяться под лозунгом «За Учредительное собрание».

А вот уже мораторий на деятельность госбезопасности, люстрация, свобода печати и свобода экономической деятельности, создание судов и пр., хотя бы — в качестве временной меры — за счет аутсорсинга, чтобы за нами ЕС, к примеру, понаблюдало — это уже нужно для того, чтобы выборы в Учредительное собрание не были фарсом.

На практике это означает не подготовку такого голосования, которое сделает ненужными все другие голосования. Прямо наоборот: готовиться к учредительному собранию и демократии нужно, постоянно проводя всевозможные голосования, следя, чтобы ни одному человеку не доставалось такой власти, которая бы делала голосования ненужными или фиктивными. Голосовать, начиная со своей лестничной клетки, чтобы клетка была не клеткой.

Голова – всему голова

Несвобода…  Кадры кинохроники декабря 1917 года, когда в Петрограде выбирали членов Учредительного собрания, напоминают кадры кинохроники о жизни евреев Кракова или Львова в 1936 году. Милое провинциальное бытие, разнообразие лиц, операторы делают акцент на экзотике, но много вполне ассимилированных фигур. Общее одно: все эти люди уже обречены. Не имеет значения, что они будут говорить и делать. Они уже как муравьи в стеклянной банке.

Сейчас появились страшноватые муравейники на продажу в зоомагазинах: между двух пластин несколько муравьёв. Достаточно, чтобы они жили, но муравейник такой, скорее, гетто. Муравьи, возможно, не чувствуют, а человек почувствовал бы сразу. Единицам удастся вырваться.

Может быть, точнее сравнить это с отрезанной, а всё-таки живой головой. Антипод вполне целому и здоровому телу, находящемуся в коме. Голова может есть, пить, думать, чувствовать, общаться, но тела нет и не предвидится. При этом речь головы может быть даже более выразительной, чем у головы с телом. Надо же как-то компенсировать неполноценность.

Голова то и дело говорит: посмотрите, вон люди в соседней палате добились освобождения, выходили на улицы, кричали и добились. Я тоже буду кричать. И кричит. Но выйти не может. Кажется, что голова политизирована, стремится к власти как животное к воде-еде, но какое уж это стремление. Может говорить, может молчать. Может кричать «отрекаюсь от демократии, долой свободу», может кричать «да здравствует свобода». В лучшем случае, ей кинут лишний кусок за правильный крик, не накажут за неправильный. Главное, не пытаться убедить голову, что у неё нет тела, она будет обвинять вас в пессимизме и пораженчестве. Она так старается отличать поражения от побед, чтобы выдавать поражения за победы. Доходит до смешного: голову уже в тюрьму отправили, а она кричит, что это политическое поражение её хозяев.

Может ли голова отрастить тело? Или современные технологии позволяют деспотизму существовать бесконечно? Ответа на это пока нет. Успешного опыта отращивания тел не наблюдается. Только эмиграция.

И всё?

Ну, конечно, можно говорить. Только говорить правду. Потому что те, кто отрезал тебе голову, тоже люди. У них дети, у них периоды расслабленности, у них ссоры. Говорить, может, не прямо обращаясь к ним — они только погыгыкают — но говорить, говорить правдиво, не врать, не выдавать себя за полноценного, за могучего, за победителя. Только появляется возможность, что ты словом сделаешь то, чего нельзя и невозможно сделать оружием: переубедишь.

Три отличия оппозиции-2011 от демократического движения-1969

На митинге 24 декабря 2011 года, ставшем отправной точкой белоленточной оппозиции, ключевыми стали слова:

«На этой улице достаточно людей, чтобы на каждом участке 4 марта было 30 наблюдателей. Или 50 наблюдателей. Или 100 наблюдателей. ... «Выйдут ли на улицы России миллионы? Да или нет?» Толпа скандирует «да».

С этого митинг и начался в речи Чхартишвили, который спрашивал собравшихся: собравшихся: «Вы хотите, чтобы Владимир Путин был нашим президентом?» Выкрики: «Нет».

Чхартишвили: «Господин Путин, завтра вам это будет кричать вся Россия».

Чхартишвили с 2014 года, сообщаются в сети, «проживает с семьёй в Лондоне, Франции или Испании, где имеет недвижимость».

Так вот: прежде чем говорить, надо думать. И прежде чем верить выкрикам, надо думать.

Тут различие «оппозиции» в кавычках от демократического движения.

«Оппозиция» считает себя невинной и невиновной — «мы просто гуляем», «мы лишь призываем соблюдать законы». Оппозиция знает историю как историю репрессий против невинных людей, каковых и оплакивает. Подражать им не может — ну как подражать невинно расстрелянным чекистскому палачу или уборщице с хлебозавода.

Демократическое движение требует изменения законов, знает о себе, что она виновна в их нарушении и идёт на эти нарушения сознательно и с готовностью принять на себя последствия.

Демократическое движение знает историю как историю созидания демократии, в которой есть свои творцы и деятели, им нужно и можно подражать, продолжая их дело.

Оппозиция преувеличивает свои возможности, предпочитает делать оптимистические заявления в расчёте, что они привлекут людей. Победа будет скоро и добиться победы легко!

Демократическое движение тщательно оценивает реальность и предпочитает не скрывать рисков и опасностей. Это не означает пессимизма и алармизма, надежда есть всегда.

Это означает отказ от самообмана и, что важнее, отказ от обмана и лукавства. Отказ не случайный. Демократия прямо связана с рациональностью, с уважением к другому — и это уважение включает ожидание, что другой готов к встрече с реальностью, даже суровой, готов к серьёзному труду, к длительным и глубоким отношениям со свободой.

Благоразумие Путина: почему опасно недооценивать противника

Путин образец такой базовой добродетели как благоразумие.

Она включает в себя высокие коммуникационные способности, а именно верность. Ельцин перебирал несколько кандидатур (все гебешники) в качестве преемников, но только Путин был человеком с командой. Не человеком команды, а именно человеком с командой. Друзей он подбирал, видимо, тщательно, а подобрав, не изменял им и не изменяет, хотя вряд ли все они одинаково ему полезны или приятны. Жену заменил, но друзей — нет. На них не распространяется практика ротации, столь характерная (поскольку полезная) для восточных деспотий.

Второе и, возможно, даже главное на сегодня свойство Путина: умение делиться. Прийти к власти на острии атакующего свиным построением клана можно, удержаться — нет. Чтобы удержаться, надо знать меру. Не меру в воровстве, в том, сколько забрал, а в том, сколько оставил. Поразительно, сколько пост-советских диктаторов — особенно среднеазиатских — забывали евангельские призывы: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным», «И собаки едят крошки, которые бросают им дети со стола».

Абсолютное большинство жителей России, включая тех, кто постоянно жалуется на понижение уровня жизни, живёт не по заслугам. Даже в 1990-е годы жители России жили слишком хорошо, неправедно хорошо. Впроголодь — но в это время обитатели Грузии, Чечни, Украины — жили несравненно хуже.

Москвичи никогда не доходили до сидения в квартире с печкой-буржуйкой — а жители Тбилиси доходили. Ну как, «доходили» — их доводили до этого. О чеченцах и говорить нечего. Да, пару домов с подданными Путин взорвал. Да, кто-то умер от нехватки чего-то там. Но, во-первых, мёртвые пока не жаловались, во-вторых, если бы к власти пришёл какой-нибудь из вождей псевдо-оппозиции, было бы намного хуже. Очень возможно, что даже Немцов бы не смог удерживать тот уровень, который удерживает Путин — во всяком случае, мимолётное пребывание Немцова у власти, хоть в Нижнем, хоть при Ельцине, особыми достижениями отмечено не было. В том числе, из-за отсутствия команды.

Путин — абсолютно советская фигура. Он хороший председатель совхоза. Как Нонна Мордюкова. Он знает, где притормозить, когда разрешить таскать колоски. Внизу не знаю меры, уничтожили бы кормовую базу начисто, а он придерживает. Уничтожил медицину, образование и т.п.? Ну, во-первых, не до конца, далеко не до конца. Если бы не его благоразумие, в России было бы как в Венесуэле. Во-вторых, и то, что осталось — слишком много. Мордор же. Орда злобных агрессивных существ, рвущихся перегрызть глотку человечеству, ради кости с кусочком мяса предадут всех и вся. И эта орда жалуется, что далеко в поликлинику ехать.

Все обитатели России должны по приговору  гаагскому в тюрьме сидеть, а не по поликлиникам шастать, здоровье укреплять. А у них квартиры тёплые! Они скольких людей — в Грузии, в Украине, в Сирии, в Африке — лишили жизни, крова, про медицину и говорить нечего. И недовольны, что, мол, с них много за вывоз мусора берут. Выжили и выживают из России мало-мальски разумных и честных людей, оставляют гнильё и любят гнильё с гламуром, а жалуются на уничтожение культуры. Книжку в руки боятся взять, а ворчат. Радуйтесь: у вас отличный господин, расчётливый, надолго хватит.

Путин, действительно, расчётлив. Вторжения в Грузию и Украину он готовил по многу лет. Нынешняя операция во утверждению России в Азербайджане началась, видимо, как только завершили украинский проект. Да, в сухом остатке одно: на международно признанной территории Азербайджана появилась военная база России. В Армении это была была и ранее. Расчётливость, безжалостность — показная безжалостность, но не всеохватная. И ему противостоят люди, все надежды которых на то, что в четверг после дождя диктатора хватит удар, или рубль рухнет и у входа вас встретит радостно возможность дограбить колхозный склад. Дальновидность как у козлят.

Единственный способ победить Путина — быть дальновиднее и благоразумнее его. Ставить настоящую цель — не борьбу с коррумпированным деспотизмом во имя деспотизма неподкупного, честного, а борьбу за свободу. Не борьбу с пытками в армии, а борьбу за ликвидацию армии. Не борьбу за благо русского народа, а борьбу за объединение всех людей через мир, прогресс и права человека.

Даже худший вариант — ХВ

«ХВ» может быть расшифровано как «хочу войны», «Христос воскресе», а может — как «худший вариант».

Самый худший вариант: страна, в которой я родился, с которой я связан языком, привычками, интересами, обречена. Вымирание и обнищание — это полбеды. Подумаешь, станет русских столько же, сколько французов. Что, французы плохо живут? Обнищание, конечно, менее приятно, но всегда есть надежда, что в самом худшем варианте другие народы тоже обнищают. Американцы пересядут на велосипеды и лошадей, дома будут строить с потолками в два с половиной метра, чтобы легче было отапливать, и зубы у них будут гнилые, гнилые, гнилые! А когда у всех нищета, тогда никто не в нищете. Нищета есть сознание перепада между собой и соседом, а нет перепада, нет и нищеты.

Самый худший вариант другой. Он многократно описан, а лучше всего, наверное, Владимиром Войновичем. Несколько поясов потребления. Патриарх Звездоний. Все религии зачислены в штат Лубянки. Вообще вся Россия в конце концов войдёт в штат Лубянки, потому что вне Лубянки просто житья не будет. Читать и писать будет разрешено лишь тем, у кого чин выше сержанта. Остальные будут довольствоваться комиксами. Всякое проявление вежливости, разумности, искренности подлежит суду Линча.

Впрочем, нищета от правления секретной полиции уж верно будет вариантом хуже, чем нищета от глобального изменения климата, конца нефти и т.п. Москва расширится и выйдет за пределы области, потому что все дома выше двух этажей рухнут, и жить будут в землянках. Богачи и генералы будут жить в избах. Электричество, вода и тепло будут привилегией номенклатуры.

ХВ — это не то, чем пугали в 1990-е годы псевдолиберальные авторы всяких утопий, это не гражданская война и анархия. ХВ — это жёсткая монополия государства на насилие. Жэки будут выписывать разрешения на выдачу подзатыльника и других педсредств ребёнку (воспитание всё будет домашнее, а единственным средством будут подзатыльники и порка). За мелкие проступки будут выбивать зубы, поэтому все будут беззубые (кроме номенклатуры, которая будет на американский манер щеголять зубами — гнилыми, конечно). Органы повыше будут отрезать руки ворам, выкалывать глаза тем, кто смотрит не туда и не так, отрубать головы убийцам и сажать на кол тех, кто в течение дня ни разу не выматерился.

Уехать из России будет невозможно. Запад отгородится от неё золотом, Восток — железом. Все будут бояться людей из страны, опустившейся ниже нижнего предела, освободившейся и от восточных, традиционных для аграрных обществ способов регуляции жизни, и кратковременного увлечения западными манерами.

Размышлять о ХВ — очень древний способ психотерапии. Авраам, заносящий нож над сыном во имя веры — ХВ. Иов, теряющий всё, кроме разума, — ХВ. Распятие — ХВ, да и Вознесение, признаться, тоже не лучший вариант — ведь без нас же.

Жизнь — хоспис, жизнь — свалка, жизнь — кошмар. Воистину ХВ. Ну и что? В самом худшем варианте всё равно — вопреки уверениям собственных страхов и разных антиутопистов — всё равно будет жизнь. И в хосписе люди нуждаются в том же, в чём нуждаются они вне хосписа, и даже более нуждаются и могут, и должны получать это. На свалке всё равно можно сохранять чистоту — душевную. Всё равно будет возможна любовь, вера, а уж надежда лишь в ХВ и приобретает свой подлинный смысл. В самом худшем из ХВ всё равно душу не выбьют — Орвелл был неправ, но ему простительно, он в ХВ не жил и не мог убедиться, что «могущие убить тело не могут убить душу».

Христос воскреснет и в cамом ХВ.