Яков Кротов

ВОЕННАЯ РОССИЯ

См. отдельно о милитаризме в целом.

К оглавлению

ВОЕННАЯ СТРАНА: ЧТО ЭТО ТАКОЕ

Военное государство отличается от обычного не военными, а штатскими. Военное государство не признаёт автономности личности, право (пусть даже в виде идеи полицейского государства), согласно лишь на приказ как абсолютный произвол.

Россию часто характеризовали как страну рабов и господ. К сожалению, реально это страна генералов и солдат. Никакого рабства в России не было и нет. Рабом сочли военного. Ошибка понятная: солдаты, как и рабы, бесправны и живут не по своей воле и не по праву, а по приказу. Однако, есть существенная разница: рабы не воюют. Ещё ни одна империя не создавалась армией, состоящей из рабов. Российская империя – не исключение. Не рабами царя были её жители, не холопами, не верноподданными, а военнобязанными.  Здесь – качественное отличие России от Руси, которая была разной в разные века, но никогда не была военизированной державой. Здесь – качественное родство России с Ордой, с Оттоманской Портой и прочими людскими полчищами, в которых главное было не национальность и вера, а желание завоевать и готовность выполнить приказ.

Милитарист всегда подчёркивает качественное отличие – в лучшую сторону – своей империи от иных. Нехорошие китайцы и французы вели с Китаем опиумную войну, а Россия – не вела. Правда, Россия во время второй опиумной войны «получила» от Китая Приамурье и Приморье за противостояние Франции и Англии. Но разве можно сравнивать человека, который подобрал кошелёк, оброненный во время ограбления, с грабителем? Правда, Англия и Франция уже давно ничем от Китая не пользуются, а оброненные Приамурье и Приморье – наши по сей день. Как и Воловьи Лужки.

Россия так же отличается от большинства стран Востока и Запада как раковая опухоль от здорового организма. Это деформированная страна, опасно деформированная. Во всех западных странах говорят не "государство" (т.е. нечто, принадлежащее государю, царю), а "состояние" - "state" на английском. Одно и то же слово обозначает государство и сословие. Английский словарь Вебстера определяет государство как "политически организованный народ ("тело людей" - "body of people"). В короткий период между отменой крепостной права и революцией, когда Россия начала не формально, а реально приходить в нормальное состояние, Владимир Соловьёв дал схожее определение: "Общественное тело с постоянною организациею, заключающее в себе полноту положительных прав, или единую верховную власть, называется государством". Государство есть политическое измерение общества. В современной России остаётся взгляд и на политику как на исключительное занятие государя - того, кто сидит на царском стульчике и распоряжается "государевыми людишками", армией, в которую зачислены все от мала до велика обитатели "государства".

*

В обращении к Михаилу Романову избиратели 1613 года так рисовали идеальную Россию: «неприятелем быть в ужасти», а «всем людям Московского государства» быть «в радости».

Впрочем, с удить русский милитаризм лучше не по худшим, а по лучшим его идеологам. Таким был Бердяев во время Первой мировой войны. Он тогда говорил об империализме как о необходимой промежуточной стадии между индивидуализмом людей и единством Царства Небесного. Он чётко сформулировал: "Дело всей русской истории, дело собирания России с Ивана Калиты, дело Петра Великого, дело всей русской культуры — Пушкина и Достоевского ... Россия великая и единая, великое и единое русское государство, великая и единая русская культура". В его позиции крылось традиционное противоречие: "дело собирания России" отсчитывается с Калиты, но при этом самой "Россией" считается и то, что было до Калиты и никакого отношения к московскому князю не имело - Украина: "Нет национальности великорусской, как нет национальности малорусской, есть лишь русская национальность". Это написал уроженец Киева, на четверть француз, на четверть поляк. Неудивительно, что во Второй мировой симпатии Бердяева были решительно на стороне советской России, советской империи. Национальное оказывалось для него важнее не только социального, но важнее истины. Интернационализм большевиков Бердяев назвал "большим бесом" (не подозревая, что этот интернационализм лишь псевдоним столь любезного ему имперализма), а "сепаратизм", "провинциализм" Украины - мелким бесом.

Впрочем, даже на этом взлёте национализма Бердяев предпочитал говорить не "завоевание", а "колонизация": "Колонизация окраин, которая совершалась на протяжении всей русской истории, не была злым недоразумением, это был внутренне оправданный и необходимый процесс для осуществления русской идеи в мире".

*

«Московского государства всяких чинов люди по грехом измалодушествовалися, прежним великим государем, дав свои души, непрямо служили». В слове «измалодушествовались» два десятка букв, это близко к рекорду. При этом «мало» означает тут «криво». «Дав свои души» звучит ужасно с богословской точки зрения, но это именно есть психология военной империи: каждый – военный холоп. «Отдать душу за ближних» означает не «погибнуть», «отдать душу Богу», а, прежде всего, «отдать душу военачальнику».

Идеал, нарисованный в грамоте об избрании царя Михаила, где даётся картина золотого века России при Фёдоре Ивановича «Росийское царство передо всеми государствы, аки солнце, сияло и на все стороны ширилось, и многие окрестные государи учинились у него, государя, в подданьстве и в послушании». При этом «ширилось» без войны: «никоторая кровь и война при нем, государе, не бывала - все есмы при его царской державе жили в тишине и во благоденьствии». Империя оправдана именно тем, что она "растёт", "образуется", "собирается" - без принуждения, без завоеваний и крови, просто все ищут в ней приюта и защиты. В другом варианте грамоты были добавлены в начале слова: «чтоб было вечно и постоятелно». Так люди определённого душевного уклада веруют, что сперва была Тора или Коран, а потом уже Бог, читая их, творил мир в соответствии с их текстом. Российская империя оказывается раем, а рай, естественно, существует изначально, только меняется его форма - то Римская империя, то Византийская, но сущность - Русская.

*

Для военной страны главное - поглощение пространства. Только размер имеет значение.

"Такое государство, уже в силу объема территории, на которую простиралось его политическое влияние, не могло не привлечь к себе внимания соседних народов, которые должны были спешить вступить с ним в ту или другую связь, в те или другие отношения" (Завитневич В.З. Владимир Святой как политический деятель. // Церковно-исторический вестник. №6-7. 2000. Первая публ.: Владимирский сборник. Киев, 1888. С. 5 .

Такое утверждение помогает понять психологию человека XIX cтолетия, который ощущал величину как вызов себе, большое пространство как возможность для прогресса: маленькую страну можно завоевать или уничтожить, не слишком размышляя, как бы она ни была густо населена. Китай манил к себе размером. При этом наивно забывалось, что сама Европа мала и уже поэтому для Востока не должна представлять того интереса, которого ждут европейцы.

Имперские историки XVIII-XIX вв. подчеркивали единство Руси. Но единство славянских было не большим, нежели единство народов германских. То, что Германия стала страной, особой от Австрии, Дании, Швеции, - не делает слабее Германию.

В начале XIX в. была в ходу среди русских то ли поговорка, то ли даже частушка (во всяком случае, Проспер Мериме в 1814 г. считал, что это песня): "Матушка Россия // Не берёт насильно, // А всё добровольно, // Наступив на горло". В таком виде записал эту фразу Пётр Вяземский 6 декабря 1837 г. Даль в своё собрание поговорок включил выражение: "Просят покорно, наступя на горло". При большевиках родилось выражение "добровольно-принудительно".

Выражение кажется циничным, но цинично лишь при употреблении в обычной жизни. К сожалению, пока частью "обычной" жизни является существование такой необычной формы жизни как армия - и вот для армии "добровольно-принудительно" есть не цинизм и не парадокс, но аксиома. Агрессия даже гибель врага пытается представить как свободный выбор врага. Преступник якобы сам выбрал путь, ведущий к смертной казни. Евреи сами предпочли Освенцим. Противник повержен, а лежачего не бьют, ему наступают на горло и просят спеть что-нибудь от чистого сердца и по доброй воле.

При этом Вяземский удивляется, что иностранцы убеждены в существовании у русских "завоевательной страсти". Характернейшая русская черта - завоевать десятки стран без малейшей "завоевательной страсти". Словно дрова рубят. Этому более всего соответствует тип Платона Каратаева, который и погибает, и расстреливает, и завоёвывает, и сдаёт с одинаковым добродушием и пассивностью. В пропаганде это "завоевательное бесстрастие" выразил с вампирической силой Иван Ильин, призывая убивать врагов без ненависти к ним. Такое завоевательное бесстрастие обеспечивается абсолютной централизацией. Никто не рвётся в бой, каждый лишь исполняет приказ сверху. Тот, кто наверху, тоже не рвётся в бой, а лишь оберегает находящихся в самом низу. В результате воинственные французы, милитаристы-немцы, агрессивные британцы остались в пределах своих малых родин, а русские, абсолютно тихие и мирные, даже трусоватые, сидят в огромной империи и горюют, что раньше была огромноватее.

*

В государстве-армии духовенство всё – военное. Только одно на действительной службе, остальные – в запасе. Социальная структура России прекрасно отражена была на русском кладбище в Варшаве XIX века: «Ближайший к церкви участок предназначен для погребения тел скончавшихся генералов, их семей, а также штаб- и обер-офцеров, награждённых георгиевским крестом. Здесь хоронят и православное духовенство. На втором участке хоронят штаб- и обер-офицеров, а также купцов. На третьем – отставных солдат, мещан и менее зажиточных людей. На четвёртом помещаются общие могилы бедняков, умерших в больнице» (Путеводитель по Варшаве Ф.Фризе, цит. М.Гетка-Кениг, «Новая Польша», №10, 2007. С. 34).

МИЛИТАРИЗМ РАСХОДНЫЙ И МИЛИТАРИЗМ ДОХОДНЫЙ

Русские поместья исстари делились на доходные и расходные. У богачей большинство земель приносили доход, благодаря которому существовали такие роскошные и абсолютно расходные (сегодня бы сказали «затратные») усадьбы как Архангельское или Царицына. В определённом смысле, поскольку вся Россия принадлежала Кремлю, вся страна приносила доход, который тратился лихо и бессчётно.

Милитаризм расходен не только потому, что «пускает в расход» людей. Это позднее выражение. Милитаризм расходен, потому что основан на идее чести как материальной славы. Честь оружия проявляется прежде всего во внешнем. Милитарист тем славнее, чем больше убил людей, чем больше у него оружия, которым убивают людей, чем лучше украшено это оружие. Честь, к примеру, князя Святослава, отца Владимира Красное Солнышко, проявлялась в том, что награбленное (завоёванное в походах) золото и серебро он раздавал дружинникам. Объяснение было абсолютно рациональным: дружинники завоюют князю новое золото, а золото само по себе никого завоевать не может, золото и дружинников не приобретёт.

Конечно, это рациональность милитаристская, а на самом деле это иррационально.. Буржуа знает, что золото, пусть ничего и не завоёвывает, зато оно покупает – оно покупает комфорт, оно покупает мир. Что проку человеку завоевать весь мир, если в этом мире у него не будетк уютной комнатки с ковром, камином и садиком под окном?  Так появляется милитаризм доходный, который тщательно следит, чтобы война, если уж она случилась, приносила прибыль. Это не такой дурной милитаризм, потому что, коли уж начинают считать деньги на войну, быстро обнаруживают что самое доходное – вообще не воевать. Милитарист, один раз задумавшись над «итого», рано или поздно приходит к пацифизму. Правда, увы, поздно это ещё во многих душах не состоялось…

Расходный милитаризм принадлежит древнему прошлому. Сегодня примером его является, можно надеяться, только Россия. В ней по сей день звучит оправдание: «Народ России ничего не получил от стран, которые вошли в состав России, наоборот, он тратился на них».

Это абсолютно верное экономическое наблюдение. Англия, Германия, Франция богатели от своих колоний. «Бремя белого человека» было бременем отдельных колонизаторов, которые и гибли, и болели. Они иногда не получали того вознаграждения за свои усилия, которые считали достойным, но всё-таки обычно их семьи и родственники приобретали, и чаще всего, очень подымались по социальной лестнице.

В России, как сказал Василий Ключевский, государство пухло, а народ хирел. Однако, психологически народ считал правильным именно это. О том и говорит знаменитое «не щадя живота своего». Россию не посрамить! Это не самопожертвование. Не живот возлагается на алтарь отечества, а отечество кажется собственным животом. Пусть в избе пусто, зато карта мира полна России.

Милитаристу нужна великая Россия. Если будет великая Россия, то щей всегда приобретём. Если приобретём щей, но величие России потеряем, то это бесславие и смерть. Смерть иллюзорная, конечно, но для милитариста она страшнее настоящей.

То, как сама российская власть пропагандирует среди «россиян» действия в Грузии, - яркое проявление расходного милитаризма. В стране с невероятным классовым расслоением, где уже почти как в нищих латиноамериканских странах большинство населения живёт в десятки раз хуже меньшинства, где пенсии официально меньше прожиточного минимума, радостно сообщают о миллиардах, которые будут «потрачены на восстановление» новозавоёванных земель. Это не безумие: милитарист, живущий в однокомнатной хрущобе, в которой европеец и собаку не поселит, утешается тем, что Россия проявила своё величие.

Милитаризм действует как сильнейший наркотик, отупляя чувства и создавая иллюзорную реальность. Только вот графы «приход», «расход» не бесконечны. Рано или поздно появляется горизонтальная линеечка. «Итого», одинаково беспощадная к любому милитаризму. Именно об этом говорится в Евангелии: «Сочти число зверя, ибо это число человеческое». Зверь не зверствует, зверствует человек, становясь милитаристом. Получает он от этого прибыль или разоряется, значения имеет так же мало, как забирает сексуальный маньяк у жертвы кошелёк или отдаёт ей свой.

АРМИЯ ПЕТРА I

В 1696 г. Пётр I завоевал Азов. Теперь донские казаки, которые ранее были союзниками и наёмными солдатами России, стали её подданными. Через десять лет, 6 июля 1707 г. Пётр I Ю.В.Долгорукого на Дон для ареста и возвращения к хозяевам крепостных, бежавших на Дон после 1695 года. При этом формального царского указа о возвращении беглых не было. Пётр просто нарушил запрет на выдачу беглых с Дона, который действовал ранее в отношениях Москвы и казаков. Возможно, царь нуждался в рекрутах для войны со Швецией. В итоге ему пришлось воевать и со шведами, и с казаками, которые стали защищать свои прежние права. В правление коммунистов государственные историографы представили восстание казаков как крестьянскую войну. Николай Павленко, один из таких историографов, в 1997 году представил новую концепцию, выдержанную в духе новой империи. Он обвинил казаков в стремлении "утвердиться в Москве", хотя не смог привести ни единого документа в подтверждение такого обвинения, повторяющего обвинения 1990-х годов в адрес чеченцев.

Павленко вынес приговор: "Если рассматривать движение Булавина в контексте Северной войны, то оно однозначно подрывало могущество Российской державы в условиях опасных посягательств на её суверенитет. С точки зрения обороны страны, это был удар в спину" (Павленко Н. Расказачивание по-петровски // Родина. - №7. - 1997. - С. 30).

Северная война оказывается борьбой за суверенитет России. Разумеется, такая концепция есть яркое проявление империализма. Украина при этом рассматривается как исконная часть России. Труднее объяснить, почему Россия, первая объявившая войну Швеции, ставившая своей задачей завоевание шведских владений в Прибалтике - жертва агрессии. Но имперская психология не объясняет, а приказывает - на то она и имперская. Она творит мир, в котором агрессия - единственный способ "защитить свой суверенитет".

Пётр, объявляя 9 августа 1700 г. войну Швеции, использовал, между прочим, другую риторику: "За многие их свейские неправды и нашим, царского величества, подданным за учиненные обиды, наипаче за самое главное бесчестье нашим, царского величества, великим и полномочным послам в Риге в прошлом 1697 г., которое касалось самой нашей, царского величества, персоны".

Пётр имел в виду инцидент 1 апреля (да, 1 апреля) 1697 г. Царь в этот день был в Риге в составе русского посольства, анонимно. Стал рассматривать город в подзорную трубу, но караул потребовал трубу убрать и пригрозил оружием. Комментарий русского военного историка в популярном издании 2001 года :

"С точки зрения буквы международного права повод для войны был анекдотичен, но, с точки зрения здравого смысла Петр был тысячу раз прав! Швеция воспользовалась слабостью русского государства и грубо ущемляла его интересы. Россия выздоровела, окрепла, и все договоры, ущемляющие её интересы, стали бумажками, годными для употребления лишь в отхожем месте. Так всегда было прежде, так будет и впредь" (Широкорад А.Б. Северные войны России. — М.: ACT; Мн.: Харвест, 2001).

*

*

Миронов Б. Кому на Руси жилось хорошо. // Родина. - 2003 г. - №7. Доля нерусских в империи составляла в 1730 г. 30%, в 1850-е гг. - 16%. ("Нерусские" идентично "неправославным"). Среди высшей бюрократии неправославных в 1825 - 11,1%, в 1853 - 32,7%, в 1917 - 11,8%. Империя держалась на льготах нерусским. Русские были переобременены воинской повинностью (ну, это понятно - ведь они же завоевывали других). Служба в армии - скорее знак лояльности, уверенности в том, что можно доверять. Поэтому с 1827 г. до Крымской войны "евреи участвовали в несении воинской повинности наравне с русскими, а прибалтийские народы имели льготы", но в 1867-1868 гг. прибалты призывались в армию выше среднего, как и русские, и украинцы (с. 13). Народы Поволжья, азиаты считались государственными крестьянами, принадлежавшими непосредственно императору и потому имевшими значительные льготы.

Русские меньше проповедовали христианство завоеванным народам и меньше эксплуатировали их, чем народы Западной Европы. По мнению Миронова - из-за большей близости между русскими и нерусскими, чем между западными европейцами и народами Америки, Азии и Африки. Терпимость к покоренным народам давала сбой лишь с евреями (С. 14). Империя держалась гибкостью - Миронов употребляет термины "бессистемность, рыхлость, мультикультурность" (С. 14). Но в итоге центр, во-первых, не мог использовать ресурсы империи, во-вторых, не мог провести модернизацию аграрных обществ. Когда же с 1860-х годов начался курс на национальное государство, подобное Франции, с рационализмом, универсализмом, специализацией - когда началась русификация и интеграция - тогда империя стала рушиться. Впрочем, и западно-европейские империи тоже ведь разрушились... Миронов рискнул сделать по переписи 1897 г. расчет качества жизни, используя критерии ООН - human development index. Три критерия основные: продолжительность жизни, грамотность, доход (от 100 до 40 тысяч долларов). У него вышло что индекс для русских был равен 0,247, для нерусских - 0,302, т.е. на 22% выше (С. 16). При этом у поляков, прибалтов, немцев, евреев индекс был выше, а у башкир, белорусов, молдаван, татар, чувашей - ниже.

Личные политические взгляды Миронова вполне советские, он хвалит империю как СССР - "всем Россия обеспечивала безопасность ... под крышей России многие народы создали свою письменность, интеллигенцию, высокое искусство, государственность со значительно меньшими издержками, чем они могли это сделать вне России" (С. 16). Это уже речь не историка, а гадателя.

*

Где-то там, за Шереметьевым, бушевали Средневековье, Возрождение, Новое Время, модерн и постмодерн, а в России длилось и длится Военное Время. Революция у других была пролетарской,  а в России – солдатской. Армия стала самоуправляемой – жуткое явление, изничтожившее те островки нормальности, которые были в структуре царской России: искреннюю веру, любовь к семье, доверие царю. Большевизм стал триумфом военного духа, превратив всю страну в одну сплошную казарму, - причём армия вкусила вкус крови собственного народа, и обратилась прежде всего против внутреннего врага, а не внешнего. Армия, которая потерпела поражение в своём стремлении к завоеванию (хотя и оставшегося намного больше, чем нужно любой армии), превратилась во "внутреннее войско" - в армию надзирателей, вертухаев. Они охраняют самих себя. Наиболее точный описатель нравов - Сергей Довлатов, служивший во "внутренних войсках" и подметивший, что заключённые и охранники абсолютно одинаковы.

Россия – страна, воюющая сама с собой, если, конечно, не подвернётся ничего другого. И не спрашивайте, как с этим бороться – ответ прост как пуля: нельзя воевать с военщиной. Нужно просто перестать воевать и посмотреть на мир не глазами солдата, а глазами человека.

Беллетрист Михаил Шишкин (р. 1961) о России: "Это замечательная страна для сильных и поганая для слабых". Шишкин использует метафору тюрьмы: "Страна с тюремной ментальностью, где сильнейший занимает лучшие нары". Однако, метафора армии точнее: сильный приказывает, он вне камеры, да и камера - это казарма, тут человек не просто лишён свободы, он призван к убийству и агрессии. Агрессия объясняет и антиправовой характер страны:

"В Швейцарии говорят: Россия - прекрасная страна, но в ней не хватает законов. И невозможно объяснить, что хороших законов здесь миллион. Но живут все не по писаным законам, а по одному неписаному. Вся история человеческой цивилизации построена на охране прав слабого. А в России всё как в первобытном лесу: есть только право сильного. Так что все прекрасные идеи - демократия, парламент, права человека, - перейдя русскую границу, превращаются в дубинки" (Шишкин М. Газета, 9.6.2005).

*

*
Свящ. Анатолий Жураковский писал в 1916 году, что «в самой глубине русской души заложена тоска о всеобщем счастье, всеобщей гармонии, о спасении всех, даже до единого». Мысль к его времени уже более чем банальная, только  спрашивается: точно ли тоскует русская душа о спасении всех? Или всё-таки – о завоевании всех? О, конечно, завоевать, чтобы осчастливить, спасти, гармонизировать, но именно ведь завоевать. Иначе непонятно, с чего бы тосковать – спасение всех вполне во власти Божией, тут верующий радуется, а не тоскует. Тоскует не миссионер, не спасатель, не проповедник, тоскует желающий завоевать и покорить, ибо он уверен, что натолкнётся на сопротивление.

*

"Политический вопрос" в России - это вопрос, на который имеет право дать ответ (в виде приказа) лишь высшая власть. Между тем, политика - от слова "полис", "город". "Политический вопрос" - это всякий вопрос, который не может быть разрешен одним человеком, сколь бы высоко он ни сидел, а должен быть решаем совместно с другим. Какого цвета стены в моей комнате - не политический вопрос. Какого цвета подъезд в многоквартирном доме - политический вопрос. Но в России большинство подъездов (и школ, и вообще учреждений) выкрашены в казарменный коричневый или грязно-салатовый цвет. Политика подменена насилием. Покрасить подъезд - боевая задача, требующая организации насилия сверху. А беда не в том, что сто солдат не выкопают колодец быстрее ста штатских. Сто солдат вообще выкопают не колодец, а ракетную шахту. Считать армию "мускулами народа", - всё равно, что считать считать себя устройством для сжимания ладони в кулак. Но кисть, которой красят подъезд, не держат кулаком, её пальчиками держать надо. Народ же, у которого вместо мускулов - армия, обречен ездить в инвалидной коляске, пусть даже и с пулемётом. Это в лучшем случае - если у него газ и нефть. А в худшем будет просто валяться на куче тряпья и заживо гнить.

Государство понимается как "организованное насилие", "дубинка в руках" - неважно, в руках Ульянова, Романова, Джугашвили. С таким же успехом можно считать, что единственная нормальная форма любви - изнасилование.

Трижды в истории России случались прорывы свободы: в начале XVII века, между февралём и октябрём 1917 года, в конце августа 1991 года. (Прорывы, к сожалению, становятся всё короче).

Горбачёва иногда хвалили - мол, при нём государство перестало быть врагом своих граждан. Да государство российское никогда не было врагом своих граждан. Оно их начальник, а они его верные солдаты. Генерал, посылающий солдата в бой, не враг солдату, хотя посылает его на смерть. Горбачёв же выделялся тем, что из всех руководителей России единственный был по психологии штатским, а не военным.

Трижды страна возвращалась из свободы к милитаризму, облегчённо вздыхая. Трижды создавала миф о том, что её беды от свободы, а не от милитаризма (и рабства - только при милитаризме рабство иначе называется - безопасностью, обороноспособностью и т.п.).

Так алкоголик уверен, что пьёт, потому что быть трезвым невыносимо: голова болит, руки дрожат.

КАМУФЛЯЖ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ

Ложно определение объекта истории России. "Россия" есть не название страны, а название империи. Эта империя родилась в XV веке из того, что осталось после распада Золотой Орды на ее западных , славянских окраинах. От Орды "Россия" унаследовала неудержимое желание утверждать себя за счет завоеваний, пусть даже в ущерб внутреннему содержанию.

Название "Россия" было заимствовано идеологами империи из греческого лексикона и заменило самоназвание "Русия". "Русская земля" - исторически первоначальное название ("откуда пошла есть Русская земля", - так начинается "Повесть временных лет"). Это название построено абсолютно по тому же принципу, что и "Немецкая земля" - "Дойчланд", "Английская земля" - "Ингланд". Для империи нужно было другое название.

Новорожденная империя осуществляла агрессию не только в пространстве, но и во времени. Любое государство создает миф о своей древности, стараясь возвести себя к наибольшей древности, по возможности - к началу времен. У англичан есть романтизация саксонской и кельтской древности, от которой в собственно английской культуре почти ничего не осталось.

Особенностью идеологии российского империализма было то, что он творил миф о своей древности, возводя себя не к XIV-XV векам, а к IX-X столетиям, - но пространством мифа выбирал не свою территорию, а территорию, которую требовалось завоевать, территорию "Киевской Руси", к которому Москва имела такое же отношение как Кенигсберг - к империи Карла Великого. Нежелание признать реальность своего позднего рождения включало в себя нежелание признавать реальность рождения Украины и Белоруссии, да и прибалтийских государств тоже.

О разрыве между Киевской и Московской Русью писал ещё в 1962 г. Джеймс Биллингтон (Биллингтон, 2004. с. 214)., которого за это критика "интеллигентные патриоты" Г.Флоровский и Д.Лихачёв.

Ложно определение субъекта истории. Кто населяет Россию? До 1917 года - подданные царя, после 1917 года - советские люди, с 1991 года - россияне. Имперское сознание отказывалось признавать русскими всех жителей страны, как это делалось в других империях, в том числе, Британской. Там, где империализм шел не только сверху, но и снизу, национализм был способен поставить национальное выше племенного. Еврей или алжирец получали признание в качестве французов. Индус или пакистанец становятся англичанами. Российский империализм шел только сверху, подавляя не только независимость завоеванных народов, но и независимость русского народа, подавляя национализм и патриотизм, которые тогда зрелы, когда включают в себя не противостояние "инородцам", а готовность ассимилировать всякого.

Ложно положение историка России. В отличие от историков Запада, в России историк не имеет автономного положения, ведь не имеет автономии и университетская система, нет ни политической, ни экономической автономии интеллектуальной среды. Во второй половине XIX века появилась автономия исторической науки, но революция вернула все в лоно деспотии. Чем большие обобщения требуются от историка, тем больше он обязан лгать в угоду власти. Относительная объективность может достигаться лишь в исследованиях на очень маленькие, неинтересные для власти темы, но историки трусят и здесь, потому что власть всегда может политизировать самую, казалось бы, безобидную тему. Поэтому изучение истории России требует делать поправку не только на те особенности исторического познания, которые характерны и для историографии Запада, но и на российский деспотизм.

Один из самых странных мифов российской истории - будто бы армия тут не влияет на политику. Между тем, все изменения в политическом строе, не говоря уже о переворотах, санкционировались армией. Первая русская революция не была поддержана армией и закончилась провалом, вторая и третья пользовались поддержкой армии - и увенчались успехом. Династия Романовых пришла к власти благодаря тогдашней армии - казакам. Ельцин победил Горбачёва благодаря поддержке военных - которым он дал новую жизнь, отдав в качестве игрушки Чечню. Лубянка удержалась у власти лишь потому, что задобрила армию деньгами. Отчасти миф основывается на том, что армия в России не существует отдельно, как во многих странах. Армия есть общество, она перемешана со всеми общественными слоями и составляет костяк этих слоёв. Царь, генсек, президент, - прежде всего главнокомандующие. Ярче всего это проявилось в Николае I, Николае II, Путине этих полковниках на престоле, но и другие русские властители не штатские были.

География. Основная географическая особенность России не её большие размеры, а всё-таки её морозы. Если бы Россия располагалась на широте Индии, улицы Москвы были бы устланы тысячами и сотнями тысяч нищих. Зима убивает их, оставляя в живых только тех, кто имеет теплый дом. Это создаёт видимость благополучия. При этом интеллектуальные столпы постоянно призывают ещё более "подморозить" Россию. Им не страшно подмораживание - они уже под непрерывное вопияние о своей нищете имеют и камины, и дачи теплые, и поездки в Турцию или Египет, то есть то, чего не имеет абсолютное большинство жителей страны. А интеллектуальное подмораживание им не страшно, ибо интеллект у них не существует, а "всё ещё существует", перемогается от одного вранья до следующего.

ДУША РОССИИ И РОССИЯ БЕЗДУШНАЯ

«Призыв в армию» - главная угроза не только для каждого жителя России мужского пола и несовершеннолетнего, но и для женщин, и для стариков, ибо каждый беспокоится и за родственников. Угроза главная, но пустая, потому что родиться в России уже означает быть бессрочно поставленным под ружьё, вне зависимости от возраста, пола, образования.

Есть душа Россия, есть Россия бездушная. Они сосуществуют в пространстве и времени, но отнюдь не мирно. Россия бездушная, Россия военная воюет прежде всего с той Россией, у которой есть душа: сомнения и вера, любовь и ненависть, тоска и радость. Военная душа подменяет сомнения – разведкой, веру – молебнами перед боем, любовь – пожиранием начальства глазами, а ненависть – пожиранием врага зубами. Военная тоска – это отступление, военная радость – наступление.

Война не всегда – сражение, но всегда – армия. Военные веруют, что может быть война без ненависти, война с любовью к убиваемому врагу, с нежным закидыванием вражьего окопа гранатами. Но враг должен быть обязательно. «У меня есть враг, следовательно я – армия». Между тем, враг есть не всегда. Если враг не нападает, его создают, чтобы потом уничтожать, уничтожать, уничтожать… Главное, не уничтожить врага окончательно. Смерть противника, хотя бы потенциального, есть смерть военного, гибель армии.

Александр Корнилов (1862-1925) писал:

«Содержание служилого сословия сделалось господствующим интересом в Московском государстве, поглощавшем все остальные интересы страны. Этому интересу всё приносилось в жертву… Эта же неизбежность постоянного многовекового напряжения средств страны, малонаселённой и вынужденной отстаивать, охранять и постоянно расширять и без того непомерно растянутые границы, привела к тому, что население обращено было к отбыванию тяжёлой государственной повинности того или иного рода».

Ключевский писал о реформах Петра I: «Война была главным движущим рычагом преобразовательной деятельности Петра». Однако, то же можно сказать и о реформах Ивана Грозного, и о политике царя Алексея Михайловича.

Александр Гольц отмечал, что «созданная Петром армия перемалывала мужское население империи. … Практически все налоги, собираемые в России, расходовалимсь исключительно обеспечения вооружённых сил. Пётр довёл эту систему до совершенства – армия сама собирала предназначенные для её содержания налоги. … Армия отправляла на территории Российской империи основные функции государства» (185). При этом армия раздувалась, воевали не умением, а числом (хотя провозглашалось хвастливо обратное). Демограф Б.Урланис подсчитал, что из 120 тысяч солдат, погибших в 1700-1725 гг. в бою или от ран погибла только треть.

В середине XIX века Николай Обручёв писал: «Что армии обеспечивают безопасность государства, это совершенно справедливо, но чтобы они были опорной точкой его самобытности, - это чистый софизм. Самобытность государства укореняется и развивается гражданской его жизнью, а не военною, иначе царства Чингисханов, Тамерланов и других были бы прочны и монголы до сих пор владели бы Россией» (181, цитата по изд.: Государственная оборона России. Императивы русской военной классики. С. 83).

Американский историк Уильям Фуллер:

«Как раз то, что делало Россию отсталой, менее развитой, чем Западная Европа, — самодержавие, крепостное право, бедность, — парадоксальным образом превращалось в источник военной мощи. Самодержавие могло полностью мобилизовать российскую экономику для ведения войны. Режим несвободы позволял неограниченно выкачивать людские и материальные ресурсы из деревни»

«В докладной записке царю российский Генеральный штаб с гордостью сообщает, что между 1700 и 1870 годами страна воевала в 38 войнах и, за исключением двух, они были наступательными» (182 со ссылкой на: Сухотин Н.Н. Война в истории русского мира. СПб., 1898. С. 113-114).

Милитаристы и те добрые западные люди, которые приветствуют в России диктаторов любой зверскости и лживости, лишь бы "эти русские" не рванули в хаос. Ведь понятно, что из всех объединений людей только армия - такое явление, которое без твёрдой руки сразу превращается в банду, опасную для окружающих. Россия, безусловно, армия. Но это означает лишь одно: надо помогать ей перестать быть армией, а не укреплять её военный скелет.

* * *

Андрей Зубов, православный, профессор МГИМО, критикует милитаризм, который ему кажется неудачным, и предлагает: "Гордиться надо защитником". Он предлагает вернуться к дореволюционному идеалу:

"Для любого народа - тем более, народа государственного, с немалым государственным прошлым – естественно любить и гордиться своей армией, своими вооруженными силами, поскольку в нашем несовершенном мире, естественно, «мускулами народа» являются его вооруженные силы. Другое дело, в нынешней России это чувство искажено во многом еще с советского времени, когда естественная необходимость вооруженных сил, как защитника Отечества, была смешана с идеей мощных вооруженных сил, которые должны все бояться, опираясь на которые, режим должен диктовать свою волю практически всему миру" (Интервью "Радио Свобода", 29.8.2007).

Это гламурный милитаризм, милитаризм, который требует неукоснительно называть войну - миром, нападение - самозащитой, убийство - самообороной.

Армия России - точнее, Армия "Россия" - всегда была агрессивной, всегда запугивала, всегда завоёвывала. И всегда делала это под лозунгом "защиты отечества". Так и Римская империя была создана для защиты городка Рима сперва от соседей по Тибру, а потом и до Темзы добрались...

Выражение "государственный народ" - парафраз старинного "мы твои государевы людишки". "Государственный народ" или "народное государство"? Россия изначально - не государство, а армия, организованная агрессия, выдающая себя за "всего лишь" организованное насилие-самооборону.

ОСНОВНЫЕ ВЕХИ

Молитва патр. Филарета о "распространении" царства Российского, впервые введённая в чин венчания Алексея Михайловича, произносившаяся и при венчании Петра:

"Да тобою, пресветлым государем, благочестивое ваше царство паки воспрославит и распространит Бог от моря до моря и от рек до конец Вселенныя, и расточенныя во благочестивое твое царство возвратит и соберет воедино, и на первообразное и радостное возведет, во еже быти на Вселенней царю и самодержцу христианскому, и возсияти, чко солнцу посреде звезд!" (с. 227, цит. по: Богданов А.П. Российское православное самодержавное царство // Царь и царство в русском общественном сознании. М., 1999. С. 108).

С Петра власть секуляризуется: принятие императорского титула в 1721 г. носило светский характер, титул подносился народом. Слова перед Полтавской битвой: "Вы сражаетесь не за Петра, а за государство".

Однако, секуляризация ли это или сакрализация государства вместо императора? Просто иное идеологическое облечение милитаризм. Более европейское, если считать национализм - европейскостью. "Народ" такая же фикция для милитаризма, как "Бог", "свобода", "безопасность".

БЕЗДВИЖНАЯ РОССИЯ

Достоевский говорил, что Русская Церковь в параличе; это было, между прочим, неверно, и сам Достоевский наилучший тому пример - только Достоевский не понимал, что и он - Церковь. Однако, если приложить слова Достоевского к России в целом, они абсолютно точны. Это параличная страна, только паралич этот особого рода - паралич милитаризма. Паралич системы, которая кипит и бурлит внутри себя, но которая абсолютно неподвижна относительно всего, что вне её. Паралич блиндажа, в котором идёт то пьянка, то драчка, но который относительно мира всегда в одной позиции. Да и может ли пьянка, драчка, военный парад считаться движением? Это попросту болтанка.

Изучение России, особенно российской власти, учёными, которых эта же власть финансирует, - явление парадоксальное. Тем не менее, искажения, которые вносит ориентация на власть, далеко не прямолинейны, особенно после 1990 года. Конечно, откровенной критики власти в трудах этих учёных ожидать не приходится, но и чрезмерной льстивостью грешить им вовсе не обязательно.

После исчезновения веры в коммунизм и социальный прогресс власть потеряла и тот небольшой интерес к обратной связи с обществом (включая научное сообщество), который имела. Учёный выполняет роль матрёшки, украшающей стол руководителя на случай визита иностранного гостя. Он остаётся государевым холопом, которого плохо кормят, но которому разрешено подрабатывать на стороне (в Первом мире). Правда, при этом власть оставляет за собой право наказать учёного как за реальную нелояльность, так и безо всякого повода.

В результате русский социолог или историк современности отнюдь не обязательно абсолютно лоялен к власти. Иногда наоборот: он маскирует своё двусмысленное положение если не прямым фрондёрством, то мифами, иррациональными концепциями, которые позволяют ему сохранять самоуважение.

Таков миф о нестабильности России:

"Россия бурлит. Здесь варится густой бульон истории. Здесь никогда не бывает штиля. Исследовать современную Россию - примерно то же, что изучать состав дыма, уносимого порывами ветра" (Крыштановская, 2004, с. 7).

На первый взгляд, образ идентичен фразе Черчилля о России как загадке в кубе. По сути образы противоположны. Черчилль имел в виду, что Россия это пустота, безжизненность, в которой нечего разгадывать. Это традиционное для Запада отношение к деспотии как нулевой величине, где отсутствует главное содержание: частная жизнь граждан. Тут не варится бульон, тут выскребают остатки каши со стенок тюремной миски. Выскребают быстро, ложки стучат звонко.

Крыштановская же выражает психологию многих русских интеллектуалов, маскирующих своё существование в неполноценном обществе (для интеллектуала несвобода более неполноценность, чем для людей других социальных групп). Они принимают всерьёз испуганные комплименты иностранцев, которые от невозможности что-либо похвалить в России, хвалят ее "динамичность", "непредсказуемость". Но "динамичность" России есть динамичность хулиганства, хаос не "бульона истории", а динамичность свалки истории. Но, когда нечего похвалить по сути, хвалят "динамичность". Русский это подхватывает и даже иногда делает это частью антизападнического мифа: мол, в Европах-де сонное царство, скука, вешаются с тоски либо едут в Россию.

Другой вариант этого мифа - гумилевская концепция "пассионарности", которая превозносит историю безликости, природной "силы" выше истории гражданского общества, истории личного усилия. Но завоевания Тамерлана или Батыя - внеисторические явления, для истории человечества - эфемериды в сравнении с Ренессансом. По затратам физической энергии, по скорости перемещения в пространстве драка дворовых мальчишек событие намного более "значительное" чем сидение Ньютона под яблоком. Вежливый человек может даже погладить мальчиков по головке за "динамичность". Но мальчикам лучше не обольщаться, а опытному педагогу лучше воздержаться от комплиментов.

Россия есть застойная страна, где много разрушается, но ничего не созидается, и та же Крыштановская в своей монографии показывает, что в 1990-е годы не было никаких реформ и перемен, а было лишь незначительное колебание в жизни номенклатуры, вернувшейся вскоре к состоянию неподвижности

ЗНАЧЕНИЕ "СОВЕТСКОГО" ПЕРИОДА

Семьдесят лет "советской России" стали своеобразным экспериментом, разделившим существенное в российской идее от несущественного. Михаил Геллер считал существенным три идеи: "главный враг на Западе", "православие", "единовластие". Советский период опроверг все три. "Главный враг" оказался не на Западе и не на Востоке, а в самой России. Главный враг России как милитаристского государства - те обитатели России, которые не разделяют военного духа, а особенно те, которые живут по-штатски: ставя общение, право и свободу выше подчинения, приказа и единства.

Православие оказалось легко заменяемым на коммунизм и обратно. Содержание идеологии для милитаризма абсолютно второстепенно. Ему важна власть, а оправдание и вдохновение он может черпать из любых словосочетаний. Для милитаризма идей не существует, есть лишь оболочки слов

Единовластие тоже вовсе не обязательно для военного государства. Советская Россия управлялась номенклатурой - расширенной олигархией. Сталин пытался заменить правление номенклатуры собственным, но потерпел поражение. Правда, номенклатура предпочитает имитировать самодержавие, но это всего лишь имитация. У такой имитации еще и тот плюс, что в любой момент представитель номенклатуры может долго объяснять, почему он не фюрер и не деспот, и он будет совершенно прав: фюрером и деспотом является номенклатура.

Михаил Геллер писал: "Единовластие требует расширения территории, т.е. создания империи, которая нуждается для своего сохранения в единодержавной власти. Византия и монгольское царство - служили наглядными примерами" (I, 103).

История, однако, свидетельствует о другом: единовластие плохо совместимо с большими пространствами. Слишком много промежуточных звеньев и в коммуникации, и в управлении. Византия просто не была "великой империей", да и самодержавие в ней не было таким тотальным, как принято считать. Самодержавие сильно во время войны - Александр Македонский, Чингиз-хан создавали империи. Но они разваливались после смерти основателей именно потому, что технические возможности единоличного правления невелики. Когда российские демагоги заявляли, что демократия возможна лишь в малых социумах, "где все друг друга знают", это и была демагогия. "Все друг друга знают" лишь в тюремной камере. Демократия именно рассчитана на то, что даже два брата друг друга не знают или играют в незнание, уважая непознаваемость и интимность друг друга. Сила демократии и используется номеклатурой - в искажённом виде она использует некоторые элементы демократии внутри себя.

*

*

Большевики пришли к власти, обещая мир. Полгода они формировали добровольческую армию, но 29 мая 1918 года объявили принудительный набор в армию. Кадровой была армия в 1925-1935 гг., после чего и уже до наших дней опять возобладала всеобщая милитаризация. В 1935 г. армия СССР составляла 930 тысяч человек, в середине 1941 г. – 5 миллионов.

Путинский режим социолог Ольга Крыштановская назвала «милитократией» - большинство гражданской элиты – из военных. Такое было в истории России разве что в XVI-XVII вв.

«Идеология российского милитаризма, а именно она прячется за термином «оборонное сознание», оказалась куда более живучей, чем идеология коммунистическая. До сих пор она пронизывает все поры российского общества» (Гольц, 2004, 179).

Символика тоталитаризма: миф о «ядерном чемоданчике». «Зимой 1991 года, сразу после принятия решений в Беловежской Пуще, Борис Ельцин предпринял демонстративные действия, дабы немедленно лишить Михаила Горбачёва этого чемоданчика. А осенью 1996-го, когда Борису Ельцину сделали операцию на сердце, он, ещё не отойдя от наркоза, первым делом отобрал у Виктора Черномырдина вышеозначенный прибор. Ну не опасался же Ельцин в самом деле, что Горбачёв и Черномырдин вздумают начать термоядерную войну. Просто чемоданчик стал единственным материальным символом высшей власти» (Гольц, 2004, 180).

В сентябре 1998 г. было два кандидата в премьеры – Лужков и Черномырдин. Оба соглашались занять этот пост лишь при условии, что получат право назначать руководителей силовиков. Ельцин назначил Черномырдина, который от этого условия отказался: право командовать силовиками Ельцин сохранил за собой и передал лишь Путину осенью 1999 года (Гольц, 2004, 181).

Российская армия «может быть эффективной, но только в том случае, если на неё работает вся экономика страны, и если всё мужское население является так называемым мобилизационным резервом» (6). Гольц почему-то считает, что такое государство называется «тоталитарным», но это неверно. Такое государство называется милитаристским.

1993 год. «Стремясь завоевать симпатии офицерского корпуса, парламент и президент торопились перещеголять друг друга, обещая невиданные льготы военнослужащим» (Гольц, 2004, 27). – предоставление жилья, выплата 20 месячных окладов. Полковников стало больше лейтенантов.

«В конце 1992 года Вооружённые силы были укомплектованы не более чем на 50 процентов» (Гольц, 2004, 27). В 1993-1995 появилось 500 тысяч контрактников, после чего их стали упразднять.

Военный министр 1997 г. Игорь Родионов, борец с международным сионизмом. «Армия мирного времени в случае войны будет уничтожена в считанные недели. Её задача – сдержать первый удар, позволить стране перейти с мирных рельсов на военные. Поэтому главное – военная организация общества … Страх перед неизбежными потерями в затяжной войне с вооружённым народом – вот что, по мнению Родионова, должно остановить любого агрессора» (Гольц, 2004, 41).

17 мая 1997 года Родионов был снят прямо на заседании Совета Обороны. Ельцин, подзуживаемый Юрием Батуриным, заявил, что генералы не хотят сокращать армию: «Солдат худеет, а генерал жиреет… Настроили себе дач по всей России» (Гольц, 2004, 48). Однако, через несколько месяцев Ельцин упразднил Совет Обороны, отстранил Батурина от реформы армии, - он оказался способен снять одного министра, но не захотел реально бороться с милитаризмом. Его любовь к «худеющему солдату» оказалась сугубо показной.

Начало 1997 года: Ельцин издаёт приказ о сокращении армии к концу 1997 года на 200 тысяч должностей. В мае 1997 г. военное министерство представляет Ельцину на подпись приказ того же содержания, но со сроком, отодвинутым до 2001 г.

Май 1998 г.: президент одобряет концепцию военного строительства до 2005 г.: большая агрессия маловероятна, сдерживать её следует атомной бомбой, а не массой войск. Сухопутные войска следует сократить до 10 дивизий (в СССР было 200). Это – «либерализм» по-военному. При этом документ заявлял, что «военная служба означает ограничение конституционных прав и свобод личности» (индульгенция для произвола). Силовым ведомствам выделялось 5,1% ВВП, в том числе на собственно армию – 3,5%.

К 1 января 1999 г. армия уменьшилась на 300 тысяч человек, составила 1,2 миллиона. Россия реально может содержать 800 тысяч солдат (Гольц, 2004, 81).

Ельцин, узнав о начале операции НАТО в Сербии, возмутился: «Почему они нас не боятся?» (Гольц, 2004, 74). В Косово были брошены десантники, захватившие тут аэропорт. Однако, у десантников не было даже запаса воды, так что их напоил британский генерал Майк Джексон, командующий силами KFOR (Гольц, 2004, 75).

Путин в сентябре 2000 г. после гибели подводной лодки «Курск» заявил по телевизору, что «армия должна быть компактной» и одновременно – что его цель «восстановить армию».

Путин 10 января 2000 г утвердил Концепцию национальной безопасности, в мае – военную доктрину, затем доктрину информационной безопасности. Концепция национальной безопасности объявляла главной угрозой России Запад, «однополюсный мир», расширение НАТО. «Это уже прямой возврат к холодной войне», - оценивал это Гольц (Гольц, 2004, 119), который почему-то предположил, что помещение этого призыва в Доктрину национальной безопасности, а не в военную доктрину, смягчал характер милитаризма. Между тем, при президенте – сотруднике госбезопасности, именно доктрина безопасности, а не военная, становилась главной. Впрочем, и Военная доктрина говорит о «широкомасштабной агрессии» против России. А.Гольц: «А её, понятно, в состоянии развязать только государства НАТО» (Гольц, 2004, 134). Доктрина 2000 г. отказалась от условий, сформулированных в Доктрине 1993 – от условий, при которых Россия не пустит атомную бомбу в ход первой. Теперь ядерную бомбу решено пустить в ход не только для предотвращения ядерного нападения, но и при обычном, но «широкомасштабном» нападении. Идея была сформулирована осенью 1998 в документе, который 4 НИИ МО (разработчик ядерной политике) представил в Совет по внешней и оборонной политике. В 1999 г. Ельцин во время визита в Китай стал грозить Клинтону атомными боеголовками (Гольц, 2004, 137).

11 марта 2003 года «практически восстановил КГБ СССР», подчинив ФСБ пограничников и ФАПСИ.

«Распространение сугубо недемократических принципов воинской службы … на другие общественные институты есть верный признак нездоровья общества. Поэтому в странах с демократическим устройством сфера использования людей в погонах весьма жёстко ограничена – только и исключительно вооружённые силы. Тоталитарные режимы, наоборот, стремятся милитаризировать всё и вся» (Гольц, 2004, 141). Так, Ельцин отклонил реформу пограничной службы, предложенную ему в 1998 в «Концепции охраны государственной границы», по которой пограничные войска упразднялись, а контроль за пересечением границы должны была вести «нормальная» полиция» (Гольц, 2004, 144). Сейчас у пограничников свои тяжёлые вооружения, ФПС требовала дюжины дивизий себе, а  логично было бы, чтобы пограничники были лишь прикрыты войсками.

В «экономически благополучных» государствах на оборону расходуется 2% ВНП. В России в 1993-1997 гг. – 5%. «Даже в кризисном 1998 году Министерство обороны получило суммы, равные двум процентам ВНП» (Гольц, 2004, 168).

В 1999 г. на войну выделялось 109 миллиардов рублей, в 2003 – 348 миллиардов, в 2006 г. – 668 миллиардов.

В начале 1999 г. министр обороны заявил, что в армии 1,2 миллиона человек. В 2001 г. из них было сокращено 90 тысяч, после чего численность ВС составила 1, 26 миллиона. Сокращаются лишь незанятые должности штатного расписания, а не реальные люди. (Гольц, 2004, 171)

Александр Гольц:

«Народ, в страшной войне сломавший хребет фашизму и германскому милитаризму, настолько пропитался милитаристским духом, что, и распрощавшись с тоталитаризмом, продолжает считать армию, по выражению Петра Струве, «живым воплощением государственного бытия в России». Причем элита заражена милитаризмом даже в большей степени, чем опекаемый ею народ. «Что такое Россия, если не армия и русский язык», — патетически вопрошает кремлевский политтехнолог Глеб Павловский» (Гольц, 2004).

*

Советские люди с удовольствием рассказывали анекдот, изображающий советскую историю в виде езды на поезде, раскрывая строчку из большевистской песни "Наш паровоз вперёд летит, в коммуне остановка". Вдруг неожиданно обнаруживается, что впереди отсутствует небольшой участок железнодорожного полотна. При Ленине: согнали бы всех пассажиров на субботник и восстановили дорогу. При Сталине: расстреляли бы стрелочника. При Хрущеве: сняли бы рельсы сзади и поставили спереди. При Брежневе: стали бы раскачивать вагоны и делать вид, что все едут. При Горбачеве: кричали бы "довели большевики!!!" При Ельцине: растащили бы оставшееся полотно и взяли кредит в МВФ на ремонт. При Путине: заявили бы о том, что это "чеченский след".

Проблема в том, что поезд - бронепоезд. И до 1917 года железная дорога вполне была символом деспотизма. (Некрасов: "Кто строил эту железную дорогу..."). Вся история Российской империи есть история того, как солдаты - а всё население империи было и остаётся солдатами - укладываются в качестве шпал, причём часто добровольно, с энтузиазмом несут на своих плечах вагоны и паровоз, утверждая, что это - "национальное своеобразие" России. А паровоз-то с поездом - лишь камуфляж, маскирующий ветхую как дикость колесницу восточного деспота и его армии.

Золотые слова Токвиля:

"Желаем ли мы, чтобы наш народ был способен оказать сильное влияние на все остальные народы? Готовим ли мы его к великим делам, приуготовляем ли мы ему, независимо от результатов его усилий, особую роль в истории?

Если, по нашему мнению, главная цель объединившихся в общество людей состоит в этом, то демократическая форма правления нам не подходит, она не приведет нас к цели.

Но если мы считаем, что интеллектуальную и нравственную деятельность человека следует направлять на удовлетворение нужд материальной жизни и на создание благосостояния, если нам кажется, что разум приносит людям больше пользы, чем гениальность, если мы стремимся воспитать не героические добродетели, а мирные привычки, если пороки мы предпочитаем преступлениям и соглашаемся пожертвовать великими делами ради уменьшения количества злодеяний, если мы хотим жить не в блестящем, а в процветающем обществе и, наконец, если, по нашему мнению, основной целью правления должны быть не сила и слава народа в целом, а благосостояние и счастье каждого его представителя, тогда мы должны уравнять права всех людей и установить демократию".

Примечательно, что деспотизм в России после 2000 г. предпочитает говорить не о величии страны и завоеваниях (хотя больше всего денег тратится именно на армию, если не считать процветания чиновников), а именно о том, что деспотизм идеален для "нормальной повседневной работы". Олигархи щеголяют в штатском, не призывают к войне, их пропагандисты говорят о скучноватости серых будних дней. Тем не менее, даже эта риторика не обещает людям "удовлетворения нужд материальной жизни", процветания и пр. Как и при коммунизме, призывают терпеть сегодняшнюю нехватку "ради" - только теперь не ради будущего, а ради "стабильности", "порядка", "надёжности". Серые, прозаические, скучноватые будни... Будни палачей...

КЛИМАТ РОССИИ ПОД ПРИЦЕЛОМ

Россия как всякая агрессивная империя более всего боится вернуться в свои первоначальные границы.  Быть размером с Польшу или Венгрию империалисту кажется унизительным поражением, обесценивающим все «подвиги».

Милитаризм по-российски, однако, крайне недоволен своей страной. Она кажется ему слишком холодной и скудной. Нефти – всего 7% от мировых запасов. Между тем, население страны – 2,5% от мирового, так что нефти на одного жителя страны в три раза больше, чем на среднего «землянина». Газа в России – 32% от мировых запасов.

В России до сих пор есть города, которые отапливают мазутом (в том числе, Камчатка), но это – результат централизованного планирования. Камчатка вполне могла бы отапливаться собственными геотермальными источниками, как Исландия, но это не интересно номенклатурократии.

Зависти кажется, будто в России мало воды. Между тем, в Израиле, Индии, Китае – вот где не хватает воды. В России живет 2,5% населения планеты, а речной сток составляет 10% от мирового (Смирнов, 2006, 33).

Состояние воды в России плохое. Но ведь это В.Путин, придя к власти, прежде всего упразднил независимую природоохранную службу. Впрочем, и ранее она была «независимой» лишь в небольшой степени.

Россия – «лесистая» страна. Однако, в Европе в 1850-1980 гг. площадь лесов выросла на 4%, а в России – сократилась на 12% (Смирнов, 2006, 202).

Кого-нибудь утешит, что в Китае лесов стало меньше на 39%?

Пахотные земли России составляют 121,6 миллиона гектаров (вся Белоруссия – 21 миллион). Пахотных земель в Канаде 20,2 миллиона, этого хватает для прокорма 31 млн. человек и остаётся на экспорт до половины урожая (когда год удачный).

При минимальной урожайности в 25 центнеров (реально даже сейчас – 30). Можно собрать зерна 125 млн. тонн, что достаточно для прокорма 180 млн. человек.

В Российской империи («СССР») пашни было больше на 42%, но лучшие земли были именно в России: Казахстан, Азербайджан, Белоруссия не могли похвастаться хорошими почвами. Лучше, чем в России, были земли Украины, Молдавии, Грузии, но они составляли лишь шестую часть общесоюзных.

Главным аргументом милитариста становится «сибирский холод».  Если бы Россия сохранила Аляску, империалист жаловался бы на её плохой климат. Что Сибирь с 1960-х годов кормит всю империю своей нефтью и газом, империалист из сознания вытесняет. Если Россия завоевала Ниццу, и на её климат жаловались бы.

Российские овощи и зерновые прекрасно приспособлены к российскому климату. Проблемы начнутся с потеплением: озимые хорошо приспособлены к холодным снежным зимам, и плохо – к бесснежным, пусть даже тёплым. Они будут гибнуть от вымокания и преть (Смирнов, 2006, 48).

Россия – страна с континентальным климатом. Этот климат может иметь среднюю годовую температуру ниже, чем морской. Однако, для проживания температура не решающий фактор. Например, на Камчатке основной климат – морской, неблагоприятный для зерновых и большинства овощей из-за холодного и дождливого лета. Тут же есть Камчатская впадина, - регион, благодаря высоким горам имеющий континентальный климат: сильные морозы, малоснежность, ранняя весна. Тут выращивают зерновые культуры и даже помидоры. Однако, и морской климат на Камчатке не помеха жизни: ведь в этом море лососевые рыбы.

Милитаризм вожделенно смотрит на всех соседей, но, когда он плачется на мороз, то особенно завидует, конечно, соседям южным. Между тем, комфортные условия для любой работы лежат в диапазоне от 12 до 24 градусов тепла. Выше этого – растёт число несчастных случаев, резко падает производительность труда.

«В Сибири … озимые культуры не растут — убиваются зимой морозами» (Паршев, 2000, с. 48). Неверно: с момента завоевания (или колонизации – в общем, тот же процесс, что при переходе Америки от индейцев к европейцам) Сибири в XVII веке русские получали тут прекрасные урожаи озимых. Однако, советская номенклатура сократила долю озимой ржи до 5%, заставив сеять яровые – и урожаи резко сократились (Смирнов, 2006, с. 50).

Российский империализм, что характерно, не помнит, что коренное население Камчатки – ительмены – все погибли от оспы, занесённой русскими, в 1769 году.  Впрочем, в официальных бумагах «ительменами» до сих пор именуются некоторые вполне русские люди, в которых есть ничтожная доля ительменской крови.

Морской климат в Исландии, континентальный – в Татарстане. Среднегодовая температура в Исландии на градус выше. Однако, в Исландии почти нет лета – там средняя летняя температура невысокая. В результате, в Татарстане в 20 раз выше плотность населения – даже резко континентальный климат оказывается благоприятнее для хозяйства. Он таким был и до открытия нефтяных месторождений.

Татарстан – среднее Поволжье – в Х веке был развит настолько, что воевода и дядя князя Владимира отговорил племянника нападать на этот регион (тогда – Булгарский эмират): «Такие не будут нам давать дани: они все в сапогах; пойдём искать лапотников». Сапоги  - признак зажиточности (слово «сапог» пришло в русский из тюрского). Тысячу лет спустя большинство русских крестьян ходили в лаптях, сапог оставался предметом роскоши.

Теперь среднее Поволжье – русское. Никаких восторгов и благодарности империалист не испытывает. Он не благодарен и за русские чернозёмы, по качеству превосходящие американские, сибирские и канадские. «Русские» чернозёмы по происхождению – не русские, чернозёмы образуются лишь в степи, и русские, выйдя за пределы Волго-Окского междуречья, повели слишком интенсивную запашку. В XVI-XVII веках степи распахивались ещё не очень значительно, у казачества были другие заботы, а вот с XVIII века чернозём начал разрушаться. Тем не менее, самый большой удар по чернозёму был нанесён за считаные годы правления Хрущёва, когда тут стали насаждать кукурузу.

Империализм изначально основан на зависти, и зависть сопровождает его постоянно в самой простой форме: ложное представление о мире. Ему кажется, что японский Хоккайдо – субтропики (а тут многомесячный снежный покров), что в Канаде зима «мягче, чем даже в Польше» (Паршев, 2000, 45) – а зима в Канаде холоднее (средняя температура Варшавы в январе менее трёх градусов мороза, Монреаля – почти 9). Климат Монреаля аналогичен климату вполне российского Белгорода. Для яровых важно, чтобы летом было тепло, температура зимы их безразлична, а «что касается летнего тепла, то хоть в России, хоть в Канаде его как раз хватает на всей пригодной для земледелия площади» (Смирнов, 2006, 51).  

Империализм утверждает: «В Западной Европе тёплый ветер дует всегда, поэтому к тому же (внимание, садоводы и огородники) не бывает заморозков (!!!)» (с. 40). Между тем, заморозки бывают даже в Англии, да что там –  в Италии апельсинам угрожают заморозки до 6 градусов ниже нуля. В связи с чем И.Ю.Смирнов, подробно проанализировавший миф о российском климате, процитировал басню Крылова:

«Вот там-то прямо рай!

И вспомнишь, так душе отрада!

Ни шуб, ни свеч совсем не надо:

Не знаешь век, что есть ночная тень,

И круглый божий год всё видишь майский день.

Никто там не садит, ни сеет:

А если б посмотрел, что там растёт и зреет!

Вот в Риме, например, я видел огурец:

Ах, мой творец!

И по сию не вспомнюсь пору!

Поверишь ли? ну, право, был он с гору».

 Миф о русском холоде гласит, что есть «закон природы», по которому нормальное хозяйство возможно лишь там, где среднегодовая температура не ниже двух градусов мороза. Во-первых, это неверно. Во-вторых, абсолютное большинство российских территорией имеют среднегодовую температуру теплее этих минус двух. «Минус два»  - это Воркута, к примеру.

Впрочем, «минус два» - не приговор. Зачем было завоёвывать Илимск, в котором среднегодовая температура минус 3,6? Затем, что пока тут крестьяне хозяйствовали без опеки государства, они собирали 9-10 центнеров с гектара. В Канаде, в намного более тёплой европейской России в ту же эпоху урожайность редко подымалась выше 6 центнеров.

Миф о холоде утверждает, что Россия экспортирует сырьё, потому что любая техническая переработка обходится дороже, чем на Западе – холод вынуждает больше тратить на энергию. Успешный опыт Канады, Финляндии, Прибалтики это опровергает без труда. Правда, создатели мифов не только подтасовывают факты, но и прямо лгут – ленинская традиция. До революции бюрократия так не поступала.

МОДЕРНИЗАЦИЯ АВТОРИТАРИЗМА

Либерализация, демократизация, реформирование в России постоянно проваливаются. Причины провалов назывались разные. Доходило до сопоставления провалов с появлением пятен на Солнце. Измеряли, сколько лет проходит между реформами.

«А ларчик просто открывался». Не могут не проваливаться реформы в стране, которая воюет.

Самые знаменитые реформы – освобождение крестьян в 1861 г. и последующие инициативы. При их описании и анализе всегда забывается, что одновременно с реформами Россия завоёвывала Среднюю Азию. Хрущёвская «оттепель» - и расправа с Венгрией. Реформы Косыгина – и агрессия против Чехословакии.

Самые ранние – реформы Ивана Грозного. Они сразу же перешли в попытку завоевать Прибалтику. Да и цель всех реформ, начиная с той самой, 1550-х годов, - реформировать прежде всего армию, чтобы успешнее завоёвывала и подавляла.

В XIII-XV веках русские интеллектуалы не фиксировали в текстах факт порабощения народа Улусом Джучи. Позднее и даже до сего дня вытеснение распространилось на то, что Россия – ещё более военное государство, чем Улус Джучи. Вытеснение из своего сознания факта своего рабства с моральной точки зрения простительно и целительно. Вытеснение того факта, что ты – рабовладелец и милатарист, не имеет извинений.

*

Ханин Г. Вперед, к авторитаризму? // Родина. - Июнь 2004 г. Он же: Экономическая история России в новейшее время. Новосибирск, 2003.

Сравнительные расчеты экономического развития крупных стран в Новое время: Мельянцев В.А. Россия за три века: экономический рост в мировом контексте. Общественные науки и современность. 2003. №5. То же на английском в сети. Он же. Восток и Запад во втором тысячелетии. М., 1996.

В конце XVII в. по душевому ВВП Россия отставала от Запада в 1,5-2 раза, Китая и Индии - в 1,5 раза, уступая и по уровню урбанизации, грамотности, урожайности. При общих для всех стран низких показателях разрыв в полтора раза был очень чувствителен, чувствительнее, чем в ХХ в. разрыв в десять раз.

В XVIII в. Мельянцев дает прирост душевого ВВП в 0,1%, но это заниженная оценка: Блэквелл и др. историки берут 0,3%, выше, чм на Западе. Экспорт России в 1720-1800 гг. вырос в 10 раз, а Великобритании - в 5 раз.

1861 год не принес скачка: в 1860 г. душевой ВВП к среднеевропейскому составлял 57%, таким же остался в 1910 г. (Рязанов В.Т. Экономическое развитие России. XIX-ХХ века. СПб., 1998. С. 148). Отставание от США выросло, сократился лишь разрыв со странами Азии. Рост 1908-1913 был лишь частью цикла. Рст производительности труда в эти годы снизился. Р.Аллен (монография Farm to Factory. Princeton and Oxford. 2003) показал, что бум в эти годы был связан с высокой ценой на экспортируемое зерно. Аналогично в Аргентине был бум по этой же причине, но после удешевления начался резкий спад в 1930-е). Впрочем, и до Аллена, в 1956 г. об этой же краткосрочности подъема писал П.И.Лященко.

НЭП не принес подъема: высокие показатели были подтасованы благодаря занижению стоимости производственных фондов. Этот прием большевики повторяли и потом. Аллен показал, что даже коллективизация была лучшей стратегией - правда, в краткосрочном плане, ведь индустриализация была достигнута за счет не только обнищания, но - от себя замечу - психологической кастрации населения. Поэтому то, что к началу 1960-х Россия/СССР вышла на второе место в мире по объему ВВП и военному могуществу было явлением временным.

Шанин повторяет тезис о том, что успехов в реформах добивались авторитарные режимы, а не демократические - но можно ли считать "демократическими" реформы Александра II, Николая II, Горбачева-Ельцина, тем более, НЭП? Это была лишь имитация демократии, вот она и не работала - в отличие от подлинного деспотизма.

Среди тех, кто призывает к очередной модернизации через диктатуру - фоменковцы Сергей Валянский и Дм. Калюжный. (О Западе, который пыжился, пыжился, а Россия сама по себе. М., 2004).

Ханин очень беспокоится, что Россия - не Аргентина, она не может просто пребывать в кризисе, ей угрожают соседи, которые ее растащут: США, Китай, Европы (С. 86).

РОЖДЕНИЕ И ПРИЁМ

Слишком часто потребность российского человека в определении извне называют инфантилизмом. Конечно, всякий солдат инфантилен, но не всякая инфантильность воинственна. Точно так же ошибочно считали русского человека холопом. Всякий солдат холоп, но не всякий холоп – солдат.

Когда же совершается приём в Россию? Это многократно повторяющаяся процедура. «Приём в русские» начинается уже тогда, когда беременную женщину унижают гинекологи, когда её везут в роддом, когда ребёнка оформляют. Десятки и сотни маленьких ритуальных действий напоминают родителям, что ребёнок их только биологически, по сущности же он –собственность государственная. В дореволюционной России такого почти не было, это как раз усовершенствование советского времени. И после формального окончания большевизма одним из ритуальных заклинаний в российской культуре остаётся восхваление детдомов, приютов, кадетских училищ, групп продлённого дня, - в общем, неустанное подчеркивание того, что родители могут лишь испортить то, что доверено им государством.

Лучший воспитатель тот, которого назначило государство. Идеальный вариант превращения биологического объекта в человека – как можно раньше убить родителей объекта и воспитать его. Именно этот идеальный вариант воспевает российская культура в рассказах о счастливом детстве чеченских (и не только) сироток. Родители убиты российскими солдатами, и это нормально, потому что точно так же идеальный российский человек тот, у которого родителей лишили родительских прав. «Слуга царю, отец солдатам» - вот идеальный начальник.

Директор Еврейского музея в Стокгольме Ивонн Якобсон заметила в 2007 году:

"Валенберг был арестован сотрудниками НКВД в Будапеште 17 января 1945 года и увезен в Советский Союз. Мы можем проследить его судьбу до 1947 года, но дальше следы теряются, нам не известно ничего достоверного. Однако мы избегаем говорить о его смерти - сейчас ему должно быть 95 лет, но у нас нет доказательств, что он мертв.

В 2001 году совместная шведско-российская группа изучала документы по "делу Валенберга". И шведская сторона пришла к выводу, что поскольку нет свидетельств о его смерти, то следует надеяться, что он жив, и продолжать розыск. А российская сторона сказала: так как нет данных, что он жив, давайте считать, что он умер. Оба вывода весьма логичны, но нетрудно заметить разницу в подходах".

Презумпция жизни и презумпция смерти. Презумпцией смерти грешат люди, для которых человек есть прежде всего его социально подтверждённый статус: степень, знакомства, состояние и пр. Нет подтверждения - нет человека. Это логика армии: если человек не под ружьём, он для командира не существует. Существует лишь тот, кто может убить.

*

"Власть рассматривала всякое добровольное объединение людей не иначе как преступный «скоп и заговор», поэтому она крайне недоброжелательно относилась ко всяким собраниям, депутациям и другим коллективным действиям, будь то старообрядческие моления при Петре I, мужские вечеринки «конфидентов» в доме А. П. Волынского при Анне Иоанновне, светская болтовня в салоне Лопухиных при Елизавете Петровне или ритуальные собрания масонских лож при Екатерине II" (Анисимов, 2004).

Дубин: государство российское следило и следит, чтобы человек не мог состояться как социальное существо. Я понимаю это так, что государство следит, чтобы житель страны был солдатом, а не гражданином. Солдат с солдатом контактирует не как социальное существо, а как сообщник по преступному замыслу. Гавел именно описывал, какими процедурами люди, жаждущие свободы, должны ткать материю взаимодействия. Диссидентство же, увы, предпочитало и предпочитает именно эту часть работы пропускать и превратить казарму в нормальный дом. А казарму-то надо снести...

ПРАВО И ПРИКАЗ

Сами по себе обряды «опускания», однако, недостаточны. Человек существо прежде всего словесное, сама разумность человека есть «логосность», как говорили древние греки, то есть, нечто, неотъёмлемое от слова. Превратить человека в бессловесную скотину можно, но бессловесные – немые и глухие – солдаты – не нужны армии. Солдат должен слышать – приказ, солдат должен исполнять – приказ. Военная культура и превращает слово – в команду и ответ на команду.

Со стороны это выглядит как вопиюще антиправовое поведение России в целом и всех её граждан в частности. «Порядка только нет», - сами русские с удовольствием говорят на эту тему. Однако, это лишь военная маскировка. Порядка более чем достаточно. Только порядок и есть. Только это военный порядок, при котором из трёх наклонений остаётся одно – повелительное.

Кстати, «страна обильна, порядка только нет» в оригинале было сетованием на недостаток договорных отношений, то есть, на недостаток именно права. С XVI столетия слово «ряд» теряет значение «договор» (разве что в термине «подряд»). Оно обозначает прежде всего военный строй, ряд солдат.

Замена обычной человеческой речи военными приказами начинается уже с колыбели. В роддоме врачи командуют матерью и новорожденным, затем мать и отец командуют ребёнком, потом командуют учителя, начальники и т.д. В магазине продавщица командует покупателю: «Говорите! Проходите!» Даже в загсе: «Жених! Поцелуйте невесту!» Характерной чертой приказа является слепота и глухота: приказ отдаётся вне какой-либо связи с тем, что лепечет ребёнок (или взрослый) или что происходит в действительности. Приказ выражает убеждения приказывающего, его фантазии, страхи, расчёты (обычно параноидальные или, в лучшем случае, садистские). Приказ изначально отвергают саму возможность диалога и вслушивания. Приказ осведомлён о существовании права, и это делает приказывающего особенно жестоким. Он вынужден демонстрировать верность праву, и это приводит приказывающего в ярость. Чем чаще ему напоминают про законность и право, тем кошмарнее и разрушительнее его приказы.

Характерная российская черта: православный человек разделяет "отношения с людьми" и "отношения с законом" на примере автомобильного движения: если водитель проехал на красный свет, то это - отношения с законом, а не с людьми. Известен, напротив, случай, когда американский православный священник, очень куда-то спешивший (предположим, к умирающему...) и ехавший в машине, решился проехать на красный свет - но сперва перекрестился. Перекрестился, потому что понимал, что сейчас не только собирается закон нарушить, но что он рискует подвергнуть человеческую жизнь опасности. Ведь запрет проезжать на красный свет - не прихоть, это правило, спасающее жизни и пешеходов, и автомобилистов. Американский православный это понимает, почему и крестится, русский - нет, он едет (или идёт!) на красный свет безо всякого смущения.

Военная психология по определению аморальна. Солдат должен исполнить приказ любой ценой. Дом для него - лишь подручное средство, которое в случае необходимости можно раскатать на брёвна для устройства переправы. Он смотрит на мир глазами вивисектора (и глазами палача, но это уж ладно). Вот уж где цель оправдывает средства. Собственно, весь мир является целью, которая должна быть разрушена, чтобы достичь главной цели - победы.

РЕЧЬ КАК ПРИКАЗ

Пока в России риторика не нужна - система гнобит тех, кто пытается говорить по-людски с людьми, многие люди даже и не хотят, чтобы их убеждали, и боятся, когда их убеждают, считают, что это "зомбирование", "охмурёж". Единственной правильной речью считают приказ и ответ на приказ (разумеется, неискренний - какой солдат искренне рвётся выполнять приказ!).

КАДЕТСКОЕ ДЕТСТВО

Военная психология разрушительна для семьи и вообще для всех связей, основанных на личном, индивидуальном. Военный должен быть безличен. Он должен исполнять приказы, каковы бы ни были личные свойства отдающего приказы. Царь-батюшка меняется, иногда весьма внезапно, а любовь к царю-батюшке остаётся. Тем более это относится к любому полковнику. Поэтому идеальный военный должен быть изъят у родителей с момента рождения и помещён в кадетский корпус или хотя бы в ясли, детский сад, школу, основанные на принципе безликости. Человек должен с младых ногтей усвоить, что "родитель" может быть заменён в любой момент. Конечно, биология этому сопротивляется. Тем не менее, Россия сегодня видит мощную пропаганду кадетских школ, православных приютов, разнообразных интернатов, усыновлений и пр. Они объединены одним убеждением: мать и отец опасны для ребёнка. Они непредсказуемы. Они учат ребёнка плохо и плохому. Опекун лучше.

*

По интернету прошла волна возмущения: якобы в Англии запретили в школах рассказывать о Холокосте, чтобы не дразнить мусульман страданиями евреев. На самом деле, речь идёт о том, что Историческая Ассоциация Великобритании на средства Департамента Образования провела исследование, которое показало, что многие учителя (даже не большинство) исключают из программы темы, которые могут вызвать чрезмерно эмоциональную реакцию. Названы две темы: Холокост и крестовые походы.

Из чего можно сделать несколько поучительных выводов: во-первых, что в Англии учителя пользуются большой свободой в преподавании. Прекрасно! Во-вторых, что чрезмерно эмоциональная реакция свидетельствует не о сострадании и гуманизме, об идеологической зашоренности. Почему за Холокост вступились, а за крестоносцев нет? Потому что вступаемся только за близких по крови, а за врагов по религии не вступаемся? Конечно, нормально оплакивать "своих", предоставляя другим оплакивать "чужих". Во многом можно обвинять современных англичан - в антисемитизме, в монархизме, в латитудиниаризме (хотя последний я лично считаю добродетелью). Но вот в пацифизме, в трусливой сдаче позиций мусульманам Англию никак не упрекнуть - страна воюет в Иране. Возможно, англичанам эта война кажется не совсем настоящей, маленькой, но у иранцев, скорее всего, другое мнение.

Уже и сто лет назад Гилберт Честертон стращал англичан исламской угрозой - которая, на его взгляд, проявлялась в росте трезвеннического движения. Если бы не пить означало быть мусульманином, то лучшими христианами были бы пьяницы! Если бы школа была хорошим воспитателем, там следовало бы говорить не только о Холокосте, но и о Христе, о Ганди, да о многих выдающихся миротворцах. Но ведь ровно те же люди, которые так переживают из-за отсутствия Холокоста в школьной программе, выступят против присутствия в оной Христа. Мотивы их будут, скорее всего, иррациональные - им кажется, что без Христа не было бы Холокоста, а это та же логика, по которой без вина не будет христианства.

Как ни отличайся английская школа от русской, общее у них есть: они - школы. Это не семья и не общество. Хотите, чтобы дети выросли толерантными? не антисемитами? христианами? иудеями? милитаристами? Воспитывайте детей в семье, воспитывайте после уроков. Школа - последнее прибежище воспитателей. В школе воспитывают те, кто потерпел крах за её стенами. Хотите, чтобы мусульмане знали про Холокост? Ловите их где угодно, чтобы об этом поговорить, но не ловите там, где они уже в ловушке - то есть, в школе. Краткосрочную прибыль от преподавания в школе толерантности, Евангелия, Торы, Корана и т.д., и т.п., получить можно, но долгосрочные убытки перевесят эту прибыль. Человек научится толерантности, но научится и тому, что толерантность можно насаждать нетолерантно - ибо школьное обучение по определению лишает ученика выбора. История может быть учителем жизни, но учитель истории не есть история и не может заменить жизнь. "Не может" - то есть, не должен, не имеет права. Обязан не.

Может быть, слева от Бреста такая либеральная школа, что это всё - прописные истины, но справа от Бреста и до Камчатки это - сенсация, это принимается в штыки. Российские учителя скорее согласятся преподавать сионизм, секс и видео, чем откажутся от почётной обязанности промывать ученикам мозги, заменяя им папу, маму, Ватикан и академика Гинзбурга. До 25 октября, между прочим, было иначе - учитель просто учил. К сожалению, школ было просто мало. Воспитателей - от духовенства до революционеров - было куда больше. Советская власть и поручила учителям воспитывать. Что из этого получилось, в том и живём. Надеяться, что учитель воспитает, означает твёрдым шагом идти в самое невоспитанное общество на свете. Да, собственно, уже и пришли давно. И самые отчаянные антисемиты всё прекрасно знают про Холокост, про добро и зло, и с удовольствием ориентируются на зло. Назло учителям.

ДИСТРИБУТОНОМИКА

«Не надо политизировать хозяйственную проблему», - классический советский новояз. Взяли Зимний дворец? Хозяйственная проблема! Голодомор? Хозяйственная проблема! Чечня? Ну, нефть же, так что…

Высказывание московского мэра любопытно своим продолжением. Когда ему напомнили, что реквизируемые дома – частная собственность живущих в них (что большая редкость), мэр отрезал: «В Москве нет жителей, есть пользователи». Весьма похоже, что мэр оговорился – или проговорился. Логично было бы сказать «нет собственников». «Нет жителей» - это уж как-то слишком того-с… Почти как «нет живых»…

Слишком откровенно и слишком верно. Не только в Москве – во всей России после конфискации того самого дворца нет ни собственников, ни жителей, а есть лишь пользователи. Экономика ликвидирована как система. Жалкие остатки экономики возведены в ранг политики. Идиома «спор хозяйствующих субъектов» обозначает именно то, что во всём мире называется политикой. Ведь политика по определению и есть спор между различными экономиками, различными домовладельцам, владельцами городов и государств. «Эко» - это ведь в переводе с греческого «дом». «Экономика» - «домоводство». «Полис» - это город, состоящий из нескольких домов, и «политика» - умение улаживать конфликты между «экономиками». Политика и есть спор хозяйствующих субъектов.

Сообщество людей без экономики – явление не новое. Любая армия, любая школа находятся вне экономики. Солдаты и учащиеся освобождены от производства, зато они порабощены чужой воле – и распределение есть самый мощный инструмент этого порабощения. Рабы не живут – они обеспечивают жизнь рабовладельца. Солдаты не живут – они ожидают, когда их пошлют отнимать жизнь у других.

Новое в социализме то, что распределение товаров, которое в нормальной ситуации всегда носит дополнительный, вторичный характер, становится основным содержанием жизни. Тень садится на трон. Дом, «экос» превращается в казарму. Такое «хозяйствование» можно назвать «дистрибутономикой». Не путать с дистрибуционизмом, этой довольно редкой и благородной формой анархизма, которая подразумевает ограничение рынка не в пользу генералов в штатском и без, а в пользу высокого личного самосознания.

Не социалистическое учение превратило Россию в страну, где на месте экономики – распределение, экономика – на месте политики, а политики нет вообще. Россия польстилась на казарменный социализм и военный коммунизм, потому что в ней и до революции было слишком много казарм и военных. Социализм и коммунизм ушли, а дистрибутономика осталась – ведь страна по-прежнему заточена на войну, все надежды, программы и проекты следуют не по пути жизни, а по запасному пути, где стоит всё тот же бронепоезд.

Поэтому, к примеру, расслоение на бедных о богатых, которое есть, которое кричит и вопиет, не «выходит на первый план», вопреки тому, что пишут мягкие критики путинского режима (Паин Э.  Интервью. The Moscow Times. 2.4.2007, с. 24). Богачи без особого стеснения демонстрируют своё богатство, и оно воспринимается как законное, потому что все знают: это богатство не личное, это богатство должности, чина. «Нет адьютанта без аксельбанта», нет президента без десятка вилл и яхт. Это прощается, поскольку президент воинственен.

Наличие частного сектора в дистрибутономике не превращает её в экономику, лишь помогает дистрибутономике существовать, угнетать и убивать. Стать нэпманом или олигархом – дело нехитрое. Перестать был солдатом, «пользователем», не жильцом, нежитью – и тогда пирамида военной России просядет на одну человеческую душу. Для дистрибутономики одна душа – это ничто, это не житель и не собственник, а пользователь. Для настоящей же экономики одна душа – это всё, это альфа и омега, без которой Солнце если и всходит, то невесело и без толку – то есть, без прибыли.

НАСИЛИЕ – ДЕНЬГИ – НАСИЛИЕ

Основная денежная единица России есть насилие. Названия обычных денег лишь отражают этот факт. "Рубль" – от слова "рубить", "копейка" – от слова "копьё" (копьё Георгия Победоносца). "Рубили", правда, куски серебра от гривны, но гривна часто была серебряным обручем на шее, и могли срубить голову, чтобы снять, с позволения сказать, вклад.

Государство российское есть монополия на насилие. Поэтому государство очень не любит семью, а любит кадетские училища, плодит их и размножает. Появилось уже кадетское училище и для девочек.

Монополия означает не то, что лишь государство в лице главнокомандующего осуществляет насилие. Глава центрального банка денег не печатает, глава государства российского лично никого не бьёт (хотелось бы верить). Он распоряжается президентским фондом насилия. Монополия есть монополия на распределение. Разрешение газовикам иметь свою армию – пример яркий, но это далеко не самый крупный грант. Бриллиант стоит дорого, но тысяча тонн зерна стоит дороже. Курочка же, как известно, по зёрнышку клюет.

Сумма насилия, выделенного разным  совершенно неправительственным движениям, намного больше насилия, дозволенного "Газпрому". К тому же "Газпром" своим бриллиантом вряд ли будет пользоваться, это просто украшение в его корону. Реальному таджику, еврею, вьетнамцу угрожает отнюдь не армия, минобороновская, железнодорожная или какая другая. Ему угрожает насилие, по мелочам дозволенное милиции, "нашикам", "нацикам" и прочая, и прочая.

Идеологическая основа насилия менялась за время существования государства российского раза три. Изначально это была простая как коровье седло идеология Золотой Орды: насилие завоёвывает пространство, пространство приносит корм. Государство есть конюх, причём корм задаётся скотине, а не людям. Цель насилия – обеспечить прокорм армии. Ярче всего эту идеологию сформулировал Троцкий, когда гражданская война обернулась голодом: голодать могут все, сказал главком, кроме солдат. Солдат при этом не самоцель, целью является государство.

Эта идеология не была упразднена вместе с Троцким. Она корж, на который сталинская номенклатура намазала новую идеологию: насилие завоёвывает людей, люди приносят корм. Именно об этом "государство есть дубинка в руках правящего класса". Эта идеология тоже жива: большинство жителей России убеждены, что главное в государственных институциях есть насилие, что без насилия не будет света, воды, работы, совести и т.п. (ненужное зачеркнуть). Как убеждены, так  живём: чтобы что-то получить в России сталинской, как и сегодняшней, нужно снасильничать. Конечно, большинство форм такого насилия символичны, так ведь и деньги уже не из серебра и меди. Достаточно сравнить американский исходник сериала "Моя прекрасная няня" и русскую переделку – все совпадает до реплик, но у американцев всё вежливо, в русском варианте даже "доброе утро" звучит как "иду на вы".

Последние полтора десятилетия украсили слоистый торт насилия своеобразными вишенками, кремом и т.п. Борьба за пространство и классовое господство сохранилась, но на поверхности господствует идея "насилие – деньги – насилие". Деньги имеет тот, кому государство доверило насильничать, а кому не доверено, тот обязан производить деньги и вбрасывать их в круговорот насилия. Объяснена система была на живых примерах (насилие ж!). Выбранные для показательного изнасилования, кажется, были готовы всё отдать добровольно, но им не позволили сделать это добровольно и продолжают прессовать у параши, чтобы никто не забывал, кто в доме насильник.

Параша упомянута не случайно. Приняв эстафету у Золотой Орды, Кремль превратился в Орду Позолоченную. Виноват не Кремль, виновато насилие – жестокость превращает в жесть всё, к чему прикасается, включая золото. Выход известен: не верь, не бойся, не проси. Не верь в насилие, не бойся насилия, не проси насилие помочь тебе, и уж подавно не заводи у себя свой личный печатный станок насилия. Просто потихонечку штампуй золотые и серебряные монетки доброты, любви, спокойствия. Ненасилие, в отличие от насилия, только в домашних условиях чеканится, и после достижения критической массы ненасилия Россия из страны крайнего насилия  станет тем, чем должна быть любая страна – краем ненасилия.

Государство не есть насилие, как копейка не есть копье. Государство есть договор. Договор утопающих между собой.

К ОЧЕРЕДЯМ, ГРАЖДАНЕ!

"Очередь - родимое пятно коммунизма". Многие энтузиасты свободы считали, что стояние в очереди унизительно. Запад казался раем без очередей. Исчезновение очередей сочли признаком удачных реформ.

Отсутствие очередей, однако, само по себе не есть добро. Очереди может не быть потому, что добро не добралось до прилавка и было отправлено в кремлёвский распределитель. Очереди может не быть и потому, что всё добро - у продавца. Бывают промежуточные варианты: нет очередей за бриллиантами, но кое-где потому, что ради покупки бриллиантов народ обобран до нитки, а инде потому, что на бриллианты нормальному человеку плевать.

Общества делятся не на очерёдные и безочерёдные, а на нормальные и на те, где нормально пролезать вне очереди. Очередь есть добро даже тогда, когда очередь не за добром. Лишь тот человек достоин счастья и свободы, который встаёт в очередь и тогда, когда это очередь в газовую камеру, и тогда, когда это очередь к спасительной шлюпке. Очередь – это зримое, телесное выражение права. "Порядок", к примеру, есть лишь одна из разновидностей очереди: распределение нескольких явлений в ряд. Очередь даже лучше порядка выражает идею права (да вообще жизни), потому что у очереди есть внешняя цель, а порядок кажется самодостаточным.

Отношение к очереди помогает понять, чем Россия до 25 октября отличается от России после. Страна как была военизированной, так и осталась (Ленин верно говорил, что «не надо бояться человека с ружьём», ведь бояться надо страны с ружьём, а один с ружьём не воин). Однако, до 25-го это была строевая империя, страна-армия, в которой главное была – очередь в самых разнообразных проявлениях. Упорядоченная социальная структура, дисциплинированная армия, бюрократическая машина, в которой каждый знал своё место и продвигался по службе в соответствии с гласными правилами очередности. После 25-го Россия стала страной дезертиров: все остались при ружьях (кроме тех, конечно, кого расстреляли и утопили), но все дружно вышли из очереди.

Дезертир есть солдат, который покинул строй – то есть, очередь на убийство (неважно, ты убиваешь или тебя убивают) – чтобы спасти свою жизнь. Это не означает анархии – анархия есть, напротив, умение образовывать очередь и находить в ней своё место добровольно. Это означает произвол, причём произвол трусливый и хамский, в отличие от произвола самодержавного. Дезертир, если он занял Кремль и расстрелял своё начальство, выстраивает в очередь всех прочих дезертиров, которых он опередил. В нацизме немцы строили в очередь евреев, солдаты строили в очередь штатских. В сталинизме сбежавшие от нации выстраивали в очередь тех, кто сбежал от нации позже их, сбежавшие из армии строили тех, кто не успел вовремя плюнуть в лицо командиру. Поэтому после 25 октября и доныне в  России два класса: выстраивающие других в очереди и стоящие в очередях.

Каждый класс –  матрёшка, ибо выстраивающие тоже стоят в разнообразных очередях. Очень логично, что в конечном счёте главными в такой структуре на сегодняшний день стали те, кому изначально поручено было следить за стоящими в очередях – чекисты.

Дистрибутономика порождает очереди не потому, что в ней всегда нехватка товаров. Может случиться изобилие, очереди всё равно будут, потому что не товаров не хватает, а уважения к другому. Социальное положение тем выше, чем более очередей имеет право человек обогнуть. Президент проходит вне абсолютно всех очередей, а по другую сторону шкалы есть очереди – например, на жильё – в которых люди обречены стоять вечно.

Сама суть власти стала издевательской (нет ничего хуже дезертира, изображающего из себя «настояшего» начальника, хоть генсека, хоть президента). Начальник нормальный выстраивает очередь и регулирует очередь, начальник из дезертиров глумится на очередью, постоянно изменяя правила её образования и прохождения. Современная Россия отличается от советской лишь тем, что тут образована очередь за богатством – настоящим, крупным богатством, а не каким-то жалким преуспением нэпманов. Очередь, и преглумливая, как по отношению к внешним, так и по отношению друг к другу. Хуже лицемерия тех, кто, возглавляя правительство, критикует правительство за коррупцию, лицемерие тех, кто ворчит на такое правительство, хотя предпочитает его всякому другому. Почему? Потому что каждый надеется пройти вне очереди.

Напрасные надежды. В российской политике – как в московском метро. Тут всегда конфликтует очередь желающих выйти из вагона с очередью желающих войти в вагон. При советской власти желающие войти в большинстве ждали, пока из вагона выйдут, кто хочет. В последние пару лет желающие войти стоят часто сомкнутыми рядами, которые нужно расталкивать силой. Это абсолютное безумие – ведь вагон набит,  если никого из него не выпустить, то войти будет невозможно, и не входят. Но всё-равно не выпускают, потому что каждый, зная умом одно, живёт не умом, а надеждой, что ему-то удастся проскочить между двух очередей. Он же – один, всего один, одному всегда найдётся местечко! Вот из этих одних и формируется самая жуткая и наглая очередь: очередь желающих войти без очереди.

Да, человек – один. Только не один человек – один, а каждый человек – один. Поэтому построиться в очередь – это единственный способ победить желающих пройти без очереди. Гражданское общество – очередь граждан, демократия – очередь демократов, аристократия – очередь аристократов, даже монархия – очередь, в которой каждый ещё и цифрой помечен. Только современная Россия – очередь дезертировавших из очереди. Победить это можно одним-единственным способом: самому создавать очереди, стоять в этих очередях, и призывать не «К оружию, граждане!», а «В очередь, граждане!» – даже, если это очередь на митинг против диктатуры. Особенно, если это – очередь-митинг.

МАГАЗИН КАК СКЛАД

Российский магазин - маскировка. В нём не продавец продаёт покупателю товар, а заведующим армейским складом выдаёт военнослужащему вооружение, обмундирование, паёк. Это объясняет этику взаимоотношений продавца и покупателя (насколько слово "этика" приложимо к отношениям между военными). Конечно, можно встретить исключения - не там, где платят большие деньги за товар, а там, где продавцам платят нормальную зарплату, достаточную для нормальной - вплоть до приобретения квартиры - жизни. В начале 1990-х годов исключения были часты, продавцы стали улыбаться, и это стало самым громким набатом, просигналившим номенклатуре, что нужно бороться с реформами.

ЦЕРКОВЬ КАК МАГАЗИН

Военная психология униформна. Форма важнее содержания. Идеальная армия должна состоять только из форм - костюмов, способных двигаться, уничтожать цели, выполнять приказы без наполненности белковыми телами, которые по определению слишком неустойчивы, чтобы на них можно было твёрдо положиться. Армия стремится по крайней мере приучить человека отождествлять себя с формой. Мундир есть сущность. Знаки различия есть знаки жизни.

В религиозной жизни это соответствует магическому представлению о форме. Каждое служение должно быть помечено особой формой: диакон должен по одежде отличаться от священника, архиепископ от митрополита. Военизированность российского православия проявляется в зацикленности духовенства на наградах, на "чести" совершенно военного типа (параметры звания и должности, их сложное взаимодействие тут проявляются как взаимодействие сана, времени рукоположения, физического возраста, различных наград и т.п.). Не имеет значения, каков священник как священник - как он проповедует, каковы его духовные дети и вообще есть ли они. Имеет значение лишь то, как на него глядит начальство и как он глядит на начальство. Если "ест глазами", то не будет съеден, а будет вознесён.

Это трагедия российского казённого духовенства. Иногда трагедия превращается в трагикомедию: когда духовенство, покинувшее казённую конфессию, сохраняет армейские представления о мире. Человек одевает форму митрополита и ждёт, что к нему станут относиться как к митрополиту, оказывать ему такой же почёт, что у него сразу же появится всё то, что есть у казённых митрополитов. Он забывает о том, что с точки зрения милитаризированной системы он - "дезертир", незаконно присвоил себе ношение казённой формы. Да часто ушедший и мечтает занять место тех, от кого он ушёл, вместо того, чтобы стараться изменить саму систему, ликвидировать дикий особенно для Церкви порядок, при которой форма митрополита даёт какие-то материальные привилегии. А иногда случаются и вовсе своеобразные психологические ситуации, когда к духовенству неказённому обращаются, словно к казённому - с уверенностью, что, коли человек носит форму священника, состоящего на казённом содержании и обязанного вести себя соответственно, так от него и нужно требовать того, что требуется от казённого священника.

ЕДИНОНАЧАЛИЕ И КОНКУРЕНЦИЯ

Армия основана на приказе, а приказ, в отличие от права, требует единоначалия. Суд присяжных, адвокаты, апелляции тут неуместны. Правда, в армии бросается в глаза обилие разнообразных чинов, должностей и званий, но разнообразие это кажущееся. Любой старшина представляет главнокомандующего, как шафер на королевских свадьбах представлял короля.

Разница между лейтенантом и генералом - количественная, и в этом смысле она меньше разницы между старшим научным сотрудником и младшим. Именно в этом смысле боярин был равен крепостному холопу, а министр обороны равен дворнику. Иностранец видит равенство в том, что оба одинаково могут быть убиты без суда и следствия по мановению самодержца. Это взгляд штатского. Министр обороны равен дворнику в том, что оба могут убить, если им прикажут, и оба могут приказать убить - если будет приказано приказать. Убийство является не грехом, а всего лишь заданием. Кто не может убить убить физически, убивает символически - руганью, насмешкой, ненавистью и т.п. Однако, это убийство не "на бытовой почве", а убийство на фронте. Как и другие "военные цивилизации", российская главным героем делает не солдата, чья готовность убить сомнению не подвергается, а именно ребёнка, женщину, старика, которые убивают по приказу или другими, посильными им способами служат убийству. Каждый гражданин России прежде всего - "сын полка". Впрочем, антагонизма между родителями и командованием нет, - родители воспитывают ребёнка как старшина воспитывает новобранца. С яслей до дома престарелых социальные институты аккуратно, хотя неспланированно, поддерживают стереотипы поведения и мышления, ориентированные на захват чужой территории и истребление врага, причём не самовольно, а под начальством командира.

Единоначалие вовсе не исключает соревнования, даже поощряет его. От конкуренции экономической или от карьеризма внутриармейская отличается коллективизмом. Карьеризм тут вызывает жесточайшее неприятие. Конкурируют полки - а если речь идёт о стране-армии, то конкурируют учреждения, министерства, организации. Цель конкуренции - не прибыль и не самоутверждение, а завоевание похвалы начальства. Конкуренция осуществляется не через производство и творчество, а через разрушение и уничтожение. Начальство поощряет рознь и ненависть между своими подданными-военными. Это позволяет и в отсутствие войны поддерживать боевой дух и навыки убийства. При этом взаимное истребление носит игровой характер, - такова природа "неистребимости" российского чиновничества со всей его коррумпированностью. Это не "чиновничество" - это штаб, это гвардейские дивизии, спорящие с армейские и между собою за первенство, и т.п. Это не коррумпированность - это нормальное для страны-армии прокормление себя грабежом. Солдат должен выполнять приказ любой ценой, и если для форсирования реки нужно бревно, он разрушает весь дом и берёт это бревно, а не рубит дерево. С точки зрения нормальной - гражданской - психологии страна-армия и её члены всю жизнь только и делают, что разыскивают и режут куриц, которые несут золотые яйца. Это не потому, что солдатам приказано разыскивать золотые яйца. Им приказано организовать омлет на завтрак, а яйца ищут, какие есть. Просто куры, которые несут обычные, не золотые яйца, быстрее убегают. Побегайте, когда у вас в желудке злиток золота!

Единоначалие поощряет не только конкуренцию, но и карьеризм (хотя его никто не любит, но все его практикуют). Единый начальник поощряет критику - разумеется, не в свой адрес, а в адрес всех прочих. Вера в доброго царя - отнюдь не инфантилизм, если только не считать всех солдат детьми. (Солдаты не прочь - хороший командир "отец солдатам", и царь - "батюшка"). "Жалует царь, да не милует псарь", - это характерное отношение фронтовика к тыловику, полевых офицеров к "штабным крысам". Ругань в адрес всевозможных бесчинств в министерствах - это ежедневный ритуал, скрепляющий единство армии и главнокомандующего. Русские цари чехвостили своих генералов с таким же энтузиазмом, как русские солдаты. В советское время этому способствовало то, что формально диктаторы носили скромные титулы заведующих канцелярией ЦК ("секретарей"). Они могли спокойно делать вид, что не они назначали премьеров и министров. В правление же пост-советских диктаторов этот обряд приобрёл уже совершенно иррациональные черты: президент обличал "руководство страны", которое всё было покорным исполнителем его распоряжений. Тем не менее, ритуал соблюдался и даже, как это обычно и бывает с ритуалами, утратившими даже видимость реальности, совершался с подчёркнутым энтузиазмом и частотой. Разумеется, принципиальная критика единоначалия (самодержавия, "диктатуры пролетариата", "вертикали власти") каралась и карается быстро и с демонстративной жёсткостью. Даже к конкурентам, желающим захватить трон, власть относится спокойнее, чем к тем, кто предлагает трон упразднить.

Главком Военной России оказывается в точности подобен римскому принцепсу (императору). Начиная с Юлия Цезаря, главы Римской империи, вожди прежде всего военные, назначались (оформлялось это как усыновление предыдущим принцепсом). Престол не наследовался. Сходство и в том, что культ личности главнокомандующего неизбежен при его жизни так же, как неизбежно осквернение его памяти после смерти. Даже мёртвый не должен конкурировать с живым главкомом.

ИМПЕРСКАЯ РОССИЯ

История России начинается в конце XV столетия. Отчасти это произошло, потому что монгольская империя ослабла настолько, что перестала контролировать русские земли. Не менее важной и, более того, положительной причиной стало желание русских создать свою империю. Империализм отличает Россию от Белоруссии и Украины.

Факт рождения в XV веке как империи Россия после 1917 года осмыслила для себя как факт преображения "Руси" ("Киевской Руси", "древней Руси") в "централизованное государство". Сама идея, что "централизованное государство" есть некое особое явление, есть идея империалистическая, видящая себя "центром", а весь остальной мир - периферией, потенциальной своей частью, несовершенной именно в силу оторванности от "центра".

Несколько освободившиеся от империалистического гипноза историки XIX века создали концепцию, согласно которой в истории российской Церкви переломным моментом была борьба "осифлян" и "нестяжателей". Исследования ХХ столетия показали, что такой борьбы не было и что взгляды Нила Сорского, Иосифа Волоцкого и их учеников не различались хотя бы так, как различались взгляды либеральных и консервативных националистов России XIX века. Вера в мнимое противостояние "добрых" и "злых" православных была, впрочем, движением к освобождению от имперского мифа.

Россия возникла как империя, ориентированная на Европу. На Запад были устремлены её наиболее мощные (хотя и наименее результативные) военные походы. С Запада приглашали "спецов", начиная с конца XV столетия. Западные литературные и политические традиции рассматривались как высшие. Однако, Запад рассматривался не как потенциальный союзник или учитель, а как враг, владеющий незаконно ценностями, которые в истинном их виде принадлежат России. Так частью имперской идеологии России стало сочетание восточных практик и западных идеалов, озлобленная зависть к Западу и постоянное поношение Запада за то, что он изменяет собственным идеалам, которые якобы лучше осуществлены в России.

Российская империя была империей "в лучшем смысле слова" - как и Британская, и Австрийская. Это была империя, которая сохраняла безусловное господство одной нации, но давала возможность и завоёванным народам сохранять определённую долю свободы. Типично русская гордость размером страны - не во всех странах встречается. Такая гордость логична только длля империализма. Даже лучшая из империй, впрочем, всего лишь плохо замаскированный патернализм. Завоёвывая другого, завоеватель всегда утверждает, что "в союзе" будет лучше, плодотворнее. Такова психология всякой Вавилонской башни. Национальное государство якобы всегда - ужас, резня, одичание. Империя - фонтан "Дружба народов", "хинди-руси пхай-пхай". И сын степеней может спокойно существовать в своей степи, "сохраняя", "приумножая" и расцветая...

В реальности этот идеал никогда не осуществлялся и осуществлён быть не может, почему империи и обречены на распад. Это не означает, что мононациональные государства - идеал, но это означает, что всякое насильственное объединение хуже любого мононационального государства.

Проверка здесь крайне проста. Любой империалист, утверждающий, что другому народу лучше в составе его империи, заявит о своём народе, что его ни в коем случае нельзя подчинять никакой империи. Русский империалист скажет, что включения чеченцев в состав России - ко благу чеченцев, но рассмеётся при одной мысли о том, что русским, возможно, лучше было бы в составе Германии. Правильно рассмеётся, кстати.

Империализм, к счастью, знает о себе, что нечист, и пытается оправдаться. Тень империализма - озлобленное желание всех представить империалистами. Так российские империалисты убеждены, что США - империалистическая держава. Тут осуществляется обычное для человека стягивание противоположностей: свободный мир изображается чуть менее свободным, чем он есть, а свой мир - чуть более свободным. Война США в Ираке рисуется более бесчеловечной и противозаконной, чем она есть, а война России в Чечне - менее бесчеловечной и противозаконной, чем на самом деле, и вуаля - оказывается, что война США в Ираке гнусна, а война России в Чечне - святое дело.

Поймать за руку империалиста теоретически просто. Достаточно указать, что Европейский Союз - вполне приемлемая форма "империи", и пусть, коли уж хочется единства, будет вместо СССР или РФ вхождение в Европейский Союз. Разумеется, последует отказ - теоретически! Практически же империализм иррационален и способен выворачиваться, используя логику не для диалога, а для ухода от диалога в аутизм.

Советская же империя - как и пост-советская - утратила даже то относительно позитивное, что было в Российской империи. В ней было и есть плохо всем народам, потому что антиправовое государство всем одинаково наносит ущерб. Советская и пост-советская автократия разрушает не народы, а личность - но, поскольку народы состоят из личностей, а не наоборот, то автократия разрушает и национальное. Национальное сохраняется в виде шелухи, "ансамбля национальной песни и пляски", топочущего по сцене в угоду начальству.

*

*

Все колониальные империи завоёвывали колонии, но лишь тогда завоевания были сколько-нибудь успешны, если завоеватели были не только завоевателями. Поэтому колониальные империи, созданные голландцами, англичанами, французами, хотя и распались, но повлияли и на бывших властителей, и на бывшие колонии. Россия же, в которой за армией не стояло ничего, ибо вся страна была армией, и колонии завоёвывало с намного меньшим успехом, и не обогатила ни свою культуру, ни культуру покорённых народов. В России нет такого мифа о Средней Азии, как в Англии - об Индии, и русскому в страшном сне не придёт в голову поехать отдыхать в бывшую колонию или помещать у себя на полке сувенир из Самарканда. Западные империи создавались прежде всего коммерсантами, которые манипулировали армией, Российская - армией, которая манипулировала коммерсантами. Российская армия лишь изредка пропускала вперёд коммерсантов, чтобы затем отодвинуть их в сторону - и погубить начатое дело. Аляску начинала осваивать Русско-Американская компания Шелихова и других, созданная в 1798 г. при указу Павла на вполне английский манер. Прибыли были фантастические - прежде всего, от добычи шкур каланов. В 1821 г. устав компании был изменён - её возглавили военные. Они понизили закупочную цену на шкуры, установили себе колоссальные оклады 1500 рублей в год), в итоге в 1840-м годам алеуты истребили каланов (чтобы побольше продать) и начали бунтовать против русских. К середине XIX компания стала убыточной, казна вливала в неё сотни тысячи рублей без особого толка. Обрусения местного населения достигнуто не было - офицеры лишь развлекались с наложницами из местных племён. По тем же причинам Россия отказалась от Калифорнии: к 1820-м годам русские выбили всего морского котика, а вести настоящий бизнес офицеры не умели и не хотели. Россия успешна начала освоение Гавайских и Маршалловых островов, но Николай I отказался от них, потому что в числе сотрудников компании оказались декабристы Рылеев и Батеньков, планировавшие создать тут идеальную Россию, "без мужеложства, со школами и театрами".

"Российское государство всегда отказывалось от территорий, отделённых от метрополии морем и тем более океаном. Водные пространства были тем ограничителем, через который власть не могла надлежащим образом контролировать население. В итоге выгоды от "недопущения возможной крамолы" всегда перешивали другие плюсы - экономические, политические, стратегические" (Пряников П. Бродяга к Муррею подходит // Русская жизнь. - Июль 2007 г. С. 31).

"Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели", - эти строки Семёна Гудзенко выражают обычный милитаризм, "романтику" беспощадности и жестокости. Они ещё не вполне советские. Советскость же - психология дезертиров. Дезертир сам никого не жалеет, но требует жалости к себе. Нормальный русский милитарист завоёвывал, но не роптал на начальство. Современный русский милитарист не хочет воевать, но хочет, чтобы другие завоёвывали для него колонии. Милитарист-дезертир возмущается: когда Россия-де будет заботиться о русских. Он соединяет в одном лице Швейка и поручика Дуба, симулянта и Скалозуба.

*

Окончилось то удобное в бытовом отношении, что было в СССР - возможность спокойно съездить на Украину или в Среднюю Азию. Но это как раз легко восстановимо, достаточно перестать хаять единую Европу и завалиться в нее всем постсоветским общежитьем либо договориться с соседями о безвизовом режиме. Заодно и от внутренних паспортов избавление придет, и от регистрации, и от многого другого малорадостного. Но потому и воротят люди нос от единой Европы, что хотят не единства, а монополии или, скажем прямо, империи. Хотят и рыбку съесть, и не замочиться, а точнее - осушить пруд: чтобы москвич мог свободно уездить куда угодно, но чтобы в Москву никто не мог приехать без соизволения московской власти.

Создание СССР, а вовсе не золотые погоны и раздельное обучение, и было первым шагом к реставрации дореволюционного порядка, от демагогии про общечеловеческое общежитие к очередной вавилонской башне. Но у СССР, как и у всякой подобной затеи, есть один базовый просчет. Империи стараются расшириться, чтобы основание для башни было побольше, ведь башню-то стремятся довести до неба, чтобы скинуть Бога. Но Бог подгадил всякому империализму, создав Землю круглой. Это из-за кривизны земной поверхности чем больше площадь государства, тем больше оно склонно разваливаться. Британская империя была куда больше Российской, вот раньше и рухнула. А главное: и небо круглое, так что в него так же пальцем попасть нетрудно, а вот вавилонской башней - совершенно невозможно, потому что непонятно, где у неба слабое место. Зато очень понятно, где слабое место вавилонских башен: в них действительно удобно перемещаться между отдельными национальными квартирами, но чрезвычайно неудобно жить в любой из этих квартир. Почему, видимо, люди так и стремятся поперемещаться куда угодно, лишь бы от родных пенатов. Русское царство, Российская империя, СССР, СНГ и РФ, - это все одна вавилонская башня на разных стадиях своего сооружения и разваливания. В ней по-прежнему неуютно жить, поэтому каждый подозревает соседа, что тот спит и видит, как бы занять твою квартиру - потому что сам человек полагает свое благополучие в том, чтобы квартира соседа была объединена с собственной в одно целое, с одним гимном, под единым недреманным оком двуглавого орла. Желание параноидальное, но оно исполняется - правда, при этом империя все сокращается и сокращается, как шагреневая кожа, и чем мизернее империя, чем скукоженнее вавилонская башенка, тем параноидальнее страх за то, как бы эта башенка не развалилась. Но рано или поздно это должно кончиться: либо башенка рухнет, либо человек заметит, что свобода - тоже своего рода башня, правда похожая больше на Эйфелеву, чем на Кутафью. Империализм поглощает, свобода излучает, а человек создан светить. Так что не стоит вздыхать по СССР, когда есть - есть, есть! - возможность дышать свободой.

* * *

Россия обернулась к Европе в эпоху, когда Европа переживала глубочайшую трансформацию от Средних веков к Возрождению и Новому Времени. Россия же этой трансформации не переживала и не понимала её, хотя с готовностью принимала новые формы. Более того: трансформация Европы не была последовательной и полной.

Европейское Новое Время терпит внутри себя существование многих пережитков Средневековья, сохраняет некоторые политические, религиозные и культурные традиции Средневековья. Одновременно Европа умеряет и не даёт развиваться наиболее свободолюбивым движениям, предоставляя им отправляться в Северную Америку.

Россия из этих элементов европейской цивилизации выбирает наименее либеральные, наименее гуманистические, наиболее этатистские. Она думает, что Европа в глубине души с ней солидарна. Российская номенклатура убеждает Европу, что "Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе" слишком много внимания уделяет демократии и правам личности (2005 год, телевидение РТР), что она должна стать "Организацией по государственной безопасности в Европе". Тут она и попадает впросак: европейская номенклатура, возможно, вполне сочувствует таким идеалам, но всё-таки в Европе достаточно свободолюбия, чтобы противостоять искушению деспотизмом.

*

Империализм России - это и то, что преп. Антоний Сийский в своём завещании, за полгода до смерти, предписывает братьям молиться об Иване Грозном, "чтоб Бог покорил под руку его вся поганския страны". Это в наши дни Вл. Махнач утверждает, что Казань завоевывали в порядке самообороны - там, якобы, турецкие шпионы засели, как сейчас в Грузии сидят шпионы американские. А полтысячелетия назад всё было куда откровеннее - да, во всём мире, но и в России тоже. И то, что империи строились всеми, не оправдывает российского империализма.

*

ВЫБОРЫ

Армия не знает выборов, армия знает схватку. Антидемократичность "российской души" заключается не в неспособности свободно выбирать, а в желании выбирать не постоянно, а раз и навсегда, и выбирать не своего представителя, а выбирать своего начальника, выбирать не через конкуренцию и голосование, а через