Яков Кротов

ВВЕДЕНИЕ В ЖИЗНЬ

ЗАПОВЕДИ ДЛЯ ВСЕХ

НЕ ТОРМОЗИ

Каждое поколение рождает свой язык и в награду получает от предыдущего: "Разве это язык?! Это жаргон, это какой-то сумасшедший сленг". Новые слова, как морщины, замечаются внезапно и вызывают у добрых людей смех, у злых - злость. На самом деле, язык редко меняется внезапно, разве что от общественных потрясений, как при Петре Алексеевиче, при Владимире Ильиче, при Михаиле Сергеевиче. Обычно же изменения накапливаются постепенно, как постепенно растут дети, и только наша сосредоточенность на собственном пупе мешает эти изменения прослеживать. Вот когда ребенок вырастет выше нас на голову, когда жаргон захлестнет газеты и улицы, тогда мы его замечаем и начинаем сердиться.

Хорошо и просто высмеивать жаргон, когда он заслуживает название "жаргона" - то есть настолько напичкан иностранными словами, что уже и на русский язык непохож. Резкому наплыву иностранщины русский язык подвергался по крайней мере трижды: сперва татарские слова, потом французские (отсюда и французское "жаргон"), потом английские (отсюда и "сленг"). Время всё сглаживает, и уже ни одному православному, молящемуся пред иконой в басманном окладе, невдомёк, что "басма" и "басмач" от единого корня. Агрессия иностранных слов естественна, да и агрессией она может показаться лишь тем, кто очень равнодушен к содержанию слов. Так, лишь очень равнодушный к истине человек способен избирательно сердиться только на иностранных проповедников. Стоит ли сердиться на иностранное словцо, коли оно лучше передает суть дела, - а ведь сердимся, и через тысячу лет будут сердиться. В Париж хочет съездить каждый, а слушать вокруг себя французскую речь, оставаясь московским мещанином, как-то неохота. Но приходится.

Однако злость и изумление от столкновения с иноязычным жаргоном несравнимо слабее злости и изумления при виде того, как родной язык превращается в нечто новое. "Крыша поехала", "я торчу", "он на меня наехал" - кому-то кажется ужасным безобразием. Но, конечно, это не безобразие, а именно образы, и вполне соответствующие духу русского языка, да и вообще духу языка как такового.

Даже не читавшие Библию люди знают первый стих её первого псалма: "Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых". Сергей Аверинцев как-то откомментировал этот псалом с литературной точки зрения: это стихотворение (а псалом, прежде всего, стихотворение), оказывается, превращает все человеческие движения в символы нравственного поведения. Праведник не только "не ходит на совет нечестивых", он еще и "не стоит на пути грешных", и "не сидит в собрании развратителей". Поэт словно уминает образ: грешник ходит, стоит, сидит, наконец. А что же праведник? "Он как дерево, посаженное при потоках", - и этому образу плотно укоренённого дерева противостоит грешник, который "как прах, возметаемый ветром". В общем, хороший человек - устойчивый человек, а плохой человек - пыль, набивающаяся тебе в глаза и в рот.

Эта поэтические находка трехтысячелетней давности была в свое время сделана и русским человеком. Плохой человек, грабитель - "налётчик", он налетает, словно смерч. Хороший, надёжный человек - "непреклонный", "непоколебимый". В крайнем случае, его можно назвать "подвижником" - но это слово ассоциируется с движением неторопливым, размеренным, без лихости налетчика. Подобным словам много веков, их буквальный, поэтический, дерзновенный смысл давно приелся и неощутим.

Ядро современного жаргона состоит из слов, выражающих совершенно то же поэтическое восприятие мира, что и у псалмопевца царя Давида, что и у далёких наших предков. У всякого греха есть как бы два полюса: грех, который извращает добродетель, перебарщивая в ней, карикатурно преувеличивая её, и грех, который не долетает до добродетели по причине душевной вялости. Перелёт и недолёт - вот что противостоит золотой середине. Сегодня это выражается очень просто: перелёт - "наезд", "недолёт" - "тормоз". Фарисей, превращающий мораль в дубинку, - "наезжает", мытарь, не желающий следовать хотя бы минимуму моральных норм, не понимающий простых человеческих вещей, - "тормозит". Сказать "он на меня налетел" невозможно, это уже не по-русски, а по-книжному, зато скажешь: "он на меня наехал" - и всё понятно, и универсально - наехать может и православный ханжа, и агностик, и родная мать. Различия с лингвистической точки зрения - совершенно никакого, и кто сердится на слово "наехал", тот - "тормоз", пытается затормозить естественное движение языка. Хуже наезда и торможения может быть только "кидание". "Кинуть кого-то" означает "обмануть", "предать кого-то" (ибо всякий обман есть предательство). Только мы в слове "предать" уже не чувствуем первоначального энергичного образа - "передать из рук в руки", и вот, чтобы вернуть ощущение метафоры, появляется слово "кинуть" - "бросить от себя". Слово "кинуть" еще и тем удачнее слова "предать", что "предать" подразумевает кого-то, кому передают, предают ближнего своего. А "кинуть" можно просто в никуда. Увы, современные иуды часто оправдывают себя тем, что предают людей, не передавая их конкретным палачам. Слово "кинуть" лишает их оправдания смысла.

Добродетельное, вожделенное состояние души современный жаргон выражает с поразительной силой. "Я торчу!" У кого-то это слово вызывает хихиканье, словно у пятиклассников слово "пестик", а нормальный человек, разумеется, видит, что речь идет о том же самом состоянии праведности, о котором псалмопевец сказал: "Как дерево". Дерево тоже ведь "торчит", и ещё как торчит. Выражение "я торчу" передаёт то же самое душевно-телесное ощущение, что и "я в восторге" ("восторг" - "вырванность"). Если же речь идет не просто о миге счастья, а о некоем процессе, в котором счастье есть результат захватывающего дух движения, то в ход идет вновь автомобильное слово: "круто" - ощущение от крутого поворота над пропастью разве не идеально передает "упоение в бою и бездны мрачной на краю"?

Идею же всякой аскетики о том, что плохо не движение само по себе, а движение неумеренное - слишком быстрое или слишком вялое, - жаргон передает россыпью слов, обозначающих желательный темп жизни. Счастье, говоря языком физики, это состояние, при котором собственное движение объекта не соответствует динамике окружающей среды. Тогда я "не наезжаю" и "не торможу". Я двигаюсь размеренно. Я "тащусь". В сущности, "тащусь" означает "просто двигаюсь" и близко не к "потаскухе", как можно было бы подумать (та "таскается", а не "тащится", то есть двигается быстро, резко, часто, а вовсе не размеренно). "Тащиться" ближе к "подвижничеству" - спокойному продвижению к намеченной цели.

Необходимость в перерыве, которую когда-то окрестили словом "отдых", сегодня заменили словом с той же приставкой и тем же смыслом: "оттяжка". Никакой языковой разницы между "отдыхать" и "оттягиваться" нет. Более того, слово "оттягиваться" изящнее слова "отдыхать", потому что содержит в себе намек на тетиву лука, которая "оттягивается" не для обломовского вечного упокоения, а для того, чтобы затем послать стрелу в цель. А дивное слово "западать", заменившее истрёпанное до непонятности "любить", - разве не передает одновременно смирения ("запавшая" кнопка ниже обычной) и верности ("запавшую" кнопку уже не вытащишь) любви?

Разумеется, пока еще рано переводить первый псалом как: "Крут человек, который не наезжает, не тормозит и не кидает. Праведник торчит, как дерево, он тащится, оттягивается и западает, а у грешника крыша летает яко прах, его же возметает ветр от лица земли". Лет через пятьсот-шестьсот, возможно, подобный перевод будет восприниматься естественно. И это тот редкий случай, когда мысль о том, что тебе придётся умереть раньше, вызывает совершенно явную радость.

НЕ ДАВИ!

Заповедь "Не тормози" неявная. Таких неявных заповедей и в Библии много. Они не выражены прямо, потому что не ко всякой стране применимы. Где еще не изобрели автомобили, там бессмысленно призывать не тормозить. А вот заповедь "не дави" из явных, потому что был бы человек, а уж чем давить, человек придумает.

Вообще это мечта археолога: найти вторую каменную доску с заповедями: вроде бы Моисей получил две, но по дороге споткнулся, одну разбил, и как было бы недурно склеить осколки и узнать, что же там значилось. (Оставляем в стороне другое предание, согласно которому падения вовсе не было, а был торг - "оставили всего десяток, но прелюбодеяние вошло".) Одиннадцатая заповедь ясна: "не пей", точно так же как совершенно ясно, что, буде такую заповедь включили в Библию, сразу бы образовались две партии толкователей, одна из которых считала бы, что "не пей" означает "не пей", а вторая указывала бы, что это же абсурд, не пить нельзя - хотя бы воду, - а потому следует понимать заповедь как "не напивайся". Как сейчас заповедь "не убий" одни понимают вплоть до вегетерианства, а другие считают, что нельзя убивать только родных детей, конечно, если они ведут себя хорошо. А иначе… Тараса Бульбу еще никто не отменял.

Проблема в том, что явно требуется заповедь на случай, если человек вдруг соблюдет предыдущую и вообще все прочие заповеди. Что делать трезвеннику, который чтит Бога, субботу и родителей, не творит себе кумира, не крадет, не прелюбодействует, не завидует, не лжесвидетельствует, да еще не пьет, при этом так не пьет, что и не выпендривается? Человек этот садится за руль и теряет появившиеся было шансы на святость. Автомобиль есть не роскошь, не средство передвижения, а постамент на колесах. Это символ власти - сексуальной, если верить психоаналитикам, и не только, если верить собственным глазам. Имеющий автомобиль давит не имеющего, как султан давит зазевавшихся подданных своим вороным жеребцом (или, напротив, белоснежной кобылой - кто их знает, султанов, что они предпочитают).

Самым трогательным свидетельством развращающего влияния автомобиля на смиренные души являются рассказы пешеходов, которые приобрели автомобиль и перестали быть пешеходами. Они искренне ужасаются тому, как раньше были неосторожны, как не понимали, что их пешеходствование травмирует психику водителя. Они клянутся, что если когда-нибудь им придется пройтись пешком, они будут пользоваться только подземными переходами и переходить улицу только на зеленый свет и то - лишь если их об этом попросят сами автомобилисты. Мысль о том, что уступать дорогу должен сильнейший, автомобилистам в голову не приходит. Они покупали автомобиль именно потому, что мечтали о привилегиях сильнейшего, а не пытались избежать опасностей слабых. Они убеждены, что если однажды затормозить, чтобы пропустить пешехода, то пешеходы выстроятся в муравьиную цепочку и будут идти и идти без конца, несмотря на упадок рождаемости. Что скорее машины похожи на бесконечную вереницу, причем не муравьев, а бегемотиков, автомобилисту в голову не приходит.

Виноват не автомобиль и даже не автомобилисты. Достаточно пересечь границы России, чтобы попасть в совершенно иной мир, - только пересекать границы надо в западном направлении. Автомобилисты в каждой стране Первого мира разные, но, во всяком случае, не такие, как в России. Цивилизация начинается с отказа загонять пешехода под землю, в кафельные кишки переходов. В Париже и Лондоне, в Риме и Неаполе, в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, в Милане и Бостоне, в Варшаве и в Вене - всюду русский человек, если он приехал не на машине, испытывает автомобильный шок, шок от того, что его не давят, перед ним останавливаются в любом месте улицы (у "зебры" - не обсуждается, это святое, но действительно в любом). Нигде не обращаются с пешеходом как с тараканом, которого извести, увы, нельзя, а потому надо вдавить в какую-нибудь щель.

Пешеход лучше политиков видит, насколько все беды России - не от злой воли начальства, а от злой воли народа, выделяющего из себя начальство как своих передовых представителей. На начальство еще можно списать строительство подземных переходов. Но ведь давят людей, где только можно и где нельзя, давят нагло, не боясь наказания, давят обычные дяди Сережи и тети Мани, с которыми вечером, если они меня днем не собьют, я буду чай пить. Никто ведь не приказывает им - нашёптывания сатаны не в счет, - чтобы они нас давили. Они, бедные, для того и корячатся всю жизнь, работая на автомобиль, чтобы почувствовать себя человеком после унижений на работе.

Один уроженец Украины оторопело вопрошал: "Русь, куда же несешься ты…" Да не то важно, куда, обычно никуда, просто проветриться, а то важно, что готова задавить по дороге кого угодно, хоть украинца, хоть чеченца, хоть бы и русского. Ничего особенно русского в этом тоже нет: солидные, умные, доброжелательные люди обладают, в сущности, сознанием - а значит, и бытием - жителей американских трущоб, которые не могут мечтать ни о чем и потому мечтают об автомобиле и, если повезет нарушить закон по-крупному, покупают именно роллс-ройс, хотя в избе голодные негритята по лавкам плачут.

Однажды по российским газетам прошла сенсация: американские социологи заявили, что русские хорошо живут, ведь у них автомобилей много, и преиномарочные все. Да ведь всё прямо наоборот: изобилие автомобилей свидетельствует о том, что больше ни на что денег не хватает, что люди по-прежнему бесконечно забиты, по-прежнему рабы, до такой степени рабы, что даже не покупают рабочую лошадку, а покупают племенного жеребца, чтобы на нем погарцевать.

Автовладельцев надо жалеть, но только после того, как мы пережалеем всех, иже автомобилистами убиенных телесно или душевно (а пешеход в России - душевно убитый человек). Кому гроб, кому одиночка на колесах, автомобиль в России есть способ улета от реальности в иллюзорный мир господства и свободы. Владение автомобилем в нашей стране есть самообман через унижение окружающих вплоть до укатывания их в горизонтальное положение. Владение автомобилем в России есть грех, как грехом является хождение по улице с непрерывно стреляющим автоматом.

Наше русское счастье, что в этом грехе даже не нужно каяться - достаточно нажать на тормоз перед "зеброй" или просто перед пешеходом, даже если он "переходит улицу в неположенном месте". Нажать на тормоз достаточно трудно, когда все соседи по счастью движутся на полной скорости.

Остановиться, однако, не только нужно, но и возможно. Возрождение России начнется не с религии, не с культур-мультур, а именно с отказа давить других людей - как посредством автомобилей, так и без оных, только при помощи законов. Конечно, первого автомобилиста, который нажмет на тормоз, когда другие жмут на газ, будут считать тормозом - и второго, и сотого. Но на небе им всем приуготовлены венцы, ибо таковые соблюли заповедь "не дави", да не давимы будут, и своим тормозом прокладывают дорогу в царство пусть не Божие, но хотя бы дружелюбное.

НЕ ОТРАЖАЙ

"Не тормози", "не дави" - это всё заповеди для тех, кто за рулем или на коне. Тем не менее в мире намного больше тех, кто и рад бы не тормозить или хотя бы не давить, да озадачен совсем другим: как бы его кто не задавил.

Летописец, объясняя, почему давят - давят хороших людей, давят целые страны, - написал: "Не в силе Бог, а в правде", а историк Дм. Лихачев пояснил: "На современном языке это означает: побеждает правый". Что вызывает в памяти цитату из школьного сочинения: "Девушка сидела на берегу озера и доила корову. В воде же все отражалось наоборот".

Насколько причудливо было бы зрелище коровы, которая доит девицу, настолько же причудлива душа, для которой слова "не в силе, а в правде" точно отражены словами "сила за правдой". Дух рябит, как озеро в ветреный день. Старинная пословица - заурядный христианский парадокс, как "свет во тьме светит". "Перевод" же его на современный язык оказался гранитной банальностью и похоронил под собой христианство вообще и древнерусское благочестие в частности.

Конечно, средневековые братья по вере предпочитали, чтобы сила и правда пребывали вместе. В душе русского православного в 1970-е годы, когда Лихачев переводил христианство, было нетрудно найти мечту о принудительном переводе советских издательств на печатание православных трудов и чаяние увидеть выход государя императора из Успенского собора.

Через четверть века все эти мечты сбылись. Как и всегда, большой радости это не принесло. Глава государства, выйдя из Успенского собора на Пасху, поздравил всю страну в прямом телевизионном эфире с днем рождения Христа. Потом пришел другой, который ничего не путал. При обоих денег из казны капало немало. Но даже те православные, которых замочило, не повеселели, а иногда стали даже более печальны и тревожны, чем во времена подполья. И дело не только в том, что чем больше дают, тем больше хочется. Совесть мучает.

Христианин не может не чувствовать разницы между крестом нательным и крестом на шапке Мономаха. В Евангелии говорится о том, что христианин получит венец, но все-таки имеется в виду отнюдь не царская корона, а, как ни странно, спортивная награда. По сравнению с вечностью то, чем в основном занята голова здесь, - в лучшем случае спорт. Так, Москва по сравнению с Небесным Иерусалимом - в лучшем случае Вавилоновка (а в худшем - Вавилонская башня).

"Побеждает правый" означает: "Кто победил, тот и прав". А дальше все зависит от нашего горизонта. Если ограничиваться миром сим, то побеждают часто неправые - и даже чаще побеждают неправые, как бутерброд чаще падает маслом вниз. А если не ограничиваться миром сим… Но там уже нет ни боя, ни соревнования, там просто правит Правда, никого не удосуживаясь побеждать, не поражая и не поражаясь.

Летописец заглядывал за горизонт. Переводчик летописца писал о земном и потому, объясняя, как это правый всегда побеждает, когда на самом деле вовсе не так, пояснял: "Победа его [правого!] не всегда внешняя, но всегда моральная".

Увы! "моральная победа" - это слишком много. Разумный человек в здравом уме и, главное, в здравой памяти не заявит, что он кого-либо морально превозмог и все искушения отразил.

Мораль - всегда отвес. Проверить им прямизну стены можно, но нельзя построить из отвесов дом и в нем жить. Нравственный человек всегда - ванька-встанька, снова и снова падает и восстает с надеждой на прощение. Впрочем, нет безнравственных - есть падшие и есть падшие, пытающиеся подняться. Ваньки-встаньки и ваньки-лежаньки.

Хорошо, когда есть вера. Христианство как спасительный груз в "ваньке" не дает окончательно свалиться самым пассивным верующим. Какая уж там "моральная победа", когда в любой момент тебя могут ткнуть носом не только в собственные грехи, но и во все грехи всех христиан, вплоть до Торквемады. И не отвертишься - соборность включает в себя коллективную ответственность, как голова включает в себя шею.

"Моральная победа", однако, - и слишком мало. Что это за победа, о которой знаешь ты один, которой один упиваешься? "Внутренняя победа" может стать очень подлой штукой, когда уверенный в своей внутренней победе человек внешне подличает, лебезит и склоняется перед теми, кто победил его морально. Если такой человек - христианин, он спокойно принесет жертву хоть Зевсу, хоть Афродите; ведь внутренне он все равно победил грех.

Нет уж, увольте! Волк в овечьей шкуре или без нее - благороднее овцы, в глубине души жаждущей крови. Морально, возможно, такая овца и победительница, но уж очень она противна.

За Христом идут не потому, что Он морально победил Своих палачей - Он с ними и не сражался, - а потому, что Он победил смерть, и с тех пор бессильны все палачи мира. Вот такая победа - это христианство!

Моральная победа - зачем она нужна? Морально, может быть, казнившие Иисуса были победителями: перед ними был диссидент и богохульник. Но победа над смертью, победа над грехом и злом в мировом масштабе - вот это для нас!

Конечно, не отражать - трудно. Строго говоря, даже невозможно. Бывают неотразимые люди, не бывает людей, которые никогда не отражают. Это ведь животный фундамент человека сам, без нашего вмешательства, отражает любое нападение.

Правда, животное знает, когда нужно не сопротивляться, а упасть и лапы кверху, а дальше уж как повезет. Человек - более жесток, он может сформулировать принцип "лежащего не бьют", может и нарушить этот принцип. Вот почему даже слабые, ничтожные люди все-таки предпочитают отражать нападение. А вдруг победим?

Тем не менее христиане, с одной стороны, просто разумные люди, с другой стороны (не говоря уже о том, что среди христиан встречаются разумные люди, а среди разумных людей встречаются христиане, причем это четыре совершенно разных человеческих типа), все-таки предпочитают не отражать.

Возможный проигрыш в случае победы больше возможного выигрыша. Понятно, что можно выиграть, победив: жизнь, квартиру, богатство, славу, Курильские острова, свободу. А проиграть можно собственную жизнь, превратившись из субъекта в надутый, светящийся от самодовольства объект. И неважно, моральная победа, военная победа - любая победа развращает, абсолютная победа развращает абсолютно. И лучше не отражать, чтобы никогда не кичиться собственным отражением.

НЕ ФИНТИ

Среди утраченных и ненаписанных заповедей наверное была одна для тех, кто горазд искать утраченные заповеди: "не финти". Или "не выпендривайся", а на языке иероглифов - изображение правой ноги, соединенное с изображением левого уха. В общем, в этом веселом мире не всегда кратчайшее расстояние между двумя точками - прямая, не всегда самый узкий путь - самый верный, но всегда сломаешь себе шею, если будешь думать о том, как ты выглядишь со стороны.

Кто хорошо играет в мяч, тот может позволить себе финт. Но кто хорошо играет, тот финтит реже, чем играющий плохо.

Правда, "финт" пришел не из игры в мяч, как легко было бы решить. Финт, винт… закрутить мяч винтом - не обязательно это баскетбольный мяч, это может быть и биллиардный шар, который, в конце концов, тоже мяч - вернее, скелет мяча.

На самом деле, "брат, не финти!" - впервые сформулировано Грибоедовым. Слово пришло из карточных игр. И вовсе финт не от винта. Немецкое "финте", итальянская "финта", французское "фент", наш финт - все от латинского "фингере", "касаться".

Против финтов есть у шахматистов заповедь: "Тронул - ходи!". Если человек коснулся одной фигуры, другой, третьей, то он финтит, он уже не столько играет с противником, сколько играется противником.

Конечно, бывают и любящие прикосновения, ну так ведь не о любви же речь, а о сражениях, настоящих и ненастоящих.

В сражениях шуточных финт - удар кручёный ("крутить", "юлить" - значит "лукавить", а уж такое лукавство, объяснять не надо, сатанизм это). Финт есть притворство, расслоение реальности, симуляция, когда человек прикидывается, делает вид, что ударит правой, а бьет левой.

Финтить означает уметь сочувствовать другому человеку: представлять его мысли, ощущения, реакции.

Финтить означает знать окружающий мир хоть немного, а лучше, чем знает его другой. Как полетит мяч, если ударить его не по центру, а в краешек? Кто финтит, тот знает.

Финтить означает знать себя лучше, чем знает себя средний человек. В конце концов, кто финтит, должен быть готов к неудаче, к поражению, к тому, что финт сорвется. Кто готов на финт, тому неважен выигрыш, тому даже безразлично, выигрыш или проигрыш, тому интереснее процесс.

Потому и "не финти!". Одно дело быть готовым к поражению, отказываться от сражения, идти на Голгофу, "но пораженья от победы ты сам не должен отличать" и прочая, и прочая… И совсем другое дело - делать вид, что идешь на Голгофу, тогда как ты идешь в пивную.

Впрочем, наоборот - ничуть не лучше. Христос, разумеется, мог бы нести крест с приплясом. Мог бы Пилату устроить превращение воды в отличное вино, чтобы тому нечем было руки помыть. Мог бы Иуде посочувствовать, а не хамить: "Что делаешь, делай".

Человеку свойственно думать, что все вокруг финтят - даже Бог. Именно Бога в первую очередь подозревают, и поэтому в Него не верят - такой вот замечательный финт. Всё кажется, что Бог сотворил нас такими, какие мы есть, не просто так, а с какой-то скрытой целью. То ли Ему захотелось, чтобы появилась в мире Сикстинская капелла с дивными росписями или Сороковая симфония Моцарта, то ли Ему скучно стало, то ли Ему… В общем, главное - что Бог рассчитывал на наше богоотступничество. Как бьющий по мячу внутренней стороной стопы футболист рассчитывает, что мяч полетит не как обычно, а совсем иначе, но при этом делает вид, что это мяч сам так полетел.

В результате человек, пытаясь быть Богом, начинает финтить направо и налево. Кончается это все печально, и не потому, что нужно быть Богом, чтобы удачно финтить, а потому, что какие уж там финты! Как будто лишь самый умный и любящий ученик может предать, а без этого ни распятия не будет, ни воскресения. Любой предатель думает, что он не предает, а финтит.

Победить зло невозможно, но отказываться от сражения со злом стыдно, а сражаться со злом его же оружием - означает сдаваться еще до победы. Финт и есть попытка использовать слабые места зла для победы над ним, ложью ложь попрать. Поэтому финты так не любят - ведь всякому неприятно чувствовать себя злом, ходячим сатаной. Человек, причем всякий человек, достаточно человечен, чтобы сражаться даже с самым отъявленным злодеем, не прибегая к обманам и, тем более, к полуобманам.

Разведчики не выигрывают войн, хотя по фильмам о разведчиках этого не скажешь. Враг всегда кажется лживым и подлым существом, но опасно и бесполезно отражать эти его качества, надо отражать нападение врага.

Финтить можно - каждый может усовершенствоваться до того, что в какой-нибудь одной хотя бы сфере будет что-то знать лучше, чем возможный соперник, будет знать назубок все возможные ходы-выходы, превозможет стремление всех подавить и потому освободит себя для лишних движений, для обманных ходов, для развлечения вместо сражения.

Именно потому, что финтить можно, финтить нельзя: слишком трудно остановиться. Научиться обманывать и симулировать нетрудно, трудно обманывать и симулировать лишь тогда, когда это нужно. Более того: финт отравляет саму игру. "Майн кампф", "моя борьба" - агрессивно, занудно, опасно. Но "Мои финты" было бы еще хуже - не для окружающих, с финтами до фюреров не доходят (с нимбами, кстати, тоже, отметим на всякий случай), а для того, кто финтит. И сколько людей погибло, превратив жизнь в вереницу механически затверженных, бесконечно повторяемых к месту и не к месту уловок и уверток, кручения и верчения… Больше только людей, которые еще не погибли, а которые финтят и юлят вот сейчас, в надежде выиграть там, где можно лишь спастись.

НЕ БЫТЬ РИМСКОЮ ПАПОЙ

Пушкин украл сказку о рыбаке и рыбке у братьев Гримм, но следы кражи остались в черновике. У Гриммов старуха в своих требованиях доходит до желания быть папой, а в конце концов и богом, потому что не может перенести, что солнце всходит и заходит без ее дозволения. И у Пушкина в черновике было: "Не хочу быть вольною царицей, А хочу быть римскою папой". Что и было исполнено:

Воротился старик к старухе
Перед ним монастырь латынский
На стенах латынские монахи
Поют латынскую обедню.

Тут-то римская папа и говорит: "Не хочу я быть римскою папой, // А хочу быть владычицей солнца".

Что немцу-цензору было, очевидно, нормально, то русская цензура ни за что бы не пропустила. Сделать из бабы римскую папу - ради Бога, это весьма в духе басен о папессе Иоанне, намек на противоестественный характер западного христианства (ну, действительно, как может христианство быть западным - это все равно что персидские ковры из Мытищ). Но сделать бабу Богом, а Бога, соответственно, бабой (ведь "владычица солнца", а не Владыка)...

Золотая рыбка (у Гриммов, кстати, камбала) сошла и за папу, и за маму, и за Господа Бога, потому что и она - женского роду. Почему-то все слова, обозначающие силу, власть, мощь, мощность - не мужского рода и даже не среднего, а именно женского. Возможно, это наследие матриархата. Но еще скорее - это доказательство того, что всякая власть противоестественна, то есть противоречит человеческому естеству (конечно, "человек" при этом понимается не по-украински, как "муж", а просто как всякое двуногое без перьев, но с амбициями). Ну не создан человек властвовать - если мы определим власть как решение проблем через насилие. А как, позвольте спросить, еще решать проблемы?

Только вот беда: власть противоестественна, а безвластие еще противоестественнее. Хуже денег и демократии только их отсутствие. Рваться к власти пошло, быть в оппозиции к власти еще пошлее, а призывать не быть в оппозиции к власти не только самое пошлое, но еще и просто подлость. Хотя для истории языка именно отказ от власти есть уход в подлость в самом буквальном смысле: "подлое сословие" есть "низкое сословие", люди, лишенные - а точнее, никогда не имевшие - власти.

Человек без власти все равно вынужден принимать какие-то решения, о чем-то думать, что-то переживать, но все выходит у него коряво, потому что информации для принятия решений недостаточно, мысль кружится на месте, не находя себе противника, переживания пропитаны обидой за недостойное человека положение (действительно недостойное, незаслуженное, инвалидное).

Омерзительное состояние, поганое состояние. Но ничуть не здоровее и не благороднее быть тем, кто лишил власти, кто поднялся за счет принижения других. Подлости безвластных противостоит подлость властных.

Выход из плоскости власть-безвластие найден давно. Лучше власти мощь - сила, господствующая без насилия. Хорошая штука! Легко противостоять власти или подкладываться под нее, но с мощью невозможно так обходиться. Если уж она есть, все подминается под нее - на то она и мощь. В ней нет злобности, хитрости, двусмысленности власти.

Именно мощи, а не власти, поклонялись и поклоняются миллионы людей. Когда защищают государственное насилие, от войны и смертной казни до прописки и школьной формы, - защищают не власть, а упоительную возможность сделать людям хорошо или по крайней мере защитить их от зла, не испытывая ни особой ненависти, ни особой любви к тому, кого приказываешь казнить или одеть по своему усмотрению.

Власть - это всего лишь тень мощи, если мощь уходит, скоро рассыпается и власть. История и есть описание того, как постоянно что-то рассыпается и рушатся власти, казавшиеся незыблемыми, потому что мощь постоянно ускользает, потому что легче изобразить власть, чем обладать мощью.

Мощь нельзя ненавидеть, нельзя быть ей в оппозиции, как нельзя ее и любить, - нельзя же любить силу земного притяжения, хотя можно любить паразитирующие на этой силе самолеты и птиц. Но поклоняться мощи человек все-таки научился, и главное деление людей есть деление не на господ и рабов (все - холопы, то есть рабы с господской психологией), а на повернутых к мощи и повернутых к мощности.

Мощь оказывается лишь еще одной обманкой, тенью реальности, а реальность-то - в мощности. Мощность есть просто сила, не пытающаяся ни над кем господствовать, старающаяся не господствовать, ненавидящая господство. Ненависть к господству есть ненависть к подчинению, ведь невозможно господство без подчинения, как невозможны летающие без ползающих: кушать-то и орлам надо.

На слух кажется, что мощность и мощь подобны властности и власти, а на деле наоборот: как властность паразитирует на власти (даже в ее отсутствие), так мощь паразитирует на мощности. Даже господство без насилия есть все-таки паразитизм. Даже господство без ненависти, господство с любовью есть всего лишь бездушность.

Людей можно делить по их отношению к власти, и надо их так делить, чтобы держаться подальше от тех, кто не побрезгует насилием и подлостью, манипуляцией и обманом, чтобы сделать тебе хорошо. Хорошо бы, конечно, и за собой подмечать, когда ты покушаешься любить людей с этими негодными средствами, беда в том, что все люди - орлы: вдаль видим лучше. Совсем освободиться от обмана - значит понять, готов ли человек перестать быть орлом, парить, пощелкивая клювом (или клювами - почему-то мы чаще кажемся себе двуглавыми орлами), может ли он посидеть, сложа крылья.

Именно тогда, когда мы отказываемся летать, и обнаруживается, крылья у нас или всего лишь средства передвижения. Птица и в клетке птица, самолет и в небе - всего лишь кусок железа.

Зачем складывать крылья, когда самые томящие душу сны - о полетах? Во-первых, чтобы не шваркнуть хотя бы случайно перышком по чужому лицу. Конечно, каждый уверен, что уж он-то мастер пируэтов, только вот синяков в мире меньше не становится. Во-вторых, мощность, отказывающаяся становиться мощью, делает меньше, зато делается больше.

Нормальный человек не слишком расположен разбираться в этих оттенках - когда речь идет о нем. Это о другом хорошо разговаривается, чего у него больше - властолюбия или власти, мощности или мощи, а о себе знаешь, что всего недостаточно и должно быть больше. В Библии сообщается, что Бог, создав Адама, заметил: "Нехорошо человеку быть одному". Правда, Бог во исправление этой ошибки создал женщину, Адам же явно мечтал о подчиненном, но в конечном счете мужчина исправил положение. С Пятницей даже на необитаемом острове хорошо. Да мир и превращен, в сущности, в остров безлюдный - тут водятся не люди, а сплошь начальники, великие и могучие утесы, одной ногой попирающие ближних, а другой приветствующие планеты и звезды. И самые начальственные начальники - это те люди, которые скромно заявляют, что они не желают ни над кем начальствовать, а просто живут себе тихонечко.

Когда-то человек не только не стеснялся быть начальником и занимался этим делом с наслаждением, но даже иногда признавал, что вообще-то главный начальник другой. Навуходоносору пророк Даниил говорил: "Ты, царь, царь царей, которому Бог небесный даровал царство, власть, силу и славу, и всех сынов человеческих, где бы они ни жили, зверей земных и птиц небесных Он отдал в твои руки и поставил тебя владыкою над всеми ими. Ты - это золотая голова!" (Дан. 2,1).

Понравилось ли это Навуходоносору? С одной стороны, приятно, когда тебя называют золотой головой. С другой стороны, утверждение, что твою власть тебе кто-то дал, неприятно: человек сам кузнец своей власти и чужого счастья. Если признать кого-то "начальником жизни" (как называет Библия), то какой же ты начальник. Начало только одно, а если кто-то другой начальник, то ты в лучшем случае продолжение с примечанием.

Собственно, распространенная аллергия на то, чтобы быть начальником (не следует, впрочем, преувеличивать ни распространенности, ни степени искренности этой аллергии), и есть результат того, что "начальник жизни" оказался весьма своеобразным типом. После Христа нехорошо человеку быть начальником чего бы то ни было. Более-менее ловко называться золотой головой, когда твой начальник - могучий старец, встряхивающий землю словно простыню, у которого звезды из глаз сыплются. А когда начальник постоянно висит у тебя перед глазами на кресте, можно, конечно, продолжать носить золотую парчу, только расшив ее бриллиантовыми распятиями, но того удовольствия уже не будет.

Нет, конечно, любителей командовать на самом деле не поубавилось, но тоньше, тоньше стали начальствовать, даже появились такие начальники, что вроде бы свои в доску - эти самые вредные. Рубаха-парень, а поскребешь - опять золотая голова, и прегигантская. А то еще устроят спор начальников между собою, кто кротчее, кто всем более слуга, кто больше за реформы и т.п. И тут уж хоть в сторону отойди, хоть примкни, хоть воспротивься, а римская папа так тебе послужит, что мало не покажется.

Неудивительно, что идеалом постепенно (увы, слишком постепенно и не слишком искренне) становится уход в сторонку от всяких регалий, и от мощи, и от власти, и от властности. Хорошо бы остаться с мощностью, а все остальное - побоку. Но отворачивание или противостояние тоже не гарантируют, что ты порядочный человек, а не порядочная сволочь.

И все-таки отсутствие гарантий, что ты порядочный человек, лучше, чем гарантия, что ты порядочная сволочь, а именно последнее имел в виду покойный лорд Эктон, сказав, что "всякая власть имеет тенденцию развращать, а абсолютная власть развращает абсолютно". Если, конечно, она не в руках у Абсолюта. Но у Абсолюта, кажется, рук быть не может.

АНГЕЛ ПРОТИВОРЕЧИЯ И БЕС ИНАКОВОСТИ

Диссидентская легенда гласит, что однажды Бродскому сказали, что Евтушенко выступил против колхозов. "Если он против, то я за", - якобы ответил поэт, подтвердив тем самым правоту ленинградского суда, разглядевшего в нем антисоветский элемент.

На первый взляд, может показаться, что Бродский выступил в роли одержимого бесом противоречия, но ведь, заметьте, "против" выступил Евтушенко. Бродский противоречил противоречащему, то есть одобрял, но само это одобрение, однако, оказывалось противоречием в квадрате, противоречием намного более антисоветским, чем выступление Евтушенко.

Евтушенко выступил в роли того ангела, который противоречил Богу в оценке Иова. В русском переводе этот ангел назван сатаной, но в подлиннике он - не падший ангел, не бес, а один из служителей Божиих, вхожий к Богу (чего о сатане никоим образом сказать нельзя). Этот ангел - "противник", "обвинитель", но он противник не Богу, а человеку, и обвиняет Иова, а не Творца (в отличие от Иова). Это ангел противоречия, и Евтушенко и был таким ангелом - он сомневался в том, нужны ли колхозы для социализма, почтительно противоречил решениям ЦК. Тогда как бес Бродский не только не противоречил ЦК, но существовал помимо ЦК. А вот этого он (не ЦК, а Совок) потерпеть не мог.

Советская власть погибла, когда стала бороться не только с бесами, но и с ангелами. В диссиденты стали записывать всех, кто противоречил, и в конце концов, как мы знаем, диссидентами оказались все, даже те, кто записывал.

Прочность всякой власти прямо пропорциональна ее терпимости к возражающим. Вот в обряде поставления православного архиерея прямо записано, что поставляемый не должен выпендриваться, а должен сказать: слушаюсь и ничесоже вопреки глаголю. Но уж став единожды архиереем, человек получает полное право противоречить тем, кто его архиереем сделал. Епископы, эти земные ангелы, пользуются этим правом вовсю - ни одна религия мира не богата так на споры и конфликты, как христианство.

Сам Творец может найти общий язык с противоречащими Ему - более того, только с противоречащими можно найти общий язык. Поддакивание не есть язык, с одной стороны; с другой - поворачивание спиной, эмиграция есть отказ от языка. Поэтому старинная загадка о возможности спасении чертей не имеет ответа, поскольку является лингвистическим абсурдом. Если бы черт попросил о спасении, он бы спасся, но черт по определению есть тот, кто отказался обсуждать вопрос о спасении и провозгласил себя выше этого понятия.

Прилагая все это к российской жизни, жалеешь власти, как иные жалеют бесов: ей не противоречат. Более того, на противоречащих ангелы-хранители власти цыкают так, как на Евтушенко не цыкали. Вновь и вновь возрождаются все самые гнусные стереотипы придворной журналистики, одинаковые для всех времен. Всякого сомневающегося объявляют гнусным интеллигентиком, одержимым бесом противоречия, мелочно выискивающим недостатки.

Конечно, земля и небо - две большие разницы. На небе противоречий не боятся, потому что знают цену словам и умеют с ними обращаться, тем более наслаждаясь жизнью в парадоксах, что эта жизнь вмещается в созерцание цельной Истины. Милые противоречат, только тешатся. На небе нет бесовской инаковости, потому что на небе знают цену Иному, знают, что, сколько ни пыжься, хоть ангел, хоть человек, но каждый все равно будет иным, нежели Творец, иным, нежели собрат по роду человеческому или ангельскому. Подчеркивать, что ты иной, упражняться в инаковости, щеголять этим - на небе просто глупо и заканчивается падением ниже земли.

А вот кто упал на землю - то есть всё человечество, как прогрессивное, так и регрессивное, - у того проблемы прямо противоположные. Здесь и сейчас человек боится противоречить, всю жизнь отучается противоречить и избегает тех, кто ему противоречит, пока вконец не помрет, сперва душевно, потом и телесно. Или если уж начнет противоречить, то получается как-то криво и пошло, потому что для того, чтобы противоречить со вкусом, надо быть иным, а вот с этим проблемы. Самое легкое решение - объявить себя иным, поверить в то, что ты не такой, как все. Тут-то тебя и возьмет, кто не поленится, голыми руками. Верить надо совсем в другое, только тогда и станешь не таким, как все.

НЕ БЕЙ СТАКАН

Кто веровал и мыслил, тот не может слегка не презирать религию. Кто просто жил и мыслил, тот презирает религию не слегка. Кто веровал и не мыслил, тот любит религию, - грех простительный, хотя, разумеется, всё-таки грех, ибо вера есть любовь к Богу, а не любовь к религии.

Религия есть необходимое добро - а необходимость так же к лицу добру, как корове седло. Необходимость есть черта зла, поэтому многие люди считают религию злом. Но что ж делать: опыт показывает, что необходимо выражать самые свои интимные переживания во внешних формах. Это так же глупо, как регистрировать брак в государственном заведении, но это похвальная глупость.

Любовь с паспортом комична как голый мужчина в носках. Однако, голый мужчина в носках есть живое белковое тело, много на что интересное способное. А носки без мужчины, как бы они ни были красиво упакованы и разложены на магазинной полке - недоноски в самом буквальном смысле. И жизнь многих мудрецов - всего лишь витрина с носками.

Религия, конечно, имеет к духовной жизни такое же отношение как стакан к воде. Но уж такое-то отношение она к духу точно имеет. Разумеется, было бы лучше жить где-нибудь у родника (но только чтобы на вилле был тёплый туалет и кульный интернет) и пить лишь хрустальную и холодную воду. В жизни вечной, надеется религиозный человек, так оно и будет (в смысле воды). Вряд ли вполне разумны те, кто под предлогом, что одну и ту же воду можно разлить в стаканы разного цвета и различной формы, обходятся вообще без стаканов, да и без воды. Так, на спирту духовном всю жизнь и живут.

В конце концов, не так важно, откуда человек пьёт, как важно, способен он после этого напоить страждущего или нет. Иисус, во всяком случае, чаще говорил не о том, что верующие в Него радуются, словно пьют родниковую воду, а о том, что верующий в Него - тот, кто даст напиться, из кого любовь струится словно из родника. Пить ради питья - алкоголизм, в том числе духовный. Человек создан брать, чтобы отдавать и отдавать с прибытком.

Стакан веры всегда полон наполовину. Это если человек с кем-то своей верой поделился. Иногда стакан веры наполовину пуст - это если человек ни с кем ничем не делился, даже спичками. Спичкам-то не страшно, а вера от скупердяйства испаряется.

Определить, полон стакан веры наполовину или наполовину пуст, невозможно не только стороннему наблюдателю, но и хозяину стакана. Это специально так отлит стакан - для смирения. Зато можно другое: наблюдать за тем, как ведёт себя вода в стакане.

Религию всё время лихорадит. Справедливо, что религия более стабильна, чем политика или культура, тут всё измеряется тысячелетиями, а не годами. Но это если речь идёт о больших изменений, системных. На личном уровне всё прямо наоборот: человек религиозный больше дёргается, чем человек политический. Один и тот же человек острее откликается на происходящее как верующий, а не как гражданин.

Вот в России 1990-х годов тяга к свободе оказалась кратковременной, поверхностной, и к 2000-му году уже самым безразличным или пристрастным наблюдателям было ясно, что свободу променяли на похлёбку. Чечевичную, зато даровую. Это если в масштабе всей страны. Но было нетрудно предсказать, чем кончится дело, если приглядеться к религиозной сфере. А тут: уже через три месяца после августа 1991 года, который многими рассматривался как прорыв к свободе, демократичнейший патриарх обратился к демократичнейшему президенту с секретнейшим письмом, в котором просил ограничить свободу проповеди для всех, кто ему, патриарху, кажется конкурентом.

Просьба эта была удовлетворена лишь семь лет спустя, но идея была подхвачена - безо всякого приказа сверху, даже теми, кто не любил патриарху и Церковь вообще. Идея не в письме была, а в воздухе. Люди, которые про религию вообще знали только то, что на Пасху надо выпивать больше обычного, с жаром клеймили иноверцев за посягательство на основы, за импорт чуждой идеологии, за зомбирование несовершеннолетних.

Спустя десять лет все те же самые обвинения стали выдвигаться в массовом порядке против чеченцев, мусульман, демократов, журналистов, бизнесменов, в том числе, и против тех, кто когда-то выпустил из бутылки джинна нетерпимости ("джинн" по-арабски - "дурак"). Но первым был стакан со святой водой.

Потому что если на капот даже самого лучшего автомобиля, который и при работающем моторе кажется абсолютно неподвижным, поставить стакан с водой - вода будет подрагивать. Человек, который пропустит мимо ушей оскорбление в адрес живого президента, дёрнется, если что-нибудь не так скажут про давно умершего монаха. Он проявит интимнейшие чувства - кстати, не обязательно агрессивные. Это могут быть и добрые чувства, и реакция может быть вполне разумной. Отмены рабства тоже, между прочим, стали первыми добиваться верующие люди. Не все, к сожалению, даже, прямо скажем, единицы - но неверующим на рабство и вовсе было наплевать.

Вера делает человека похожим на канарейку: ему требуется совсем мало воздуха, но уж этот воздух должен быть очень чистым. Шахтёры в восемнадцатом веке брали канареек с собою в шахты - от появления метана птички падали в обморок раньше человека. Религия - индикатор опасности или, во всяком случае, того, что кажется опасностью.

Так что даже неверующим историкам, политологам, журналистам, да и просто обывателям стоит приглядываться к стакану с водой вечной жизни не только, когда наступает какой-то большой церковный праздник. Не стоит плевать в этот стакан - им пользуются и такие персонажи, которые могут в ответ отхаркнуться отнюдь не святой водой.

Бить этот стакан тоже не следует. Конечно, не всегда перед смертью хочется пить. Если постараться, к старости мотор так заглохнет, что и на пороге смерти человек будет убеждён: всё в порядке, он едет на полной скорости. Просто пейзаж стал однообразным, всюду одна пустота, неподвижность и серость. А всё-таки, поплевывая на святую воду, гляди на круги, ею образуемые: а не как это не тот круг, который символ вечной жизни, а тот, который круг ада.

НЕ ЛЕЗЬ ВНЕ ОЧЕРЕДИ

Считать жизнь очередью за смертью или за бессмертием - это вера. Считать, что поведение в этой очереди зависит от веры - суеверие. Смертную казнь воспевали верующие и атеисты, со смертной казнью боролись атеисты и верующие.

Все логически (хотя не все - логично) выводят своё пение или борьбу из своих убеждений. Напрасно: свобода стоит перед любовью, и нельзя меняться им местами в очереди жизни. Если бы хорошо жили только люди с определёнными убеждениями, то лишь эти убеждения остались бы на земле. Убеждения бы остались, а человеческое бы исчезло из этой хорошей и праведной жизни, осталось бы только корыстное и механическое. Сперва свобода, пускай даже сугубо отрицательная, убийственная и самоубийственная, а уже потом любовь-мубовь.

Свобода, безусловно, ниже любви, всего лишь свойство любви (и не только её), - а вот ведь, поди ж ты, утром свобода - вечером любовь, и категорически нельзя разрешать им меняться местами, даже если все будут согласны.

Очередность соблюдать не так трудно, а иногда даже приятно. Спору нет, скушать перед обедом тортик-другой - удовольствие; беда, что обед после этого удовольствия не доставит. Чудо очередности в том, что, если потерпеть и восходить к торту через обед, но удовольствие будет расти не в арифметической, а в геометрической прогрессии.

В этой земной юдоли, однако, очередность далеко не всегда заключается в восхождении от хорошего к лучшему или от плохого к хорошему. Вот брак в Кане Галилейской: когда Иисус, уступая матери, превращает воду в вино, гости удивляются не тому, что вино, а тому, что вино хорошее. Оно слишком хорошее - такое нужно пить в начале. Когда первая поллитра выпита, вкус второй уже почти неразличим. Гости поняли, что им налили какого-то отменного вина, но расстроились, что не могут вполне насладиться этим вкусом.

Мария хотела как лучше, а вышло как в России, где даже за Христом идут не по воде, а по вину и при этом все друг друга, естественно, отпихивают. Кто-то просто и нагло утверждает, что он тут стоял с самого начала, только тайно, кто-то напирает на своё ветеранство, кто-то на болезнь ребёнка, но все - больные и здоровые, умные и глупые - норовят пролезть вне очереди, словно вечной жизни может на всех не хватить. И если про апостолов во время сошествия Святого Духа говорили, что они "упились сладкого вина", то здесь речь должна идти о "горькой".

Лезущий вне очереди уже убил очередников в сердце своём. Насколько смертоубийство хуже прелюбодеяния (и неприятнее), настолько пролезание вне очереди хуже стояния в очереди (но приятнее). Теоретически человек смиренно считает себя последним: он убеждён, что никто за ним уже не полезет, что ему хуже всего, что он - единственный. Практически это и есть убийство: занять свободное место - но свобода этого места не твоя свобода, а чужая. Ты получил квартиру в обход очереди - а кто-то умер от астмы в своей крохотной норе.

К счастью, это крайний случай. Бывают сравнительно безобидные, но более яркие: когда в церкви, например, народ жмётся к стенке, чтобы освободить место для прохода священников, всегда найдётся какой-нибудь (какая-нибудь) друг (подруга), которая, впервые в жизни зайдя в храм, решит, что это просто свободное место, самим Промыслом сбережённое лично для него (неё). И встанет, огрызаясь на все уговоры: "Вы что, не видите, что тут свободно!".

Нарушает очередь, а следовательно, гармонию мироздания, не только тот, кто, оставив своё место, занимает чужое. Гораздо чаще гордыня и наглость действуют как дрожжи, брошенные в выгребную яму: начинают выпирать, напирать и благоухать так, что рядом невозможно находиться и очередь попросту бросается врассыпную. Господин, который садится в метро (а в вагоне метро - тоже очередь, только организованная чуть иначе, нежели в коридоре поликлиники или в магазине) - садится в метро, расставив ноги под таким тупым углом, что тупее быть невозможно, и величественно потягивает пиво, отводя при этом руку в сторону элегантным жестом... Он занимает три места самое меньшее.

Если господин ещё и не имеет места, где помыться, то ему удастся занять и половину вагона. Разум подсказывает, что можно и потерпеть, и сесть рядом, а нос бежит, словно из Казанского собора, от этой вонищи, и тянет за собой. Кто-нибудь скажет, что это пассионарность отвоевала себе жизненное пространство, а всё-таки это просто вонища, и прибудет господин туда же, откуда прибыл - в никуда.

Понять, в чём заключается очередность, нетрудно. Трудно понять, в какой ты очереди. Жизнь есть стояние в нескольких очередях одновременно (а также отказ, сознательный или бессознательный, от многих и многих очередей). Есть очередь родительской власти: в ней надо сперва, к примеру, получить разрешение на брак, а потом уже жениться.

Многие ли стоят сегодня в этой очереди? А ведь двести лет назад в ней стояло всё человечество. Теперь все дружно стоят в другой очереди - власти любви: сперва жениться, а потом уже доказывать родителям, что это не гормональное бешенство, а любовь.

В бизнесе и в религии происходит ровно то же самое: рассасываются очереди за внешним авторитетом, выстраиваются за внутренним. Сколько ворчат начальники, а сами виноваты. Иисус не верил, что есть подонки, способные вместо хлеба протянуть камень - так теперь Он может видеть, что Его собственные последователи способны вместо хлеба протянуть письмо с предложением подождать, когда подойдёт очередь решения продовольственной проблемы.

Конечно, это аллегория. Хлеб, слава Богу, нынче не императоры и не епископы раздают. Может, поэтому номенклатура так спокойна? Если на Страшнем суде её спросят, почему такая была волокита, почему такая была длинная очередь в их кабинеты, ответят, что, конечно, очень каются, но всё-таки речь шла не о жизни и смерти, могли и потерпеть. Или, наоборот: поскольку речь шла о вечной жизни и вечной гибели, могли и потерпеть. У номенклатуры куда ни кинь, все чижик виноват.

Но ведь именно потому, что не хлебом единым жив человек, некоторые сложные юридические и философские вопросы надо решать за время, достаточное для выпечки одной буханки. Не можешь? Терпи, что человек ушёл из очереди к тебе в другую. Бог же не кричит: "Вас много, а Я - один! В очередь, и не базарьте!!!". Он тихо становится в общую очередь. В любой, даже самой вздорной очереди (кроме очереди за грехом - впрочем, зло заботится о том, чтобы не создавать очереди к себе) есть Его место - это в самом конце. Поэтому Он и советует пропускать вперёд себя всякого желающего. А что ещё могут означать слова "будут первые последними"? Чудо жизни в том, что, как и очередь, она может в любой момент развернуться в противоположном направлении - не к могиле, а к к истоку. И к чему тогда ближе окажемся мы?

НЕ НАДУВАЙ

Очень легко придумать массу возможных случаев, которые могли породить словечко «надувательство». Можно надуть мешок, презерватив, воздушный шарик. Очевидно, что такое надувание либо не может никого обмануть, либо – как в случае с шариком - является даже желательным для покупателя.

Можно предположить тогда, что надувательство заключается в надувательстве не товара, а продавца. Продавец надувает щёки, чтобы придать убедительности своей рекламе. Такое объяснение встречается, однако оно не предупреждает следующего вопроса: а почему это надутые щёки придают словам или лицу особую убедительность? А ведь придают!

Сухое, топористое лицо ассоциируется с великим инквизитором и прочими гадостями, оно заставляет насторожиться, хотя, если уж человек удостоверился, что худое лицо не таит в себе дурного, он будет эту худобу считать очень обаятельной. Как у Авраама Линкольна. Даже Дзержинский, который, несомненно, ближе не к освободителю угнетённых Линкольну, а к сжигателю врагов Торквемаде.

Худое лицо – значит, человек по крайней мере не обжора, не предаст из-за куска хлеба. Однако, может и сжечь, недаром он похож на лучину. А если худощавый человек торгует хлебом, возникает жуткое подозрение: да не брезгует ли он своим товаром? Поэтому у хорошего булочника щёки должны быть больше его булочек. Вот на это и рассчитывают надувающие щёки.

Проблема в том, что «надувательство» по строю русского языка должно обозначать не то, что совершает кто-то над собой, а то, что совершают над другим. «Ветром надуло» - это ведь иронически о беременности без явных признаков отца.

Конечно, это доброе надувательство, ведь станет одним человеком больше в мире. Но бывает, и даже ох как бывает, что там, где должно стать человеком больше, становится человеком меньше. Какой-нибудь господин покажет резиновую куклу, заявит, что сейчас она на глазах у потрясённой публики забеременеет и родит ребёночка, начнёт её надувать (не спрашивайте, где у куклы пимпочка – у каждого есть такая пимпочка, и обычно нас надувают не через то место, которое мы считаем своим слабым местом) – итак, будет её надувать, надувать, надувать – и наконец кукла лопается. Лопнуло и наше доверие: мы видим уже не «господина», а «шарлатана», не человека, а обманщика. Ты не куклу надул – да и не надул, ты нас надул!

Кукол таких в мире намного больше, чем кажется в детстве. Да и во взрослом возрасте трудно поверить, что люди могут предаваться такой жестокой забаве – пока не поймаешь себя на том, что не побрезгуешь надуть какую-нибудь куколку. Да любой учёный, когда он просит денег на своё исследование, занимается надувательством в той мере, в какой твёрдо обещает результат. Так учёного хотя бы можно проверить, о чём многое могли бы рассказать алхимики, повешенные из-за того, что они честно пытались превратить свинец в золото и не смогли.

Кошмар заключается в том, что есть одна волшебная палочка, которая превращает надувательство в почти нескончаемый обряд. Это власть. Вот в Средние века было в моде «принимать христианство» как принимают душ или послов. Только душ принимают лично, послов принимают временно, а христианство принимали за весь народ и навсегда. Князь Владимир из своих доходов дал новообразованной Церкви десятину, выписал из Византии священников, утварь, книги, заплатил дружинникам, чтобы те согнали народ для крещения. В результате уже через несколько десятков лет Владимира восторженно восхваляли за то, что он утвердил на Руси истинную веру.

Юмор в том, что для восхвалявших критерием истинности было то, что вера эта выбрана Владимиром. Выбрал бы ислам – восхваляли бы за исламизацию Руси. И вот более тысячи лет продолжается надувательство: церковные люди всё просят и просят у правительства денег, потому что они представляют Церковь, традиционную для России. Они, правда, умалчивают о том, что Церковь традиционна для России лишь потому, что правительство когда-то дало на неё денег.

Не только в России, и не только христианство оказывалось, оказывается и будет иметь оказаться в роли резиновой куклы, которую надувают. Что уж говорить о более мелких мошенничествах, когда сперва просят денег под что-то очень важное, а потом выясняется, что это важное только тем и важно, что под него могут дать денег. Или не выясняется – вот для того и нужна власть, чтобы в момент лопания куклы нанять людей, которые соберут разлетевшиеся клочки и склеют, и нанять других людей, которые заткнут рты тем, кто посмеет сказать, что кукла лопнула. Мудра же та власть, которая заранее побеспокоится заткнуть рты тем, кто посмеет назвать куклу – куклой. Самая мудрая власть отдельно наймёт людей, которые будут неустанно проповедовать, что кукла и есть человек, и что нет человека, кроме куклы, и каждый должен стремиться подражать этой кукле, а кто назовёт куклу куклой, тот бесчеловечный безбожник.

Пример с крещением Руси не должен вводить в заблуждение: куклу можно сделать не только из христианства, и если из Христа делают куклу, это не доказывает, что Он – не жил, не был распят или не воскресал. Когда мошенники делают из обрезков бумаги «куклу» - сверток, в котором якобы находятся настоящие деньги – это не только не дискредитирует деньги, это подтверждает их ценность в глазах как мошенников, так и честных людей.

Времена надувания кукол в масштабе целого народа и целого тысячелетия в большинстве стран, кажется, прошли. Очень хочется надеяться, что прошли – но не стоит надувать свою, либеральную куклу: эти времена прошли не всюду и, главное, не навсегда. Любителей надувать осталось много, и мало радости от того, что они в основном надувают свои собственные щёки, словно мальчишка, изображающий перед зеркалом супермена. Кто тренируется в надувании на себе, тот при первом удобном случае надует ближнего своего. Попросит денег на издание очень нужной книжки, заплатит за хорошую рецензию об этой книжке, а потом будет гордиться тем, что он – великий писатель.

Надувательства вообще легче проходят в сфере духовного – так ведь и надувание есть процесс, связанный именно с дыханием. Щёки надуть можно, а ноги удлинить – никак. Здесь наука кардинально противоположна религии и культуре – как, впрочем, и кулинария, автосервис, земледелие и пр. Служенье муз не терпит суеты, но отлично терпит надувательство. Иначе и нельзя: ведь запретить мошенничество в автосервисе или кулинарии означает спасти человеческие жизни (никто не погибнет из-за плохо надутых шин или вздувшихся консервов).

Запрет надувательства в религии или культуре – всё равно, что запрет дыхания и речи. Нельзя лишить человека возможности лгать, не лишив его одновременно возможности говорить правду. Самое большое надувательство – это борьба с надувательством при помощи той самой внешней власти, которая есть основная опора надувательства. Просто сам – не надувай щеки свои, не надувай ближнего своего, и если и просишь деньги на доброе дело, не утверждай, что это дело доброе, потому что на него можно и нужно деньги. Сколько пышных надгробий – всего лишь надутые шары. Написано: «Академик», а следовало бы написать: «Предатель и подлец, убедивший тирана в том, что можно превратить карася в порося».

Это ещё счастливый случай, потому что и тиран, и надувший его академик, скорее всего, подозревали друг в друге резиновых кукловодов. Намного ужаснее участь «простых людей», которые и хотели бы надуть человечество, а смогли надуть лишь самих себя или двух-трёх любивших их без памяти ближних. Что-то будет в день, когда из земли выплывут воздушными шариками гробы, наполненные всеми теми газами и обманами, которые накапливаются в душе человеческой к концу жизни. Это будет нечто: большой взрыв больших пузырей.

Известный случай, когда грузовик, перевозивший огромный агрегат, не мог проехать под мостом – и кто-то догадался выпустить воздух из его шин, чтобы машина осела. Так этот грузовик вёз агрегат, а сколько везут совсем пустоту и ни в коем случае не дадут выпустить в воздух ту дрянь, которой они эту пустоту накачивали всю жизнь.

Нет уж, лучше сейчас потерпеть, проколоть, что успел надуть, выпустить воздух из шин, из щёк, из откуда угодно, и не надувать, и не надуваться, чтобы не лопнуть в тот самый час, когда можно и нужно будет воспарить.

НЕ ВОЗИСЬ

Однажды в студёную зимнюю пору, когда на дворе стояла здоровая советская власть, вышла из дому женщина. Она вышла из чужого дома далеко за полночь: засиделась в гостях. Хозяева были очень гостеприимны, но всё-таки оставаться ночевать было совершенно невозможно. Женщина надеялась поймать такси или попутную машину, хотя в те времена машин было куда меньше, чем желающих ими воспользоваться.

Такси было много, но притормозило первое из них лишь спустя час. «Будьте любезны, мне нужно в Чертаново», - сказала женщина. «Сколько дашь?» - нелюбезно ответил таксист. – «Пятьдесят рублей!»

Это была недельная зарплата женщины, но тем не менее таксист явно ждал большего. Он оценивающе взглянул на женщину: «Послушай, деньги мне не нужны, что мне с ними делать. А вот давай лучше устрой мне такой стриптиз, прямо в машине, а то скучно».

«Да как Вы смеете, - возмутилась женщина. – Убирайтесь отсюда!»

Таксист уехал. Прошел час зимней ночи. Уже по улицам почти никто не проезжал, а мороз крепчал, когда, наконец, около женщины остановилась еще одна машина.

«Я Вас умоляю! – замерзнув, несчастная с трудом наклонилась к окошку водителя. – Пятьдесят рублей до Чертанова!! Стриптиз прямо в машине устрою!!!»

Шофер хмыкнул: «Эка невидаль… А вот минет сделаешь?»

Дама редко слышала такие французские слова, но поняла. Она отступила на шаг назад и отвернулась, с надеждой вглядываясь в даль улицы.

Лишь под утро, когда уже начинало светать, одна из редких машин встала рядом с танцующей от холода несчастной. «До Чертанова пятьдесят рублей – стриптиз покажу – минет сделаю, только довезите!» – с трудом произнесла она.

«Б...дей не возим!» – выругался таксист и уехал.

* * *

Искусство компромисса начинается, как и всякое искусство, с подготовки. Какие могут быть компромиссы, если отступать некуда, более того, если и стоять, собственно, негде и не на чем? Когда Лютер говорил: «Я здесь стою и не могу иначе!» – это была неплохая основа для компромисса, и не Лютер виноват, что его противники предпочли наступление. Они попытались согнать Лютера с его места – совершенно бессмысленное решение, ведь им не нравилась позиция этого деятеля, так и оставили бы её ему. В результате упрямцы многое потеряли – почти всю Германию.

Лютеру, впрочем, победа не принесла много радости. Его место заняли лютеране, кальвинисты, методисты, баптисты, пятидесятники, – неплохие, может быть, люди, но он-то хотел вернуть к норме Католическую Церковь и успел ужаснуться многим «своим последователям». Компромиссы с врагами, оказывается, нужны не только для того, чтобы не сдать позицию врагу, но и для того, чтобы не сдать позицию последователям.

Компромисс – дело благодарное, но неблагородное. Благородный человек не торгуется, потому что предпочтет отдать всё, а не торговаться. Именно поэтому благородный человек – в изначальном, феодальном значении слова – вынужден так бескомпромиссно защищать свои укрепленные позиции и, что значительно прискорбнее, так ожесточенно штурмовать чужие замки. Кто никогда не торгуется, тот вечно ищет, у кого бы отобрать денег – пускай даже ценой чужой жизни.

Компромисс должен быть бескомпромиссным. Иначе говоря, компромисс должен быть обоюдным. Большинство компромиссов – ложные, где компромисс достигнут в понимании того, что такое компромисс: одна сторона вынуждена согласиться с тем, что уступить должна она и только она. На уступки должны идти обе высокие договаривающиеся стороны, какими бы низкими они считали одна другую.

Один из самых бескомпромиссных политиков в истории – Владимир Ульянов – считал «гнилым» любой компромисс. Единственным возможным компромиссом создатель большевизма считал полную сдачу позиций – разумеется, противником. На пути к этой заветной цели и он позволял себе некоторые настоящие компромиссы, то есть компромиссы, в которых сам чем-то поступался. К сожалению, редко бывало так. Или к счастью? Потому что большевизм исчез как большевизм именно потому, что не делал существенных уступок. Однако, большевизм остался как некий странный «постсоветский синдром», избавившись от имени, от коммунистических форм (почти от всех), но сохранив главное – власть. Был бы большевизм более бескомпромиссным, рухнул бы бесповоротно, а так – выжил.

В этом сила компромисса: сам принцип уступки настолько добр, что помогает выжить даже злу. Побеждает сильнейший, а выживает сильнейшего – тот, кто идёт на компромисс с сильнейшим.

Граница между гнилым компромиссом и бескомпромиссным так же неопределенна, как между гнилым яблоком и свежим. Так же и проходима эта граница лишь в одном направлении. Гнилое яблоко не сделать свежим, и нет выхода из поражения, когда человек сдался целиком и полностью или, что ещё хуже и ещё чаще бывает – сдал ближнего своего и за это получил свободу.

Недобрый компромисс – всякий, совершаемый за счёт ближнего. Счёт этот – больше, чем кажется. Несчастная женщина, согласная на грех, лишь бы уговорить таксиста, уступала не только за себя, но и за всех, кто ещё будет ловить такси. Нравственность, к сожалению, – не личная собственность. К сожалению, потому что иначе было бы намного легче торговаться. А так – даже вены не вскроешь с чистой совестью. Впрочем, у кого совесть чистая, тот вены и не вскрывает.

Добрый компромисс бескомпромиссно уступает только своё, только в обмен на какое-то добро (а ведь можно и злом торговать). А это означает, что компромисс возможен лишь с тем, в ком есть добро – почему компромиссы с большевизмом невозможны, равно как и с ещё некоторыми однокоренными явлениями. Они пугают даже смертью, и иногда смерть надо принять, отдав, естественно, жизнь – свою жизнь. Это не будет компромисс со злом. Это будет жертва – не злу, а Богу. Но жертва – высшая форма компромисса – мало кому грозит, а кому грозит, тот почему-то не считает, что чем-то жертвует. Такой вот компромисс страха с дерзостью, логики с верой, добра с любовью. В общем, - таксиста и пассажирки.

ЗАПОВЕДИ ДЛЯ ДОМА

НЕ КРУТИ РУЧКУ

"Чаще поворачивай стиль" ("Saepe stilum vertas", Гораций, Сатиры, X, 71). Латынь, античность, восковые таблички, на которых пишут палочкой… Вот эта палочка и есть "стиль", а поворачивать его почаще есть поэтический совет. То есть в буквальном смысле поворачивать стиль имело смысл, потому что один конец затуплялся, а второй еще был остер. А в смысле возвышенном - не прикипай к одному и тому же способу излагать свои мысли. Поэзия тут далека от реальности, потому что настоящий стиль можно было повернуть лишь один раз, а потом все равно надо было затачивать оба конца. Стиль литературный можно менять бесконечно.

Мудро! Человек-де, приобретая стиль, освобождается от немоты, от неспособности выразить именно себя, но очень скоро стиль сковывает человека, заставляет его мысли двигаться по невидимой колее. Теперь уже, чтобы освободиться, нужно сменить стиль. В сущности, литература здесь подчиняется общему закону жизни: человек склонен к окостеневанию, и полезно себя время от времени вздрючивать. Сменить стиль, имя, место жительства, принять монашество, а если ты уже монах, то посхимиться.

На эту мудрость глупость придумала достойный ответ, взяв за образец хамелеона. Да можно так крутить стилем, что в глазах зарябит, а скованность вся будет при нас. Потому и крутят, что ничем существенным заниматься не хотят. Вот русская история после 1917 года. По стилю - просто парад мод. Сперва позаимствовали стиль французский, с комиссарами, декретами и, естественно, френчами, что и означает "французский", правда, означает в английском языке.

Пришел Сталин и добавил к этому стиль американский, а отчасти и немецкий, поскольку сильных стилистических различий между гитлеровской Германией и негитлеровской Америкой не было. Пошли конвейеры в цеху, столовые с подносами по-вашингтонски в обеденный перерыв, "кормление грудью - почетная обязанность советской матери" и так далее.

Хитрость не в том, что волк умеет надевать овечью шкуру, это еще до основания Рима было отлично известно, и не в том, что волк может менять дубленки сколь угодно часто, отчего овцам только хуже. Хитрость в том, что сам процесс переодевания завораживает овец и превращает их в ходячие дубленки.

Сколько слез, пота, отчасти и крови было пролито при Хрущеве из-за стиляг - овец, решивших, что свобода от волков - в стиле стрижки. Не в первый раз в истории России боролись за подражание западному стилю, но в первый раз это шло снизу, совсем снизу. Сколько сил ушло в бородку под Хемингуэя, брюки под Пресли и мировоззрение под битлов - а чем кончилось? Система преспокойно, с удовольствием переварила отечественные варианты битлов, и Пресли, и Хемингуэя. И пошли они работать в райкомы и редакции всевозможных "Правд" и "Зарей коммунизма", и стучали, попивая бренди и попыхивая трубочкой, точно так же, как отцы их стучали, похрустывая кожанками. А другие были порядочными людьми с Хемингуэем или без оного.

Это не означает, что вовсе нет зависимости между формой и содержанием. Но зависимость эта скорее отрицательная: форма может только предупредить об опасности. Если от прохожего пахнет мочой, если он матерится и пошатывается, то вряд ли стоит спрашивать его, как пройти в библиотеку.

Правда, если он только матерится и пошатывается, не исключено, что он дорогу в библиотеку знает или даже в ней работает. В том-то и беда, что не так много заведомо гнусных стилей, и разумное существо, которым является человек, их обычно избегает. А как было бы хорошо, если бы все фарисеи оставались при том стиле, в каком их застал Иисус в первое свое пришествие. Но фарисеи давно освоили христианский стиль. Если бы все коммунисты оставались при брежневских бровях - но они быстро научились носить эротическую щетину и ругать коммунизм.

Стиль сам по себе ничего не гарантирует, но кое-какие выводы можно делать из динамики смены стилей. Тот, для кого стиль есть нечто чужое, вечно не попадает в такт и потому лихорадочно примеривает один стиль за другим. Там, где человек достаточно свободен, чтобы не подделываться под чужую жизнь, столетиями одни и те же цилиндры надеваются на скачки, одни и те же народные костюмы - на карнавалы. В России же "народный костюм" меняется чаще, чем парижские моды. Когда российский рабовладелец и его обслуга пытаются подделаться под американца, они суетятся, они перебарщивают, опережая самых передовых нью-йоркцев. В конце концов, тот же поэт, который советовал чаще менять стиль, сам-то свой стиль не менял.

Если взять более нейтральную сферу, то средний русский интеллектуал имеет (если уж имеет) несравненно более совершенный компьютер, чем американский, - поновее, помощнее, понавороченнее. Это происходит в силу того же закона, по которому в американских трущобах чаще встретишь шикарный лимузин, чем там, где живут нормальные люди. Провинциал чаще лучше жителя метрополии знает все ее достопримечательности, а грабитель банка лучше знает слабые места сигнализации, чем ее создатели. Хороший актер-англичанин, подчеркивал Честертон, лучше изобразит на сцене китайца, чем настоящий китаец. Ведь если свободный человек думает больше о содержании, то несвободные люди соревнуются между собой в том, кто лучше изобразит свободного. Советские люди часто отлично имитируют отсутствие советскости - собственно, падение советской власти было частью такой имитации.

Держаться подальше от собственного стиля - вот сухой остаток от совета почаще поворачивать стиль. Не так важно ворочаться, как важно не засыпать. В качества образца можно привести, тысячу извинений, религиозных людей - не только православных. Не так важно, какой формы митра, тиара, капюшон, как важно не придавать особого значения ни этой форме, ни этой митре. Именно там, где люди встречаются с абсолютным Содержанием, не имеющим абсолютно никакой формы, - можно ведь и так определить Бога, - они научаются обращаться с формой. Конечно, не все и не сразу, заметим, опережая злопыхателей. Но видеть всегда только провал - тоже ведь стиль, и как раз тот, который никогда не рано выкинуть.

НЕ ИСКУШАЙ КАРЛСОНА ТВОЕГО

Милый анекдот, в котором престарелый Брежнев просит Карлсона передать привет Энгельсону, точен: в России, стране победивших марксистов, Карлсона знали лучше Карла Маркса. Из прочих порождений фантазии Астрид Линдгрен с Карлсоном могла бы сравниться только Пеппи. У нее есть та же энергичность, а к тому же длинные ноги (недаром же у нее чулки длинные), отец - пират, абсолютная свобода и сундук с золотом.

Карлсон лучше Пеппи, так как он хуже: Пеппи слишком обаятельна и добра, она, собственно, не мечта ребенка, а ребенок, Малыш, только Малыш с идеальной семьей. (Идеальная семья, стараниями отцов, это как у Пеппи: пират-отец вечно отсутствует и только шлет сундуки золота.) Хороший человек, пусть даже он вечно за горизонтом, кристально ясен. Карлсон же таинственен, потому что он дурен до святости. Поэтому Карлсон остается интересным, когда все прочие герои детских книжек, от Буратино до трех мушкетеров, покрываются пылью. Он один - не обо мне, а о Другом, Другом во всем его приманчивом ужасе.

Другой - плох, и Карлсон весь плох, он страшный сон родителей и учителей, он ужас, летящий и во мраке ночи, и при свете дня. Завистливое, корыстное, эгоистическое, хвастливое, обидчивое существо. Тем не менее если кто-то достоин летать, то это именно этот мужчина в расцвете сил, не Пеппи, как вообще не маленькие или не очень маленькие дети.

Карлсон, разумеется, подвергался нападкам всевозможных ханжей, как и многие другие кошмарные герои сказок, из которых наименее социально и педагогически опасен Иван Дурак, и то лишь потому, что о нем прямо сказано "дурак". Это гонение на тайну доброго зла. Как будто мало в мире злого добра, добра ханжей и изуверов, так еще на нашу голову есть и доброе зло. Как его объяснить?

Доброе зло есть зло, у которого вынули корень. Этот корень - гордость. Настоящая, серьезная гордыня у Карлсона отсутствует начисто. Мы это чувствуем и относимся к нему, как Маугли к старой Белой Кобре, у которой высох весь яд, и даже лучше, потому что чувствуем, что у Карлсона яду никогда и не было. Все его пороки - наносные, не фальшивые, а именно наносные. Говоря схоластически, акциденции без субстанции, а по-нашему, бутылки без вина, даже этикетки без бутылок. Как удалось Линдгрен создать такой образ, есть чудо творчества. Она, разумеется, не первая, ибо Карлсон есть лишь детский вариант порочных героев и героинь английских романов XVIII столетия, которые были добры и милы, в отличие от окружавшей их ярмарки тщеславия. Конечно, доказать, что в Карлсоне нет гордыни, невозможно, как нельзя доказать, что есть гордыня в ханжах. Очевидное нужно очами видеть, а не доказывать.

Историки литературы вообще говорят, что некоторые ее жанры и шедевры, рождаясь для взрослых, постепенно оседают в детский мирок. То, что произошло с романами воспитания, намного раньше произошло со средневековой литературой, с благочестивыми баснями и аллегориями: они превратились в чудные, но все же детские шедевры Андерсена, а в нашем веке Льюиса и Толкина. Век полюбил Линдгрен больше Льюиса, Карлсона больше христоподобного льва Аслана и даже больше толкиновского Фродо. И дело не в какой-то особой обаятельности доброго зла, а в особой опасности злого добра. Волк в овечьей шкуре опаснее волка в собственной шкуре или даже в генеральском мундире.

Между тем в паре "Малыш и Карлсон" Малыш именно носит овечью шкуру, с бешеной скоростью из нее вырастая. У него еще все акциденции добрые, а субстанция ощутима дурная. Он уже вполне Каин своему брату. Кто из нас захотел бы жить с таким Малышом и кто из нас таким малышом не был? Малыш не какой-то выродок, наоборот, типичный представитель рода человеческого, за которого нельзя поручиться, что не убьет, не украдет, не предаст. Все пустяки, которыми он грешен, которыми все грешны, бьют в самое существенное, что есть на свете, - в человеческое сердце. А страшные прегрешения Карлсона: взорванные машины, затопленные квартиры - это, если приглядеться, действительно "пустяки, дело житейское", ущерб материальный, но не имеющий в себе ни малейшего посягательства на чью-то личность.

Доброе зло точнее было бы назвать злым беззлобием, ибо хотя корня зла в Карлсоне нет, а все же пороки-то налицо. Оказывается, однако, что пороки без порочного корня уже как бы и не совсем пороки, а то ли карнавальная маска, то ли школьный скелет из пластмассы, в общем, нечто не страшное. Эти признаки без самого зла могут пугать, как и пластмассовый скелет может пугать (хотя ничего страшного нет даже в обычном скелете), как может пугать обжорство, пока мы не убедимся, что нас объедать не собираются, а наоборот, усадят рядом и обкормят.

Таких пластмассовых скелетов очень много в Ветхом Завете. Кого из знающих Библию хотя бы в пересказах не удивляло, как это Бог может "ожесточить сердце фараона" или устроить потоп - и при этом в Нем видят доброго и многомилостивого? А почему смог Карлсон ожесточить фрекен Бок или гонять воров по крышам прямо в руки полиции?

Михаил Чернолузский (не Червонописский, заметим) отчеканил:

Но Карлсон - он един во всей Вселенной,
Парит он над землёй и неустанно
Следит, чтоб всё нетленное - нетленно,
Чтоб плюшки с шоколадом непрестанно,
Чтоб плюти-плюти-плют в любое время,
И чтобы в землю - семя, ногу - в стремя,
А знамя - в пламя - ну его в зюзюку...

Аминь, аминь. Сеятель сеет, а солдат - тоже должен сеять.

Ветхий Завет призывал не искушать Бога; в самом начале Своего пути, в пустыне, этот призыв процитировал, обращаясь к сатане, Иисус (Мф 4,7). Но когда Христос заговорил не с сатаной, а с людьми, Он призвал их к другому: просить Бога, чтобы Тот не ввел в искушение человека. Кто научился не просить у Бога потопа для ближнего (а ближний всегда достоин потопа) - это первый класс. Остаётся научиться не топить ближнего самому - это высший класс.

Так что, Карлсон, милый Карлсон, сущий на небесах, прилети к нам и играй с нами, и прости нам приземленность нашу, как и мы прощаем заземляющих нас, и не введи нас в искушение быть Карлсонами, но избавь нас от фрекенбокства.

НЕ СТАВЬТЕ ВЕЩИ НА СТУПЕНИ

Первый поезд, который пускали в Японии, показался японцам домом на колесах, и, входя в вагоны, почетные гости первого рейса сняли обувь - что по японскому обычаю полагается делать перед входом в дом. Обувь оставили на перроне как на пороге. Все были очень раздосадованы, когда не обнаружили своей обуви на станции назначения.

Человек, ставя себе какую-то жизненную цель, часто решает до достижения ее оставить кое-какую мелочь, облегчить багаж, чтобы удобнее было ехать. Хорошо, если дело ограничится "картиной, корзиной, картонкой". А вот, например, научная работа требует много времени - так почему бы не посидеть допоздна, а потом лечь, опустив молитву, кому нужна молитва, или посиделочки с женой-детьми, что вполне заменяет пару акафистов? Еще легче сберечь силы, не улыбнувшись лишний раз, не выслушав друга, не прогулявшись с детьми. Экономить, разумеется, приходится прежде всего на духовных ценностях - не на еде же и, особенно, не на питье же. Что за беда! на следующей станции всё доделаем.

Неудивительно, что человек у цели похож на себя, отправлявшегося в путь, не больше, чем гроб на колыбель. Удивительно, что часто до гроба доживает именно человек, а не тень человеческая, хотя на перроне оставлены были не сандалии. Отнюдь не сандалии! И перрон был не один… Человек сохраняет силы верить, надеяться, любить, хотя соответствующую мускулатуру не развивал годами. Не всегда неправы вокзальные плакаты: "Экономя минуту, теряешь жизнь".

Можно еще добавить: жизнь вечную. Страшно подумать, сколько совершенных рабочих, ученых, священников отзываются гулким звуком, когда Создатель стучится в их опустевшие сердца, - ведь идеала они достигли, оставив на перроне отправления слишком многое. Но, может быть, и не надо думать такие страшные думы? Зачем читать в чужих сердцах, у которых есть еще и презумпция невиновности, если под рукой свое собственное, а с ним, кажется, все в порядке?

После незадачливого знакомства с железной дорогой японцы, говорят, перестали относиться к вагону как к дому. Аккуратисты в любом другом месте, в поезде они позволяют себе бросать окурки на пол, плевать, мусорить. Где-то мы нечто подобное видели, и именно там, где взрослых людей предупреждают, чтобы они не ставили вещи на ступени эскалатора. А это означает, между прочим, что на финише мы не должны быть с пустыми руками. Это трудно: слишком легко решить, что самые чистые руки - это самые пустые, тогда как на самом деле пустота и чистота даже не антиподы.

ТЮТЕЛЬКУ - В ТЮТЕЛЬКУ

На международном конгрессе туннелестроителей обсуждают технику прокладки туннелей встречным способом. Как двум бригадам с противоположных концов горы выйти навстречу друг другу с наибольшей точностью? Выступает немец: "Благодаря использованию лазеров в Германии добились того, что расхождение не превышает метра". Выступает японец: "Благодаря использованию компьютеров точность удалось повысить до пятидесяти сантиметров". Выступает русский: "А у нас рулетка, и ничего: либо тютелька в тютельку, либо два туннеля".

Русская эта рулетка не только русская, судя по американской остроте насчет принципа четности: есть один правильный способ сделать что-либо, но человек всегда пробует два способа, оба крайние и крайне неправильные, и это называется творчеством. Впрочем, признать крайности крайностями можно, но это ничуть не облегчает вложение тютельки в тютельку, потому что золотая середина - никогда не между крайностями. Изучение гомосексуализма и лесбиянства не поможет понять, что такое нормальный брак. Чем подробнее мы будем изучать садизм и мазохизм, тем дальше мы будем от понимания того, что хочется считать нормой.

Крайности вовсе не обязательно порочны. Например, в истории письменности было две крайности: в Индии писали на пальмовых листьях, в Месопотамии на глиняных табличках. Если бы в этих странах вовсе не писали, вот это была бы порочная крайность (и она бывала во многих странах, о которых мы, естественно, уже никогда ничего толком не узнаем). Если бы пытались записать все происходящее, и это была бы крайность. Но до такого безумия еще ни одна культура не доходила.

Тем не менее записывать всё на листьях, которые гниют (а во влажном климате и довольно быстро гниют), - близко к тому, чтобы не записывать вовсе ничего, так что историки Индии поэтому довольно несчастные люди. Если в Индии и был свой Геродот, его труд не сохранился. А записывать на табличках или, в особо важных случаях, на камне - означает записывать навечно, но лишь самое важное. А кто решает, что - важное? И в результате история вавилонян известна немногим лучше, чем история древних индийцев. Правда, мы хорошо знаем, какой хотели бы видеть вавилонскую историю вавилонские владыки. Без этого знания можно было бы преспокойно обойтись.

Серебряная середина между пальмовыми листьями и каменными таблицами - пергамент, а золотая середина - это бумага, именно потому, что бумага не на вес золота. Бумага - остроумное превращение дерева в подобие легкого и тонкого камня. Но ведь это же не тютелька в тютельке, это все та же тютелька, достаточно дорогая, чтобы обычное частное лицо не имело возможности оставить миру память о себе. Один экземпляр автобиографии вряд ли сохранится, а издать книгу все-таки довольно дорого, да и книга не вечна.

Тютелька в тютельку в данном случае - это интернет. Не компьютер, а система компьютеров, принадлежащая всем, но при этом и каждому - и в то же время не принадлежащая никому в отдельности. Только в этой системе частное лицо может увековечить себя без больших затрат, не обращая внимания на сопротивление материала или его износ. Только в этой системе информация всегда доступна для всех (а если какая-то информация засекречена, то она уже не в этой системе и выглядит довольно глупо, как бубнение под нос какого-нибудь сумасшедшего, не желающего общаться с окружающими).

Правда, в этой системе вечное хранение информации зависит от доброй человеческой воли, но в этой-то человечности и есть правда! Каменная летопись, увековечивающая походы Сенахериба, существует сама по себе, не нуждаясь ни в ком - ну так и в этой летописи никто особенно не нуждается. В конце концов, ее ценность лишь в том, что она подтверждает записанное в Библии. Интернет и похож на Библию, которая тоже ведь много веков существовала в устной передаче от одного человека к другому - как интернет существует в передаче информации от одного человека (с компьютером) к другому.

Жить "тютелька в тютельку", между прочим, не только трудно, но и опасно. Русского человека с детства приучают, переходя улицу, посмотреть сперва направо, потом налево. Нормально же, конечно, смотреть не направо и не налево, а перед собой, прямо. Если горит красный свет, стоишь, зеленый - идешь. Нарисованы на асфальте белые полосы - идешь, не нарисованы - ищешь переход. Все это переносится и в политику: в России, голосуя, смотрят направо и налево, пугаются и голосуют так, чтобы не пустить к власти кого не надо. Посмотреть вперед, на суть дела - кто за какую экономику или политику, - это не для нас.

Классическим примером ротозейского обращения с тютельками может служить отношение людей к сторонам света. Запад и восток как объективная реальность подогнаны друг к другу идеально: где кончается один, там сразу начинается другой, пространства каждому уделено поровну и так далее. А люди сделали из Востока и Запада такие два туннеля, что и святых не вынесешь, в случае чего. Вот на всей планете запад с востоком сходятся, а у людей, изволите видеть, просто никак. Вон, восточные люди - сколько раз открывали Америку, заселяли, и каждый раз благополучно об этом открытии забывали и о переселившихся в Америку тоже. А западный человек со второй попытки так открыл Америку, что до сих пор остановиться не может.

Восточный человек предпочтет потратить время, лишь бы не тратить деньги. Западный человек предпочтет потратить деньги, чтобы сберечь время. Восточный человек и пространство предпочтет потратить на узкие переулки и крохотные клетушки, у него настоящая агарофобия, которая благополучно оправдывается: в узких улочках и маленьких комнатках тепло, весело и тесно, а на площадях только казнить удобно да перед начальством маршировать, с чем восточный человек готов смириться, если власть ему закуток оставит. А западный человек…

Впрочем, а есть ли он, западный человек? Иногда темной ночью, когда заснут телевизор на кухне и патриотизм в собственной душе, вдруг думаешь: а ну как нет вовсе никакого "западного человека", а просто живут люди в той самой тютельке, о которой так мечтается? Но это, конечно, было бы слишком обидно, если бы это было точно так.

ЗА ЛЕГКОСТЬ В ЧЛЕНАХ!

Охотники за ведьмами полагали, что общение с нечистой силой иссушает человека. Поэтому подозреваемых в колдовстве взвешивали, и недобор массы тела был подозрителен. В Голландии сохранились такие весы - не средневековые, а как раз поближе к нашему времени, как и вся охота на ведьм. Считалось, что помело может поднять лишь три пуда - полсотни кило (Н.Петрович, В.Цуриков. Путь к изобретению. М., Молодая гвардия, 1986, с.22). Собственно, взвешивали не только в Голландии (где городок Oudewater прославился только тем, что здесь взвешивали публично, честно). Тут и весы сохранились, и взвешивают, выдавая бумажку, что, мол, предъявительница сего весит меньше пятидесяти четырех килограммов... Это же мечта нынешней женщины - быть достойной такого "certificaet van Weginghe".

Есть какая-то связь между духом современности и ее же телом, между научно-техническим прогрессом и телесным регрессом. Надо было пройти путь от рубенсовских и рембрандтовских красавиц до манекенщиц.

Последние времена настали! Ведь пророк Даниил объяснял Валтасару, что в знаменитом "мене, текел, фарес" (что в переводе на русский означает "исчислен, взвешен, разделен", главное: "Текел - ты взвешен на весах и найден очень легким" (Дан. 5, 27). Толстые коровы - хорошо, тощие коровы - плохо, нужно еврея в премьер-министры. Хороший человек - толстый человек. "Пока толстый сохнет, тощий сдохнет". "Была хорошая русская девушка, а похудела - стала обычная европейская стервоза..."

И почему это с Востока, где бог счастья - толстый бог, всеми правдами и неправдами стремятся перебраться туда, где идеализируют тощих? А почему на Востоке, где толстые боги, население все больше худенькое, а в США тощие в основном на подиумах, а так все больше страдают от ожирения? Страдают, но от ожирения!

Жир выполняет у человека ту же функцию, что одежда: он скрывает тело. На Востоке одежды пышные - на крайнем Востоке крайне пышные, на Западе всё проще, проще, и в конце концов обтягивающее трико (и обтягивают иногда такие телеса, что, кажется, лопнет и трико, и тело). Известно, почему человек прикрывается, - стыдно. Похудание в этом смысле подобно разоблачению - сразу обнажается, каков человек на самом деле. Был толстый, добрый, улыбчивый, а похудел... Лучше бы оставался толстым!

Вот православное духовенство - оно все больше толстое. А кто видел толстого иезуита? И православное духовенство иногда оправдывается: мол, это от постной пищи. Увы, есть некоторые шрейкбрехеры, которые тоже не жируют, а при этом настолько худы, что могут пролезть в игольное ушко вместе с верблюдом. При этом деление на консервативное и либеральное духовенство не совпадает с делением на тощее и толстое. Есть тощие - презлые, есть тощие - добрые (консерватизм и либерализм, что уж там греха таить, обозначают это, самое простое и понятное деление).

Важна динамика. Хочешь спросить себя, кто ты есть, - похудей. Потом можно вернуться в прежнее состояние (без малейшего труда), зато будешь знать, каков ты на самом деле. А с другой стороны, зачем возвращаться? Кого может выдержать помело, тому для полета никакого помела не нужно.

ОБРАТНАЯ СТОРОНА ОКНА

Сколько "Windows" ни переустанавливай, а Гейтса ругать глупо. Во-первых, это конформизм - все ругают, так что звучит это "Билл Гейтс маст дай" (то есть, для не знающих компьютерного жаргона, Bill Gates dolzhen umeret') совершенно как "Распни Его, распни Его". Крусифай Билла Гейтса, крусифай хим... Во-вторых, нервирует не Гейтс, а название его программы - "Окна". Сама-то программа в точности повторяет макинтошевскую, так что раздражает не суть, а имя - "окно".

Окно загадочнее дверей или ворот, а уж те во все века почитались и освящались как место перехода из одного состояния в другое. Окно древнее двери, хотя кажется наоборот: в пещере или в землянке дверь есть, а окна нет. Но в том-то и дело, что и пещера, и землянка существуют под небом, которое есть одно большое окно. Библия утверждает, что потоп начался, ибо "окна небесные отворились" (Быт. 7, 11), и закончился, натурально, когда "Ной открыл сделанное им окно ковчега" (Быт. 8,6) и выпустил голубя. Из небесных виндоуз льется вниз вода, и ее чересчур много, из рукотворных виндоуз вылетает птичка и взлетает на Арарат. Отсюда еврейская поговорка, аналогичная русской "когда рак на горе свистнет": "Если бы Господь и открыл окна на небе, и тогда может ли это быть?" (4 Цар 7, 19).

Дверь, согласно анекдоту, есть простое устройство для прохождения сквозь стену, но об окне этого не скажешь. Окно даже можно определить как дверь, через которую ходить преступно ("французское окно", являющееся одновременно и дверью в сад, не случайно ассоциируется со страной фривольного обращения с нормой), но преступление это может быть свято. Если ограничиться, извините за неуместный оборот, той же Библией, то Святая Земля была завоевана в том числе благодаря тому, что иерихонская блудница Раав через собственное окно помогла израильским шпионам спастись вместе с накопленной информацией. "Спустила Мелхола Давида из окна, и он пошел, и убежал и спасся" (1 Цар. 9, 12). Справедливо и обратное: если природу гонят в дверь, она возвращается в окно.

Вольно или невольно, Гейтс намекнул прежде всего на небесные окна, когда сделал для виндов заставку с голубизной и облаками. Но у окна есть тайна: не совсем ясно, для кого оно. С дверью ясно: оно для человека, который проходит через дверь. Но через окно проходит свет, и было бы как минимум нескромно утверждать, что свет делает это ради человека. Свету совершенно все равно, есть перед ним окно или нет, это человек прорубает окно, чтобы залучить свет в гости.

Окно не мышеловка для света, окно - ловушка для человека, человека тянет к окну, чтобы посмотреть наружу. Там - мир, просторнее и примечательнее самой раздворцовой залы. По сравнению с этим миром человеческое жилище - ловушка, в которую попался бедный человек, слишком слабый, чтобы долго жить под открытым небом.

Человек по мере сил борется с окном. С развитием цивилизации ставни отошли в прошлое, но и сегодня в России больше людей сидят за решеткой в обычных, в том числе очень неплохих, квартирах, нежели в тюрьмах. Насчет воров - это все отговорки, боятся не вора, а мира. Окна боятся, потому что в окно может заглянуть Творец, и не случайно в отчаянии именно перед окном молилась Сарра, дочь Рагуилова: "Благословен Ты, Господи, Боже мой, и благословенно имя Твое святое и славное во веки: да благословляют Тебя все творения Твои вовек!" (Тов 3, 11). Молитва появляется, когда в нашей жизни появляется окно, через которое видно невидимое.

Компьютерная программа с названием "Окна" вызывает ощущение неловкости, которое тем больше, чем менее человек понимает его причину. Я гляжу в компьютер или компьютер глядит на меня? Кто из нас главный? Кто на кого глядит? Где настоящий мир - по эту сторону или, как в ситуации с обычным окном, по ту? Все эти окна, разворачивающиеся с легкостью необычайной, - уж не начало ли это предсказанного пророком Исайей: "Окна с небесной высоты растворятся, и основания земли потрясутся" (Ис. 24, 18). Кстати, чаще всего в Библии слово "окно" встречается тоже у пророка, у Иезекииля в описании рая, и какие окна - тридцать метров на пятнадцать. И где, в конце концов, единственное лекарство от этого беспокойства - экранная заставка в виде величественно сдвигающихся штор?

НЕ СПРАШИВАЙ

Вавилонскую башню не достроили из-за споров специалистов. Эксперты говорят на особом языке, который точнее бытового. Мир, однако, устроен так, что чем точнее мы его видим, тем меньше мы его понимаем. Кому все ясно, тот слеп наихудшей, духовной слепотой. Эксперты могут достичь согласия в пустяках вроде того, из какого пистолета выпущена пуля, но уже по вопросу о душевном здоровье человека разногласия будут нарастать, разные школы психиатрии будут утверждать вещи противоположные, в том числе и явно ложные. Эксперты по духовным вопросам - духовенство и богословы - самому неопределимому дадут пречеткое определение, вплоть до отделения одной церкви от другой.

Жизнь коротка, к помощи экспертов прибегать приходится, но эксперты в психологии экспертов напоминают, что сложность мира пустяк в сравнении со сложностью того, кто этот мир познает. Одна сложность хорошо известна: эксперт всего лишь человек, а потому не всегда удерживается на высоте человека, постоянно склонен превращаться в машину. Из многих возможных причин эксперт при прочих равных условиях обычно выбирает ту, которая связана с его специальностью: психиатр склонен все объяснять изменениями в психике, милиционер - преступностью, диетолог - нарушением обмена веществ.

Эта простительная механистичность ничтожна в сравнении с не менее простительной продажностью всякого эксперта. Чтобы стать экспертом, надо учиться, тратить время, но проблема в том, что кто-то тратит деньги, чтобы содержать и педагога, и ученика, а потом кто-то тратит деньги, чтобы эксперт был независим, чтобы врач не врал больному ради лишнего гонорара, чтобы милиционер не предупреждал бандита о готовящемся налете.

Большое зло таким манером можно предотвратить, а меньшее-то зло остается, да еще и вопрос, меньшее ли зло или полымя с хреном. Кто лучше военных разбирается в войне, лучше гебистов - в КГБ? По этой логике богословы решали, какие слова о Боге самые правильные. По этой именно логике коммунисты устраивали так, что военных контролировали военные, гебистов - гебисты, генсеков - генсеки. Результаты известны - если это можно назвать результатом.

Чтобы стать компетентным, нужно согласиться с ограничением своей компетентности. Чтобы стать богословом, нужно согласиться с контролем со стороны людей, плохо разбирающихся в богословии, но обладающих церковной властью. Чтобы оборонять родину, нужно согласиться подчиняться людям, которые посвятили себя нападению.

В результате единственным мнением, которым всегда можно и нужно пренебрегать, является мнение компетентных людей, даже если они пожелали остаться неизвестными - ибо по-настоящему компетентных людей в каждой сфере так мало, что они не могут остаться неизвестными. "Компетентные, желающие оставаться неизвестными", - всегда до ужаса некомпетентны.

Особенно нужно остерегаться экспертов там, где цвел большевизм. Тут три заповеди заключенных "не верь, не бойся, не проси" вытеснили старинное "доверяй, но проверяй". Стремление всех осчастливить привело именно к тому, что всякая проверка стала бессмысленной - как и доверие. Советский человек, в отличие от русского, перестал проверять - но не потому, что стал очень доверчивым, а потому что перестал доверять кому бы то ни было. Какой смысл дергать за бороду, если заранее знаешь, что она фальшивая? И другому сделаешь больно, и сам либо лишний раз разочаруешься, либо сделаешь вид, что не заметил фальши, либо, как это обычно и бывает, одновременно и разочаруешься, и сделаешь вид, что очарован тем, какая настоящая фальшивая борода.

Когда журналист спрашивает чекиста, правда ли, что он убил инакомыслящего, - чего ждет журналист? Что чекист сейчас горестно поникнет головой и скажет: "Увы, правда"? К сожалению, в определенной системе то же относится не только к чекистам, но и к политикам, банкирам, самим журналистам. Не имеет смысла доверять тем, кого не можешь проверить, - есть страны, где это практически все люди с властью, влиянием, деньгами. В такой стране лжецов бессмысленно брать интервью, потому что даже "от противного" истину вычислить нельзя, - это правда одна, а отступать от нее можно в бесконечном числе направлений, от центра уводит бесконечное множество радиусов. Но по крайней мере одну страну, где средства массовой информации в основном занимаются тем, что спрашивают у вероятных лжецов, правду ли они говорят, я знаю и знаю очень хорошо.

Конечно, в таких случаях принято ссылаться на презумпцию невиновности: мол, если правительство существует, а не посажено в тюрьму, значит, можно и нужно задавать министрам вопросы и публиковать полученные ответы. Почему всякого чиновника нужно подозревать в лояльности к своему ведомству, всякого наемного работника в том, что он не посмеет критиковать нанявшего его? Это рассуждение тем опаснее, что оно справедливо, но не имеет никакого отношения к стране, где в погоне за справедливостью отвергли право как принцип жизни.

В обычных странах подозреваемому в преступлении разрешается молчать, а если он и говорит, то ни его признание в преступлении, ни его самооправдания особого значения не имеют - смотрят прежде всего на улики. Но есть и сейчас еще страны, в которых главным доказательством считается признание обвиняемого, - впрочем, некогда все страны были именно такими. Цивилизация вышла из царства лжи, хотя, к сожалению, вышли из царства лжи еще далеко не все. И уж во всяком случае, не во всех странах именно подозреваемым, которых никак нельзя проверить, предоставляют править и считают их основными источниками информации.

Связь агрессивного осчастливливания с обманом прямая. Фантаст Айзек Азимов, сочинивший законы роботехники, первый из которых гласит, что робот не может причинять вред человеку, сочинил и рассказ о роботе-телепате. Окружающие прознали это и стали расспрашивать робота про самое для себя важное. Карьеристу этот робот говорил, что прочел мысли начальства - карьериста ждет повышение. Безнадежной влюбленной робот говорил, что предмет ее страсти на самом деле ее любит. Ученому - что все считают его гением.

Все были счастливы, правда, недолго, пока не поговорили друг с другом и не выяснили: все чепуха. Когда все пришли к роботу одновременно и стали его допрашивать, он просто сошел с ума, потому что не мог ни сказать правду (она повредила бы человеку), ни солгать (теперь ложь была проверяема, а потому опять же разочаровывала бы человека). Коммунизм и есть попытка удовлетворить всех словом, не творчеством, и спасение от него не в том, чтобы проверять, что о нас думают окружающие на самом деле, а в том, чтобы не пытаться это проверить и принимать незнание о чувствах окружающих как крест, а уверенность в их чувствах, которая тоже ведь, слава Богу, случается, - как незаслуженную и случайную благодать, на которую можно ответить встречной благодатью - проверять ближнего.

Собственно, расстояние до человека, близость с ним, и меряется смелостью, с которой мы дергаем его бороду, проверяем, сколько он нам дал денег, хорош ли его подарок. А самый ближний - Тот, Кто не рассердится ни капли, если Его дернуть за бороду, заявить Ему, что Он все сделал плохо, абсолютно несправедлив, потому что абсолютно всемогущ. Но, конечно, чтобы дернуть этого Дедушку за бороду, надо быть либо младенцем, либо святым, либо дураком, а кто боится быть таким, пусть дергают за бороды друг друга. Поэтому многие и предпочитают бритье наголо - единственный способ уничтожить различие между настоящей бородой и фальшивой.

Так что не надо мучить людей и спрашивать у священника, есть ли Бог или добр ли патриарх. Организация, давшая человеку время и книги, чтобы он стал богословом, тем самым запрещает человеку богословствовать во всю силу, вполне свободно, невзирая на интересы организации. Даже если Бога нет или патриарх плох, священник этого не скажет.

Не спрашивай у военного, можно ли не воевать. Не спрашивай у чекиста (впрочем, у любого чиновника), говорит ли он правду. Кстати, специалисты часто не говорят правду лишь потому, что сами ее не знают, как звонарь часто не знает, по ком звонит колокол. В этом есть огромный смысл: несовершенство экспертов обязывает человека оставаться человеком, существом полагающимся на разум, а не на экспертов.

Разум и в том, чтобы иметь специалистов и выслушивать их (уникальность России в том, что мы попробовали жить без экспертов... брр...), но и в том, чтобы военными командовали штатские, не наоборот. Примерно то же выражено в наименовании Папы "слугой слуг Божиих" - к сожалению, духовенство помельче редко считает свою паству своим начальством, да и про Папу скорее обещание, чем реальность. Главная специальность человека - быть человеком, и именно поэтому о смысле человеческой жизни не спрашивай человека, спроси прямо в лицо Того, ради Кого, собственно, и висит колокол.

ВЫВЕДИ КОРОВУ

Только концы у присутствующего слона и отсутствующего слона - одинаковы. "Вижу слона" - падеж винительный, окончание "а". "Нет слона" - падеж родительный, окончание опять же "а".

Зачем придумали падежи, зачем терзают ими детей, это отдельный разговор. Если уж предлагают отличать два совершенно одинаковых падежа, то надо давать и какой-то способ отлички. Способ есть: нужно вместо слона (козла, удава, идиота, коммуниста, христианина) подставить корову. Я вижу корову, но нет коровы.

Окончания разные - падежи разные. Так что, если среди ночи разбудить ученика, знающего этот секрет, и спросить: "В каком падеже нет коммуниста?" - он быстро ответил: "В падеже нет коровы, следовательно, в нём нет коммуниста, следовательно - этот падеж родительный".

Конечно, было бы лучше без коровы. Так ведь о том и речь! Как в притче о женщине, которая пришла к ребе и стала жаловаться на жизнь, на тесноту в избе, а он ей посоветовал завести в избу корову, пожить так недельку, а потом вывести. И помогло: через неделю женщина пришла и говорит: "Ребе, в каком же огромном и свободном доме мы живём!"

Вот чудеса науки! Много смутительного во всём, что любит человек, что он считает идеалом или, по крайней мере, дорогой к идеалу. Так много, что иногда кажется, будто только смутительное и есть, а идеала нет. Нет Церкви, есть скопище лживых и похотливых самолюбцев, собравшихся для взаимного самоукрепления в лжи и самолюбовании. Нет семьи, есть - ну, в общем, сказанное циником о Церкви вполне можно отнести и к семье. И так далее. Много чего нет.

Но ведь это все равно, что сказать, будто нет родительного падежа, а есть только винительный, есть лишь вина, и один у всего конец. Неправда! Достаточно ввести корову - то есть, представить себе, что мы имеем дело не с Церковью, не с семьей, а с коммунистической партией. Не с той компартией, которая влачит жалкое существование в каких-нибудь капстранах, не с той компартией, которая влачит не менее жалкое существование в России после того, как верхушка коммунистического варьете дружно переименовалась в президентов, банкиров и т.п., а с той компартией, которая ещё так недавно Россией правила. С тем коммунизмом, который есть отличный эталон всего античеловеческого, в какой бы идеологии, религии, культуре оное не обреталось.

Сам Соломон во всей славе своей не мог себе позволить того, что позволяла себе та компартия. Впрочем, не больно и хотелось. Соломан мог сблудить, мог убить, но он не мог замкнуться в надменном вранье, в абсолютной глухоте, он не мог ограничить свою жизнь вещанием сверху вниз. Он же всё-таки был еврей, а еврею будет просто скучно в роли тоталитатора (нет, кажется, такого слова, но если деспотизм - у деспотов, то тоталитаризм у тоталитаторов, они ведь приговаривают: "То-то!").

В любой структуре живёт своя корова - то есть, есть своё коммунистическоё. Это не повод унывать. Уныние было бы уместно, коли отличить коммунистическоё от нормального было бы невозможно. А так - пожалуйста: посмотреть, что из очередной проповеди мог бы сказать коммунист? Призвал бы коммунист к запрету иеговистов или мормонов? Призвал бы. Сказал бы коммунист, что людям (ударение на последнем слоге) нужны не журналисты, а пастыри - ну, секретари парткомов? Сказал бы. А главное: промолчал бы секретарь парткома в ответ на жалобу или просьбу, не подкрепленную никаким влиянием? Промолчал бы. Три четверти из того, что говорят христианские (и нехристианские) начальники сказал бы секретарь парткома, и девять десятых из того, что бойкотируют они, пробойкотировал бы и он.

Секретарь парткома только не сказал: "Христос воскресе!" Он и не промолчал бы, он бы возразил. Он не присел бы поговорить с иноверцем, да и просто с рядовым коммунистом, он бы вообще не оказался с ними рядом, потому что как электрон размазан по поверхности атомного ядра, так номенклатурный деятель размазан по конференциям и заседаниям. Секретарь парткома мог говорить, мог молчать, но в любом случае, он и говорил, и молчал не по-людски по той простой причине, что у него власти было больше, чем свободы.

Всё то, что (при перемене определённых слов) мог бы сказать секретарь парткома является не слоном, а коровой, не творческим падежом, а обвинительным. Кто облечён властью, должен заботливо выводить этих коров из своей жизни, кто подвластен - тоже. Да, какая-то власть есть у каждого. Только больше всего священные коровы коммунизма причиняют вреда на высотах. Коммунисты как раз очень любили защищать свои грехи, грехи диктаторов, призывая своих подданных сперва вытащить бревна из их верноподаннических очей. Они даже рассказывали, будто Ленин всегда готов помочь и ухватит за самый тяжёлый конец этого бревна.

Если вывести корову, много ли останется? Немного. Но уж что останется, будет не сухим остатком, а остатком спасённым, остатком свежим. Из грязи, в которую превращают любой родник коровьи копыта, вдруг забьёт свежая и чистая вода. Сперва будет немножко страшно - не потоп ли, а затем мы скажем, как та несчастная сперва и счастливая потом женщина: "В каком же огромном и свободном доме мы живём!"

НЕ ЗНАЙ

Знание - сила, а подчас и насилие. Даже чаще знание - это насилие, грубое и бесчеловечное. Таково все ненаучное, донаучное знание, которое когда-то было единственным видом знания, да и сейчас количественно преобладает. Знать, что завтра взойдет солнце, - тоже, конечно, знание. Но сила вовсе не в этом знании, сила в том, чтобы знать: "восход" - это поэтический образ, на самом же деле земля вращается вокруг солнца. Конечно, есть еще и высшее знание - верить, что Бог "повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми" (Мф 5, 45). И это знание - сила, но уж, конечно, не для покорения природы и укомфортабливания жизни.

Кто знает, что Бог имеет отношение к солнцу и что при этом солнце не есть Бог, тот не обязательно щеголяет этим знанием. Даже лучше делать вид, что ты этого не знаешь. Такое напускное незнание часто есть лучший способ представить Бога людям, если, конечно, одновременно человек светит и злым, и добрым. Точно так же лучше делать вид, что не знаешь ничего о завтрашнем восходе или о том, что роющий другому яму под суком, на котором сидит, сам в эту яму и упадет.

Беда ведь не в том, что мы знаем о восходе, а в том, что мы знаем и о закате. Мы знаем, что есть добро и есть зло, и это страшно мешает нам познавать мир. Слишком легко автоматически расклассифицировать все, что произошло, происходит и будет происходить на эти две категории: хорошо - плохо, добро - зло. И выходит вовсе не знание, а пошлость (или мудрость) народных поговорок, которые всегда ходят парами, на каждое утверждение есть противоположное. Вроде бы знание, а на самом деле просто настроение.

В хорошем мы настроении (или считаем себя обязанными изображать оптимистов), мы утешаем: "Юнкер Шмидт, юнкер Шмидт, лето возвратится". В плохом настроении - мы разводим руками: "Иерусалим будет разрушен!.. Все суета сует..."

Прямо библейские пророки, предвозвещающие то исход из рабства, то увод в рабство. Но в библейские времена пророков были тысячи, как оптимистически настроенных, так и пессимистов, а настоящих из них было два десятка за тысячу лет, и отличались они тем, что ничего не знали, очень четко свое незнание сознавали и с некоторым отчаянием передавали - не знание, нет, а голос Божий, который потому, возможно, и говорил через них, что они сознали свое незнание.

Незнание - сила, когда оно не претендует быть знанием. Но такого незнания очень мало, а намного чаще встречается незнание - слабость, даже незнание - подлость. Когда грех требует его "понять", то есть "познать", - это приглашение поучаствовать в таком незнании нравственных норм. Но ничуть не лучше, когда невежда имитирует знание. Делается это очень - на словах - просто. Пойманный на вранье или просто на ошибке человек говорит: "Я так и знал, что ты это скажешь!" Если это устное высказывание, вид у говорящего должен быть настолько пренебрежительный, насколько это возможно для пойманного с поличным человека. Если это пи