НУЛЕВОЕ ЕВАНГЕЛИЕ

Размышления о евангелии Фомы

Яков Кротов

Москва, 2022 год

Эта книга и другие мои сочинения находятся и на моём сайте: krotov.info, там они проиллюстрированы и снабжены линками, отсылающими к текстам на ту же тему. Я сохраняю за собой все авторские права.

Москва, 30 января 2022 года.

Почему «нулевое»?

Евангелие от Фомы сразу же окрестили пятым евангелием, но оно на самом деле нулевое. Евангелие — о том, что в Царстве Божием не распинают, в нём Сын Божий распят и воскрес, такая вот своеобразная страна. Но в евангелии Фомы ноль распятия и нуль воскресения.

В евангелии Фомы нет и отрицание распятия и воскресения, нет отрицания «исторического Иисуса». Это нулевое евангелие, потому что это всё-таки не евангелие, а то, что мы привыкли называть нагорной проповедью. Скорее всего, нагорная проповедь (в евангелии от Луки Господь Иисус произносит её, кстати, спустившись с горы) составлена на основании какого-то сборника изречений Иисуса, сходного с евангелием Фомы.

Такие сборники изречений мудрецов были очень распространённым жанром в древности, да и в наше время издания афоризмов пользуются большой популярностью.

Распятие и воскресение не упоминаются в евангелии Фомы не потому, что составители и читатели сборника не считали Иисуса реальным человеком, не веровали в Его Воскресение, а потому что им казалось самоочевидным: да, родился, был распят и воскрес. Это все верующие знают, зачем об этом писать. Вот научить жить в соответствии с этим знанием и этой верой — нужно, для этого и сделан сборник важнейших изречений.

От абсолютного большинства мудрецов, учителей, проповедников того времени только и остались разрозненные изречения.

Какое же счастье, что нашлись люди, написавшие биографию Иисуса — связную, выстроенную в соответствии с литературными нормами греко-римской литературы, начиная с названия («евангелие» это совершенно конкретный тип литературного произведения — мы бы сегодня сказали, «манифест»).

Счастье и то, что сохранилось «евангелие Фомы» — оно помогает лучше представить историю христианства в самые первые годы и десятилетия. Представить историю христианства и сделать свою жизнь частью этой историей. Какие слова Иисуса тут «подлинные»? Это не главный вопрос. Главный вопрос — какие слова верующего, какие поступки верующего, какие жизненные идеалы верующего подлинные, подлинно соответствуют любви Божьей, открытой в рождении, жизни, распятии и воскресении Сына Божьего Иисуса Христа.

Эта книга не научное исследование евангелия Фомы, но и не только самостоятельные размышления об этом евангелии. Это и обзор имеющихся исследований, это рассказ о тех открытиях, которые сделали учёные за несколько десятилетий, это и попытка соединить данные научных исследований с личной верой. Конечно, научные исследования это не что-то однородное, не конвейер, где постепенно из сырья производят готовый предмет. Это, скорее, арена Колизея, где происходят настоящие, пусть и бескровные, к счастью, сражения. На очень вежливом языке, но крайне свирепые, тем более, что зрителей мало, а страсти нешуточные. Конечно, обзор такого увлекательного процесса не может быть «объективным», но главное — не скрывать своей позиции и причин, по которым одно научное направление представляется более верным, чем другие.

IV в. Лист с текстом евангелия Фомы, хранящийся в Британском музее. Неполный текст 1-7 изречений. На обороте перечень земельных участков.

Откуда взялось евангелие Фомы

«Евангелие Фомы» было найдено в 1945 году египетским фермером Мухаммедом Али аль-Самманом в Джабал аль-Тарифе в 5 километрах от города Наг-Хаммади.

Наг-Хаммади город немаленький, 42 тысячи жителей, производят сахар и алюминий. В январе 2010 года тут произошла трагедия: трое мусульман напали на коптов, христиан, и застрелили девятерых человек.

Джабал аль-Тариф это руины древних монашеских келий и некрополь.

Аль-Самман нашёл не только «Евангелие Фомы», но и ещё дюжину рукописей.

Точные обстоятельства находки неизвестны: скорее всего, местные жители разыскивали древние могилы и их грабили, рукописи могли быть именно в могиле. Такая «чёрная археология» противозаконна (и очень вредит науке, раскопки требуют огромной точности), поэтому вполне доверять путаным рассказам Аль-Саммана трудно. Вроде бы все 13 рукописей хранились в одном большом сосуде.

Аль-Самман продал рукописи каирскому Фокиону Таносу, а после революции 1952 года они были переданы в Музей Каира. Только несколько листов попали в Европу: одну рукопись приобрёл психотерапевт Карл Юнг, и вернули её египтянам не целиком.

Все рукописи это кодексы, не свитки, а книги размером с машинописный лист, написаны не позднее IV века (в их переплётах были использованы обрывки документов этого времени). Все они на коптском языке, точнее, на двух его диалектах: ликопольском и саидском. Все они – переводы с греческих сочинений. О существовании евангелия Фомы было известно давно, оно упоминалось древними авторами. Когда обнаружился этот текст, стало понятно, что многие цитаты из него на греческом – подлинные, но около трети изречений оказались неизвестными историкам. Публикуют евангелие Фомы обычно с воспроизведением не только коптского текста, но и соответствующих греческих цитат, если они известны (например, издание Саймона Гейтеркола 2014 года, доступное в интернете). Кроме того, три небольших отрывка евангелия Фомы на греческом нашли при раскопках в Оксиринхе (P.Oxy 1, P.Oxy 654 , P.Oxy 65).

В 13 книгах Наг-Хаммади 45 сочинений, из них некоторых в нескольких экземплярах. Большинство широкой публике не интересны. То, что некоторые тексты в нескольких экземплярах может указывать на случайность комплекта: это не библиотека, принадлежавшая одному человеку. Не ясно и то, зачем были собраны рукописи: они отражают мировоззрение одного читателя, одной религиозной группы или нескольких, собраны для чтения почтительного или их собрал публицист, желавший обличить разнообразных инаковерующих (как это делал во II веке Ириней Лионский).

Не ясно, когда было написано евангелие Фомы. Видимо, после евангелий Марка, Матфея и Луки. Скорее всего, во II столетии. Однако, оно по жанру резко отличается от упомянутых трёх текстов. В нём нет описания биографии Иисуса, это сборник Его афоризмов. Такие сборники изречений почитаемого автора – очень древний литературный жанр. Учёные предполагают, что сперва именно такие сборники использовались верующими в воскресение Иисуса, а потом уже на их основе (и на основе других источников) были написаны евангелия Марка, Матфея, Луки, Иоанна.

Евангелие Фомы очень популярно у сторонников идеи, что христианство не так интересно как гностицизм. «Гностицизм» от слова «гнозис», «знание»: так называют ряд движений древности, которые делали акцент не на вере в Иисуса, а на познании устройства духовного мира. Обычно гностики проповедовали дуализм: материальный мир опасен для духовного здоровья. Особенно опасен брак (тут гностики походили и на христианских монахов, и на античных пифагорейцев).

Некоторые рукописи Наг-Хаммади безусловно гностические. Но именно в евангелии Фомы характерных только для гностиков терминов как раз и нет. Слово «знать» встречается часто, так оно и в других евангелиях очень часто, особенно у Иоанна. Тем интереснее внимательно читать евангелие Фомы, сопоставляя с «обычными»: это помогает проникнуть в духовную жизнь I-III столетий.

Рукописи, найденные в Наг-Хаммади

Евангелие Фомы: «авторское кино» опережает «широкий экран»

Чтобы понять евангелие Фомы , нужно помнить, что предки были не дурее нас, а возможно, отчасти и умнее. Мы легко читаем «про себя», а во времена Иисуса так не умели. Кто-то один читал вслух, другие слушали. Даже самому себе читали вслух.

Нам легче читать, потому что мы читаем текст с пробелами, с запятыми и точками, с делением на абзацы, с выделенной прямой речью. За каждым знаком препинания, за каждым средством разделить текст, чтобы читать было легче — какой-то гениальный изобретатель, и не нам, юзерам, удивляться, что такого сложного в изобрести запятую. Лучше понять, что есть ещё куча чего изобретать, и потомки, можно надеяться, будут удивляться — чего предки так тупили, когда надо было в интернете сделать так, так и эдак.

Впрочем, в каких-то моментах мы ровно в той же точке, что Фома, Иисус и Гай Юлий Цезарь. Например, всегда существовали и будут существовать слова — не омонимы, нет, а просто слова, смысл которых зависит от интонации. Иногда помогают кавычки — ну ты «гений». Но это на письме, в устной речи тут может помочь предлог: «Ну ты и гений». Чаще помогает контекст.

Например, «гражданин». С первых же лет ленинской диктатуры слово приобрело издевательский оттенок: ведь гордое название «граждане» присвоено было, вместо «подданные е.и.в.», а прав не только не дали гражданских, но и срезали те, что были при е.и.в. Поэтому один герой, когда к нему обращаются «гражданин», советует заменить на французский оригинал, «ситуайен».

Заметим только что мелькнувшее слово «герой». Любой читатель понял, что оно было употреблено как синоним слова «литературный персонаж». Не иронически и не хвалебно. Без труда понял? Не совсем, но труд был не очень обременительный.

Если говорить о евангелиях, то тут ровно та же история со словом «иудей». В евангелии от Иоанна оно постоянно употребляется в двух разных значениях. То все присутствующие иудеи — что логично, а то вдруг Иисус спорит с иудеями. А Иисус кто — китаец?

Читатель — и слушатели — евангелия от Иоанна понимали разницу «на лету». Скорее всего, декламатор подчёркивал разницу интонацией, тут достаточно слегка изменить голос.

Полный аналог этому казусу — слово, начинающееся на «ж» и заканчивающееся на «ид». Антисемиты обычно заявляют, что это не оскорбительное слово — вон, в польском, в украинском, у Толстого-Лескова-Чехова... У Чехова не оскорбительное, а у антисемита оскорбительное!

Впрочем, это слова потенциально ругательные. В евангелиях, к счастью, больше слов потенциально хвалебных, даже прославляющих. Тут и начинаются проблемы. «Сын Человеческий» — особый смысл вкладывали в этот термин? Но ведь он в евангелиях употребляется и как обозначение любого человека! Как отличить?

Анализом, конечно. Мозговым штурмом. Это и есть наука.

В евангелии Фомы, к примеру, вообще нет слова «христос». Напрочь! То есть, можно сказать, что это не христианское евангелие. Однако, вспомним: ведь и в канонических евангелиях рассказывается, как Иисус спросил учеников, кем они Его считают, и Пётр — очевидно, набравшись смелости — сказал «Ты Христос». Значит, до Петра так не говорили. Это было открытие Америки.

Зато в евангелии Фомы трижды употреблено очень милое обозначение Иисуса: «Живой». Сегодня мы говорим «воскресший», но «Живой», конечно, лучше. Во-первых, потому что напоминает, что есть такой Живой, в сравнении с Которым мы все трупики. Во-вторых, «Живой» — это как самый первый возглас, когда кто-то увидел Иисуса воскресшего. Живой! И добавил, возможно, «не фига се» или «ё моё». Чтобы отличить это «живой» от всех других «живых».

Впрочем, кажется, что самое первое наименование Иисуса и у Фомы отсутствует — а вот в других евангелиях уцелело. Назорей! Кажется, уже Матфей не вполне понимал смысл этого названия и крайне неудачно пристегнул его к Назарету. В иудаизме же — в Талмуде — Иисус именно «Ноцри». Матфея сильно ругать не надо — язык очень гибок, и такие «народные этимологии» вполне нормальный литературный приём, в Торе употреблённый десятки раз. Опять срабатывает гибкость языка. Если вам скажут «там запорожец» или «там москвич», вы долго будете раздумывать, идёт речь о человеке или об автомобиле? То-то. Когда слепому говорят, что шумиха из-за Иисуса Назорея, слепой сразу понимает, что речь идёт о ком-то очень хорошем и начинает льстить: «Сын Давидов!» Поднимает ставку, так сказать.

И срывает банк. Чего и всем желаем: найти своё подлинное имя, найти подлинное имя, на которое откликнется Бог, найти для каждого живого существа такое имя, что кончится разъединение и начнётся общение.

* * *

Фома описывает Иисуса самым простым способом: называя Его. Сравнения, эпитеты, а не более привычные нам описания действий: «Лев Толстой очень любил детей», «Лев Толстой ушёл из дому». Если бы Фома писал о Толстом, он выбрал бы сотню изречений Толстого, о жизни Льва Николаевича не рассказал бы ничего, зато именовал бы его Зеркалом, Глыбой, Человечищем. Конечно, если бы Фома был последователем Ленина.

Самое первое описание Иисуса во 2 изречении Фомы: Иисус призывает искать. Заметим, что это полностью повторяется в Мф 7:7, в ставшем идиомой выражении «ищите и обрящете».

Это описание можно сопоставить с современным представлением о научном знании как вечном поиске — в противоположность застывшему религиозному догматизму. Только это будет анахронизм, а главное — в Библии есть призыв искать. Это постоянный мотив литературы премудрости:

«Премудрость возвышает сынов своих и поддерживает ищущих ее» (Прем 4:12).

Прямо из книги Притч (1:28) перешла в Фому реплика: «будете искать меня и не найдёте». Так и они в Четвероевангелии, у Ио 7:34.

Премудрость говорит — и Иисус говорит. Премудрость призывает искать — Иисус призывает искать.

Что ищем? Чем вознаграждается поиск?

Во-первых, отдыхом. Премудрость Соломонова: «праведник, если и рановременно умрет, будет в покое» (4:7).

Да-да, и у Мф Иисус говорит: научитесь у Меня и найдёте покой (11:29).

Во-вторых, царством. Бен Серах говорит о том, что нашедший Премудрость получает царство. Прямо об этом в Премудрости Соломоновой:

«Начало ее есть искреннейшее желание учения, а забота об учении — любовь, любовь же — хранение законов ее, а наблюдение законов — залог бессмертия, а бессмертие приближает к Богу; поэтому желание премудрости возводит к царству» (6:17-20).

Бен Серах поэтичнее, премудрость — как царская мантия и корона:

«Как одеждою славы ты облечешься ею, и возложишь ее на себя как венец радости» (6:32).

Царство для Фомы — это царство небесное (20, 54, 114), Царство Отца (57, 76, 96-99, 113), просто «царство» (3, 22, 278, 46, 49, 82, 107, 109, 113).

Что отличает Фому от Четвероевангелия, так это убеждённость в том, что Царство Небесное — здесь и сейчас. Не в будущем. Оно наступило. В Новом Завете эта убеждённость тоже есть, но она соседствует с ожиданием царства в будущем, с апокалипсическими ужасами. Фома — никакого апокалипсиса. И это крайне важно: оказывается, не обязательно считать, что всегда ожидание Страшного Суда — изначальное состояние, которое потом остывает. Изначальным может быть как раз уверенность, что Суд уже состоялся в самом явлении Иисуса, а вот нарастать будет как раз ожидание суда в будущем.

Есть у Фомы и слово «сын Божий», но относится оно не к Иисусу, а к верующим в Иисуса. Праведники — дети Божии, сыны Божии (5:5, 2:13). Фома тут повторяет сказанное в Премудрости Соломоновой: враги праведника возмущаются: «Объявляет себя имеющим познание о Боге и называет себя сыном Господа» (2:13). Это ровно тот же упрёк, который бросали распятому Иисусу (Мф 27:43). 2Сказал: Я Божий Сын». Много о Себе возомнил!

Сегодня нам привычно считать, что «сын Божий» — только Иисус. Но апостол Павел в послании гагатам называет христиан именно детьми Божьими (4:6-9). Так предложение Иисуса молиться Богу как Отцу — об этом же. В Ио 15:15 Иисус: «Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего». А знаменитый эпизод, когда Иисус говорит, что братья ему не те, кто хочет оттащить Его от Иерусалима, а те, кто слушают Его проповеди (Мк 3:34).

Так что 50 изречение Фомы лишь кажется загадочным: мы пришли от света, мы его сыновья, у нас движение и покой. Всё это — просто признаки ищущего Премудрости.

То же представление о Премудрости как источнике света и покоя — в кумранской рукописи «Устав общины».

Свет — четвёртая постоянная тема Фомы. В Премудрости Соломоновой грешники сокрушаются: «Свет правды не светил нам, и солнце не озаряло нас» (5:5).

Конечно, сразу вспоминаются неразумные девы с погасшими светильниками.

Премудрость участвовала в творении мира, все люди вышли из неё (77), все люди имеют внутри себя премудрость и потому могут искать её (Фома 3, 24, 77, 113). Свет есть в человеке, но нужно усилие, чтобы с ним соприкоснуться.

Покой, воцарение-царство-царствование, сыновство, свет, — всё то, что Премудрость обещает людям. При этом Фома ни разу не употребляет слова Премудрость! Это поразительно, учитывая, что апостол Павел говорит, что Христос «Божья сила и Божья премудрость» (1 Кор 1:24), у Луки Иисус говорит о Себе: «Оправдана премудрость чадами ее» (7:35).

Возможно — как предположил Дэвис — что Фома сознательно избегал термина, чтобы его не заподозрили в гностицизме. Не помогло, как известно. Возможно и другое: что Фома рассчитывал, что читатель поймёт, что Иисус и есть София. София «настоящая», «подлинная». Есть, конечно, и отличие Иисуса от Софии. Премудрость — понятие, аллегория, абстракция. В конце концов, этот термин выражает примерно то же, что современный термин «Просвещение», «прогресс», «цивилизация». Прогресс освещает путь, прогресс поощряет поиски, прогресс делает людей сопричастниками творчества и всемирного царства света. Но прогресс не живое существо. А Иисуса — живой.

Ученики у Фомы 8 раз спрашивают Иисуса, Кто Он  (24, 37. 43, 52, 91) и куда ведёт (18, 5, 113). Все ответы Иисуса сводятся к одному — Я перед вами здесь и сейчас, живой. Вам нужно определение и планы на будущее или живой Я? Я, живущий сейчас внутри вас, свет внутри вас и перед вами.

О Премудрости тоже писали, что она даёт людям долгую жизнь и богатства (Притч 3:16). Но это жизнь тутошняя, временная. Иисус — совсем другая жизнь. Жизнь Божия. «Живой» трижды употреблено применительно к Отцу (3, 50, 37). Иисус оказывается, как сегодня сказали бы теологи, «единосущен» Отцу. Сказали бы — и говорят, и написано, только никому ничего непонятно. Объяснение, нуждающееся в ещё больших объяснениях. Лучше ли метод Фомы? Не описать, а нанизать эпитеты так, чтобы Иисус совпал с Богом не на уровне слов, а на уровне образа? Может, и не лучше, но и не хуже. Фома нигде не вкладывает в уста Иисуса: «Я сын живого Отца», но о Боге как о «моём Отце» Иисус говорит (61, 99). Саломее Иисус говорит о Себе: «Я Тот, Кто есть», и далее идёт почти та же формулировки, которые нанизаны у Иоанна в 17 главе: Отец дал всё Сыну. 2Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Мф 11:27). А уж что сказано о свете в «обычных» евангелиях — и «Я свет миру», и призыв быть светильниками миру…

Иисус у Фомы не просто вытесняет Премудрость, занимая её место. Литература премудрости говорит, что София участвовала в творении — то есть, как выразился Эйнштейн, что Бог не в кости играл, когда создавал космос.

Замена премудрости Иисусом имеет ещё одно важное следствие. Книга Притч говорит о том, что Бог создал Софию перед тем, как начать творить мир (8:22). Значит, если Иисус  — подлинная Премудрость, то именно Иисус — до всего материального. Обращение к Иисусу — обращение к великому Началу (18), и это Начало переживёт «сворачивание» неба и земли (111). Человек становится тем, кто сотворён до того, как был сотворён (19). Верующий — сотворён в Христе, раньше космоса. Тут Фома, опять, не говорит ничего сверх того, что есть у Павла в рассуждении о Христе как Софии (1 Кор 2:7-10).

Такой взгляд на евангелие Фомы — результат анализа текста, который произвёл Стивен Дэвис. Поддержал Дэвиса и библеист Мартин Хенгель, который подчёркивал, что взгляд на Иисуса как Того, Кто был до создания мира, чрезвычайно «иудейский». Сегодня читателю Нового Завета кажется, что самый первый вариант, «настоящий» — это рассказ о Рождестве у Луки и Матфея, с волхвами и пастухами, а вот Иоанн с его «в начале было Слово» это уже позднейшее философствование греческое. На самом деле, наоборот. Это не означает, что Фома не считает Иисуса рождённым во плоти человеком — считает, конечно. Вопрос в акцентах.

Есть один нюанс, который Дэвис не отметил, но который представляется вполне возможным. Иисус «унаследовал» от Премудрости сравнение с родником — и в Фоме, и в Четвероевангелии Христос систематически сравнивается с родниковой водой, дающей вечную жизнь. Но есть у Фомы преинтересное изречение 11 о том, что мёртвые не живут, а живые не умирают. Понятно, что «мёртвые2 и «живые» тут употреблено в переносном смысле, «духовно мёртвые», «во Христе живые».

Это изречение сохранилось у Ипполита Римского в более исправном виде, где ясна симметричная структура мысли: люди едят мертвечину и она становится частью их живого тела, насколько же важнее для вас есть живое. «Жить Живым» — формулировка у Фомы, 111.

Тот же образ еды в изречении 7: правильно, если человек съест льва и лев станет человеком, но горе человеку, которого съест лев, и лев станет человеком».

Это может быть прямое указание на Евхаристию. Если человек съел котлету, то мясо котлеты, мёртвое мясо, становится частью живого тела человеческого. Если же человек ест — как сказал Иисус — Тело и Кровь Иисуса, то он становится частью Иисуса.

Конечно, хотелось бы, чтобы Фома изъяснялся «в лоб». Но такой способ сочинительства как раз указывает на очень раннее написание текста. Лучше не записывать самое главное из происходящего на собраниях верующих в Иисуса, чтобы посторонние не знали. Точно так же учёные считают, что Фома, хотя не говорит «в лоб» о крещении, но подразумевает именно его, когда говорит об «одеждах», о раздевании, наготе, исчезновении противоположности мужского и женского  (22, 37), наконец, о необходимости быть «детьми» — аналог более позднему «родиться вторично» (3, 5, 15, 21, 37, 46, 101).

* * *

Евангелие Фомы сперва кажется очень странным, но ведь и даже детские книжки устаревают со временем. Составители того комплекса книг, который мы теперь называем «Новый Завет» не включили в него не только евангелие Фомы, но и, скажем, очень древний и очень умный текст «Учения Двенадцати», куда более лёгкий в восприятии. Были они правы или нет? Правы они были в том, что евангелия, в которых изречения Иисуса соединены с биографией Иисуса, читаются значительно легче.

Евангелие Фомы можно сравнить с «авторским кино», где часто нет сюжета вообще, где на экране идут формально не связанные между собой кадры. Поле под ветром… Ручей несёт мусор… Человек идёт со свечой по сухому бассейну… Фильм о супергерое, конечно, куда понятнее, даже ребёнку.

Только вот как раз ребёнку понятнее, а взрослому не так уж интересен. В этом смысле евангелие Фомы, возможно, как раз ближе современному человеку. Иисус как супергерой, победитель смерти и всего плохого, очень понятен и при этом совершенно не понят. Понятно, что не убивать надо ещё с большей силой, чем до Голгофы, но что-то убиваем и убиваем… Потому что у Иисуса Своя жизнь, Свой сюжет с поворотами, а у нас своя… Может быть, каждый верующий может и должен написать своё евангелие именно из таких вот проблесков, звёздочек… Не адаптацию «обычного», откуда выкинуто всё непонятное, а прямо наоборот — евангелие необычного, евангелие того, что именно меня пронзило и пригвоздило.

1. Тайное —  зародыш явного

«Это тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал Дидим Иуда Фома» (евангелие Фомы, 1).

Надо понимать, что Евангелие Фомы не называет себя «евангелием». Как и большинство книг древности, оно вообще не имеет названия, а называлось в быту, видимо, по первым словам: «Тайные слова».

Есть в этом названии что-то, неприемлемое для христианина? Один из мифов нетерпимости — что всякая секретность в религии дурна, что честной девушке нечего скрывать. Но в любой религии обычно есть какие-то секреты — собственно, «священное» означает именно «скрытое», «запретное». В православном храме в алтарь пускают лишь избранных, как и в Храме Соломона, а в древности ещё больше было запретов — и не только в христианстве, в любой религии. Тору или «канонические» Евангелия тоже старались от посторонних беречь — чтобы ненароком не подвергнуть насмешке.

Иисус не говорил, что не должно быть «тайного», Он говорил, что в Его Царстве «тайное» должно становиться «явным» (ср. Мк. 4:22). Именно это чудо превращения тайного в явное совершается, когда слушают не только краем уха, но и сердцем, и передают другим, устно либо письменно. Поэтому противопоставление евангелие Фомы обычным только на основании того, что тут сказано о тайных словах Иисуса, неверно. Евангелисты часто отмечают слова Спасителя, сказанные тайно, избранным ученикам, но они так же отмечают, что эти слова Иисус завещал говорить явно. Да и большинство изречений евангелия Фомы вполне ортодоксальные.

«Евангелие от Фомы» очень непохоже на те произведения, которые сразу опознаются как «гностические». Вот для сравнения начало сочинения «Пистис София»:

«Было же, после того как Иисус воскрес из мертвых, он провел одиннадцать лет, говоря со своими учениками и поучая их только до мест первой Заповеди и до мест первой тайны, которая внутри завесы, которая внутри первой Заповеди, то есть двадцать четвертая тайна наружу и книзу, — те (двадцать четыре тайны), которые пребывают во втором Пространстве первой тайны, которая прежде всех тайн, — отец по подобию Голубя. И говорил Иисус своим ученикам: «Я исшел из этой первой тайны, которая последняя тайна, а именно двадцать четвертая», — и ученики не узнали и не поняли, что есть нечто внутри этой тайны, но они думали об этой тайне, что она — глава Всего и глава всех пребывающих, и они думали, что она — совершенство всех совершенств, потому что Иисус говорил им об этой тайне, что она — та, которая окружает первую Заповедь и пять Начертаний и великий свет пять Предстоятелей и всю Сокровищницу света».

Правда, единственную рукопись евангелия Фомы нашли в Египте, где они были закопаны в окрестностях одного из первых монастырей вместе с несомненно гностическими текстами. Но это лишь говорит о том, что в случае сомнений (а сомнения понятны, ведь биографии Иисуса в тексте нет) монахи древности предпочитали перестраховаться.

«Тайные слова» отличаются от евангелий Матфея, Марка, Луки и Иоанна лишь одним: в них ничего не говорится о жизни Иисуса, только Его изречения. Этому может быть два объяснения: либо автор предполагал, что о жизни Иисуса читатели и так знают, либо он считал эту жизнь менее важной, чем слова. Если первое, то «Тайные слова», Евангелие от Фомы — это просто один из тех сборников изречений Иисуса, которые использовали авторы евангелий. Точнее, учёные сходятся на том, что был некий один сборник афоризмов Христа (такие сборники изречений учителя — классический жанр уже в древности), и на его основе возникли евангелия.

Конечно, «Тайные слова» — не в точности тот сборник, который использовал, предположим, Марк. Это явно не первоначальное собрание изречений Иисуса, но насколько дополненное, выяснить вряд ли возможно без новых источников. Чудо (в переносном смысле) уже то, что хотя бы один из серии уцелел.

Пирожок жизни и камень смерти

«И он сказал: Тот, кто обретает истолкование этих слов, не вкусит смерти» (евангелие Фомы, 1)

Евангелие от Фомы открывается призывом к неустанному поиску — призыв, напоминающий о призыве Спасителя искать Царства Божия (Мф 6:33).

Однако, в этой же фразе есть и слова: «кто обретает истолкование этих слов, не вкусит смерти».

Это перекличка с Ио. 8, 51, где Иисус говорит: «кто соблюдет слово Мое, тот не увидит смерти вовек». На первый взгляд, разница большая: «истолкование» — занятие интеллектуальное, для книжника. «Соблюдение» — простое и понятное дело. Однако, полезно помнить, что в канонических евангелиях проблема понимания слов Иисуса — один из постоянных сюжетов. Евангелие от Иоанна вообще головоломка, проще уж щёку подставить, чем его понять — и о понимании там говорится пречасто, в том числе, совсем рядом с «соблюдёт» — «познаете истину, и истина сделает вас свободными» — 8, 32.

Истина — не абстракция, истина есть Иисус, поэтому её — как и всякого человека — нужно одновременно и умом понимать, и руками обнимать. В общении с людьми каждый должен быть и мыслителем, и делателем, и Марфой, и Марией, а уж в общении с Богом... Понять правильно значит правильно сделать, сделать верно значит верно понять.

2. От еды к Повару

«Иисус сказал: Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и, когда он найдет, он будет потрясен, и, если он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем» (евангелие Фомы, 2).

Cвоеобразный комментарий к каноническому тексту «наипаче ищите Царствия Божия, и это всё приложится вам» (Лк. 12, 31). Только у Луки существительное (царствование Божие), у Фомы глагол (будете царствовать). Но разве царствование Божие и царствование, прямо скажем, моё, одно и то же? Конечно! В этом весь смысл спасения: совпасть с Богом. Друг Бога, справа и слева от Бога на трончике, о чём речь! Есть, с чего слезать и жить.

Налицо и отличие: в канонических текстах речь идёт прежде всего о том, что Бог даст всё нужное для жизни, у Фомы — о загадочном опыте потрясения, о том, что в философии ХХ века получило название «экзистенциального опыта». Однако, не случайно об экзистенциальных потрясениях заговорили как раз в эпоху буржуазности — ведь буржуазность и есть состояние, когда «всё приложилось». Фома имел в виду нечто более человечное.

Много потрясений в мире, но не все потрясения потрясают. Многие люди живут на горах, хотя туда не поднимались, они там родились, и горы их не потрясают.

Не случайно у древних римлян был принцип «ничему не удивляться». Удивление делает человека открытым, лишает защиты опыта, власти, силы. Именно поэтому Царство Божие принадлежит тем, кто смеет удивляться.

На высоты подымается не голодающий, а постящийся, не тот, чьи мысли обращены к еде, а тот, чьи мысли обращены от еды к Творцу.

«Потрясение» — слово, обозначающее прежде всего физическое, а не духовное состояние. Трясётся дверь, в которую стучат, но сотрясается и сам стучащий. Ложь и самообман это духовный опыт, который не изменяет материальную жизнь человека. Открывший Бога откроет дверь ближнему, которого прежде боялся пустить. Увидевший сияние престола Царя Небесного вымоет окно и помоет пол в своей никогда не убиравшейся квартире. Тут и наступит удивление: «Это возможно!» Это удивление не Богу (то — потрясение), это удивление и благодарность за то, потрясение не бесплодно.

Тема поиска и обретения настолько универсальна для культуры… Есть она и в Ветхом Завете, начиная со Второзакония (4, 29): найдёшь Бога, если будешь искать всем сердцем и всей жизнью («душой»). Иеремия (29, повторяет эти слова, добавляя — от имени Боа — что сперва евреи должны найти Бога, а потом Бог возвратит их в Святую Землю. Кто не ищет Бога, тот потерян Богом. Тот же образ в Евангелии: Иисус призывает искать (стучите и откроют), и о Себе говорит как о Том, Кто стучит в дверь человечества (Мф. 7, 7 и Откр. 3, 20). Полной симметрии, правда, не получается, потому что Бог может вломиться к человеку словно бандит (о чем в Мф. 24, 43), а в Царство Божие не вломишься. Спрашивается: разве правда можно достучаться до Бога? и зачем, собственно, стучаться, почему бы не открывать сразу? Ведь были же и есть люди, которые хотят уверовать, а благодать не приходит (а к кому приходит, уж лучше помолчим). Проблема в том, что слишком часто мы стучимся не в дверь. Был фантастический рассказ (итальянский) о том, как в будущем налоги достигнут таких размеров, что будут строить фальшивые дома и фасады, лишь бы обмануть налогового инспектора. Интрига строилась на том, что по закону инспектор имел право лишь один раз постучаться в дверь — и если дверь оказывалась фальшивой и вводила мытаря в заблуждение, налогоплательщик освобождался от уплаты налога. Вот и в духовной жизни: бьёмся как рыба об лёд, а чего об лёд-то биться? О небо надо биться. А мы стучимся головой об стенку, о свою гордыню, о жадность. Где же дверь? Да там, где мы произносим слово «Бог», где обращаемся к Нему, а не экспериментируем — может, Его и нет, может, Его надо иначе называть.

Фома в изречении 17 тоже говорит, что Иисус открывается людям.

Коптский текст тут повреждён, зато сохранилась греческая цитата у Климента Александрийского, она помогает восстановить коптский текст. Некоторые историки считают, что надо переводить «Иисус говорит», потому что в коптском время глагола нейтрально, а в греческом тут аорист. Но Гейтерхол отмечал, что это не обязательно имеет глубокий богословский смысл, это не попытка заставить читателя почувствовать себя перед Иисусом, это лишь подчёркивает, что эта фраза — вводная. В других фразах тот же самый аорист употребляется для обозначения прошедшего времени.

Что до «удивления», то Климент Александрийский цитировал эту фразу, указывая, что она выворачивает наизнанку мысль Платона в «Теэтете» (155), где удивление названо началом философии. Впрочем, что новое знание выбивает из колеи, мысль ко временам Иисуса вполне банальная. Знание как потрясение — не собственно человеческое, это и у животных есть. Удивлением начинается, удивлением заканчивается, — парные поговорки. Такие пары возникают всюду, где налицо некоторая пошлость, бесполезное знание. Более того, принцип «ничему не удивляться»  с этими двумя пошлостями составляет замечательный триптих. 

Удивление здесь, однако, не самоцель, оно ведёт к потрясению и воцарению.

Это гностицизм? В гностицизме есть тема незнания как рабства у материального мира (космоса), а знания, соответственно, как освобождения и обретения власти. Гейтеркол считает, что изречение 77 — практически повторяющее слова Иисуса о том, что истина не у царя Ирода, а у Иоанна Предтечи, которого царь убил — к этому месту отношения не имеет, но никак это утверждение не обосновывает (204). Он считает, что образ царствования у Фомы есть ещё и в 48 изречении, которое опять же вполне ортодоксально повторяет образ горы, повинующейся тем, кто в мире друг с другом. Что ж тут гностического? Скорее, «царь» тут — символ всякой свободы, мира и покоя, абсолютной защищённости. «Царствуй, лёжа на боку». В переводе Трофимовой нет слова, которое отсутствует в коптской рукописи, а в греческом варианте завершает фразу: «воцарится над всем и упокоится».  Греческий текст тут явно первичен (отмечает Кроссан).

Во 2 послании Тимофею (2:11-12) говорится, что христиане воцарятся с Христом, если вытерпят мучения — Грант и Фридман противопоставляют это «гностическому» изречению Фомы, но противопоставление предполагает, что либо мучения, либо познания. В Евангелии же такого противопоставления нет. Познание Бога — само собой, а крестный путь — само собой. В 1 послании Тимофею (2,4) говорится, что Бог хочет, чтобы все люди познали истину. Во 2 послании сквозная мысль — необходимость следовать учению и учить, а это ведь — о знании, как и обличение тех, кто отвращается от истины (2 Тим. 4, 4).

Античная театральная маска

ТАКИЕ РАЗНЫЕ ИСКАТЕЛИ

«Иисус сказал: Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и, когда он найдет, он будет потрясен, и, если он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем» (евангелие Фомы, 2).

Стивен Дэвис, анализируя это изречение, подчёркивал, что тут ничего не «гностического», зато есть продолжение классической иудейской, библейской традиции «премудрости». Конечно, особенно ярко у Иисуса сына Сирахова: «до седин твоих найдешь мудрость» (6:18), «Премудрость возвышает сынов своих и поддерживает ищущих ее» (4:12).

Премудрость Соломонова:

«Мыслите о Господе

И в простоте сердца ищите Его

Ибо Он обретается неискушающими Его

И является не неверующим Ему».

Среди кумранских рукописей поэма о премудрости, где сохранились строки: «Они будут искать её, но не найдут её» и «Найти её, схвати её, держи её и обладай ею!» (4Q 185).

Но интереснее всего у Екклесиаста, который говорит, что искал премудрости и, увы… «Обратился я сердцем моим к тому, чтобы узнать, исследовать и изыскать мудрость и разум, и познать нечестие глупости, невежества и безумия». Почему «увы»? Потому что за этим следует пошлый женоненавистнический выпад.

Говорит и Иисус «ищите и обряде покой».

Только вот который покой, шалом, мир?

Покой, когда уже не надо искать? Покой музея, морозильной камеры, хедера? Всё уже найдено, осталось зазубрить и откомментировать? Комментарий — не поиск.

Два есть покоя. Есть покой временный и есть покой вечный. Временный покой — покой ханжества, фарисейства. Земной мир, конечный.

К земному покою можно придти и коллективом. Даже именно коллективом. Это мир-мирок, замкнутый для других. Нам тут хорошо с истиной, а остальные пусть идут лесом. Мы на них зла не держим, мы их не трогаем, и они пусть нас не трогают.

Есть покой неба и бури, вечности и человечности. Этот покой ищут в одиночку. Это не означает дистанцирования от «религии», Церкви, синагоги и т.п. Это означает, что ищущий конечную истину набирает скорость и должен об этом помнить. Легко задеть других.

Пример того, кто осуществил вполне призыв «бороться и искать, найти и не сдаваться» — Бог. Он искал истину самым сложным способом: внедрившись в истину, в истину бытия, которое Он Сам создал. Став человеком. Иисус искал путь к людям — и не сдался, хотя этот путь лежал через смерть.

Можно коллективом петь гимны, нельзя коллективом молиться до кровавого пота «если можно, пусть минует Меня эта чаша».

Мы ищем истину и веруем в возможность её обретения, чтобы отдохнуть на истине? Покушать и выпить дружным коллективом?

Но посмотрим: «Бог один». Бог один в Гефсимании, и это Ему нелегко, потому что это единственность на краю небытия.

Вечная жизнь покажется сперва скучной тем, кто искал истины на день, на год, на сто лет. Чтобы «царствовать», «повелевать». Ну как же, знание — сила. Так сила, а не царствование! Бог — царствует, и что? Прямо-таки мы у себя на шее чувствуем Его ступню, мучаемся? Это мы слишком высоко нос задрали, вот и заболела шея, Бог тут ни при чём. Его «царствование» — не распоряжения направо-налево, а поиск, поиск того, как можно продолжить творить, как можно продолжить любить — вместе со всеми нами.

3. Забурись!

«Иисус сказал: Если те, которые ведут вас, говорят вам: Смотрите, царствие в небе! — тогда птицы небесные опередят вас. Если они говорят вам, что оно — в море, тогда рыбы опередят вас. Но царствие внутри вас и вне вас. Когда вы познаете себя, тогда вы будете познаны и вы узнаете, что вы — дети Отца живого. Если же вы не познаете себя, тогда вы в бедности и вы — бедность»( евангелие Фомы, 3).

Ровно тот же художественный образ в послании апостола Павла римлянам: не пытайся подняться в небо, не думай, что нужно будет спускаться в преисподнюю. Христос не там и не там, Христос внутри тебя:

«Моисей пишет о праведности от закона: «исполнивший его человек жив будет им». А праведность от веры так говорит: «не говори в сердце твоем: кто взойдет на небо?», то есть Христа свести. Или: «кто сойдёт в бездну?», то есть Христа из мёртвых возвести. Но что говорит Писание? «Близко к тебе слово, в устах твоих и в сердце твоем», то есть слово веры, которое проповедуем.  Ибо если устами твоими будешь исповедывать Иисуса Господом и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мёртвых, то спасешься, потому что сердцем веруют к праведности, а устами исповедуют ко спасению» (10:5-10).

Первоисточник образа — книга Второзакония, которая говорит о нравственности, что она не в небе над головой Канта и не в карстовой полости под ногами у Гегеля, а в сердце каждого человека:

«Если будешь слушать гласа Господа, Бога твоего, соблюдая заповеди Его и постановления Его, написанные в сей книге закона, и если обратишься к Господу, Богу твоему, всем сердцем твоим и всею душою твоею. Ибо заповедь сия, которую я заповедую тебе сегодня, не недоступна для тебя и не далека; она не на небе, чтобы можно было говорить: «кто взошёл бы для нас на небо и принёс бы её нам, и дал бы нам услышать её, и мы исполнили бы её?» и не за морем она, чтобы можно было говорить: «кто сходил бы для нас за море и принёс бы её нам, и дал бы нам услышать её, и мы исполнили бы её?» но весьма близко к тебе слово сие: оно в устах твоих и в сердце твоем, чтобы исполнять его.  Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло» (30: 10-15).

Становится понятна и пара «внутри вас и вне вас» — это аналог «в сердце и на устах».

Мысль о самопознании как антиподе познания «неба и земли», «высоты и глубины» абсолютно традиционна для библейской литературы. Стивен Дэвис тщательно сравнил эту фразу Фомы с различными книгами Библии и иудейской литературы античности.  Книга Иова:

«Но где премудрость обретается? и где место разума? Не знает человек цены её, и она не обретается на земле живых. Бездна говорит: «не во мне она»; и море говорит: «не у меня» (28:12-14).

Иов не говорит, что Закон — он же Премудрость — отсутствует в материальном мире, он говорит, что материальный мир не может познавать. То же самое у Варуха:

«Были изначала славные исполины, весьма великие, искусные в войне.  Но не их избрал Бог, и не им открыл пути премудрости; … Кто взошел на небо, и взял ее, и снес с облаков? Кто перешел моря и нашел ее, и кто принесет ее, лучшую чистого золота?»

У исполинов, неба и океана нет познания Премудрости, а у людей есть:

«[Бог] нашел все пути премудрости и даровал ее рабу Своему Иакову и возлюбленному Своему Израилю. После того Он явился на земле и обращался между людьми».

У Бен Сираха то же самое сопоставление неба, земли и познания:

«Высоту неба и широту земли, и бездну и премудрость кто исследует? … Источник премудрости — слово Бога Всевышнего, и шествие ее — вечные заповеди … Начало премудрости — бояться Бога, и с верными она образуется вместе во чреве. Среди людей она утвердила себе вечное основание и семени их вверится».

Апостол Павел, видимо, полемизировал с некоторыми идеями евангелия Фомы — но идеями христианскими, с отношением к крещению (см. Комментарий к ст. 109). Но общего у Павла (Гал 4:6-9) и Фомы больше, чем расхождений.

Павел говорит об обитании Духа в верующих — Фома говорит о Царстве в верующих.

Павел говорит о том, что благодаря Христу верующие уже не рабы, а сыны Божьи — Фома говорит о том, что люди — дети Божии (выражение встречаются и в ст. 50)

Павел говорит о том, что не столько верующие знают Бога, сколько Бог знает верующих, Фома говорит о том, что верующие будут познаны Богом.

Царство Небесное приблизилось — это острый парадокс. Небо внутри нас! «Помни это каждый сын, знай любой ребёнок» Божий.

* * *

Гейтеркол отмечает, что «море» здесь — это и то, что в других культурах называлось «подземным миром». Библия делит мир на три части: небо, земля, море. Земля плавает в море, так что море — под землёй. 

Кто такие «они»? С кем спорит Иисус? Сторонники идеи, что евангелие от Фомы противостояло другим евангелиям, видели в этих «вы» христиан, которые называли Царство — Небесным. Однако, про царство «подземное» («подводное») никто, кажется, и в «господствующей» Церкви не говорил. Они «ведут» — точнее, в греческом даже «тащут», тут слово, обозначающее принуждение. Иисус отрицает, что царство — небесное? Ничуть, Он лишь дополняет: царство и в небесах, и внутри верующих. В евангелии Фомы Иисус ещё и свет внутри ученика (24) и надо всем (77). Фома, замечает Гейтеркол, соединил Лк. 17, 21 с Втор. 30, 11-14 и Рим. 10.  Второзаконие говорит, что заповедь и не на небе, и не за морем, что заповедь «в устах твоих и в сердце твоем», и не случайно в сердце, а «чтобы исполнять». 

Знать себя — это древняя античная идея, Павсаний говорил, что «познай себя» было написано в храме в Дельфах (Описание 10.24.1), но «познай» означало не «пойми свою суть», а нечто более узкое — знай, что ты есть душа. Фома говорит, что тело без души — труп (56, 58), так и Иисус говорит, что отдаёт душу Отцу, оставляя тело. «Дети Отца Живого» — в 50 изречении «избранники Отца». «Бедность» — это неведение, точнее, неимение Отца. 

С точки зрения литературной вполне возможно, что про птиц и рыб — первоначальные слова Иисуса, очень уж в Его стиле, наглядно, образно. Юмор абсурда: Царство Небесное одновременно и внутри, и вне человека. Зато Лука, потеряв птиц и рыб, видимо, сохранил первоначальный контекст изречения — оно ответ на вопрос о конкретных признаках конца мира.

 Человек, как и птицы, и рыбы, как всё живое, стремится к гомеостазу, к равновесию, к предсказуемости, и с каждым годом жизни человек всё проворнее передвигается в окружающей среде — то есть, становится всё менее человеком и всё более птичкой или рыбкой. Иисус поздравляет: будет непредсказуемо, потому что вечная жизнь под Царём Богом есть человеческая жизнь. Всякая попытка помудреть, обогатиться знанием «признаков», «симптомов», есть обнищание, потеря того духа, который делает разумное животное — человеком. 

Кому нужны «признаки», тому не нужен Бог. Поэтому следующая фраза в евангелии Фомы, скорее всего, завершает эту мысль: «Когда вы познаете себя, тогда вы будете познаны и вы узнаете, что вы — дети Отца живого. Если же вы не познаете себя, тогда вы в бедности и вы — бедность». Царство Божие есть Сам Бог, и единственный признак, симптом Бога есть человек, не всякий, а каждый. Забраться, забуриться в себе не в поисках чего-то страшно высокого, а в поисках самого себя и ближнего.  

4. Семь дней творчества

«Иисус сказал: Старый человек в его дни не замедлит спросить малого ребёнка семи дней о месте жизни, и он будет жить. Ибо много первых будут последними, и они станут одним» (евангелие Фомы, 4).

Примечательное соединение двух фраз: призыва быть как дети (Мф. 18, 3) и призыва не лезть вперёд (Лк. 13, 30). Однако, тут есть неожиданное уточнение про «семь дней», а это может быть многозначительно, потому что на седьмой день ребёнка обрезывали. В любом случае, речь идёт не вообще о ребёнке, а о новорожденном. Образ заостряется: умирающий старик и новорожденный, который ещё помнит живот матери, помнит «жизнь» («живот») внутри жизни. Это — образ второго рождения из беседы Иисуса с Никодимом. В евангелии Фомы сравнение ученика с ребёнком повторяется (как и в синоптических евангелиях). Означает ли это, что ученики противопоставляются не ученикам, на манер гностиков? Да нет, почему ж — и у синоптиков есть идея деления слушателей как минимум на три группы: Двенадцать, Семьдесят, прочие.

Что может сказать младенец старцу? Ничего — и это самый ценный ответ, оптимистический ответ, ибо младенец отвечает главным — тем, что существует и напоминает о том, что не надо путать свой личный конец с концом света. Самое, конечно, примечательное в добавленных словах «и они станут одним» — то есть, последние это не какие-то неблагоразумные дамы, которые будут гореть в аду за опоздание. Старик и младенец — одно, одно человечество. Первые и последние — одно, одна Церковь, и поэтому можно никого не расталкивать, можно и на диване не валяться сверх необходимого.

«Многие» — не «двое». Грант и Фридман считают, что тут речь идёт о гностической идее возвращения к первоначальному единству человечества, без деления на пол, возраст и т.п. (Robert M. Grant, David Noel Freedman. The Secret Sayings of Jesus, p. 122-123). Такое единство означает возвращение в прах (ибо что такое «преодоление» различий, без которых личность себя не мыслит, как не возвращение в дочеловеческое состояние; единство, конечно, но очень вздорное). Интересно другое: как ни понимать единство, нужно ли для этого и снисхождение первых к последним, и возвышение последних до первых?

Про смиренье много песен сложено... Но вот про то, что последние должны стать первыми так же реально, как первые — последними, что-то не очень принято говорить. Всегда находятся способы объяснить, что первых мест должно быть немного. На всех не хватит. Да и вообще — ну что хорошего в первенстве... Тяжёлое и неблагодарное занятие... Мы уж им позанимаемся, помучаемся, а вы радуйтесь, что последние, с вас и спросу меньше... В результате все разговоры о соборности и равенстве сводятся к жонглированию чувствами: а вот я почувствую себя слабым, а ты почувствуй себя высоким... Только руками реально ничего конкретно не трогай! Неужели это Спаситель имел в виду? Тогда какой же Он спаситель — так, психотерапевтик... Нет, последние должны стать первыми — первых мест хватит на всех. У всякого человека есть своё первое место. Кстати, ничто так не мешает стать по-настоящему первым, как погоня за псевдо-первостью... Плох тот солдат, который мечтает стать генералом — призван-то он быть миротворцем...

Проблема не в смирении, а в творчестве — протрезветь, увидеть мир, каков он есть в очах Божиих, создать — вместе с Создателем — в этом мире место, которое первое, которое твоё, находясь в котором ты будешь вместе со всеми, не выше или ниже, не за и не против. «Первое», «моё», «собственное» — не то, что ты завоевал, а то, что ты создал. Как Иисус — и альфа, и омега, и первый, и последний, не потому что Он с кем-то сливается в экстазе, а потому что Он создал единственное место — от Вифлеема до Голгофы и пещеры Воскресения.

5. Выход – во входе

«Иисус сказал: Познай то, что (или того, кто) перед лицом твоим, и то, что скрыто (или тот, кто скрыт) от тебя, — откроется тебе. Ибо нет ничего тайного, что не будет явным» (евангелие Фомы, 5).

Натянутость рассуждения тут не меньше, чем в канонических евангелиях, где речь идёт о том, что не надо бояться гонений, потому что «нет ничего тайного...».

Логика такая: раз тайное становится явным, так вот оно через вас и становится, так что терпи, казак, ты тот самый подсвечник, на который ставится свеча.

Вот радость-то! Всю жизнь мечтал быть подсвечником!!

У Фомы несколько возвышеннее и гармоничнее — мол, познай явное, и тебе откроется тайное, потому что «нет ничего тайного...». Хотя всё равно нелогично. Если нет ничего тайного, что не стало бы явным, так чего напрягаться, познавать и пр.? Надо просто подождать. Если иметь достаточно терпения, собственный скелет увидишь обнажённым. В общем, Иисус сказал пошлость — если только Он не говорил о Самом Себе. Увидеть Бога Иисуса в человеке, в простом соотечественнике, — и тогда увидишь человека, самого себя, в Боге и Творце.

Вообще, очень похоже, что «нет ничего тайного, что не стало бы явным» — это пословица, которая так нравилась куче людей, начиная с Иисуса, что они её поминали в самых разных ситуациях, обычно не очень к месту. Бывают такие мучительные ситуации, когда в голове сидит великолепное двустишие, которое нуждается в ещё паре строк, и выйдет великолепное стихотворение. А они не сочиняются или сочиняются не очень хорошо (таковы многие «гарики» Губермана, эти кентавры от поэзии).

Кто-то решил присоединить к Тайному/Явному афоризм про Скрытое/Открытое. Сугубо механически, потому что афоризм-то не про общение в каком-либо смысле, а про познание. Афоризм тоже красив, но не слишком глубок. Это простительное, потому что он нацелен не на открытие какой-то глубокой истины, а на поощрение работы по таковому открытию. Пилите, копайте, глубже, глубже!

Познание другого — и Бога как абсолютно Другого, особенно Бога во Христе, который соединяет инаковость сородича по человеческой стае с инаковостью Творца — это как мытьё в душевой кабинке, за стенкой которой тоже кто-то моется. Если слишком сильно отвернуть кран с горячей водой в свою пользу, станет холодно соседу, он рассердится и вывинтит свой вентиль до отказа, и тогда уже замёрзнешь ты. Ты познаёшь только потому, что и тебя познают. Мое самопознание не только от меня зависит, это очень малоприятно для эгоизма и страха перед другим, но это очень обнадёживает, поскольку появляется шанс, что самопознание не такой уж безнадёжный процесс. Бог стоит и стучит снаружи, я стучу в ту же дверь изнутри (хотя которая часть двери снаружи, а которая внутри — очень неясно).

Есть пошлая мудрость: ты знаешь о Боге, но знаешь ли ты Бога! Пошлого в этой мудрости то, что «знать Бога» понимают чрезвычайно примитивно, сентиментально, ханжески. Что лучше чистого обрядоверия и бессердечия, но «лучше» не означает «хорошо». Одиночное изнасилование лучше группового изнасилования, но оно всё равно изнасилование. «Знать о Боге» — групповое изнасилование, госрелигиозность, коллективное ханжество, но «знать Бога» — щекотать себе нервы уверенностью в том, что ты с Богом в интимных отношениях — тоже не Бог весть что. Я сам с собою в интимных отношениях состою? Я себя знаю? Если да, то почему я такой ленивый (блудливый, глупый, сварливый, нужное подчеркнуть)?

«Знать о ком-то» и «знать кого-то» — это как «знать» и «уметь. Мужчина знает о женщине, если мужчина знает о женщине. Мужчина знает женщину, если мужчина умеет порадовать женщину. Кто, положив что угодно на что угодно, сколь угодно верующий, скажет, что умеет порадовать Бога? Кто слышал смех Божий или видел улыбку Божию? Улыбка Чеширского кота ничто в сравнении с улыбкой Бога, потому что кошачья улыбка оставалась, когда кот был невидим, а Бог остаётся, когда Его улыбка невидна.

В канонических евангелиях оппозиция познание/невежество это общее место, и место общее с книгами куда более древними. Про уши, которые не слышат, и глаза, которые не видят, писали за много веков до Христа и до Фомы, а ведь это — о познании. Люди не столько отказываются от познания мира, сколько откладывают познание мира на после покупки посудомоечной машины. Результат известен: чистая посуда, чистый ум чистый от любых мыслей, чистое сердце, на котором не выцарапано ножичком ни одно имя. Хуже только, когда познание мира откладывают ради познания Торы, святых отцов или основ теорфизики. — того и глядишь, вынырнут с атомной бомбой, костром инквизиции или попросту вытрут ноги как об Акосту.

Парадокс, порочный круг в том, что для того, чтобы познать того, кто перед твоим лицом, надо сперва обрести своё лицо, а чтобы обрести лицо, надо познать того, кто перед твоим лицом. Выход из порочного круга, разумеется, в непорочности, а откуда её взять? Кажется, нет ответа, и ответа, действительно, нет, а выход есть — не в ответе, а в доверии к доброте людей, уверенности в разумности мира и вере в открытость Бога, и выйти в этот выход невозможно, но войти в этот выход, сделав его входом, нужно попробовать, и ещё раз попробовать, и пробовать до самого конца входа и начала выхода.

6. Бог и чистота

«Ученики его спросили его; они сказали ему: Хочешь ли ты, чтобы мы постились, и как нам молиться, давать милостыню и воздерживаться в пище? Иисус сказал: Не лгите, и то, что вы ненавидите, не делайте этого. Ибо все открыто перед небом. Ибо нет ничего тайного, что не будет явным, и нет ничего сокровенного, что осталось бы нераскрытым» (евангелие Фомы, 6).

Евангелие от Матфея (Нагорная проповедь) говорит о милостыне (ст. 1-5), молитве (ст. 5-15) и посте (16-19). Правда, у Фомы ещё о чистой и нечистой пище (именно это подразумевается под «воздерживаться»), но и у синоптиков об этом есть знаменитое «не входящее в уста» (>Мк. 7, 18.

Фома, на первый взгляд, даёт ответ лишь в ст. 14, где Иисус «в лоб» запрещает поститься, молиться и подавать милостыню. Из этого можно сделать вывод, что Евангелие Фомы отражает позицию не христиан, а других каких-то верующих, для которых телесная практика и, видимо, само тело было чем-то незначущим. (F. F. Bruce. Jesus and Christian Origins Outside the New Testament, p. 119).

Однако, недурно бы присмотреться к Нагорной проповеди. Если бы Иисус просто призывал поститься, молиться и давать милостыню, она была бы нагорным занудством. Иисус говорит совсем о другом: не надо ханжить. Надо так поститься, благотворить и молиться, чтобы этого никто не видел. Даже более того — чтобы ты сам не сознавал, что ты делаешь. чтобы правое полушарие не понимало, что делает левое (Мф. 6,3). В этом смысле, слова 14 ст. Евангелия от Фомы выражают ту же мысль чуть острее: пост грех, молитва неугодна Богу, милостыня зло. Вот поставить перед каждым словом в прямых скобках «показное» — и всё становится на свои места.

Однако, точно ли нет логической связи между вопросом о посте, молитве и милостыне и словами Иисуса в Фоме, 6: «Не лгите, и то, что вы ненавидите, не делайте этого»? Позвольте, но ведь ханжество и есть ложь. Более того: ханжество, показное благочестие есть именно делание напоказ того, что человек на самом деле ненавидит». Если человек занимается сексом напоказ, эксгибиционистом, то не потому, что любит секс или своё тело. Напротив, так не любит, что вынужден искать одобрения у окружающих. Ровно об этом апостол Павел: «Что ненавижу, то делаю» (Рим. 7, 15).

Как завершение этой мысли абсолютно логично использование поговорки: «Ибо все открыто перед небом. Ибо нет ничего тайного, что не будет явным, и нет ничего сокровенного, что осталось бы нераскрытым». Это изречение есть и у синоптиков, у Луки даже дважды (как и у Фомы — ещё в предыдущем стихе). У Мф. 10,26 эта фраза подбадривает проповедовать — мол, услышали втайне, говорите вслух. Довольно натянуто — в сравнении с Евангелием от Фомы. Ведь если речь идёт о проповеди, то фраза абсурдна: коли тайное станет явным, то зачем суетиться? Оно и без нас станет явным. Здесь же речь идёт совсем о другом: не надо лицемерить, не стоит тратить силы на маскировку дряни и сомнений, которые внутри. Бог всё равно за кулисами, а не в зале, Он всё видит. «Перед небом» — перед Богом, а вовсе не перед людьми обнаруживается тайное. Где Бог, там и явь. В общем, как сказал бы психотерапевт: расслабьтесь. Всё самое дурное, что хотелось бы скрыть, и так прекрасно известно. Ну и что? Не катастрофа!

Не только Бог, но и люди отлично знают всё гадкое, что у нас внутри. Вот тут и вспоминается «не входящее в уста». Люди слышат нас — и уже поэтому знают всё то, что мы надеемся скрыть. По самим интонациям голоса — как яичницу с ветчиной легко опознать по запаху. Люди, правда, не так уж нам и важны: могут плюнуть раз-другой, но затем сразу побегут по своим делам и о нас забудут. У них тоже ведь внутри эгоизм-с... А Бог знает всё наше гадкое, но не плюнет, а обнимет и поцелует — если бы не будем душиться и помадиться, напоказ молиться, поститься и благотворить.

7. Поймать Бога

«Иисус сказал: Блажен тот лев, которого съест человек, и лев станет человеком. И проклят тот человек, которого съест лев, и лев станет человеком» (евангелие Фомы, 7).

Одно из самых загадочных изречений евангелия Фомы. Конечно, сразу вспоминается анекдот про миссионера, который повстречал льва и взмолился Богу, чтобы лев стал христианином. Просиял свет, лев опустился на задние лапы, передней лапой перекрестился и сказал человечьим голосом: «Благодарю тебя, Боже, что Ты послал мне на обед сего проповедника святого Твоего благовестия!»

Вообще, в евангелии Фомы 11 «макаризмов», «заповедей блаженств» — и эта первая (другие: 18, 19, 49, 54, 58, 68, две в 69, 79, 103).

Образ льва, как и любой другой, имел огромный веер значений, но важно, что в послании ап. Петра лев — это лев из псалма 21, символ зла. Христа со львом отнюдь не сравнивают, не читали тогда «Хроники Нарнии».

Не «человек есть то, что он ест» (это вдохновляло людоедов), а то, что человек съел, становится человеком. Платон сравнивал разум с дрессировщиком, который должен обуздать льва — страсти. В одном из псалмов коптских манихеев говорилось: «Я победил льва в себе, наносившего мне раны, изверг его из души своей». Один из комментаторов возражал: Иисус отнюдь не был аскетом и не призывал к аскетизму. Верно, однако, к распутству Иисус тоже не призывал, а главное: кто сказал, что аскеза это обязательно про еду и питьё?

Иисус, действительно, не ставил кулинарию на первое место, но кто сказал, что первое место должно быть за кулинарией? Можно не пить, можно говорить тихим от изнеможения голоса, и при этом быть львом рыкающим. Уж христиане-то это много раз демонстрировали. Так что заповедь остаётся в силе: зло такая штука, что лучший дрессировщик не тот, кто сделал зло кротким, своим инструментом, а тот, кто истребил это зло вместе с кончиком его хвоста, вместе с тапочками. Сам себе лев, сам себе и дрессировщик.

Богослов Дидим Слепец (IV век), комментируя псалмы, заметил, что рациональный, уравновешенный человек, который превратится в разъярённого льва, потому что его оскорбляет или дразнит какой-нибудь тролль, проклят, ибо горе человеку, которого съедает лев. Дидим явно цитирует тут эти самые слова евангелия Фомы. Человек, съевший льва, это человек укротивший, уничтоживший льва в себе, а человек, которого съел лев, это человек, поддавшийся гневу.

«Тихие», «укрощённые», «действующие добром», «победившие страсти»— всё это лишь признаки кротких. А в чем их сущность? Как они действуют — можно описывать до бесконечности, но надо понять, в чем суть, тогда всё остальное не надо будет заучивать, само придёт. Заповедь и объясняет эту суть. Все блаженства построены по одному принципу: сопоставления временного и вечного (это выпукло в Евангелии от Луки). Плачущие ныне — утешатся в Царстве. Нищие здесь — получат Царство. А кроткие здесь — наследуют землю. То есть, кроткие — это лишь отрицательная черта. Кроткий — тот, кто должен наследовать землю, но пока наследства не получает. Причём — именно землю, не Царство Божие!

Так мы понимаем, почему о Себе Иисус говорит: «Научитесь от Меня, ибо Я кроток». Это не просто характеристика Его темперамента, это исповедание Его как Спасителя: Спасителя, пришедшего в Своё наследие как нищий, не как наследник, но как попрошайка. Поэтому не узнали Его — поэтому христиане здесь, в мире, который принадлежит по праву им, как детям Божиим, нищие. Мы ничто не можем назвать своим, хотя всё — наше. Мы должны жить как жил Спаситель: не претендуя на Престол Славы. Марк Твен сочинил трогательный рассказ о принце, который оказался среди нищих и первое время всё очень выскакивал, заявляя о своём величестве — потом понял, что благоразумнее помалкивать, а закончил уже не благоразумием, а кротостью — обретя трон, не расстался с трезвостью.

8. Поймать Бога

«Человек подобен мудрому рыбаку, который бросил свою сеть в море. Он вытащил ее из моря, полную малых рыб; среди них этот мудрый рыбак нашел большую [и] хорошую рыбу. Он выбросил всех малых рыб в море, он без труда выбрал большую рыбу» ( евангелие Фомы, 8).

Притча очень похожа на притчу у Матфея  ( 13:47 ), но есть существенное отличие: рыбаком оказывается не Бог, а человек. Не Бог отбирает людей, а люди выбирают Бога. То есть, притча в одном ряду с притчей о купце, который предпочитает всё продать и купить одну жемчужину, и с притчей о пастухе, который оставляет стадо ради одной овцы. 

Какой вариант первоначальнее? Кажется, всё-таки у синоптиков, потому что иначе из притчи исчезает парадокс. Купец меняет большое на маленькое, пастух меняет стадо на единицу — это парадоксально. Парадокс целого и части, человечества и человека: один человек больше всего человечества. Не спасёшь единицу — пропадут все. Без единицы все миллионы окажутся нулями без палочки в начале. А что парадоксального или хотя бы рискованного в том, чтобы прийти на рынок религий, принюхаться ко всем и выбрать одну посвежее и покрупнее? 

К тому же сравнение Иисуса с рыбой очень-очень древнее, появившееся уже во II  веке, причём Спасителя называли Пастырем, а Спасителя в Святых Дарах — именно Большой Рыбой (эпитафии Аверкия). 

Как же так получается: Христос с рыбой сравнивает христиан, а христиане с рыбой сравнивают Христа? Да, всё правильно, так и должно быть, с чего бы Иисусу сравнивать Себя с чем-то пассивным? Он активен — Он пастырь. Вот Его ученики должны, обязаны принимать активность на себя, быть ловцами не людей, а Бога. 

Смысл притчи прост: сосредоточьтесь! Не гонитесь за двумя рыбами! Трудно служить двум рыбам! Перечитайте Хемингуэя «Старик и море», перечитайте Мелвилла «Моби Дик», перечитайте рассказ о пророке Ионе — не надо мелочиться, есть смысл ловить лишь ту Рыбу, Которая способна словить тебя. Как автостопщики ловят автомобили, а не велосипеды и не самокаты. 

Другие притчи у Фомы: 8, 9, 20, 57, 63, 64, 65, 76, 96, 107, 109 — аналогичные синоптическим, 21, 97, 98 не имеют аналогов.

НЕБО ПАХНЕТ РЫБОЙ ИЛИ РЫБА ПАХНЕТ НЕБОМ?

Огромный том, сборник из 11 статей, посвящённых евангелию Фомы, выпустил в 2013 году Cтивен Паттерсон (род. 1957). Евангелие Фомы и происхождение христианства. Эссе о Пятом Евангелии. Брилль, 2013. 327 страниц. В начале идёт огромная (и позорная, на мой взгляд) благодарность автора разнообразным учреждениям, которые разрешили ему перепечатать 11 его собственных текстов, ранее опубликованные этими учреждениями в журналах и сборниках, и не взяли за это ни копейки. Позор, конечно, не для исследователя, а для «благодетелей». Не поблагодарят — засудят.

Подход Паттерсона можно понять на примере притиа о ловле. Рыбак оставляет себе одну большую (хорошую) рыбу, остальных отпускает.

Паттерсон отвергает предположение, что эта притча — переработка притча о пшенице и сорняках (Мф 13:24-30, 36-43). Паттерсон первоначально считал, что тут аналог притчи о ловле в Мф 13:47-50. Почему? Потому что, по его мнению, у Фомы — притча «об удивительном открытии», а у Матфея — о будничном процессе сортировки рыбы (199). У Фомы притча о Рыбаке, у Матфея — о Рыбацкой Сети. Затем он изменил мнение и объясняет, почему. На самом деле, его взгляд не изменился, он по-прежнему считает, что в серии из трёх притч (пшеница, жемчужина, рыба) третья принципиально отличается. Она не об открытии, а о сортировке. Только её Матфей снабдил комментарием. А вот вариант Фомы как раз об удивлении, об открытии. У Матфея притча связана со Вторым пришествием, у Фомы нет. Все притчи Матфея этого рода есть и у Фомы(пшеница — 57, сокровище — 109, жемчужина — 76). Но логика у Фомы якобы другая.

Паттерсон исходит из того, что самая ранняя рукопись Еангелия от Фомы — конец II века, хотя упоминает, что P.Oxy 1 Этриджем датируется началом III века. Поэтому он считает невероятным, чтобы Фомы был развитием притчи о жемчужине, как полагает Бауэр. Потому что Кирилл Александрийский в «Строматах» (1.16.3) писал, что как среди множества маленьких жемчужин есть одна большая, так среди многих пойманных рыб есть одна хорошая. Но ведь Кирилл Александрийский всего лишь комментировал образы Матфея; понятно, что не Строматы — первоисточник Фомы. Но когда написан Мф, Паттерсон почему-то не размышляет, для него его вариант притчи заведомо «другой». Фому же он датирует, отступая от самой ранней рукописи лет на 40, серединой II  века. Для него проблема в том, был ли Иисус учителем мудрости (ищите подлинное знание) или проповедником конца света (бойтесь быть выброшенными как гнилые рыбы).

Важная особенность текста у Фомы: он начинается с оборота «Человек похож». Между тем, в других притчах у Фомы стоит вполне традиционное «царство Божие» (57, 76, 96, 97, 98, 107, 109). Тут возможно простая описка, потому что предыдущее изречение заканчивается словом «человек». Если не описка, то имеется в виду Иисус или некий «антропос» гностиков? Паттерсон сам допускает, что налицо описка, но спрашивает: а если нет? Если редактор сознательно заменил «Царство Божие» на «человек»? Тогда это уже не притча о неожиданном, а аллегория человека в поиске. Фоме интереснее последняя тема — тут Паттерсон явно склоняется к тому, чтобы считать Фому текстом гностическим или полугностическим. Фома переменил текст Матфея, но вышло не очень удачно. Почему неудачно? Паттерсон не объясняет. В итоге: у Фомы «человек» — это может быть Иисус, искупитель, может быть гностик-антропос, который ищет знание, оно же «внутреннее Царство Божие». Скорее всего, впрочем, у Фомы тут просто некоторое сжатие: вместо оборота «Царство похоже на человека, который...», вполне обычного в евангелиях, он ужал до «человек похож».

Подход Паттерсона представляется не вполне фундированным по той простой причине, что противопоставление «удивления» и «спасения» не вполне рационально. Конец света — удивительное событие. Самое важное: у Фомы нет ни слова «поразился», «удивился», ни какого-либо оборота, который бы заставлял предположить такое удивление. Гипотеза стоит на пустоте.

Сама же притча — да, Матфей не случайно объединил её с другими в серию. Но не случай именно объединил, а не выбросил за ненадобностью. Все три притчи (и многие другие аналогичные) не тождественны. В каждой есть свой оттенок. Одна акцентирует момент долготерпения Божьего: есть время покаяться. Другая (закваска) изображает мир не сочетанием света и тьмы, а сочетанием света и инерционной массы, не дурной, но которую нужно постепенно наполнить светом. Третья (горчичное зерно) подчеркивает, что Царство это пространство безопасности. Четвёртая — что Царство это явление хрупкое, нежное настолько, что лучше потерпеть сорняки, чем рисковать напугать созревающих святых. Пятая (сокровище на чужой земле) — что Царство вовсе не там, где хотелось бы. Шестая (жемчужина) призывает к аскетизму (продать всё). Седьмая — о рыбах — в каком-то смысле противоположна притче о сорняках, предупреждает, что времени на раздумья нет. Это непоследовательность мышления? Это мышление, которое наслаждается тем, что у проблемы есть много разных граней.

9. Я спокоен, помоги моей тревожности!

«Иисус сказал: Вот, сеятель вышел, он наполнил свою руку, он бросил (семена). Но иные упали на дорогу, прилетели птицы, поклевали их. Иные упали на камень, и не пустили корня в землю, и не послали колоса в небо. И иные упали в терния, они заглушили семя, и червь съел их. И иные упали на добрую землю и дали добрый плод в небо. Это принесло шестьдесят мер на одну и сто двадцать мер на одну» ( евангелие Фомы, 9 ).

Под сеятелем, между прочим, вовсе не обязательно подразумевается Иисус — это может быть всякий, проповедующий Царство.

Отличий от этой же притчи у синоптиков почти нет. «Почти» означает, что тут есть «в небо» — и, конечно, нашлись энтузиасты, которые из этого вывели гностицизм (Грант и Фридман, Бломберг). Но и в канонических вариантах есть про то, что в хорошей земле зёрна «выросли», «взошли», то есть, обозначение направление — вверх. Кроме того, тут преувеличение чуть больше, у синоптиков 30, 60 и 100, у Фомы 120.

Хотя Иисус однажды процитировал тоскливое присловье об учениках, которые не могут быть выше учителя, сравнив ученика с рабом (Мф. 10, 24), эта притча говорит совсем о другом. Можно отдать больше, чем получил! Вот что такое «верую, помоги моему неверию» (Мк. 9, 24). Неверие — почва, в которую падает вера. Разное неверие, но возможно и продуктивное — если это не китчевый антиклерикализм и не плюшевый позитивизм, а глубокое сомнение в самой возможности познания. Плохо зерно, которое думает, что обязательно вырастет. Оно проигнорирует и чернозём, и воду, и тепло, и свет, и погибнет от самоуверенности. Сомнение рождает молитву, а молитва и есть недостающее звено между человеком и верой.

10. Запал Божий

«Иисус сказал: Я бросил огонь в мир, и вот я охраняю его, пока он не запылает» ( евангелие Фомы, 10).

«Огонь» и «мир» в греческом так же одинаково мужского рода, как и в русском. Возникает проблема: что охраняет Иисус? Из четырёх вариантов (мир, пока мир не запылает, огонь, пока огонь не запылает, мир, пока огонь не запылает, огонь, пока мир не запылает) Гейтеркол предпочитает первый. Зачем не давать огню разгореться? А вот не давать миру спалиться — это разумно, да и милосердно. Царство Божие приблизилось, искра брошена, но Бог не даёт из неё ничему возгореться. Жалко космоса! (В греческом «мир» — «космос»). 

Есть ли тут противоречием с возгласом у Луки: «Огонь пришёл Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» или нет? Это зависит от того, что символизирует огонь — а огонь самый многозначительный символ в мире, если не считать, конечно, денег. Очистительный огонь, уничтожающий всё нечистое? Или огонь вдохновения? В Евангелии огонь символизирует обычно уничтожение — вот после Распятия и Воскресения он вдруг оказывается пламенем созидания, пламенем плавки из старого — нового. 

Только вот, кроме мира и огня, есть ещё люди. Иисус охраняет космос не ради космоса, Иисус охраняет людей. Свеча должна сгореть, дрова должны сгореть, а люди — не должны. Вот почему огонь поджечь («бросить», «воспламенить») надо, а давать огню уничтожить мироздание — не надо. Спички детям не игрушка. Иисус — тот взрослый, который следит, чтобы горело то, что надо, те, кто надо, когда надо и насколько надо. Иисус не из тех «охранителей» и «охранников», которые «подмораживают», которые лучше утопят мир, чем дадут людям гореть духом. Он охраняет людей от бесчеловечного в них, от суицидального, от злоупотребления своей силой (и силой Божией). Да, будет точка схода, когда сойдутся вместе космос, люди, Творец — и тогда уже мир исчезнет, став раем. А до той точки схода надо охранять каждую искру Божию, чтобы не затоптать жизнь, охраняя её от пожара. Каким бы лучезарным ни было воскресение, человек ни одной секунды не заслуживает быть растоптанным и погашенным.

11. От единства — к Единому

«Иисус сказал: Это небо прейдет, и то, что над ним, прейдет, и те, которые мертвы, не живы, и те, которые живы, не умрут. В (те) дни вы ели мертвое, вы делали его живым. Когда вы окажетесь в свете, что вы будете делать? В этот день вы — одно, вы стали двое. Когда же вы станете двое, что вы будете делать» (евангелие Фомы, 11).

Прямая перекличка с тремя «синоптическими» евангелиями: 

«И сказал им: истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе» (Мк. 9,1).

Трофимова разбила этот текст на два, и некоторые комментаторы тоже видят тут два изречениях, объединённых, правда, одной темой. Но Трофимова провела границу своеобразно, начав второй абзац со слов про «ели мёртвое». Между тем, ось симметрии проходит ниже.

Четыре фразы. Первая — о будущем (пройдут небеса), третья — о будущем (окажетесь в свете). Вторая о поведении в будущем (еда), четвёртая о поведении в будущем (количество). 

Трудность в том, что текст может быть испорчен, во всяком случае, вторая фраза точно. Это известно благодаря тому, что это изречение сохранилось у Ипполита Римского в исправном виде: 

«Если вы ели мертвое и делали его живым, чего же вы добьетесь, когда будете есть живое!»

Традиционное евангельское «кольми паче», «насколько же более». Если человек уже сейчас способен съесть свёклу — которая всё-таки не совсем живая, или соль, которая уж точно камень, и всё-таки внутри человека соль включается в органическую жизнь, то насколько в будущем, когда человек будет питаться благодатью, изменится вся его жизнь, всё его существо?!

Правда, последняя фраза всё равно остаётся не очень понятной. Она, оказывается, построена точно по той же схеме, что слова о мёртвой и живой еде, но что имеется в виду под «одним» и «двумя»? Понятно, что опять какой-то качественный скачок, но какой? «Вы одно» — это о том, что сейчас («в этот день») произошло нечто столь же замечательное, как превращение мёртвого в живого — что? 

Евангелие подсказывает — разъединённые между собой люди стали единым целым, стали согласны друг с другом. Это великолепно, но — в вечности  (в свете) будет нечто лучшее, «вы станете двое». Ясно, что это не возврат к разъединению, но что? 

Может быть, подсказка как раз в различии первой и третьей метафоры. Первая фраза говорит о конце света как об исчезновении неба — точнее, первого и второго неба (на третьем небе — рай). Затем мысль о конце повторяется, но говорится о конце тьмы — будет свет. Небо, которое у нас ассоциируется со светом, тут — символ как раз тьмы, и Солнце со звёздами — лишь жалкие светящиеся точки, а настоящий свет это свет Божий, и в сравнении с Богом наш свет это тьма, как в сравнении с жизнью от Бога любой шашлык — несъедобное гнильё. Наступит свет — и будет «двое». Кто же второй? Человек? Или Бог? Бог, конечно.

Здесь мы стремимся к единству между собой, и это прекрасно, замечательно, но это единство не цель, а средство оказаться вторыми — перед Богом. Слиться с Ним, стать единым с Единым? Зачем! Мы же люди, мы — человечество, образ и подобие, зачем же уничтожать то, что создано Богом — нашу отдельность от Него. Мы — вторые, и это замечательно. Будет замечательно, когда мы дорастём до радости, что человечество не только не одиноко, не только не цельный кусок, а что мы — вместе и порознь — «всего лишь» образ и подобие Божие, вечные вторые — но лучше быть вторым в вечности, чем первым в смерти. 

12. Преступные руководители

«Ученики сказали Иисусу: Мы знаем, что ты уйдешь от нас. Кто тот, который будет большим над нами? Иисус сказал им: В том месте, куда вы пришли, вы пойдете к Иакову справедливому, из-за которого возникли небо и земля» ( евангелие Фомы, 12 ).

Это упоминание Иакова часто выставляют доводом в пользу «гностичности» евангелия Фомы, потому что Иаков упоминается в нескольких по-настоящему гностических текстах. Есть «Протоевангелие Иакова», целых два «Апокалипсиса Иакова», «Восхождение Иакова». Только вот Христу ещё больше разных нехристианских текстов приписывается, ну и что? Надо убедиться, что тут не может идти речи об Иакове как просто о том Иакове, который описан в «обычных» евангелиях. 

Учёные сходятся на том, что начинается фраза с того же события, которое описано у всех трёх синоптиков. Иисус говорит ученикам о Своём распятии и воскресении ( Мк. 9, 31). Между прочим, учёные, если бы они были гиперкритиками, могли подчеркнуть, что тут распятие и воскресение не названы прямо. Что из этого следует? Да ничего, кроме того, что Фома не собирался описывать то, что уже было описано. Ещё учёные согласны с тем, что во второй половине речь идёт о будущем: вы придёте в некое место, и там встретите Иакова. Речь идёт о проповеди, о миссии (Гейтерхол). Прошедшее время в роли перфекта будущего времени, довольно распространённое явление. 

Что же такого у Иакова? Он — источник какого-то особого откровения? А что, собственно, известно об Иакове? Да, собственно, одно: он был казнён за веру в мессианство Иисуса, об этом рассказывает Иосиф Флавий. Не побит камнями толпой фанатиков, а спокойно казнён по приказу властей. Если читать этот диалог, помня о мученичестве Иакова, то ответ Иисуса звучит так: «Я погибну и воскресну, а главным среди вас будет тот, кто погибнет за веру в Моё воскресение, Иаков». 

Тогда получает особый смысл наименование Иакова «праведным», потому что праведным называется Сам Иисус именно как Тот, Кто отдал Себя на смерть (Лк. 23:47 и др.). Книга Премудрости говорит о том, что праведник проверяется бесчестной смертью (2, 18-20): «Если этот праведник есть сын Божий, то Бог защитит его и избавит его от руки врагов.  Испытаем его оскорблением и мучением, дабы узнать смирение его и видеть незлобие его;  осудим его на бесчестную смерть». Мысль преступная и богохульная, говорит библейский автор, потому что «Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего» — замечательная перекличка с похвалой Иакову как тому, ради кого сотворён весь космос.

Правда, Флавий называет «праведным» некоего Симона, «за преданность Богу и доброту к соотечественникам» (Древности, 12, 43). 

«Ради кого сотворены небо и земля» звучит очень высокопарно, но это не какое-то исключительное выражение. Довольно распространена была в еврейской литературе античности идея, что Бог создал мир ради Израиля (в ранних христианских текстах — у Аристида, в послании Диогнету, в Пастыре Ерма говорится о творении мира ради Церкви или ради всего человечества). 2 книга Варуха говорит о том, что мир сотворён ради праведников. В талмудическом трактате Санхедрин (98b) раввины спорят о том, ради кого сотворён мир, и дают три варианта: Давид, Моисей, Мессия. В общем, мысль одна: будут последние первыми. Начальник тот, кто пал жертвой начальников. У бандитов босс тот, кто удачливее прочих убивает, у христиан тот, кто был убит. 

13. Кем Бог считает людей?

«Иисус сказал ученикам своим: Уподобьте меня, скажите мне, на кого я похож. Симон Петр сказал ему: Ты похож на ангела справедливого. Матфей сказал ему: Ты похож на философа мудрого. Фома сказал ему: Господи, мои уста никак не примут сказать, на кого ты похож. Иисус сказал: Я не твой господин, ибо ты выпил, ты напился из источника кипящего, который я измерил. 

И он взял его, отвел его (и) сказал ему три слова. Когда же Фома пришел к своим товарищам, они спросили его: Что сказал тебе Иисус? Фома сказал им: Если я скажу вам одно из слов, которые он сказал мне, вы возьмете камни, бросите (их) в меня, огонь выйдет из камней (и) сожжет вас» ( Евангелие Фомы, 13 ).

В евангелии Фомы хорошо знакомый текст об «исповедании Петра» налицо не просто в искажённом виде, а в очень причудливо искажённом виде. В каком-то смысле, именно этот текст ключевой для тех, кто доказывает, что у Фомы есть своё, особое учение. Или было, но утрачено. Между тем, собственно оригинального и спорного в этом тексте только одна строчка.

Утверждение, что апостол Пётр назвал Иисуса «всего лишь» ангелом не равно, конечно, утверждению, что Пётр назвал Иисуса мессией. Но, во-первых, мы не знаем, какой смысл вкладывался автором этого рассказа в словосочетание «ангел справедливости». Во-вторых, видеть в этой поправке полемику с некими христианами, которые якобы считали Петра главой Церкви, не вполне научно — мы же не знаем, были такие христиане или нет. К тому же в тексте Фомы нет ни прямого отрицания первенства Петра, а главное — его место вовсе не отдаётся Фоме либо любому другому апостолу. Вполне возможно более экономное объяснение — что текст отражает древнюю традицию, где о церкви, действительно, вообще не говорилось, а внимание было сосредоточено на том, кто же такой Иисус, и только.

Второе место, которое кажется значительным, но вовсе не так уж значительно — это фраза о том, что Фома пил из измеренного Иисусом кипящего источника. Образ бурлящей воды вполне традиционный в Евангелии — исцеление в купальне Вифезда, беседа с самарянкой у колодца, «из Меня потекут реки воды живой» и т.п. Гейтеркол, правда, заявляет, что проводить параллель между Фомой и Иоанном не следует, потому что у Иоанна очень специфическая терминология, но тут налицо порочный круг в рассуждении — сперва надо доказать, что терминология Иоанна специфична только для Иоанна, а это никак не доказано и, хуже всего, в принципе не может быть доказаоа. Более того, в других местах Гейтеркол абсолютно не отрицает переклички между Фомой и Иоанном.

На самом деле, одно очень своеобразное место всё-таки есть, место, резко отличающее от канонических евангелий, и это слова о «трёх словах». Дело в том, что в Евангелии абсолютно нет нумерологии и вообще какой бы то ни было мистики чисел. В Новом Завете и литературе около него много символизма, использующего числа (7, 12, 40, прежде всего), но это не нумерология и не мистика нимало, это архаическая поэтика, в которой числа ещё не отделены вполне от слов и выполняют многие функции слов, в том числе, символическую и метафорическую. Числа подчинены словам, в нумерологии же числа правят словами и жизнью в целом. Тут резкий рубеж между поэтикой Библии в целом и совсем иного типа поэтикой пифагорейцев, гностиков и т.д.

Впрочем, надо заметить — в оправдание евангелия Фомы — что число «три» тут может выступать не как нечто сакральное, а просто как синоним определённого количества: «сказал ему несколько слов». Как в современном русском языке «выйдем на пару слов», «черкни два-три слова». «Иисус сказал три слова» тогда синоним «Иисус был немногословен». Надо помнить, что от литературы той эпохи осталось крайне мало, так что с уверенностью говорить о невозможности такой трактовки невозможно. Религиозное сознание часто деградирует (утрачивая веру) в игры с числами и символами, в формализм, но евангелие Фомы само по себе не несёт признаков деградации, и в отсутствие более веских указаний это место должно пониматься как не нагруженное особым смыслом.

Иисус одобряет Фому: отсутствие сравнения — идеальное сравнение. Тем не менее, и Фома всё-таки сравнил, назвав Иисуса «господин». «Я тебе не господин», — отвечает Иисус. Вот — контрреволюция (революция — «ты мне не господин», «господ нынче нету»). Вполне созвучно грозному «не называйте никого отцами», «что ты называешь Меня благим, один Бог благой» (Лк. 18, 18). Оттенок смысла, однако, другой, и тут очень точно исследователи отсылают к Ио. 15, 15: ученики Иисуса уже не рабы Богу, а сыновья, им открыта полнота знания Бога: «Я не твой господин, ибо ты выпил, ты напился из источника кипящего, который я измерил». Именно в Евангелии Иоанна есть аналоги и «кипящему источнику» (Ио. 4, 14) — бурлит поток вечной жизни, есть и закипающая вода в купальне Вифезда-Пять-Притвор-Имуща...

Заканчивается эпизод в Евангелии Фомы непонятно. Не таинственно, а именно непонятно. «Таинственно» — это если думать (как в древности), что Иисус сообщил Фоме три имени Бога, эдакое заклинание всевластья. Ипполит Римский даже приводит эти слова — «калакау, саласау, зесар» (Опровержение, 8, 4).

Всё проще — и выше. За что могли побить камнями иудеи? За богохульство, за называние себя Богом. Так вот Иисус и шепнул Фоме: «Ты теперь Бог». В канонических Евангелиях Господь (буду называть его по старинке, я пока себя ещё больше рабом чувствую, причём лукавым) говорит то же самое всем и громче: «Вы боги» (то же, что примечательно, Евангелие Иоанна, 10, 34). Между прочим, Иисус при этом цитирует Ветхий Завет. Так что вопрос «Кем вы считаете Меня?» оказывается вопросом «Кем вы считаете себя?» Ну да, люди, говоря о Боге, говорят о себе — это и есть гордыня, слепота и кривизна. Это не означает, что Бога нет, а есть лишь проекция человеческого на облака. Это означает, что человеческого нет без Бога, что Бог — Творец человека и кого сотворил, того может и поднять выше творения.

14. Социальная правда: жри, что дадут, и давай жрать другим

«Иисус сказал: Если вы поститесь, вы зародите в себе грех, и, если вы молитесь, вы будете осуждены, и, если вы подаете милостыню, вы причините зло вашему духу. И если вы приходите в какую-то землю и идете в селения, если вас примут, ешьте то, что вам выставят. Тех, которые среди них больны, лечите. Ибо то, что войдет в ваши уста, не осквернит вас, но то, что выходит из ваших уст, это вас осквернит» ( евангелие Фомы, 14).

Наконец-то приятная, обычная для Иисуса перчинка! Только люди с абсолютно неразвитым слухом могут не слышать тут множества подтекстов. Увы, среди литературоведов это бывает, и даже очень часто, ведь слух развивается не от чтения, а от жизни, а какая жизнь в кабинете! 

Тем не менее, литературоведы разные, есть и очень дельные, и в данном случае они совершенно резонно замечают, что этот текст является своеобразным ответом на вопросы, заданные в 6 фрагменте: ««Ученики его спросили его; они сказали ему: Хочешь ли ты, чтобы мы постились, и как нам молиться, давать милостыню и воздерживаться в пище?» Вопросов четыре: пост, молитва, милостыня, избегание нечистого. «Пост» означает воздержание от любой пищи в течение дня (светового дня), «воздерживаться» означает не есть запрещённого Законом Моисеевым. 

В 6 фрагменте Иисус отвечает одной фразой, тут — тремя. В сумме получается четыре, как раз по количеству вопросов. Остаётся понять, есть ли соответствие ответов вопросам. 

Последний ответ — точно ответ на последний вопрос, о воздержании от нечистой еды. Не входящее в уста. 

На первый вопрос о посте ответом является заповедь «жри, что дадут». Фраза о неразборчивости как принципе есть и в «канонических» евангелиях, только не в явном виде запрета брать с собой в дорогу еду (Мк. 8), и денег не брать. Во всём доверяться Богу — накормят, хорошо, не накормят — ну что делать! проповедовать надо лучше!

Остаются вопросы о молитве и милостыне и ответы: исцеляйте («лечите» есть именно предписание молиться о выздоровлении больного) и «не лгите». Трудность в том, что в силу гибкости языка и жизни возможны две комбинации. Можно объяснить, почему исцеление — милостыня, а можно объяснить, почему исцеление — молитва, то же и с честностью. Всё-таки кажется более вероятным, что лучшая молитва — это молитва об исцелении другого.

Каким образом честность связана с милостыней? А что означает выражение «социальная правда», которое сейчас вытеснено оборотом «социальная справедливость»? Точнее, что такое «социальная ложь»? А вот рассуждения про то, что не надо поощрять лодырей, что милосердие развращает, благотворительность плодит тунеядцев, не говоря уже об отговорках «не при наличке», «завтра», «летом», — это ведь всё ложь, и самая похабная, то есть, лукавство. Властолюбие — да, плодит нищих, и ленинский псевдо-социализм целые страны поверг в нищету не потому, что Ленин, Сталин, Брежнев были не в меру человеколюбивы, а потому что они были диктаторы. К античности это тоже относится.

Когда мы сперва лишаем людей собственности и закона, а потом подаём им милостыню, мы «причиняем зло» их телам — и  »своему духу». Демагогия богачей — самое нечистое, что только может выйти из человеческих уст, и «богач» тут далеко не только миллиардеры.

Когда мы молимся так, что вокруг мухи дохнут и люди сереют, мы преступники в глазах Того, Кому молимся.

Когда мы ничего не едим, чтобы вкуснее было разговенье, мы разжигаем в себе грех сластолюбия.

Когда мы делим людей на своих и чужих, на цивилизованных и дикарей, на местных и на понаехавших, на умных и глупых, на мужчин и женщин, — мы хуже, чем едим свинину — мы становимся свиньями, мы обвиняем других в нечистоте и тем самым выдаём собственную внутреннюю нечистоту. 

Не надо! Подражайте Богу, Который иначе живёт, чего бы Ему — и Его Сыну — это ни стоило. 

15. Рождество — не праздник роженицы

«Иисус сказал: Когда вы увидите того, который не рожден женщиной, падите ниц (и) почитайте его; он — ваш Отец» ( евангелие Фомы, 15 ).

Гейтеркол уделяет этой фразе минимум внимания, полагая, что тут всё ясно: речь идёт о мистицизме, о видениях, причём визионерство отягощено женоненавистничеством.

Правда, у него есть характерные слова-маркёры — «возможно», «если». Рождение от женщины «может быть» дополнительным фактором, объясняющим греховность человечества. Следует отсылка к Фома, 101, но ведь там мать и отец абсолютно уравнены — даже в отличие от канонических евангелий. Следует ещё одна отсылка — на 114 стих, последний, но ведь там текст, который можно понять как феминистский, но уж точно не как женоненавистнический.

Главное же — не эта неряшливость, а то, что визионерский характер этой фразы абсолютно не подтверждён. Прежде всего, нужно поискать, нет ли более простого, экономного объяснения — и оно есть. Что говорит Иисус сатане? «Господу Богу твоему покланяйся и Ему одному служи» (Мф. 4: 10). Он имеет в виду Себя? Нет, конечно. Он исповедует Отца Небесного в противоположность сатане. Более того, Иисус исповедует Бога благим — противопоставляя Бога Себе (Мк. 10: 18): «Что ты называешь Меня благим».

«Почитайте Его» — точно такое же классическое, не гностическое и не визионерское — исповедание веры в Единого Бога. Необычно лишь, что Бог определяется как Тот, Кто не рождён женщиной». Особенно необычно для современных христиан, а впрочем, и нехристиан — что тогда на Рождество празднуется? Только в том-то и закавыка, что празднуется нечто невозможное, абсурдное и дикое. У Бога дня рождения не может быть по определению. Ни от женщины, ни от кого, ни от чего. Он — до времени, до дней, до причинно-следственных цепочек. Как это может быть — непонятно. Непредставимо. Более непонятно, чем Боговоплощение. Как творение непонятнее воскресения. Как здоровье непонятнее болезни. Для больных — а мы все больные. Рождество — праздник рождения — как там в Символе веры? — «от Отца рождённого». Про Марию — ни слова.

Всякое почитание Марии как богородицы, Матери Божией, не есть утверждение, что Бог может родиться от женщины. Не может. Бог не может стать человеком, не может быть приколочен ко кресту, не может воскреснуть. Вот почему воскресение Иисуса — не в одном ряду с воскресением Лазаря или кого угодно. Там оживает тот, кто умер, потому что человек по определению смертен. «Рождённый от женщины» — это идиома, которая уже в древности синоним «смертного» (Иов 14:1, 15: 14). Бог же не может ни умереть, ни воскреснуть.

Вот тут начинаешь понимать, что за фантастический мир открывается верой в воскресение . Господь Иисус это обозначил словами: «Из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его» (Мф. 11, 11). Эти слова, между прочим, есть и в евангелии Фомы (46/51). Победа над смертью — не физический акт воскресения. Победа над смертью — это рождение от Духа, это рождение бессмертного. Воскресение христианина — не воскресение мёртвого, а воскресение неумирающего, а вот смерть христианина — противоестественное явление, против естества Божия. И эта дичь противоестественная — вот почему «помни о смерти» для христианина совсем другое, чем для стоика, до противоположности другое. Смерть — не обязательное событие, смерть — подражание Христу, подражание Сыну Божию, который — да, и сын женщины, но умирает Иисус не потому, что рождён женщиной, а потому что свободен от смерти. Полностью свободен от смерти только тот, кто не живёт, убивая. Иисус мог освободиться и остаться бессмертным, позвав, как Он заметил, «легион ангелов» — но это означало бы уступить тому самому искушению, с которого начинается Евангелия. Искушение насилием.

Рождество — не праздник тела, а праздник Духа Святого. Праздник Бессмертия. Праздник противоестественный — человеку противоестественно воскресать, Богу противоестественно рождать. Матерь Божия удивительна не тем, что родила Бога, а тем, что не считала Себя Богородицей, хотя знала, что Иисус — Сын Божий. Так и каждый верующий в Христа — чем ближе ко Христу, тем яснее, что вера от Бога, не от моей благости, человечности, харизматичности. Бог во мне как причастие. Во мне, но не от меня, и встретив Его в себе, я опускаюсь на колени и почитаю не себя, а Отца, Сына и Духа.

ИИСУС: БОГ ИЛИ БОТАНИК?

Эти слова вполне можно прочесть как юмористическое — точнее, ироническое — повторение той же мысли, что и в «не называйте себе никого отцами» (Мф. 23,9). Нельзя преклоняться перед кем-либо, никого нельзя почитать.

Этот вариант не только острее (из-за чего, возможно, не попал в канонический текст). Иисус тоже ведь «рождён женщиной», и евангелисты это сильнейшим образом подчёркивают, пусть и по-разному. Казалось бы, ну что им стоило придумать чудесное Сгущение или Снисхождение. А тут — роды. Ангелы, волхвы и прочие чудеса не скрывают, а лишь обрамляют этот богословский кошмар.

Что же, Иисусу не поклоняться? Кошмар! Этот кошмар не перестаёт быть кошмаром, если мы буквально выполняем заповедь и вычёркиваем слово «отец» из обихода. Проблема ведь не в слове, а в Иисусе. Рисовать Его кем-то, кто ниже Бога, как это часто бывало, не стоит не потому, что Иисус равен Богу, а потому что Иисус — Бог, но только какой-то странный Бог, неправильный Бог. Это Бог, явившийся противоположностью Самому Себе: рождён женщиной, распят мужчинами, категорически не Отец. категорически не желает, чтобы Ему поклонялись.

Иисус такой же Бог, как Его заповеди — исполнение Закона. Да, исполнение. Но между «не убий» и «подставь щёку» (которую Иисус и подставил) такая же разница как между объявлением о концерте и самим концертом. Женщиной Иисус рождён, женщиной — а всё же падали перед Ним ниц и почитали Его как Бога, и будем падать, и будем почитать, и будем считать Того, Кто формально брат, пусть даже Очень Старший Брат, а по сути — ну, Отец же! Называли же Его учителем – а теперь не называем, а это простительно – главное, относиться к Нему как к Учителю, а не как к ботанику с первой парты.

16. Мир живой и мир мёртвый

«Иисус сказал: Может быть, люди думают, что я пришел бросить мир в мир, и они не знают, что я пришел бросить на землю разделения, огонь, меч, войну. Ибо пятеро будут в доме: трое будут против двоих и двое против троих. Отец против сына и сын против отца; и они будут стоять как единственные» ( евангелие Фомы, 16 ).

Текст очень незначительно отличается от аналогичного у Матфея и, особенно, у Луки. Добавлено слово «война» — вполне возможно, как пояснение к тому, что имеется в виду под «мечом». Добавлено про то, что «они» (не вполне ясно, кто именно) будут «как один» («монахос»). Тем не менее, даже сравнительно умеренный Гейтеркол находит способ усмотреть тут нечто, подтверждающее особый статус «фомитов»: мол, разделение — это и разделение «обычных» христиан от энтузиастов «евангелие Фомы». Хотя, следует помнить, никаких доказательств существования отдельного движения, противопоставляющего себя «обычным» христианам и имеющего «евангелие Фомы» своим манифестом, не существует. Это существование нужно доказать, исходя из евангелия Фомы. В этом конкретно тексте такого доказательства нет. 

Насколько «дом» — это именно место, где живёт семья, а насколько это можно понимать как «внутреннюю обитель», как «дом души» внутри каждого человека? Оба понимания не исключают друг друга, потому что человек и человечество изоморфны. Внутри каждого человека огромный мир, шизоидное раздвоение личности — это не усложнение личности, а бесконечное упрощение, на самом же деле внутри здоровой личности сотня личностей. Грант и Фридман даже выдвигали красивое предположение, что не случайно тут упомянуто «пятеро» (двое против трёх) — это аллегория пяти чувств. 

Гейтеркол согласен с тем, что выражение «Я пришёл» указывает на притязание Иисуса быть машиахом. Более того, это притязание противоречит распространённым до этого представлениям о машиахе как о миротворце. Не «дам мир земле», напротив! 

Два мира — настоящий и фальшивый, живой мир и мёртвый мир — стоят перед каждым человеком и перед человечеством. Мёртвый мир — за счёт других, мир за счёт отгораживания, обособления, построения себе дома-крепости. Мир-гробница, мир-мавзолей, мир-сейф. Мир холостяцкий, мир, в котором нет близких — только гости разве что иногда допускаются. Живой мир — за счёт своего спокойствия, уверенности, мир, в котором другой возможен и необходим, хотя с другим будут конфликты и нестыковки. 

В отличие от Луки и Матфея, у Фомы есть ещё слово «знать» — «они не знают» о разделениях. Заманчиво усмотреть в этот какую-то связь с «гнозисом», «познанием» в узком, философском смысле, только вот оснований для этого нет. Тут «знать» вполне синонимично «думать», «полагать», и слово парное к «думать». Одни «думают» так-то, «не зная» того-то. Не подозревая, не учитывая. К тому же, скажем прямо, Иисус не сообщает тут никакого особого мистического знания. Подумаешь, «разделения»! Да на фоне Апокалипсиса это такой эвфемизм вялый, что диву даёшься. Ну, четверо соседей по квартире устроят пятому скандал — всё же не четыре всадника Дюрера. 

Главный вопрос, который мучает людей — а причина разделений в Иисусе? Он виноват? Да нет, конечно. Виноват грех, виновато зло, виноват страх, который заставляет больного бояться врача. Иисус за единство? Да, конечно — в том числе, и в евангелии Фомы (ст. 72) есть эпизод, который есть и в каноническом Евангелии, где Иисус отказывается помогать в дележе наследства, причём, в отличие от канонического, в уста Иисуса вложены слова о нежелании быть тем, кто делит. 

17. Поверить в свою ограниченность

«Иисус сказал: Я дам вам то, чего не видел глаз, и то, чего не слышало ухо, и то, чего не коснулась рука, и то, что не вошло в сердце человека» (евангелие Фомы, 17).

Евангелием Фомы интересуются как запретным плодом, где якобы нечто самое важное, что скрыли «попы» от простого народа. Однако, эта фраза не просто не уникальна — она соответствует сразу двум фразам из канонического текста, а самое смешное, что эти две фразы друг другу противоречат. Это одно из тех «евангельских противоречий», которые не замечают воинствующие атеисты, потому что просто они не читают всего Евангелия, а фразы уже сильно и распятия, и воскресения. Первая — в 1 послании Иоанна, самые первые слова: 

«О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, —ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам, — о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами: а наше общение — с Отцем и Сыном Его, Иисусом Христом». 

Вторая — в 1 послании коринфянам:

«Но, как написано: не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его». 

В первой фразе не хватает про ухо и сердце, во второй про руку. Это — противоречие? О чём всё-таки будем говорить о том, что видели, или о том, чего видели? Противоречия нет, потому что в первом случае говорится о верующих, а во втором — об анти-верующих. В первом случае — о тех, кто веровал в Христа и за это был гоним властями, во втором — о властях, которые гнали верующих, потому что не видели, не слышали, не осязали. А «если бы познали, то не распяли бы» (1 Кор. 1:8). 

Самое интересное, конечно, про руку — ведь Фома ассоциируется у нас с фразой про прикосновение к ранам Христа, а прикасаются-то рукой. Но совершенно не обязательно, что эта же ассоциация у Иоанна в послании или в евангелии Фомы, где ничего про вложение перстов нет. 

Некоторые исследователи предлагали видеть здесь намёк на пять чувств, на сверх-чувственность истины. Только вот не хватает обоняния и вкуса, но это ведь те чувства, о которых в приличном обществе стараются не говорит. Хотя базовые религиозные ритуалы — каждение ладаном, жертвоприношение, то есть, еда — это именно об этом. Так слишком уж базовые, нюхать и есть это почти животное. 

Эта фраза «всего лишь» о том, что человек изумляется при встрече с Богом, с Его благодатью. Мы готовимся к одному, а налицо другое. Эффект обманутых ожиданий? И слава Богу, что Бог не таков, каким мы мечтаем Его видеть! Есть ведь намного худший вариант, о котором и в Евангелии говорится, и у пророков: когда уши глохнут, глаза слепнут, когда вообще никаких ожиданий, когда кажется, что всё известно или что ничего вообще известно быть не может. Ступор эгоцентризма. У Иисуса этого, между прочим, нимало нет — Он не Себя обещает, а нечто иное. «Я дам вам то, чего не видел глаз». Глаз-то, возможно, и видел — но человек смотрит не глазами, а мозгом или, говоря языком той эпохи, сердцем (сердце считали вместилищем разума, центром обработки данных, говоря современным языком). Всё есть — кроме способности увидеть это «всё», и чтобы её получить, надо поверить, что её нет, а поверить в своё бессилие намного сложнее, чем поверить в силу Божию, но Бог и с этой сложностью может справиться. 

18. Начать с Нуля

«Ученики сказали Иисусу: Скажи нам, каким будет наш конец. Иисус сказал: Открыли ли вы начало, чтобы искать конец? Ибо в месте, где начало, там будет конец. Блажен тот, кто будет стоять в начале: и он познает конец, и он не вкусит смерти» (евангелие от Фомы, 18).

Это — о цикличности истории? Было такое предположение, но, во-первых, тут не говорится о том, что «начало» восстанавливается после исчезновения. Начало есть, его можно «открыть», в нём можно «стоять». 

Относится ли это лишь к немногим избранным? В тексте этого не сказано! Между тем, даже осторожный Гейтеркол с энтузиазмом комментирует этот стих как свидетельство того, что «фомиты» (он этого слова не употребляет, но уж очень оно напрашивается) были, и были наособицу. Оснований для этого нет. 

Текст весь на парадоксах, начиная с главного: Иисус одновременно унижает учеников и возвышает их. Ругает, что они спрашивают о «конце», когда ещё не открыли «начала», о начале должны бы спрашивать. Точно так же сплошь и рядом поступает и Иисус «канонического» Евангелия, да и всякий человек во всяком разговоре так поступает, если чему-то учит. Этот парадокс отражает парадокс человеческой психики: мы очень самоуверенны и эта самоуверенность порождает робость. Чувствует кошка, что многовато съела. 

Главный вопрос: «конец» и «смерть» однозначны? Или ученики имеют в виду смысл существования духа, а не конец плоти? Мы не знаем, что имели в виду ученики, но — судя по ответу Иисуса — они отождествляли конец и смерть, они спрашивали то ли о том, умрут ли они прежде Суда, то ли о том, какое место займут на этом суде (как в разговоре Иакова и Иоанна с Иисусом в Мк. 10:37. 

«Не вкусит смерти» — выражение, имеющее полное соответствие в евангелии от Иоанна. «Верующий в Меня не умрёт вовек» (Ио. 11:26). И вновь парадокс: одновременно Иисус говорит о том, что зерно должно умереть, чтобы дать плод, говорит о Себе, но ученики же не выше Учителя? В результате Иоанн сообщает, что Иисус обещал ему, что тот не умрёт, «пока не приду», но подчёркивает, что это вовсе не синоним словам «не умрёшь». «Придти» можно и не для того, чтобы подарить бессмертие, спасти от казни, а чтобы поддержать в миг смерти. 

Это изречение — ещё одна заповедь блаженства, и построена по той же схеме, что и обычные заповеди блаженства Нагорной проповеди. Человек делает — Бог вознаграждает. Человек плачет — Бог даёт ему утешение. Человек становится гонимым — Бог его усыновляет. Царство Божие — награда и утешение. Человек должен оказаться «в начале» — утешением ему и будет «конец». «Познание конца» оказывается синонимом «не вкусит смерти». Тогда «конец» противоположен смерти — человек не «познаёт смерть», а «вкушает конец». 

Что такое «начало»? Да то же, что и конец. Если считать евангелие Фомы гностическим текстом, то «начало» это некоторое «исходное состояние», «примордиальное» знание. Только вот гностичность Фомы надо доказать, и этот стих отнюдь не указывает на гностичность. Слово «начало» не гностики изобрели, с него Библия начинается. Начало — это Творец, поэтому Христос — альфа и омега, начало и конец (Откр. 1:18), Он был «в начале» как Слово Божие, и надо очень постараться, чтобы игнорировать это, читая Фому. 

«Начало и конец» — это «всего лишь» сам Сын Божий, к которому обращаются ученики. Они спрашивают о конце Того, Кто и есть конец, отсюда саркастический ответ на их голову. Тому нечего о конце беспокоиться, кто с Концом ест и разговаривает. Ему бы побеспокоиться о Начале — о том, что разглядеть в Сыне Человеческом Сына Божия, в ничтожестве Иисуса — Царство Небесное. Не беспокойтесь о конце, который от вас всё равно не зависит, в ваших силах только постараться найти начало и стоять в начале. Мысль совершенно не мистическая, та же мысль, что в «блаженны алчущие правды», «будьте как дети» и т.п. Освободитесь от себялюбия, от гордыни, от стереотипов, от погони за будущим, родитесь заново, начните с нуля — не с ничтожного материального нуля, а с жирного, толстого духовного Нуля — и кто будет стараться быть ничем, только тот и станет Всем. 

ТЕАТР ЖИЗНИ И ЗАНАВЕС СМЕРТИ

«Ученики сказали Иисусу: Скажи нам, каким будет наш конец. Иисус сказал: Открыли ли вы начало, чтобы искать конец? Ибо в месте, где начало, там будет конец. Блажен тот, кто будет стоять в начале: и он познает конец, и он не вкусит смерти» (Евангелие Фомы,18) .

«Вкусить смерть», «увидеть смерть» — в Библии оба выражения обозначают просто «умереть». Русский язык богаче (см. исследование известных авторов о диапазоне «дуба дать/окачуриться»). В Четвероевангелии это выражение тоже встречается — там Иисус говорит: «Кто соблюдет слово Мое, тот не увидит смерти вовек» (Ио. 8, 51). Контекст любопытный — Иисус (и Его противники) не уточняет, в чём «слово». Слова — лишь функция личности. Впрочем, в канонических евангелиях пару раз говорится и о личной судьбе апостолов — о том, что лишь Иоанну Иисус сказал двусмысленную фразу, которую можно понять как обещание бессмертия, и о том, что Петру «дал знать», как того будут казнить. Хотя ни Иоанн, ни Пётр вовсе не просили ничего на эту тему сообщать (разумные же люди).

Само построение фразы вполне тривиальное — достаточно вспомнить «и будут последние первыми», «Я альфа и омега, начало и конец». Разумеется, можно всё это отбросить и истолковать в гностическом смысле: надо понять, что тело — лишь случайное, временное обстоятельство, и тогда прощай беспокойство о смерти, да здравствует возвращение в изначальное наилучшее состояние — облачко, необременённое митохондриями. 155 манихейский псалом: «Возвеселитесь, праведные, со мною, ибо я вернулся к началу своему, возвращены мне светлые одеяния мои нестареемые». А тело — это лишь заплатка.

Всё-таки, кажется, речь не только о другом, но даже о довольно конкретном — призыв «открыть начало». Призыв перекликается с призывом к рождению от Духа. Это не проклятие плоти, это благословение плоти Духом. Тогда плоский и дурацкий, в общем-то, вопрос о том, каковы будут обстоятельства моей смерти (предвозвещающие посмертную судьбу, — это очень распространённое суеверие) заменяется вопросом о том, а родился ли я. То есть, биологически, скорее всего, да (хотя доказать это невозможно), а как насчёт «Баранкин, будь человеком»? В смысле, будь богом — потому что, если быть лишь человеком, будешь неотличим от обезьяны. Так что давайте решать проблемы в порядке их поступления: сперва заботиться о рождении, потом о смерти.

19. Геология вечности

«Иисус сказал: Блажен тот, кто был до того, как возник. Если вы у меня ученики (и) если слушаете мои слова, эти камни будут служить вам. Ибо есть у вас пять деревьев в раю, которые неподвижны и летом и зимой, и их листья не опадают. Тот, кто познает их, не вкусит смерти» (евангелие Фомы, 19).

Учёные спорят, составляют ли эти три фразы один абзац или нет. Составляют ли вторая и третья фразы пояснение к первой или они самостоятельны? «Не вкусит смерти» — награда за блаженство?

Положение осложняется тем, что вторая фраза сама по себе очень непонятна, тогда как первая и третья понятны уже потому, что имеют аналоги в Евангелии и другой литературе. Главный вопрос: это о гностиках? А может, это ранний вариант учения о предопределении? Спасаются те, кого Бог решил спасти, когда их ещё на свете не было? Этому противоречит «если». Собственно, «если слушаете мои слова» — то есть, если исполняете заповеди — то вы были до того, как были, а коли нет, так нет. 

Есть два аналога «был до того, как возник» в текстах II века, то есть, современных евангелию Фомы. В «Пастыре» Ерма Церковь названа старухой, потому что «сотворена она прежде всего, и для нее сотворен мир». Во 2 послании Климента ещё ближе к Фоме: если верующий исполняет заповеди, то он в «Церкви изначальной, духовной, созданной прежде солнца и луны». Если не исполняет, то Дом Божий стал «разбойничьим притоном» (Мф. 21:13). Значит, «блажен» именно тот, кто «слушает» (и исполняет). 

Церковь здесь «прощупывается», а вовсе не какой-то особый «гностицизм». Что до «предвечности», то это сейчас кажется странностью, но именно так говорилось о «Софии», «Премудрости Божией»: «Господь премудростью основа землю», «Она — древо жизни для тех, которые приобретают ее, — и блаженны, которые сохраняют ее» (книга Притч). Так что «блаженство» Фомы повторяет не только раннехристианские тексты, но и куда более древние иудейские. Ничего особо «гностического» в этом образе нет, даже особо «мистического», «визионерского» нет, ведь речь о делах, об исполнении заповедей. Не тот соприкасается с вечностью (и тем самым к тому, что «до того»), кто медитирует, а кто помогает людям. Твоё каменное сердце размягчилось — и в ответ камни будут «служить тебе». 

В евангелии Фомы эти слова объясняют всесилие учеников — то самое абсолютное и уже потому не слишком практичное всесилие, о котором и в канонических евангелиях говорится (двигать горы). Кто может всё сделать для блага всех, тот останавливается в беспомощности: люди желают блага не для всех, а для себя, каждый хочет быть горой, возвышающейся над чужими недостатками и несчастьями, и такое хотение удовлетворять недопустимо. Всесилие учеников — благоприобретённое, по благодати, всесилие Иисуса — врождённое, но ведь это непринципиально. Принципиален принцип, «первичность» — каждый человек должен чувствовать себя первым, «принцепсом» (латинское «принцип» и означает «первенство», «старшинство», «точка отсчёта») — чувствовать себя старейшим (принцепс — старший из сенаторов, а «сенатор» ведь всего лишь «старик» в переводе).

Не надо бояться ощущать себя первым. Это нормально для человека, голова и сердца так устроены, что под самым жутким комплексом неполноценности сознание своей первичности для мироздания сидит. Не надо бояться и быть первым. Надо быть первым и в признании первенства, первичности Бога, и в радости, что первыми являются другие люди. Именно формулировка евангелия Фомы — о смирении. Не один из учеников первый, а все ученики призваны к духовному рождению, а в Духе нет первенцев и последышей, в Духе каждый — старший, предвечный. Иначе ты обречён был дурным старшим братом, ревниво оберегающим своё первенство, или дурным младшим братом, завидующим старшему.

Про «камни будут служить» как раз сравнительно просто — в Евангелии этому соответствуют образы послушной горы и камней, которые с готовностью становятся евреями, если Бог захочет. 

Может быть, это не подлинные слова Иисуса, может, это выдумано — но это выдумано людьми, которые несравненно ближе нас были к эпохе Иисуса, мыслили теми же образами, угадывали внутреннюю логику Его слов. Это, видимо, поясняет не слишком понятные нам слова Иисуса о том, что вера движет горами (Мф. 17, 20). Непонятно, зачем двигать горы — кому от этого может быть хорошо. А это всего лишь сравнение из той же серии, что сравнение верующих с камнями — которые оживают и становятся потомками Авраама (Мф. 3, 9). Главное здесь — служение. Иногда, читая об Аврааме, кажется, что Бог ему служил словно конёк-горбунок. «Вы землю просили — я землю вам дал, а волю на небе найдёте...» (пародия на белогвардейскую песню, большевики вложили эти слова в уста белого генерала, который приказал заживо закопать пленных красных). Нет: Авраам служил Богу, хотя по-человечески это не очень заметно. Когда сатана предлагает Иисусу превратить камень в хлеб — это не дерзость, это отсутствие дерзости. Превратить в хлеб — чтобы съесть — это не служба, а вот превратить камни в людей и дать им Себя в хлебе и вине — это служба, это служение. Гора ничем не может послужить человеку, но служение превращает человека из надменной горы в живое существо.

Что до пяти деревьев, то уверенно можно сказать, что точный смысл числа «пять» здесь попросту неизвестен. Вот с листьями проще: «не опадают» - то есть, в раю нет смены времён года, даже деревья вечно зеленеют. Главное, что непривычно в этом изречении — «пять». Это не самая популярная цифра у литераторов и мистиков (вспоминаются пять столпов ислама, разве что). Два, три, четыре — да, но не пять. Тем не менее, у манихеев встречается группировка свойств жизни и веры по пятёркам (Книга Псалмов, 161, 17-29). В «Пистис София» — «тайны пяти Предводителей, которые суть пять Предстоятеле … семь Гласов и пять деревьев и три Амен и Спаситель — близнец, то есть Чадо Чада и тайны девяти стражей трех врат Сокровищницы света».

Фредерик Брюс отметил, что о пяти деревьях в раю часто говорили гностики, и предположил, что пятёрка тут ассоциируется с пятью чувствами. Тогда становится понятно упоминание листьев. В Апокалипсисе 22,2 древо жизни не только кормит людей своими плодами — оно их лечит: «листья дерева — для исцеления народов». Каждое дерево исцеляет одно из чувств.

Филон писал, что в Раю есть деревья жизни, бессмертия, знания, восприятия, понимания, познания добра и зла. Однако, Филон не называл, сколько именно деревьев, а грамматически текст не вполне ясен, но, скорее всего, всё-таки шесть. В совсем уж поздних рукописях 3 книги Варуха — средневековых! — говорится, что в раю ангелы сажали деревья: «Михаил — оливу, Гавриил — яблоню, Уриэль — орех, Рафаэль — дыню, Сатаниэль — вино». Но тут уж число «пять» может быть чистым совпадением. Да и познания автора в ботанике сомнительны — дыню не растут на деревьях, «дынным деревом» в наши дни называют папайю, но уж в древней Руси папайи точно не знали, да и дыни были экзотикой.
В сочинении «О происхождении мира», тоже достаточно позднем, пять райских деревьев это смоковница, гранат, древо жизни, древо познания и олива.

В значительно более поздних сочинениях манихеев III-IV веков человек подразделяется на пять элементов: чувство, разум, мысль, воображение, воля. Пять хлебов — словно пять чувств, плоды пяти деревьев.

20. Царство временного содержания

«Ученики сказали Иисусу: Скажи нам, чему подобно царствие небесное. Он сказал им: Оно подобно зерну горчичному, самому малому среди всех семян. Когда же оно падает на возделанную землю, оно дает большую ветвь (и) становится укрытием для птиц небесных» (евангелие Фомы, 20).

«Гностического» в этом варианте слов Иисуса нет. Глаз скользит привычно. Горчичное зерно. Птицы.

Только вот птицам, помимо прочего, свойственно клевать зёрна. Во всяком случае, некоторым. И люди — те ещё курицы — склюют Царство Небесное и не заметят.

В одной фразе (разбивка ведь поздняя, условная) спрессованы земля и небо. Вселенная. Вся жизнь. Как в начале книги Бытия. С чем сравнить небо? Начать ответ со слова «земля» — это сильно. Так ведь объясняешь-то сделанным из земли, в которых неба «всего ничего», как говорит фантастическая русская идиома. «Всего ничего» — тут спрессовано бытие с небытием.

Царство Божие — укрытие. Это призыв — укройтесь? Или это предупреждение — отдохните и взлетайте? Вы же птицы, да не курицы, вы же млекопитающие вертикального взлёта! Да, быть человеком трудно. Да, хочется принасеститься. Тихий птичник с яхтой и бассейном. Получайте и передавайте другим. Пусть каждый будет счастлив. Приидите, все труждающиеся и обремененные. Цыпа, цыпа, цыпа… А теперь — пошли, пошли!

Жизнь суета, жизнь кружение. Каков в яйцеклетке, таков и всюду. Забиться под Бога («сидит Аллах на белых горах», была такая загадка атеистической эпохи).

Жизнь — кружение перед взлётом! И если не пытаешься взлететь, если не летаешь — зачем тебе отдых? Если не рискуешь, от чего тебе укрываться?

Колесо вертится вокруг оси, но ведь оно может двигаться вперёд — если это колесо велосипеда или автомобиля. Даже если это колёсико в часах, которое само не продвигается, оно продвигает стрелки времени.

Чем измерить небесность человека? Что она такое? Ответить на этот вопрос означает определить своё отличие от курицы или петуха. Искать в мире посадочную полосу, крышу над головой, защиту от неприятностей с подлостями, а найдя — подумать, почему самая большая неприятность застрять навечно во времени, и не подло ли это по отношению к вечности, которая у каждого за спиной как два крыла.

21. Стриптиз или крестины?

«Мария сказала Иисусу: На кого похожи твои ученики? Он сказал: Они похожи на детей малых, которые расположились на поле, им не принадлежащем. Когда придут хозяева поля, они скажут: Оставьте нам наше поле. Они обнажаются перед ними, чтобы оставить это им и дать им их поле. Поэтому Я говорю: Если хозяин дома знает, что приходит вор, он будет бодрствовать до тех пор, пока он не придет, и он не позволит ему проникнуть в его дом царствия его, чтобы унести его вещи. Вы же бодрствуйте перед миром, препояшьте ваши чресла с большой силой, чтобы разбойники не нашли пути пройти к вам. Ибо нужное, что вы ожидаете, будет найдено. Да был бы среди вас знающий человек! Когда плод созрел, он пришел поспешно, — его серп в руке его, — (и) он убрал его. Тот, кто имеет уши слышать, да слышит!» (евангелие Фомы, 21).

Текст любопытен тем, что каждый образ в отдельности понятен и часто встречается в текстах I столетия, но смысл целого неясен. Неясность поддаётся разным толкованиям, почему можно объявить текст «гностическим», а можно считать его и ортодоксальным. Никаких особых откровений в обоих случаях ожидать не приходится, но ведь понять логику чтения само по себе интересно. 

Для современного читателя самый неожиданный элемент — обнажение. Мы все вышли из викторианского ханжества в ханжество пост-модернистское. Все жалуются на распущенность нравов, но голым по улицам никто не ходит, а в древности — запросто, и не арестовывали. 

Обнажение — нормальная часть древних обрядов, прежде всего — брачных, когда снимали одну одежду и надевали другую (в том числе, гости — о чём и говорится в притче о брачном пире и человеке, отказавшемся одевать праздничную одежду). Обнажались при крещении, и вовсе не надевали длинных белых рубах, как нынешние баптисты и прочие реконструкторы, «ролевики». Хочется сделать всё, как у «первых христиан». Идея точного воспроизведения сама по себе иррационально-магическая, а уж «первые христиане» просто не существовали, первыми христианами были обычные иудеи, но это признать для викторианского ханжи немыслимо. Какие там рубахи?! Да Иисус даже трусов не носил — неужели подражание Ему заключается в том, чтобы избавляться от трусов? 

Реальное или воображаемое обнажение имело свой смысл в разных философских школах и у гностиков, и смысл не такой уж чуждый христианству. В посланиях апостолов Пётр радостно пишет, что скоро должен оставить «дом тела» (2 Птр. 1, 14), а Павел — возможно, в полемике с Петром — довольно непоследователен: радуется тому, что покинет материальное тело, в котором только скорби всякие, но подчёркивает: «не хотим совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью». Небесная одежда, бессмертное тело — не взамен земного, а поверх его. Довольно тяжеловесный образ, не случайно на Преображение в православной традиции выбрали для чтения в храме текст Петра, а не Павла.

Так что не просто можно истолковать текст Фомы как христианский (а не гностический). Тут возможны целых два толкования, умещающихся в «рамки христианства». Другие образы вполне однозначны. «Малых детей» Иисус упоминает часто, почти всегда положительно, как символ доверия. Поле — это сама жизнь (Мф. 13,38), хоть в притче о сеятеле, хоть в притче о двух жнецах. Поле чужое, и вовсе не обязательно Божие. Далеко не всегда Иисус делает акцент на том, что всё принадлежит Богу, часто Ему важнее подчеркнуть, что не всё принадлежит верующим. Нищие духом-то не случайно? Вот и здесь ученики — нищие духом. Что-то у них есть, на чём-то они стоят, но это чужая собственность. Придут, попросят выйти вон — значит, выйдем вон. Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов и засевают свои поля. Важно не помещать эту притчу в один разряд с притчами о необходимости напряжённо ждать возвращения хозяина, исполняя его заповеди. Отличие принципиальное — почему речь идёт не о рабах, а о детях, и призыв не «подпоясаться», а раздеться. Да, вот такая непоследовательность: то одеться, то раздеться. То напрячься, то расслабиться. Так ведь это не с Иисуса началось — «время бросать камни, время собирать камни» раньше сказано. Главное, чтобы камни были драгоценные!

*  *  *

В переводе Трофимовой притча о детях на чужом поле отдельно, в западной текстологии она объединена с последующей притче о бдительности домовладельца. Объединена по той весомой причине, что налицо связка в виде слова «поэтому». Завершает этот отрывок текст о жнеце, который должен вовремя сжать созревший урожай.

Тем не менее, разумно помнить, что притчи могли первоначально бытовать сами по себе, а потом уже Фома их соединил вместе по некоторому сходству. Точно так же, конечно, образовалась когда-то и Нагорная проповедь. Сходство часто очень механическое — например, все притчи о Царстве, или все притчи, где фигурируют разбойники. Если рассматривать такую редакторскую работу как комментарий, причём комментарий современника, то такое объединение надо учитывать. Ведь и за этим отрывком следует текст, который сравнивает ученикам с грудничками — это механическое соседство по одному признаку (дети) или смысловое?

В комментариях Гейтеркола бросается в глаза, что он заведомо, как из аксиомы, исходит из веры в гностический характер евангелия Фомы. Поэтому он изначально убеждён, что «поле», «одежда» — это материальный мир, а призыв с этим расставаться — призыв воспарять духом. И в притче о хозяине дома — дом это материальный мир, проживая в котором нужно быть бдительным, чтобы не повредить своей душе. Изрядная натяжка!

Слово «поэтому» тут смущает, потому что две притчи — два противоположных взгляда на собственность. Дети — на чужом поле, они, в сущности, украли это поле. Хозяин дома — ну, хозяин дома он и есть хозяин дома.

Здесь-то и обнаруживается особенно ярко одно свойство древних притч — они не аллегории. В них бесполезно, вредно, опасно искать соответствие элементов каким-то идеям. В них главное — передача динамики. Горчица — растёт, жнецы косят. Акцент на глаголах, на действии. Дух Святой слетает стремительно как голубь — важно не «голубь», а «слетает».

Внезапно приходят хозяева, внезапно приходят грабители. Вот общее — неожиданность. Ещё и жених внезапно приходит — в притче о разумных и неразумных девах.

Иисус хочет сказать Своей притчей, что ученики такие же, как другие люди, или что они отличаются, должны отличаться от других людей? Раздевание детей — это какой-то распространённый обычай или, наоборот, Иисус придумал? Может, хозяева так хотят опозорить тех, кто вторгся на их землю? Или, напротив, это демонстрация презрения — как отряхнуть прах со своих ног?

Двусмысленность вполне может быть результатом того, что текст искажён при переписке, того, что за много веков утрачено знание контекста, обычаев. Но двусмысленность может быть исходным намерением Иисуса. Вопрос не в том, своё или чужое, дано или украдено, а в том, что кому многое дано, с того много спросится.

Когда Иисус говорит ученикам посмотреть на поля и увидеть, что колосья созрели, скоро жатва — Ему важно, чьё поле? Да ни на полкопейки! Гейтеркол считает не очень понятным образ жнеца — да что ж тут непонятного? И как можно анализировать этот образ, забывая про евангельское его использование? Жнец, дровосек — придёт и срубит, скосит, спалит.

Это образ Бога Судии, образ конца света, и этот образ прилагается к апостолам. Вот они — пассивные участники жизни, ждут, когда придут «хозяева» или когда придут «воры», но вдруг — они самые активные участники, они должны придти и «скосить», положив конец всякому самоуверенности обустройству в мире сем. Стать учеником Иисуса означает разоблачиться, раздеться, родиться заново голеньким — но стать учеником Иисуса означает и облачиться в Иисуса, стать машиахом в царской мантии, тем, кто не идёт, а грядёт в огне и буре. На стыке этих двух невероятностей и рождается искра Духа Божия. Когда Учитель — единство несоединимого, тогда и ученичество — химическая история и физкультурная физика.

Бдение в морге

«Вы же бодрствуйте перед миром» (евангелие Фомы, 21.

Саймон Гейтеркол, умеренный сторонник версии «гностицизма» евангелия Фомы, противопоставляет эту фразу «канонической» идее синоптиков, которые призывают к бдительности ввиду грядущего Страшного суда, последнего времени (С. 305). «Мир» — это мертвечина, которая напирает на жизнь и пытается её ограбить, подчинить, уничтожить.

Образ «мира» как трупа у Фомы встречается несколько раз. Только вот насколько этот образ чужд каноническим евангелиям?

Самое очевидное — у Иоанна «мир» это тоже враг. «Не любите мира и того, что в мире» (1 Ио 2:15). Но Гейтеркол не случайно говорит лишь о синоптиках: традиция Иоанна выводится за скобки, потому что она, якобы, во многом гностическая. То, что нужно доказывать, принимается за аксиому.

Но разве человек, который сосредотачивается, чтобы достойно жить в ожидании Страшного Суда, сосредотачивается как-то иначе, чем в ожидании искушений? Конечно, нет, ведь Страшный Суд — это суд над грехом, над сдачей позиции смерти, греху, искушениям. Бодрствовать, давая отпор злу — ровно то же, что бодрствовать, ожидая конца зла. «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна» (Мф 26:41). Тоже, что ли, гностицизм?

Более того, мир как мертвечина, падаль — это вполне христианское уже потому, что воскресение есть победа над смертью, победа над миром мертвечины.

Есть в осуждении «мира» что-то специфическое для гностиков? Конкретно тут — нет. Нет противопоставления телесного и духовного. Нет о знании как средстве борьбы, нет отождествления зла с невежеством. Во всяком случае, нет в этой конкретной фразе. А в следующей? В русском переводе не очень удачно «Бодрствуйте перед миром, препояшьте ваши чресла». В оригинале нет «бодрствуйте», есть только идиома «подпоясаться с большой силой». Так ведь и у Луки что? «Да будут чресла ваши препоясаны» (12:35) или, говоря нормальным языком, ремешочек потуже, рядовой, чтобы ничей шаловливый пальчик не протиснулся между поясом и бедром!

В следующей фразе, однако, появляется приманчивое для выискивания гностицизма словечко «знать»: «Да будет среди вас знающий человек». Только что этот человек «знает»? Он знает — и поэтому придёт с серпом и будет жать. Так это ж совершенно «каноническое», часто встречающееся в Евангелии — мир как поле, Бог или верные Богу как жнецы. Посмотрите на поля, колосья созрели — так ведь «посмотрите» тут синоним «поймите», «познайте», «осознайте».

Подборка притч у Фомы великолепно закольцована, по всем правилам риторики. Она начинается с поля, откуда прогоняют праведников, чтобы хозяева могли собрать урожай, и заканчивается полем, куда приходят праведники, чтобы собрать урожай. Маленькое поле «мира», «живых трупов», бандюганов, «всякая собственность есть кража» — и большое поле космоса, настоящего, Божьего мира, в котором сеется не чёрное зерно эгоизма, а белое зерно любви.

Непосильность нужды и непосильность богатства

«Если хозяин дома знает, что приходит вор, он будет бодрствовать до тех пор, пока он не придет, и он не позволит ему проникнуть в его дом царствия его, чтобы унести его вещи» (евангелие Фомы, 21).

Конечно, тут сразу узнаётся притча, которая есть и у синоптиков. Разночтения невелики. Куда существеннее разница между вариантом Марка и вариантами Матфея и Луки. У Марка-то речь не о хозяине дома, а о его слугах (Мк 13:35). Слуги ждут хозяина, который должен придти скоро — в течение суток. Поэтому они могут и должны не спать.

У Матфея и Луки речь, как и у Фомы, о самом хозяине (Мф 24:43, Лк 12:39). Но у Луки есть подвариант притчи, где хозяин дома запирает двери не от воров, а от друзей, которые опоздали (Лк 13:25), и этот вариант близок к притче о девушках, которые хотят войти в дом, где празднуют свадьбу. Более того, у Луки есть второй подвариант, где хозяин уезжает и оставляет дом на слугу (Лк 12:42).

Вариант Фомы можно признать вторичным потому, что он сложнее. Во-первых, тут добавлено «царство его». Это очевидный комментарий, разъяснение для себя или других. Разъяснение, кстати, неверное, потому что притча именно о внезапности вообще, и тут хозяин дома вовсе не обязательно Бог. Даже скорее всего не Бог, потому что уж Бог-то не боится воров. Может быть, «унести его вещи» — тоже разъяснение слова «подкопать», потому что сменилась аудитория. Иисус обращался к людям, дома которых были так устроены, что вор легко мог сделать подкоп. Фома обращается к людям, которые, может быть, живут на пятом этаже римской «инсулы», какие уж тут подкопы. Впрочем, речь может идти не о подкопе под стену, а о разборке самой стены. Дома были разные, были и глинобитные. Иезекииль (12:7) «проломал себе рукою отверстие в стене»!

Нанизанные друг на друга образы говорят о бдительности, а вот ситуации, в которых нужно быть бдительными, разные до противоположности, целый диапазон отношений с миром. На одном полюсе — ничего нет, как у детей, и надо быть бдительными как ворам, которые забрались на чужое поле. На другом полюсе — избыток, поле своё, урожай отличный, надо всё отложить и идти его собирать, ура, изобилие. Посередине — дом, где ты то ли хозяин, то ли уполномоченный отсутствующего хозяина, неважно. Важно, что ты чувствуешь себя тут хозяином. Золотая середина. Дом — оазис, дом — отдых и рай.

Обложил нас Господь: нищие ли мы, богатые ли мы, работаем или отдыхаем, а расслабляться нельзя. Непосильна нищета, но и богатство требует постоянных усилий, а то сгниёт. Так ведь и свихнуться можно? Да нет, наоборот. Свихнутый тот, кто забывает о бесконечности, кто думает, что живёт в пробирке, в банке, в чашке Петри, где если нужда — то навсегда, если дом — то навсегда, если успех — то навсегда. А навсегда не наше, навсегда стоит рядом и улыбается, и машет руками, пытаясь отвлечь наше внимание от ковыряния в зубах и привлечь внимание к тому, что мы — в бесконечном пространстве-времени любимые создания Божьи.

22. Мир наизнанку

«Иисус увидел младенцев, которые сосали молоко. Он сказал ученикам своим: Эти младенцы, которые сосут молоко, подобны тем, которые входят в царствие. Они сказали ему: Что же, если мы — младенцы, мы войдем в царствие? Иисус сказал им: Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внешнюю сторону, и внешнюю сторону как внутреннюю сторону, и верхнюю сторону как нижнюю сторону, и когда вы сделаете мужчину и женщину одним, чтобы мужчина не был мужчиной и женщина не была женщиной, когда вы сделаете глаза вместо глаза, и руку вместо руки, и ногу вместо ноги, образ вместо образа, — тогда вы войдете в [царствие]» (евангелие Фомы, 22).

Для сторонника гностического характера евангелия Фомы эта фраза ключевая, по выражению Гейтеркола — имеет «центральное значение» (308). Снятие различия между мужчиной и женщиной при этом оказывается призывом к «асексуальности». Более того: «Фраза о глазах, руках и ногах относятся к воскресению, хотя подразумевается не столько телесное воскресение, сколько новая духовная природа» (320).

Гейтеркол не отрицает, что «сделать из двоих одно» не специфически гностическое выражение. «Два в плоть едину» не гностики же придумали. Он лишь утверждает, что важен контекст — раз упоминаются дети, то речь идёт вовсе не о браке. 

Однако, и в Евангелии речь как минимум в одном случае идёт не о браке — когда Иисус говорит о «скопцах ради Царства Небесного». Это гностицизм? Многие понимали именно так — и кастрировали себя, начиная (насколько известно) с Оригена и до русских энтузиастов скопчества, которых ещё и ленинский тоталитаризм успел репрессировать. Самокастрация, видите ли, контрреволюционный акт. 

У гностицизма есть свои отличительные черты — и прежде всего, свой специфический словарь. Из этого словаря тут нет ничего. Не говорится о небесной брачной палате, а Гейтеркол ссылается на гностические тексты об этой палате. Сравнение Бога с женихом, а верующего с невестой родилось за много веков до гностицизма, оно в Библии широко употреблялось пророками. 

В истории христианства — как и в истории многих религий — пол часто становилась предметом манипуляций, обычно с благими намерениями. В основном, манипуляций со стороны мужчин, но ведь женщины охотно на эти манипуляции отзывались. Таково, прежде всего, монашество, хотя бы в виде обета безбрачия, воздержания от секса, причём обета — что всё меняет — пожизненного. В наше время эта пожизненность «снята», и слава Богу, что никто не будет проклинать монаха, который передумал и женился. 

При этом в Фома, 114 Иисус говорит, что всякая женщина, идущая в Царство, должна стать мужчиной. Мачистское заявление? Но вообще-то было бы стран но ожидать от Иисуса передовых на сегодняшний день взглядов на гендер, проповеди равноправия женщин и т.п. Иисус, безусловно, жил в патриархальном обществе и спасал людей не от патриархальности и не от общества, а от более базовой проблемы — от одиночества. От эгоизма. От гордыни. От манипулирования Богом. Если с этим справиться, остальное начнёт решать само собою. Когда Иисуса, на первый взгляд, «заносит» — прежде всего, с тем же «скопчеством» — то это не потому, что Он гностик, а потому что Он всё-таки адресовался именно к мужчинам, в первую очередь к мужчинам, и бил по носу именно мужчин (нос тут, конечно, лишь символ другой оконечности). Чем и внёс посильный вклад в деконструкцию мачизма. 

Переворачивание, выворачивание мира: верх становится низом, внешнее внутренним, — эта фраза встречается не только в евангелии Фомы. Существует христианский (твёрдо христианский) текст середины II века, уже в глубокой древности приписанный св. Клименту Римскому, и там говорится:  »Ибо когда самого Господа спросил некто, когда наступит Его Царство, Он сказал:

«Когда двое станут одно, и внутреннее как внешнее, и мужчина и женщина уже не будет ни мужчиной, ни женщиной» (12:2). 

Тут же дан и комментарий к этой фразе:

«Но двое бывают одно, когда мы говорим друг другу истину, и когда в двух телах непритворно бывает единая душа. И «внешнее как внутреннее» значить следующее: внутреннее означает душу, а внешнее означает тело. Поэтому как тело твое видно, так и душа твоя да будет явна в добрых делах. И мужеск пол с женским ни мужеский, ни женский — это»…

Текст обрывается. Но в «Строматах» Климента (настоящего вполне Климента Александрийского, жившего немного позднее) есть такое объяснение: и мужчина, и женщина должны освободиться от похоти, которая есть — на свой манер — в каждом. Очевидно, что уже для авторов II-III веков слова Иисуса представляли некоторую непонятицу, они их толковали на разные лады. В евангелие Фомы толкование сделано особым образом — фраза помещена в контекст, который должен её прояснить, и этот контекст — про детей. В Евангелии же от Луки мы находим противопоставление внешнего и внутреннего намного более «скрученное» — в знаменитых словах о том, что Царство Божие внутри людей, тому нечего Бога искать, у кого Бог в печёнках. А тот, кто успокаивает себя, что Бог у него в душе, противоположный втык: нет, не в душе — за столом судьи.

Толкования различны, но не противоположны. Во всех случаях речь идёт о преодолении разъединения и вражды. Разъединены люди голодом — и надо преодолевать это разделение добрыми делами. Разделены люди ложью — и это надо преодолевать, говоря друг другу правду. Разделены люди похотью, и это тоже нужно и можно преодолеть.

Что до замены глаза глазом и т.п., то тут есть любопытные аналоги.  Прежде всего, это знаменитое «око за око». Однако, вполне может быть, что как раз знаменитое ни при чём, а просто иначе выражена идея второго рождения. У Марка ведь есть про то, что нужно вырвать грешный глаз, оторвать шаловливую ручонку (9:43-48). Правда, там не говорится, что нужно на их месте отрастить новую, что, с точки зрения стиля, делает текст Марка более изящным. Во 2 Макк. 7:11 один из героев веры прямо исповедует воскресение, соглашаясь потерять руки. Он «подвергнут был поруганию и на требование дать язык тотчас выставил его, неустрашимо протянув и руки,  и мужественно сказал: от неба я получил их и за законы Его не жалею их, и от Него надеюсь опять получить их» (2 Макк 7:11). 

Что до «образа вместо образа», то «центральной» это фраза может быть лишь при очень большом желании сделать евангелие Фомы гностическим текстом. В 84 изречении Фомы противопоставляются два «образа»: «эйне» как «подобие», наличное состояние человека, и «сикон» как именно высший, райский «образ». Но в этой-то фразе такого противопоставления нет. Да если бы и было — это же, в конце концов, традиционный библейский язык, про «образ и подобие», который за века уж какими только толкованиями не оброс. Но тут одно слово, «сикон», и оно исполняет функцию обобщения: руки, ноги, глаза, короче — всё, «человек в целом» должен быть заменён. Или обновлён. Или возрождён. 

Гностической особой терминологии тут нет, намёков на гностические обряды тут нет, Иисус тут — центральная фигура, а не второстепенный персонаж, как у гностиков. И для «ортодоксального» христианина тут нет ничего неприемлемого, как нет и ничего сенсационного. Раздвоенность каждый в себе знает и ощущает. Каждому хочется дать волю своему внутреннему «лучшему я». Меняю двух мистеров Хайдов на одного доктора Джекила! Только Джекил что-то не хочет менять. Он ещё ребёнок. Он хочет, чтобы с ним и обращались как с ребёнком; И вот тут большая проблема, потому что обращаться с ребёнком как с ребёнком — уважительно, без рукоприкладства, с любовью — это уже требует быть доктором Джекилом. Чтобы стать святым, надо сперва быть святым, — вот ловушка, в которую мы себя загнали. Вот из этой ловушки и не выползти рассуждениями, постами, молитвами, а только верой, только верой… 

23. Тысячники

«Иисус сказал: Я выберу вас одного на тысячу и двоих на десять тысяч, и они будут стоять как одно» (евангелие Фомы, 23).

Сторонники «гностичности» Фомы этой фразе чрезвычайно рады — мол, гностики отличаются элитарностью. Грант и Фридман (Gnosticism & Early Christianity, p. 189), правда, признают, что и в христианстве есть «много званых, а мало избранных», но там это «уравновешено призывом к миссии», а в Фоме нет. 

Однако, позвольте — во-первых, именно «мало избранных» не уравновешено ничуть, в тексте Евангелия эта фраза не соединена с призывом к миссии, который совершенно отдельно. Во-вторых, в евангелии Фомы тоже «уравновешено» — есть абсолютно каноничное и абсолютно миссионерское «Иисус сказал: Жатва обильна, работников же мало. Просите же господина, чтобы он послал работников на жатву». 

Тут порочный круг. Сперва надо доказать, что евангелие Фомы — сугубо гностическое, а потом читать и эту фразу как гностическую. Слова эти сами по себе ничего нехристианского не содержат. Гностиков обвиняли в элитарности, какие-то гностики, возможно, считали себя элитой, но это совершенно не означает, что элитарностью не страдает христианство.

Слухи о намеренной элитарности гностиков сильно преувеличены. Течение потому и было популярно, что соединяло элитарность как идеал с пропагандой как практикой. Таков и нынешний «нью-эйдж», в котором снобизм вёдрами можно носить. 

Что до этого конкретного стиха, то тут, прежде всего, поговорка, идиома, которая уже в Екклесиасте встречается — женофобное «мужчину одного из тысячи я нашел», а женщину нет (7, 28). Есть эта идиома и во Второзаконии: «Как бы мог один преследовать тысячу и двое прогонять тьму, если бы Заступник их не предал их, и Господь не отдал их!» Тут ещё синодальный перевод сохранил архаичное «тьма», в оригинале — «тысячи» (в Септуагинте — «мириад»).

Идиома основана, видимо, прежде всего на созвучии «алеф» и «елеф». Алеф — буква, обозначавшая единицу, «елеф» обозначала «тысячу». В основе хорошей мысли всегда хорошая игра слов.  В общем, «не бойся, малое стадо, отбрыкаемся!» Встанем, как один! Идиома-то интернациональная, вон, навскидку — из корейско-русского протестантского гимна: 

«Как один, как один поднимайся, народ!  // Мы страну единую построим, каждый счастье в ней найдёт». 

Какая уж тут элитарность! Не один, а «как один» — ангельская разница!

Через два века после Христа Ириней Лионский возмущался выражением «один из тысячи и два из десяти тысяч» (Adv. haer. I. 24. 6). Возможно, он знал этот оборот по трактату «Пистис софия». Это сочинения, безусловно, гностическое (кстати, именно поэтому совершенно никому неинтересное, кроме законченных ценителей мутности). Но слова «один из тысячи» гностики могли взять у христиан — у ранних христиан — а не наоборот. Потому что в Евангелии Иисус несколько раз говорит о том же: ученики — малое стадо, не они избрали Иисуса учителем, а Он их избрал, спасётся малый остаток, вы как дрожжи в тесте, вас не больше, чем соли в супе, свет во тьме, узок путь. 

Что ж, Иисус и гностиком был? «Известно», что Он был киником, йогом, коммунистом, баптистом, славянином, что ж, давайте, пусть и гностиком будет.

Но, возможно, все немножко проще? Какая элитарность, какое презрение к народным массам? Прямо наоборот — дай Бог унести ноги от этих народных масс, как Иисус чудом унёс ноги от односельчан. Он к ним — шёл, они к Нему — приближались с угрожающими намерениями. Маленькая разница!

Между прочим, выражение не такое простое. Логично было бы, сказав «один из тысячи», продолжить «десять из десяти тысяч». А тут в сумме получается трое — и вспоминается «где двое или трое во имя Мое, там и Я среди них». В конце концов, концовка фразы — это совершенно не элитарная мысль: «как одно». Важно не то, что верующих мало, а то, что верующие едины в Том, в Кого веруют. Если двое верующих, они будут как десять тысяч. Или, говоря языком того времени, как два легиона. Так что выбор не между «стоять заодно против угрожающего глупого большинства» и «быть толпой, массой», а между миром и единством в Боге и сектантской воинственностью. Если человек брызжет агрессией, то ему и в одиночестве имя — легион, армия, спецназ. 

24. Где Тот, Кто всегда рядом?

«Ученики его сказали: Покажи нам место, где ты, ибо нам необходимо найти его. Он сказал им: Тот, кто имеет уши, да слышит! Есть свет внутри человека света, и он освещает весь мир. Если он не освещает, то — тьма» (евангелие Фомы, 24).

Гейтеркол, и не он один, а все сторонники «гностичности» евангелия Фомы считает первую фразу непонятной. Ещё бы! Ведь граница между гностицизмом и христианством проходит по снобизму. Мы/они. Светлые/тёмные. Хорошие/плохие. Спасённые/погибшие. Добившиеся/не добившиеся. Труженики/лодыри.

В Евангелии полно высказываний про «погибших», про то, что между раем и адом нет перехода, что цигель-цигель, айлюлю, скорее берись за ум. Полно! 

Евангелие не этим, не тем, что в нём есть эксклюзивизм отличается от всевозможного «сектантства», которого и в христианстве полно, особенно там, где власть и деньги. Евангелие отличается от снобизма тем, что в нём всё это полито едкой самоиронией, и не только «само». Евангелие полно издевательств над тружениками самоотречения, над героями духовного труда, в общем, — над фарисеями, этими гностиками иудаизма того времени. Иисус противопоставляет жадному не щедрого, а нищего. Иисус противопоставляет распущенному не целомудренного, а кастрированного. Иисус противопоставляет плохому человеку не хорошего человека, а Бога.

«Покажи нам место, где ты», — это ведь ключевое именно для христианства. Бог занимает не место Бога, а место человека. Бог тут, но где Бог «на самом деле»? Господи, Ты рядом со мной, но покажи мне настоящего Себя, настоящее Царство Божие, дай хотя бы на секунду повториться Фавору, яви вместо настоящего — реальное!

Уверовать в то, что Иисус есть Христос, означает уверовать, что настоящее не равно реальному, и это не только к Иисусу относится, но и ко мне. Я не есть наличный «я», и сколько бы я ни постился, ни молился, ни очищался, я не стану собой. А Иисус моргнёт — и я становлюсь собой и успокаиваюсь.

* * * 

Греческий текст этого отрывка сохранился очень плохо, так что лишь одно слово — «фотейнос» — интересно. Это хорошо знакомое русскому языке «фото», но это прилагательное. То есть, в оригинале было не «человек света», а «человек фотейнос». Светлый? Светящийся? Светоносный? Это не так важно, как важно, что речь идёт не о каком-то названии избранных, типа «дети света», а о прилагательном к человеку. Поскромнее выходит.

За единственным исключением, все выражения и мысли этого текста хорошо знакомы по каноническим евангелиям. Просьба «показать» исходит от Петра (Ио. 13, 36), от Фомы (Ио. 14, 5), от Филиппа (Ио. 14, 8). Причём, Филипп просит показать Отца — а «место», «маком» у евреев служило заменой слову «Бог». Иисус показывает Отца, показывая Себя. «Я свет миру» (Ио 8, 12).

Общее с Четвероевангелием тут и негативное значение «внутреннего». Это не совсем тривиально, потому что у Павла именно «внутренний человек» — хороший, а «внешний» — плохой. Дух — внутри, тело — снаружи (2 Кор. 4, 16). Для Иисуса же «внутри» — чаще всего скверно. Фарисеи моют посуду снаружи, а внутри оставляют грязь. Внутри сердца злые помыслы (Мк 7, 21, причём у Мф. 15, 19 нет слова «внутрь»).

Единственное кажущееся исключение — «Царство Божие внутри вас» (Лк. 17, 21). Но тут «внутри» противопоставляется не телу человека, не плоти, а публичности, социальному. Любое государство приходит с армией, с чиновниками, с правителями, но не Государство Божие.

Разумеется, «внутреннее» при этом — не всё, что внутри. Кишечник — не внутреннее, а лишь начало наружного (знаменитое «не входящее в уста»). Внутри — это сердце. Человеческое сердце — это ой. Даже два ой. Сердце Христово — другое дело.

При этом, не будем забывать, Иисус и Его современники исходили из совершенно неверного понимания физиологии — свет исходит из глаз. Свет есть в любом человеке. Другое дело, что мистика того времени делала этот свет метафорой и говорила об искорках божественного света, которые остались со времён рая. Любопытнее другое — вот то единственное выражение, которое есть в евангелии Фомы и которого нет в Библии — «светлый человек» — оно принципиально всё меняет?

В современной религиозности «нью эйджа» это выражение чрезвычайно популярно. «Люди света» — штамп, идиома. А у нас всё так уныло — «рабы Божии». В лучшем случае «рыбы Божии». Мы не рабы, мы люди света! Нас мало, но мы светимся от души! Это — гностицизм? Это — элитарность? Ну, такого гностицизма и в черносотенном христианстве вёдрами носить. Называют себя «рабами Божьими» и гордо эдак вокруг поглядывают на быдло, которое по магазинам шастает. Сами-то, правда, тоже в этом самом магазине, в нём и оглядываются гордо... Пришёл в магазин — покупай, а не упражняйся в презрении к потребительскому обществу!

Есть одно слабое место у совершенно правильного обозначения христианина как «человека света» или «бога» или «сына божия» («Я сказал — вы боги»). Обозначил — и назад пути нет. Вот если «великий грешник» или хотя бы просто грешник — нормально. Взял по минимуму, остаются шансы на максимум. Если я называю себя грешником, то согрешу — покаюсь. Если я называю себя человеком света, то согрешу — и вытесню это из своего светлого сознания. Человеки света не грешат! Так, может, не грешить, паря? Конечно, не грешить — но ежели всё-таки доведётся... Нечаянно, невольно... В запале или по рассеянности, после второй бутылки водки или первой ссоры с женой... Не надо заколачивать запасной выход! Вывалишься в окно — возвращайся через чёрный ход, не в парадную же с синяками и перегаром... Единственно слово «христианин» не несёт в себе этой опасности — раз и навсегда стать святым. Ну, христианин. Верующий же во Христа, всего лишь, а не то, чтобы действующий по Христу. Без претензии. А «без претензии» — это самое главное. Это само по себе не свет, но это распахнутая для света дверь души.

Грант и Фридман (The Secret Sayings of Jesus, pp. 145-146) считали, что это — замена идеи «тела света» идеей «человека света» есть замена христианства — гнозисом. Что в сочинениях гностиков о свете говорится много, спору нет, только всё же не этот образ делает гностицизм гностицизм. Да и христианство не оригинально в использовании метафоры «свет». Здесь каждая фраза имеет отзвук в Евангелии — просьба показать «место, где ты» — Ио. 13, 36, Ио. 14, 5. Это вполне может быть аналог просьбы «показать Отца», потому что «место», «маком» — одно из обозначения Бога.

Фанк и Гувер считали эту фразу гностической, потому что у гностиков было учение о божественной искре, которая находится в каждом человеке, напоминая ему о его происхождении и призвании ((The Five Gospels, p. 487). Возможно — только в этой фразе нет никакой искры. Скорее уж ленинская газета «Искра» — орган гностического ЦК. Тут главное — условность, сослагательность. Один научно-фантастический журнал назывался «Если» — и Евангелие есть вечное «если». В присутствии Абсолюта нет ничего абсолютного — это и есть свобода.

25. Любовные жмурки

«Иисус сказал: Люби брата твоего, как душу твою. Охраняй его как зеницу ока твоего» (евангелие Фомы, 25).

Хорошо знакомая по каноническим евангелиям мысль. Гейтеркол обращает внимание на то, что тут единственный раз в евангелии Фомы упоминается любовь. Как слово — да, конечно. Но и в «обычных» евангелиях — во всяком случае, в первых трёх, «синоптических» — тоже любовь не главная героиня. Так ведь только очень дурной писатель будет главном уделять главное место. Количество и качество в таких делах обычно противоположны друг другу. 

Те, кто считает евангелие Фомы гностическим, используют слово «брат» — тут ведь брат, а не «ближний». Раз «брат», следовательно, тут речь идёт о братстве. Раз о братстве, то организация, раз организация, то устав организации… И пошло-поехало. Даже сравнительно сдержанный Гейтеркоул не удержался, «Не вполне ясно, о какого рода взаимодействии учеников идёт речь. Это могут быть собрания для обучения, а может быть миссионерская активность, выполняемая парами или группами». Ну, а любовь мужчины к женщине это взаимодействие, включающее в себя совместное ведение хозяйства… Что люди просто ссорятся и любят, это забыто с получением диплома, да?

Гейтеркол отмечает, что в этом изречении и в следующем упоминается глаз. Мудро, но было бы мудрее отметить, что в предыдущем изречении говорится о зрении. Ученики просят «показать место», где Иисус, а Иисус отвечает хорошо, опять же, знакомыми словами, что внутри человека свет, освещающий мир. В канонических евангелиях  тут и слово «глаз», оно напрашивается. Значит, перед нами уже не две, а три связанных общей метафорой фразы. Иисус так их и произносил или отдельные афоризмы кто-то соединил? Это не имеет принципиального значения, потому что смысл не меняется. Если Марк сделал из афоризма о любви к брату целый диалог — очень удачно вышло, хорошая придумка. 

Что до замены ближнего на брата, то — для тех, кто всюду выискивает гендер — какая разница? Ближний-то ведь тоже в мужском роде? Это патриархальная культура, женщина где-то там… Никто не замечает, что она каждый день кормит, поит и лечит обессиленного мужика, который приплёлся домой после целого дня сидения за чашечкой кофе с друзьями и чувствует себя как израненный разбойниками бедолага.

Искать — как это, хотя несколько застенчиво, делает Гейтеркоул — какой-то особый смысл в «душе», в «оке» не следует, конечно. Интереснее другое: тут классический библейский приём — параллелизм. Любить как душу, хранить как глаз. «Помилуй и прости». Обними и поцелуй. Поразительное другое: сколько же людей не только окружающих не любят, но и свои глаза не берегут! Надсаживают компьютерными играми, доводят до слёз, а некоторые даже тушью мажут, а бедный глаз вопит: «Нет! Не надо!» Потому что оказывается важнее не то, как я вижу, а как меня видят. Ну, и любовь к ближнему тогда на первое место ставит не оберегать его, а… 

В общем, с ближним начинают обращаться как с собственными глазами — использовать, надсаживать, украшать, в общем, мучать. Но ради его же блага, конечно! И немножечко своего… Как у древних египтян был титул «уста фараона» для царского пресс-секретаря. А любить означает не использовать ближнего как свои глаза, почки, ручки, ножки, а для начала — просто щадить, не надсаживать, уметь вовремя снять напряжение, иногда и закрывать глаза на чужие грехи, если, конечно, это грехи против тебя, а не против кого-то третьего. А иногда любовь требует встать между любимым и третьим и, зажмурившись, принять на себя удар. 

26. Бревнообладатели

«Иисус сказал: Сучок в глазе брата твоего ты видишь, бревна же в твоем глазе ты не видишь. Когда ты вынешь бревно из твоего глаза, тогда ты увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего» (евангелие Фомы, 26).

Тут даже крайние скептики, старающиеся не вспоминать синоптические евангелия при анализе Фомы, сдаются. Дело в том, что тут сразу два очень редких греческих слова — «карфос», «щепка» и «диаблепо», «ясно видеть», которые есть и у Мф 7:3-5, Лк 6:41-42).

Первая половина этой мудрости стала поговоркой. Возможно, она стала поговоркой уже во времени динозавров. Во всякий случае, Гораций писал: «Если хочешь, чтобы друг твой горбов у тебя не заметил, сам не смотри на его бородавки». Да, у Горация значительно лучше, если считать смирение лучше несмирения. Бревно-то у меня, а у ближнего сучок. 

Вторая же половина мудрости повергает в задумчивость. Во-первых, не очень уместно слово «лицемер», которое есть у Мф. и у Лк, но отсутствует у Фомы. Человека, не сознающего своих недостатков, можно назвать самовлюблённым болваном, но не лицемером. Так что тут, вполне вероятно, сохранилась первоначальная форма афоризма. Но это мелочь (иногда пытаются представить дело так, что бревно в глазу это как раз лицемерие, но это явная натяжка). Главное же — и без «лицемера» впадаешь в ступор: а так бывает? Вообще бывает возможно помочь другому избавить хотя бы от соринки в глазу?

Вообще, конечно, да. 

Во-первых, если речь идёт буквально о соринке или бородавке. Врач-офтальмолог вполне может носить очки. «Врачу, исцелися сам» это шутка, удачная ровно до момента, когда у тебя что-нибудь разболится, когда перестаёшь издеваться над врачами и готов им всё простить. Хорошему стоматологу в зубы не смотрят. 

Во-вторых, если человек с бревном в глазу очень хочет избавиться от бревна. Тут успех не гарантирован, но всё же выше, если тащить бревно, не спросясь бревнообладателя. А такое бывает, и ещё как бывает! Вся мировая история только из таких принудительных осчастливаний и состоит. Последствия налицо. 

А если не хочет? И ты знаешь, а что проку? 

Ровно в этом положении Сам Бог. Уж у Него-то всё в порядке со зрением, а вот ведь… 

Один голландский художник на гравюре, изображающий джентльменов с бревном и сучком, пририсовал ещё двоих слепых, притчу Иисуса о слепых поводырях (Мф 15:14). Мысль понятна, но всё-таки щека в глазу не так уж мешает видеть, а главное, избавление от щепки может сделать тебя хорошим поводырём, но не сделает слепого зрячим. 

Вот почему в Евангелии Иисус никому никаких брёвен не вытаскивает, а просто исцеляет слепых, причём физически слепых. А духовно слепых просто стыдит. «Фарисей слепой» — Мф 23:26. «Имея очи, не видите» (Мк 8:18). 

Так то Иисус, Ему можно стыдить, хотя любой верующий подтвердит, что Бог не стыдит, совесть стыдит, а совесть это отнюдь не Бог. 

Вот «эпистемиологическая проблема». Познать не так трудно, как передать знание другому. Поэтому наука прогрессирует, а что такое бином Ньютона знает один человек из десяти тысяч, в лучшем случае. 

Что же, значит, быть учеником Иисуса означает подражать Иисусу, идти за Иисусом. Идти, хотя никто тебя не тащит, а просто идти, потому что «повело». И надеяться, что твоё знание, твой путь побудит другого перестать тереть глаз и пойти туда, куда Макар телят не гонял, а сердце влечёт. Ведь и во всех прочих отношениях не глаза повелевают сердцем, а сердце и разум глазами. Да и глаза что, собственно, видят, когда в нормальном состоянии? Видят сквозь видимое невидимое, сквозь ненависть любовь, сквозь людей Бога.  

27. Космос космический и космос человеческий

«Если вы не поститесь от мира, вы не найдете царствия. Если не делаете субботу субботой, вы не увидите Отца» (евангелие Фомы, 27).

В евангелии Фомы, 14, Иисус резко осуждает пост, молитву и милостыню. Видимо, подобным же сарказмом окрашен и следующий афоризм про то, что каждый есть то, что он ест, так что лев, съевший человека, становится человеком — к счастью для льва и к несчастью для человека. Если пост это ничего не есть (а именно таково было содержание поста в древности — не избирательная диета, а просто ничего не есть до темноты), то можно сказать, что пост — это поедание ничего. Тогда человек становится чем? Ничем! Кто превращается в Ничто. Вам это надо?

И вдруг — такой вот банальный для благочестивого иудея призыв к посту и соблюдению субботы.  К тому же упоминается Отец. Гейтеркол старается занять «взвешенную» позицию: мол, видеть тут гностицизм, истолковывать «субботу» как символ демиурга — демиурга гностики считали отрицательным персонажем, бунтовщиком против Отца, а творение мира гадостью, — нет, не нужно тут видеть гностицизм, евангелие Фомы в целом не гностическое произведение. Но и согласиться с Декоником, что тут речь идёт о традиционной иудейской практике воздержания, тоже не хочет — и ссылается аккурат на саркастический афоризм против поста. В общем, афоризм непонятен, потому что «суббота» и «пост» тут, видите ли, символы чего-то, но только не суббота и не пост. Чего именно, мы знать не можем и не сможем никогда, поскольку автор не расшифровал своих метафор.

Все эти рассуждения игнорируют один факт: Иисус канонических евангелий часто и последовательно призывает к отречению от мира, сам постится в пустыне 40 дней, соблюдает субботу — да-да, Иисус соблюдает субботу, евангелисты это подчёркивают, просто Иисус считает возможным в субботу исцелять, как и многие современные ему иудеи. Иисус настолько соблюдает субботу, что и воскресает не в субботу, а на следующий день.

«Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1 Ин 2:15) — это христианство или нет? Ну, конечно, культурологов надо спрашивать, не верующим же решать, во что они веруют и правильно ли понимают свои священные тексты. (Это, изволите видеть, горький сарказм).

Можно не любить мир и прославлять Бога за творение? А как же! Ведь в следующей фразе Иоанн перечисляет, что такое «мир»: «похоть плоти, похоть очей и гордость житейская». «Гордость» в данном случае — «бросание понтов», «хлестаковщина», когда человек преувеличивает своё богатство. Но это же мир человеческого самомнения, а не мир Божий. Но слово одно — «космос». Просто Бог украшает космос реально, а человек свой мирок украшает фикциями.

Человек принадлежит одновременно двум космосам, и астрономический космос Иисуса не беспокоит, это лишь символ космоса внутреннего. Небо скрутится, звёзды упадут — это же не про планетарий, а про парламент. Катастрофа — это конец космоса лжи и насилия. Не замена чужой лжи своей, лжи римской власти на ложь суверенитета израильской власти, а вообще — конец вранью. Это конец света? Это конец тьмы, выдающей себя за свет! Так от этого ещё страшнее, и горе, говорит Иисус, если мыльный пузырь лопнет в субботу. «Молитесь, чтобы не случилось бегство ваше зимою или в субботу» (Мф 24:20). Все призывы к отречению от мира, от семьи, к уходу из дома — и «идите за Мной», «неси крест» — это призывы сделать прививку от небытия. Всякая прививка это тот же яд, только в маленькой дозе. Сам умри хотя бы символически, чтобы не умереть безвозвратно. Умри от голода в посте, прикинься падалью бездвижной, не делая ничего в субботу — тогда не умрёшь, не станешь падалью.

Тут, собственно, принципиальное различие гностицизма — той его разновидности (их очень много), которая считала творение дурным — от христианства/иудаизма. Не Божий мир плох, плох мир человеческий, паразитирующий на Божьем мире кошмар деспотизма, обмана и самообмана.

Есть ещё одна тонкость: афоризм этот, безусловно, представляет классический «параллелизм». Вторая его половина повторяет первую другими словами, усиливая мысль. Греки и римляне полагали, что евреи по субботам постятся — они просто плохо знали тех, кого завоевали. Нет, не постились, ели. Но сравнение воздержания с отдыхом и наоборот — нормальное сравнение, продуктивное. Аскеза — не труд, а именно отдых, это же чудесно!

Вообще, Иисус, конечно, ещё и философ в самым базовом смысле — Он борется с ограничениями, которые накладывает язык на своего носителя. Это часто трактуют как «евангельские противоречия». Конформисты изучают бунтаря! Сапожники изучают Пирожника и обнаруживают в Нём недопустимые Противоречия! Смишно…

В «Пастыре Ерма» — середина II  века — Пастырь учит верующего: «То, как вы думаете поститься, не есть истинный пост, но я научу тебя, какой пост есть совершенный и угодный Богу. Слушай. Бог не хочет такого суетного поста, ибо, постясь таким образом, ты не совершаешь правды. Постись же Богу следующим постом: не лукавствуй в жизни, но служи Богу чистым сердцем; соблюдай Его заповеди, ходи в Его повелениях и не допускай никакой злой похоти в сердце своем. Веруй в Бога, и если исполнишь это и будешь иметь страх Божий и удержишься от всякого злого дела, то будешь жить с Богом. И таким образом ты совершишь великий и угодный Богу пост».

Климент Александрийский (3:15.99.4) был умнее Оригена — он не кастрировал себя, зато объяснял, что есть «кастраты ради царства небесного» — люди, которые «отрезали от себя все грехи», при этом он употребляет ровно тот же оборот, что в этой фразе Фомы: «постятся по отношению к миру».

Конечно, «пост» и «суббота» тут — метафоры. Означает ли это, что текст никак не связан с представлениями эпохи Иисуса о посте и субботе? Конечно, нет! Ведь «пост» и «суббота» сами по себе — метафоры. Когда суббота делается метафорой воздержания, это не превращение буквы в дух, реальности в метафору, это метафоризация метафоры, возведение метафоры в квадрат. Так ведь и сам язык по своей природе — метафора, превращение сигнала в Слово. Попытки противопоставить «субботу» «в иудейском смысле», в «обрядовом смысле» субботе как метафоре ведут в тупик, даже к ошибке могут привести.

Проблема в другом: не разграничить «иудаизм» от «гностицизма» или «христианства», а провести такой анализ, чтобы обнаружить движение мысли, а не движение «организаций», «течений». Конечно, можно писать и историю «течений», только надо понимать всю тупиковость такого подхода. Но ведь исследователи обычно сами мыслят не в терминах истины, а в терминах именно течений, учреждений, организаций, и поэтому в решающие моменты оказываются в положении евнухов, указывающих на противоречия и ошибки в Кама-сутре. Это не безнадёжно, это даже слегка преступно, нормальный исследователь должен знать о подобных ловушках и закладывать в свой метод вакцину против неё. Но сколько же людей идут в исследователи, хотя они вовсе не для этого не созданы и методом нормальным овладеть поэтому не смогут никогда!

Мир — человеческий космос — вообще в основном состоит из людей не на своём месте. Все мы занимаем чужое место. Вот от чего надо спасаться, вот почему полезно иногда «воздержаться от мира». Это Бог в субботу отдыхает от творчества хорошего, а для людей суббота — возможность отдохнуть от идиотизма и греха, которые мы считаем «продуктивной работой».

28. Вытрезвитель Божий

«Иисус сказал: Я встал посреди мира, и я явился им во плоти. Я нашел всех их пьяными, я не нашел никого из них жаждущим, и душа моя опечалилась за детей человеческих. Ибо они слепы в сердце своем и они не видят, что они приходят в мир пустыми; они ищут снова уйти из мира пустыми. Но теперь они пьяны. Когда они отвергнут свое вино, тогда они покаются» (евангелие Фомы, 28).

Как вычеркнуть слишком негностическое «во плоти»? Способов масса, а лучше всего сказать, что текст не о Христе — какой Он, а о людях. То есть, если текст — не диссертация о соотношении Бога и человека в Иисусе, то обращать внимания на то, что говорится о Христе, не нужно. Отличный метод!

Другой способ демонстрирует Гейтеркол: а это вообще не об Иисусе, а о мудрости. Правда, в тексте нет слова «софия», «мудрость», но это же мелочи. Какие-то переклички с текста о мудрости есть. «Мудрость построила себе дом» и т.п.

Продуктивна же идея, что тут вообще не проза, а поэзия. Четыре двустишия, построенные, как и вся библейская поэзия, на параллелизмах — вторая строчка повторяет мысль первой новыми словами и что-то добавляет.

Я встал посреди мира,
Я явился им во плоти. 

Я нашел всех их пьяными, Я не нашел никого из них жаждущим. 
Душа моя опечалилась за детей человеческих. 

Ибо они слепы в сердце своем 
Они не видят, что они приходят в мир пустыми.

Они ищут снова уйти из мира пустыми, 
Но теперь они пьяны. 

Когда они отвергнут свое вино, 
Тогда они покаются.

Да, при этом выходит, что «во плоти» это не диссертация, а всего лишь иначе сказанное «посреди мира» — ну и что? Как будто «посреди мира» так уж мало. Иисус «во плоти», полон человеческого, а вот люди-то не во плоти. Он — полон, мы полые. Он зрячий — мы слепые. Кстати, у пророков традиционная претензия к идолам, что они слепы. Он — трезвый, мы — под шафе. 

Покаяние-то, оказывается, это завязать с выпивкой! Не просто довершить цикл «желание выпить/выпивка/похмелье/нежелание пить», а дезалкологизация всего организма и наполнение его трезвостью.

Гейтеркол очень мудро замечает, что «космос» здесь понятие не пространственное, а духовное. Иисус, воскреснув, появляется «среди» учеников (Лк 24:36) — то же самое слово.

Слово «космос» встречается в предыдущем изречении, слово «плоть» в последующем. Видимо, афоризмы подбирались именно по таким вот «тэгам», достаточно механически.

У гностиков схожее место в Corpus Hermeticum 1.27 (II век по Р.Х.), где пророк Гермес говорит:

«Я стал возвещать людям красоту благочестия и знания: «О рожденные от земли люди, предавшиеся пьянству, сну и неведению Бога, воспряньте ото сна, протрезвитесь и освободитесь от неразумного забвения».

И где у Гермеса про покаяние? Нигде.

В Евангелии параллелей немало: Мф. 11,25-30, Лк. 13:34, Мф. 15:14 (слепые), 1 Кор. 15, 34 (неведение подобно пьянству). О пришествии Христа во плоти — 1 Тим. 3, 16.

Интереснее, однако, сопоставить эти слова с не очень популярным у христиан изречением в Мф 11:18, где Иисус смеется (именно смеется! Насмешничает!! саркастически издевается!!!) над теми, кто отвергал Предтечу, потому что Иоанн не пьёт, и отвергает Христа, потому что Он пьёт. Иисус, заметим, не говорит при этом как какой-нибудь пошлый декадент: «Приидите ко мне, Я опьянён и дарую веселие вина всем», а говорит, что кроток и смирен сердцем и дарует покой (Мф. 11, 29).

Ключевое-то слово тут вовсе не «вино», а «пустота». Именно вокруг образа пустоты строится текст — как в известных куплетах из оперетты «Гусарская баллада»: «Вся страсть его на дне бутылки...». Человек есть пустота. Это пустота дна, если человек не смотрит вверх, и это пустота горлышка, прохождения в Бога, если человек заполняет бутылку своей жизни творчеством, верой и любовью.

29. Тело - дом свободы

«Иисус сказал: Если плоть произошла ради духа, это — чудо. Если же дух ради тела, это — чудо из чудес. Но я, я удивляюсь тому, как такое большое богатство заключено в такой бедности» (евангелие Фомы, 29).

«Заключено» — не лучший перевод, более точный «находится», «обитает». Другое изречение о том же находится в самом конце евангелия Фомы: «Горе той плоти, которая зависит от души; горе той душе, которая зависит от плоти».

Базовая потребность человека — в безопасности, и дом это безопасность. «Я в домике». Безопасность, однако, создаёт и зависимость — во всяком случае, у человека, каким мы его (я — себя) знаем (знаю). Может быть, в этом вся суть того, что описывается как «греховность», «грехопадение», «несвобода». Дом даёт свободу, но человек не может и не хочет зависеть даже от свободы. Свобода такова, что от неё можно зависеть — в противоположность любви, которая никогда не создаёт зависимости, противоположна зависимости.

Противопоставление плоти и духа в этом смысле ставит ровно ту же проблему, что противопоставления бытия и сознания, среды и души. Кто что определяет.

Видеть в этой фразе именно гностицизм, технически, как презрение к плоти, странно. Тут речь об обоюдной зависимости. Дух выше плоти — ну, это не гностицизм. В канонических евангелиях, особенно у Иоанна, это сплошь и рядом. «Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух» (Ио. 3, 6).

Фанк и Гувер указывают, что этому стиху Фомы есть аналоги и в Гал. 5, 16-18 (плоть и дух противятся друг другу), и в Рим 8, 3-1 (жить не по плоти, а по духу). В конце концов, как сказал один гоголевский герой, тому нечего беса искать, у кого бес за плечами. Конечно, не душа ищет Бога и не тело сопротивляется поискам Бога, — Бога ищет цельный человек и сопротивляется Богу цельный человек. Но этот цельный человек сам для себя описывает свои поиски и своё сопротивление этим поискам именно как духовный порыв и телесное торможение. Точно так же с похотью — Иисус не занудствует, что, мол, сладострастие в мозгу, а призывает «вырвать глаз». В духовном смысле, конечно, а не в телесном. Но то — негатив, а в беседе с Никодимом — позитив. Не вырастить невидимый «третий глаз», а обзавестись Отцом — ведь «родиться от духа» означает, прежде всего, обзавестись Родившим. От отцов земных — к Отцу Небесному. 

Да и не только в Евангелии, в любой культуре знают это напряжение. Филон Александрийский: «Наша душа реально больна, потому что живёт в доме нищеты». Павел причитает про «дано жало в плоть». О душе так не причитают, какая-никакая, а никто не скажет о себе «душевнобольной». Только о другом.

Дом — это свобода, душа — это любовь. Свобода есть условие любви, но свобода не есть любовь. Более того, любовь безусловна, она не «основана на свободе», она не «зависит от свободы». Любовь порождает свободу, любовь не порождает рабство, но любить может и раб. Более того, вилла рабовладельца, возможно, и обеспечивает хозяину безопасность, но он более зависим от этой виллы, чем его рабы, и менее способен к любви, чем его рабы. Потому что любовь плохо сочетается с угнетением другого.

Духовное рождение важнее телесного? Да, но «важнее» не означает «отрицает». Духовное рождение всё равно совершается в «плоти»: Дух согревает, потрясает, вода омывает. Тайна единства Троицы меньше тайны единства тела и души. Троица-то вечная, а у человека тело постоянно, мягко скажем, окисляется. Да и душа тоже. А всё же — образ Божий! Хоть и окисленный.

Образ дома в Евангелии — сплошь и рядом. Дома, который нужно защищать от грабителей, дома, в которой хочет войти Бог. Но в то же время Евангелие — о том, что разрушится любой дом, придётся бежать в горы, а потом и небо разрушится, то есть, космос — огромный дом с небом-крышей — тоже рухнет. И будет новый дом. Противоречие? Да, но противоречие отражающее главное: человек — неразрушим как человек. Тело, вселенная — могут быть уничтожены, но душа неуничтожима. Возможно, к сожалению — если задумаешься, насколько, если уж по большому счёту, по Божьему, ты душевнобольной, сколько ты причинял людям зла, которое деформировало, в первую очередь, твою душу. И ведь не отремонтируешь, это ведь душа.

Ну да, отремонтировать душу нельзя. А вылечить можно — только надо дать Богу свободу делать с моей душой, что Он захочет. А я даже людям в свободе отказываю! Я в домике эгоизма, страха, агрессии… Если этот домик починить — будет первосортный эгоизм, идеально отполированный страх, непробиваемая агрессия. Вот тут и приходит на ум слово «спасение» — спасение от самого себя и, само собой, это спасение не осуществляется самим собой. Даже Бог не в силах меня спасти — я для Него слишком свободен. Вот здесь и оказывается точка Христа. Точка невозможности — и невозможный Бог-в-человеке ради человека-в-Боге. Бог отказывается от свободы не быть человеком, чтобы я обрёл свободу человеком быть.

30. Бога нам в числитель!

«Иисус сказал: Там, где три бога, там боги. Там, где два или один, я с ним» (евангелие Фомы, 30).

Фразу в таком виде исследователи признают бессмысленной во всяком случае, первую половину. Текст плохо сохранился на греческом, есть значительное расхождение между греческим и коптским вариантами. В греческом даже не вполне понятно, следует ли читать «боги» или «атеисты» («теои» и «атеои»). Но в коптском однозначно «боги», да и смысла в «атеои» не просматривается. Гейтеркол предполагает, что «боги» в коптском тексте это просто описка. При этом «два» не согласуется с единственным числом «с ним», так что более чем вероятно, что первоначально было «где один, Я с ним».

Гарольд Этридж (Attridge) изучив один из папирусов Оксиринха с текстом этого стиха в лучах ультрафиолета предложил другое чтение: «Где трое, там нет богов, где лишь один, там Я с ним». Тогда первая половина фразы критикует учение о Троице: мол, где говорят о трёх богах, там нет Христа. Однако, 44 изречение воспроизводит канонические слова Спасителя о хуле на Духа, а эти слова как раз очень даже созвучны учению о Троице. 

Климент Александрийский упоминал, что фразу о «двух или трёх» в его время (III век) гностики иногда истолковывали так, что злое божество — «демиург» — находится там, где семья (муж, жена, ребёнок), а хороший, спасающий бог — с одним. 

Если вторая фраза читается как «где один, говорю, там Я с ним», то она может быть противопоставлением первой (не трое, но один), а может быть её развитием: где трое как один, там Я.

Исследователи склонны считать, что тут Евангелие от Фомы обнаруживает свою вторичность по отношению к каноническим евангелиям: коптский и греческий тексты Фомы очень уж расходятся (коптский как раз говорит о трёх богах), и можно предположить, что тут некий гностик отредактировал Мф 18: 20, причём по-разному в разных вариантах. «Гностическое» здесь — презрение к толпе, даже к двум или трём. Иисус там, где монах — ведь «один» — это и есть на греческом «монах». Мысль, которая очень по сердцу индивидуализму, возглашающему: «Где двое или трое, там Бога быть не может». Как будто Бог — дородный мужик, который в метро занимает сразу три места. Бог и с шестью миллиардами так уживается, что Его можно не заметить днём с огнём. (Да Бога с огнём искать — вздор, ведь Бог — такой огонь, что наш человеческий задор лишь нас и ослепит, помешав заметить Солнце). 

Конечно, индивидуализм прав: Иисус не любит групповухи. Правда, есть некоторая тонкость: где двое или трое верующих во Христа, там уже не двое или трое, а именно один. Этого одного можно назвать «Адам» (или «Ева», а можно «человечество». Человек — не объект, у него есть удивительное свойство быть одиноким «средь шумного бала» и быть человечеством в одиночной камере или на смертном одре, потому что человек — образ Божий. Без Бога всё дробь и дребедень, единица вверху, три в низу, треть и треть, но когда в числителе бесконечность, противопоставление эгоизма личного и эгоизма коллективного заменяется единством одного и всех. 

31. Нужда в Спасителе и нужды Спасителя

«Иисус сказал: Нет пророка, принятого в своем селении. Не лечит врач тех, которые знают его» (евангелие Фомы, 31).

В синодальном переводе аналогичной фразы Мф 13:57) не «селение», а «отечество», и это очень удачно и точно, потому что в греческом тоже «патрида». А уж кто как понимает «отечество». Кому и Царское Село отечество именно потому, что там папахен над душой не нависал. 

Вторая половины фразы в четвероевангелии отсутствует. Конечно, есть про «врачу, исцелися сам», что кажется близким по смыслу. А почему «кажется»? Оно и есть близкое по смысле. Родственники не доверяют врачу постольку, поскольку знают, что он себя не смог вылечить.

Гейтеркол подобрал массу свидетельств из античной литературы о том, что у богачей были домашние врачи, у император были лейб-медики. Кто ж спорит! Только Иисус обращался не к императорам и не к миллионерам, не к сестерциевым миллионерам. Он обращался к абсолютному большинству, для которых врач был абсолютной экзотикой. Да и придворные врачи не относились к тем, которых пациенты «хорошо знали». С высоты императорского величия виден лишь один человек: сам император. 

Какое сходство пророка и врача «в своём отечестве»? Почему смешно, когда милиционер, столяр, булочник провозглашает себя Спасителем Мира? Потому что если ты такой умный, почему ты такой бедный. Бог что, не мог получше экипировать предками, образованием, профессией? Хромой заявляет, что он идеальный тренер бегунов — верить?  

Гейтеркол правильно отмечает: автор хочет сказать, что не слишком эффективно проповедовать самоуверенным соседям. Вот вывод он делает из этого неверный: следовательно, это призыв к ученикам не проповедовать в отечестве. Значит, текст написан сектантом для сектантов-«фоминиан». Так сам-то Иисус проповедовал в Своём отечестве! Как в Назарете, так и в Иерусалиме! За что и пострадал, собственно.

Психология тоньше и парадоксальнее, чем кажется обитателям университетских городков, которые проповедуют лишь тем, кто им заплатит, в уверенности, что в случае чего просто выгонят и не будут за это иметь неприятности. Это не означает, что они плохие или хотя бы тупые люди, просто — не спасители. Скорее, нуждающиеся в Спасителе. Счастье, что и Спаситель нуждается в них, как и во всех. 

32. Город на горе: свети, светик, не стыдись!

«Иисус сказал: Город, построенный на высокой горе, укрепленный, не может пасть, и он не может быть тайным» (евангелие Фомы, 32).

На примере этой фразы и её места в евангелии Фомы хорошо видны некоторые особенности этого текста. 

Предыдущая фраза тоже impossibilia, «невозможнатор», о невозможно проповедовать среди родных. Через две фразы о невозможности ограбить защищённый дом. Формальная связь есть, а вот содержательной абсолютно нет. 

Очень механическое, по поверхностному признаку, составление подборки. Понятно, что в таком тексте не следует предполагать идейной последовательности. Следует ожидать противоречий, обусловленных не какими-то высшими противоречиями бытия, а просто туповатостью составителя.

Фраза почти дословно повторяет Мф 5:14 «Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы». Только вставлено «не может пасть». Или это не вставка?

За то, что это вставка, два соображения. Во-первых, попросту неверно, что город на вершине неприступен. Если бы! Во-вторых, в Фоме за этой фразой идут три изречения (тоже вполне канонические), которые всё именно о невозможно жить без миссионерства: услышишь втайне, кричи с крыши; ставить светильник повыше, для всех; слепой не должен быть поводырём. Последнее, кстати, опять чисто механическое подключено в коллекцию, потому что зрение тут упоминается, но призывы к проповеди абсолютно нет, даже наоборот.

Тем не менее, сторонники «гностицизма» и «эксклюзивности» Фомы исходят из того, что это изречение объясняет, почему ученики должны изолироваться от окружающих. То есть, фраза, призывающая не изолироваться от окружающих, а проповедовать им, истолковывается как призыв не проповедовать, а изолироваться. 

Отчасти причина в том, что в предыдущей фразе (нет пророка в своём отечестве) говорится, действительно, о конфликте с окружением. Но ведь академические исследователи исходят из аксиомы (которую сами не сознают): если ты можешь получить по шее, беги. Забирайся на вершину горы и молчи в тряпочку. Иисус — и не Он один, впрочем — исходит из другого: даже если ты можешь получить по шее, даже если тебя запинают самые близкие люди, проповедуй, не молчи. 

Что до слова «пасть», то оно может и не быть вздором, если только речь идёт о метафорическом «городе на горе». Никакие легионы не разрушат Небесный Иерусалим. Так что это добавление (или, напротив, сохранение первоначального варианта) оказывается ещё одним подбадриванием: не бойтесь убивающих тело, но не могущих убить душу. Проповедуйте, вы горожане Града Небесного, который не падёт ни от вандалов, ни от учёных с не вполне прояснёнными стереотипами интеллекта. Хотя если те и другие вежливо постучатся, им откроют. 

33. Человек-фитиль

«Иисус сказал: То, что ты услышишь твоим ухом, возвещай это другому уху с ваших кровель. Ибо никто не зажигает светильника (и) не ставит его под сосуд и никто не ставит его в тайное место, но ставит его на подставку для светильника, чтобы все, кто входит и выходит, видели его свет» (евангелие Фомы, 33).

Два афоризма, которые есть и у синоптиков. Скорее всего, подобраны по сходству темы — необходимость проповеди. У Луки подборка полнее и стройнее: (1) нет ничего тайного, что не сделалось бы явным (2) что скажете в темноте, будет услышано на свету (3) что скажете в доме, будет провозглашено с крыши дома (4) не бойтесь убивающих тело (12:2-5), (6) про птиц, о которых Бог заботится), (7) говорите обо Мне людям, я скажу Богу о вас.

Логика Луки понятна: проповедь дело опасное, могут и убить, но не будете проповедовать — Бог вас накажет вечной гибелью. 

У Матфея эта подборка встроена в монолог о посылании учеников на проповедь: (1) вас за проповедь арестуют, но и Меня арестуют (2) что Я говорю в темноте, вы говорите на свету (3) что слышите (очевидно, от Иисуса) на ухо,  проповедуйте с крыши (4) не бойтесь (5) птицы (10:25-32). Затем те же 6 и 7 пункты, что у Луки. 

Существенное отличие Матфея от Луки в том, кто говорит в темноте. У Матфея — Иисус, у Луки — ученики. Логичнее Матфей, потому что Иисус и у Луки тоже в конце говорит о Себе как о проповеднике, первичном источнике проповеди. 

Фома следует за Матфеем. Текст Фомы явно вторичен и испорчен — появляется какое-то «другое ухо», что текстологи единодушно признаю опиской. 

Есть тут гностицизм? Гейтеркол полагает, что ученики тут — избранные, носители света, просветлённые благодаря знанию, которое им сообщено. Но ведь проповедовать это уже преодоление эзотеризма! В канонических евангелиях всё очень логично: Иисус посылает учеников (явно не слишком этим довольных) на проповедь. Как Свидетелей Иеговы. Парами. Они боятся, Он не разубеждает, а соглашается: а как же! Могут и побить! И убить могут, друзья Мои… Но и Меня… Да не бойтесь смерти, бойтесь невоскресения. 

У Фомы о риске, страхе — ничего. Нет и про птиц, и про возможное наказание за стеснительность, за отказ проповедовать. Но это делает текст менее логичным и ясным. Тут так: либо это какой-то очень древний вариант, для которого собственно история Распятия и Воскресения была настолько самоочевидной, что её просто не записывали, либо это вариант отредактированный так, чтобы Христа было поменьше. В любом случае, увидеть здесь элитарность, призыв быть светоносными означает помещать изречение в контекст, который тут отсутствует. 

«Вера от слышания, а слышание от слова Божия» (Рим 10:17) Первый проповедник веры — Бог. Не люди. И главная проповедь Бога — не с горы и не в долине, а в темноте, в одиночестве, когда всё кажется заснувшим смертным сном. Во тьме. Да хотя бы за стенкой что-то шумело. Бог звучит в ухе так, что очевидно — это не внешний звук. И если с тинитом — звоном в уже — человек идёт к врачу и говорит: «Я больной, вылечите!», то с голосом Божьим в ухе человек идёт на улицу, в интернет, и орёт: «Я выздоровел, я понял!» Обезьяна может говорить, если исследователи попросят, а может не говорить. Человек же есть обезьяна, которая не может не говорить. Обезьяна — фитиль без воска и масла. Человек — фитиль в горючей среде, и эта среда — Сам Бог. Светит — Он, а мы лишь обугливающийся шнурок, но какое же счастье быть фитилём в Боге, а не — по выражению Маяковского — прогорклым лампадным маслом. Кстати, у Луки весь этот монолог как раз начинается с обличения Иисусом религиозных лицемеров, которые не хотят быть фитилями и ведут себя как свечи, делая Бога лишним. 

34. Гора — вывернутая наизнанку яма

«Иисус сказал: Если слепой ведет слепого, оба падают в яму» (евангелие Фомы, 34).

Можно определить жанр этого изречения как «impossibilia» — «невозможно то-то и то-то». Гейтеркол так и делает, насчитывая у Фомы 5 «невозможностей. В лоб «не может» лишь в 32 изречении о городе, который «не может» стать невидимым. Остальное «подвёрстывается», причём немного искусственно. Врач-де «не может» лечить родных, грабитель «не может» ограбить бдительного хозяина и т.п. Кстати, все афоризмы есть и в Четвероевангелии.

Тем не менее, тут «не может» не всюду, и в этой фразе нет. А вот что есть — это объединение нескольких афоризмов вокруг зрения. Ведь бдительный хозяин именно смотрит, вглядывается, не лезет ли вор. Светильник видят, город на горе видят. Тогда «ряд» начинается с 24 афоризма о внутреннем свете, о созерцании Иисуса, а затем о ближнем как зенице ока, о сучке в глазу, о видении Отца, о слепоте сердец.

Можно тут усмотреть гностическое противопоставление избранных «быдлу»? Гейтеркол усматривает — мол, это изречение подразумевает «жёсткие границы» между учениками и остальными людьми. К числу таких же изречений он относит 13-е, где противопоставляются, однако, не ученики всем прочим, а Фома прочим ученикам, и 51-53, где речь идёт об обрезании прочих вполне тривиальных, не «сектантских» вещах. Падение в яму — «суровое предупреждение не контактировать с теми, кто не входит в движение «Фомы».

Тут, конечно, порочный круг. Доказательства «сектантства» подбираются, исходя из идеи, что текст «сектантский». Но по умолчанию эта фраза (и прочие) должна рассматриваться сама по себе. В канонических евангелиях она разве призывает к отделению и обособлению? Нет. По той простой причине, что Иисус не заявляет, что Его слушатели — ученики или не ученики — слепые. Они-то как раз зрячие, если Его слушают.

Эта фраза — призыв быть не какими-то определёнными учениками, а призыв быть зрячими поводырями. Это даже не критика фарисеев, это критика «своих». Тут та же мысль, что в изречении о светильнике, который должен быть виден всем как город на горе. Вы прозрели — так смелее, проповедуйте, показывайте словом то, что Я вам показал Своим словом! Это подбадривание миссионеров, это преодоление застенчивости. Это нечто прямо противоположное «сектантству», призыву замкнуться.

Интереснее другое. А что такого «открывает» Откровение? Что видит верующий в Христа, чего не видит не верующий? Какую опасность не замечает?

Опасность избежать опасности!

Опасность безопасности.

Безопасности ценой самоизоляции.

«Возьми крест и следуй за Мной!» — это про то, как избежать беды? «Возьми крест и следуй за Мной погибать!»

Любой зрячий человек обойдёт Голгофу и всё, что может к ней привести — и упадёт в яму. В яму эгоистического счастья. Счастливая жизнь — жизнь в окопе, но самый надёжный окоп, обнесённый стеной, с атомной бомбой, это всё-таки яма. И чем безопаснее и стабильнее, тем ямнее.

Выбор не между ямой и рестораном. Выбор между ямой и Голгофой.

У Брейгеля слепые, которые падают, страшно перекликаются с его же изображением крестного пути: Иисус упал, вокруг него сгрудилось семеро. Семеро зрячих. Семеро смелых. Так это те же семеро слепых! Один даже поставил ногу на крест, придавливая Иисуса — он что, не видит, что делает больно? Ещё как видит! Потому и придавил, что видит — видит глазами человека, слепого к чужим страданиям и полагающего, что лучший способ самозащиты — раздавить окружающих.

35. Украсть своё у вора — не воровство

«Иисус сказал: Невозможно, чтобы кто-то вошел в дом сильного и взял его силой, если он не свяжет его руки. Тогда (лишь) он разграбит дом его» (евангелие Фомы, 35).

Казалось бы, уж тут никаких разночтений с евангелием от Марка (3:27), какой гностицизм? Но Гейтеркол умудряется его обнаружить. Логика такая: в Евангелии от Марка эта фраза в контексте речи о борьбе Иисуса с сатаной, но у Фомы об этой борьбе ни слова, следовательно, это о другом.

Так у Фомы вообще нет биографической части евангелия! Абсолютно! Это свидетельствует лишь о том, что перед нами собрание афоризмов, изречений, а не биографический очерк с включением афоризмов. Другой жанр. Выводить из этого, что тут призыв к ученикам бороться как с внешними, так и с внутренними угрозами духовной жизни…

Раздвоенность человека между физическим и духовным это банальность, известная со времён динозавра. Стоические и эпикурейские призывы бороться с телесными страстями изобилуют в Новом Завете, потому что это общечеловеческое. Но Иисус говорил о другом — об исцелениях бесноватых. Не о своём теле, а о чужом духе. О сошествии во ад до сошествия во ад. О победе над смертью до смерти. 

Распятие тогда и оказывается не просто результатом человеческой греховности, а местью от зла — что бы ни вкладывать в это понятие — за вторжение, за успешное вторжение на каноническую территорию зла.

Толковать это как призыв бороться со страстями не очень разумно по одной простой причине: тело — не дом, куда «входят». Во всяком случае, собственное тело. Впрочем, и в Евангелии речь идёт не о том, что тело бесноватого принадлежит сатане, а Иисус вторгается в чужое владение. Душа бесноватого захвачена сатаной и утащена при жизни в сатанинское царство! Тело-то всего лишь жертва этой ситуации.

Это последняя из фраз, оформленных грамматически как «невозможно» (невозможно то-то и то-то). Однако, не грамматика здесь самое главное, а то, что во всех этих фразах речь идёт о Христе как Спасителе. Не о самосовершенствовании. Христос побеждает, говорит, исцеляет, открывает глаза — наше дело это подхватить и передать. Это совсем не гностицизм, который отодвигает Христа далеко в сторону и главным героем духовной жизни делает наше «я», которое, прямо скажем, не то чтобы не годилось в герои, но охотно обойдётся без этого. Ну его, героизм, нам бы Бога, смысла и любви!

36. Одежды времени

«Иисус сказал: Не заботьтесь с утра до вечера и с вечера до утра о том, что вы наденете на себя» (евангелие Фомы, 36).

Это коптский вариант афоризма, в греческой же рукописи cледуют ещё четыре фразы. Правда, текст сильно испорчен, а фразы вполне «канонические», знакомые: «…ольше … тов … не … не … одеж … что … вас, кто может добавить вашему времени? Он сам даст вам ваши одежды».

То есть, цветы полевые не трудятся, но Бог их одевает лучше Соломона, оденет и вас.

Существенных разночтений два.

Во-первых, красивый «меризм» — так называет оборот «с утра до вечера и с вечера до утра». Он характерен не только для семитской, а для всей средиземноморской литературы той эпохи.

Во-вторых, «добавить время» — как ни испорчен текст, но тут, видимо, то же, что у Матфея про «кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» — только не о пространстве, а о времени. Логично: если начинается с торжественного описания времени «с утра до вечера и с вечера до утра», то заканчивается обещанием дать столько времени, сколько хотим.

Одежды у Матфея — символ длины тела, у Фомы — символ длины времени. Последнее вполне логично, потому что полевые цветы здесь символ мимолётности, вот они есть, а завтра утром их уже нет (Мф 6:30). Они живут с утра до вечера, с вечера до утра, и всё! Следующий день — не их. Тогда одежды, которые тут обещаются — это одежды вечные, одежды вечности, бессмертия.

Замечательно, что твёрдый в своих намерениях Гейтеркол и тут нашёл гностицизм: мол, избранные ученики лучше цветов полевых! Ключевое лукавство тут в словечке «избранные». Гностицизм, худо-бедно, должен противопоставлять избранных остальным, но здесь этого нет. Более того, в этой проповеди даже нет акцента на вере: мол, будете веровать — Бог благословит вечностью. Это обычное нравоучение, не слишком, прямо скажем, оригинальное: не суетись — не будет суеты.

37. Иисус Иосифович Живаго

«Ученики его сказали: В какой день ты явишься нам и в какой день мы увидим тебя? Иисус сказал: Когда вы обнажитесь и не застыдитесь и возьмете ваши одежды, положите их у ваших ног, подобно малым детям, растопчете их, тогда [вы увидите] сына того, кто жив, и вы не будете бояться» (евангелие Фомы, 37).

Как всегда, встаёт вопрос: это составитель поставил этот афоризм после афоризма об одежде или это изначально у Иисуса была такая мысль, а в канонические евангелия вошла только первая половина? Цена вопроса, впрочем, не велика.

У Марка этот же вопрос звучит так:

«И когда Он сидел на горе Елеонской против храма, спрашивали Его наедине Петр, и Иаков, и Иоанн, и Андрей: скажи нам, когда это будет, и какой признак, когда все сие должно совершиться?» (13:3-4).

У Матфея ученики спрашивают о признаке «пришествия и кончины века» (24:3), и это «окончание времени», «эона», перекликается с Фомой про время.

Впрочем, различиями тоже не следует пренебрегать. У Марка ученики взволнованы тем, что Иисус говорит о разрушении Храма. Тут о Храме речи нет, даже наоборот. Речь идёт не о том, что нечто исчезнет, а о том, что Некто появится.

Вопрос учеников, скорее, напоминает просьбу Фомы «показать Отца» (Ио. 14, 8) — ведь тогда Иисус ответил утверждением, что видевший Его видел Отца. Можно вспомнить и вопрос Иуды в Ио. 14, 22 о том, почему Иисус хочет явить Себя избранным, а не всему миру.

Что важнее в этом вопросе: время или действие? Ученики хотят знать срок или хотя видеть? Вообще-то довольно странно просить того, кого и так видишь, «показать себя». Вот он я — уже вполне виден. Значит, учеников интересует именно срок? Но в контексте изречения «явить» может означать преображённую реальность («явить истинную сущность») или духовное прозрение («увидеть внутренними глазами»).

Вопрос зажат между изречением о том, что не нужно беспокоиться, во что одеться — абсолютно каноническим (Мф 6, 25) — и призывом снять одежды. Образ голых ребятишек уже был у Фомы— в стихе 21, где ученики сравниваются с детьми, которые играли на чужом поле и при появлении хозяев не просто пускаются наутёк, но при этом ещё и раздеваются, бросают одежду на землю.

Большинство комментаторов, склонных видеть в Фоме произведение гностическое, считают, что и этот текст — метафора, осуждающая тело. Тело — одежда, которую надо совлечь с себя, да ещё и растоптать в знак презрения. Но, конечно, возможны объяснения, не отсылающие к гностицизму — например, что речь идёт о возвращении в блаженное райское состояние. Не гностики же сочинили рассказ книги Бытия о кожаных одеждах, сшитых себе людьми после грехопадения. Появилось чудо стыда — исчезнет чувство стыда, вот и всё. Именно эта логика побудила бл. Августина свергнуть с себя одеяние греховное и «растоптать его»: «нужно избавиться от одеяний развращённых детей». Тут, заметим, дети — отнюдь не идеал, а символ распутства, бесстыдства.

Так что вполне вероятно, что тут «скидывание одежд» напоминает об омовении крещения, о новом, от Духа, рождении — голеньким, как и при первом.

Полезно помнить, что в каноническом тексте Иисус, отвечая на вопрос учеников, говорит о внезапности конца и о том, что те, кого конец застанет на полевых работах, не должен «брать одежды свои» (Мф 24:3). То есть, люди в поле работали, скидывая одежду. Тогда готовность бросить всё — это готовность целиком посвятить себя Божьей работе.

Возможно, ключевым является самое последнее слово — это не «стыд», а «страх». В греческом тот же корень, что у Фобоса, «ужас», «трепет». Увидеть Бога мешает не тело и даже не стыд, а благоговейный трепет. Что, быть наглыми? Ну зачем же крайности. Неверующий не видит Бога, потому что не верует, верующий не видит Бога, потому что верует и знает, что Бог есть, хотя невидим. А видеть-то хочется и верующему, и именно верующему! Вера в Иисуса спасает от греха, но не спасает от желания видеть — и никакие иконы тут делу не помогут. Тонкость в том, что хочется Бога видеть, но самому быть видимым для Бога — нет, не хочется. Страшновато и стыдновато. Сходить посмотреть стриптиз — ну почему бы и нет, но самому исполнять стриптиз... Но если ты веришь в целомудрие Божьего взгляда, как не стыдно не замечать нецеломудрия взгляда своего?

Не тело плохо, телесность духа плоха. Телесность души — это всё автоматическое, заскорузлое, это эмоции, которые не помогли душе расти, а, напротив, подсохли, высушились, превратились в привычные, циклические реакции и не дают душе развернуться.

Вот тогда и вспоминается «канонический» вопрос учеников про разрушение Храма и всего мироустройства. Господь ведь и на этот вопрос не дал внятного ответа. Начал говорить про ложных мессий. Оказывается, невидимое легко фальсифицировать. Видели вроде бы Христа, но можем принять какое-нибудь ничтожество за Него. Не потому, что антихрист великий обманщик, а потому что человек — великий самообманщик. Не видим Того, Кто являет нам Себя, и видим то, что сами себе показываем, шевеля пальцами в лучах солнца. Гордыня — театр одного актёра. Эгоизм — театр одного зрителя. Вот эти театрики и надо бы закрыть. Чтобы одеться во Христа, надо снять с себя свои иллюзии. А тело — тело меньше всего виновато в том, что наши иллюзии вечно пердю.

Самое же интересное в этой фразе — такие малозаметные слова про «увидите сына того, кто жив». Это ведь об Иисусе (и Гейтеркол этого не отрицает). Это даже величественнее — и в то же время проще — чем «Сын Человеческий». Сын Живого. Иисус Живаго. Потому что все мы — смертные, дети тех, кто умрёт или уже умер. Живой — только Один, и вот этот Живой среди нас. Это даже не победа над смертью, это победа над тем, что хуже смерти — над тревожностью, над совершенно разумным и оправданным недоверием к миру, где всё конечно. Ну как «победа». Недоверие к миру никуда не девается. Оно сосуществует с верой к Творцу мира. Вопрос в том, вера одета в недоверие или вера поверх недоверия.

38. Не откладывайте Иисуса на завтра

«Иисус сказал: Много раз вы желали слышать эти слова, которые я вам говорю, и у вас нет другого, от кого (вы можете) слышать их. Наступят дни — вы будете искать меня, вы не найдете меня» (евангелие Фомы, 38).

Конечно, сразу вспоминается фраза в евангелии Луки:

«Сказал также ученикам: придут дни, когда пожелаете видеть хотя один из дней Сына Человеческого, и не увидите;» (Лк 17:22).

Гейтеркол, который обычно вполне уравновешен, именно в толковании этой фразы вдруг занимает про-гностическую позицию, заявляя, что «эти слова» — это само евангелие Фомы. Слова тайные, потому что их не было раньше, когда ученики «желали слышать» и не слышали, и не будет потом, когда они будут искать Иисуса — очевидно, чтобы выслушать Его — и не найдут.

Логически в этой позиции две неточности.

Во-первых, слушатели (читатели) не противопоставляются никому в их собственном времени. «Тайное» — значит, скрытое от одних и открытое другим, а тут откровение было скрыто от всех, без разбора. Если уж ученики кому и противопоставляются, то великим пророкам — об этом у Мф 13:17, пророкам не было показано то, что видите вы!

Во-вторых, «эти слова» одно, а Иисус — совсем другое. Акцент делается не на тексте, не на откровении, а на самом Иисусе. Это — не о знании, а о Встрече, и, вновь, тут не противопоставляются избранные и толпа. Никто не сможет найти Иисуса.

Обычно такую идею называют «христоцентричность». Важны не слова Иисуса, а то, каков Иисус лично, сам. Не знание, а знакомство.

Эта фраза вполне логично следует за предыдущей, которая задаёт вопрос о том, когда ученики увидят Иисуса. В том отрывке был один ответ (когда ученики начнут видеть, отвергнув себялюбие). Глупо спрашивать человека, с которым говоришь лицом к лицу, когда он тебе покажет своё лицо. Иисус же не в маске, не невидимка? Значит, речь идёт о каком-то особом «увидеть», о зрении духовном.

Это абсолютно традиционное противопоставление физического и духовного. «Уши есть, но не слышите, глаза есть, но не видите». Ничего «гностического» в этом нет — речь не о своеобразии знания, а о своеобразии познающих, людей. Слабы мы и близоруки, не видим очевидного.

Эта мысль продолжает — развивает — предыдущую, даёт новый оттенок: «видеть Иисуса» это вовсе не гарантированный приз для прилежных учеников. Более того, эта фраза позволяет иначе воспринять и предыдущую, воспринять как иронию: а что это вы так зациклились на том, чтобы Меня видеть? Никак без этого не обойтись?

Правда, ирония это довольно тонкий приём, она эфемерна: чуть изменится язык, ситуация, и не опознать. В любом случае, связь с предыдущим абзацем несомненна уже потому, что налицо типичный параллелизм: сперва об «увидеть», потом об «услышать». Это твёрдая сцепка, возможно, и вдохновившая составителя.

Конечно, вопреки Гейтерколу, налицо связь и со следующим абзацем, вполне каноническим: о том, что фарисеи и книжники сами не входят в дом знания и другим не дают войти. Собаки на сене. Тоже ведь ответ на вопрос, почему Иисуса не разглядеть и не расслышать.

Вот с чем вполне можно с Гейтерколом согласиться, так это в перекличке между этой фразой и ст. 59:

«Иисус сказал: Посмотрите на того, кто жив, пока вы живете, дабы вы не умерли, — ищите увидеть его!».

Конечно, и тут ничего специфически «гностического», обычное сравнение духовной смерти с физической, «рождение от духа» и т.п.

Точно так же несомненна и ассоциация со ст. 92:

«Иисус сказал: Ищите и вы найдете, но те (вещи), о которых вы спросили меня в те дни, — я не сказал вам тогда. Теперь я хочу сказать их, и вы не ищете их».

Но эта ассоциация не исключает ассоциации со ст. 37, а проясняет её: речь идёт, действительно, о том, что ученики идут не в ногу с Учителем. Рассогласованность. Понимание зависит от времени? Да. В «канонических», «биографических» евангелиях это очень хорошо показано: чем ближе к Голгофе, тем ученики более «тупят», «тормозят». Понять про светлое и доброе — легко! Понять про цену светлого и доброго — ой-ой. Причём, понимание-то рядом, они его в себе подавляют, потому что слишком тяжело это знание…

Грант и Фридман (The Secret Sayings of Jesus, p. 153-154) указывают ещё Ио. 7, 34: «Будете искать Меня, и не найдете; и где буду Я, туда вы не можете придти».  

Чуть другой оттенок в Лк. 10, 23-24 (то же в Мф. 13, 16-17): 

«И, обратившись к ученикам, сказал им особо: блаженны очи, видящие то, что вы видите! ибо сказываю вам, что многие пророки и цари желали видеть, что вы видите, и не видели, и слышать, что вы слышите, и не слышали».

Сторонники гностического характера евангелия Фомы Фанк и Гувер из слов «у вас нет другого, от кого (вы можете) слышать их» выводят, что Иисус говорит как искупитель, который сошёл с небес и собирается вернуться на небеса, — сценарий, центральный для гностического мифа» (The Five Gospels, p. 494). Однако, позвольте, во-первых, про искупителя и вознесение — это и для христианства центрально, во-вторых, где тут про это? Взята фраза из «канонического» корпуса, время поменено с будущего на настоящее и прошлое, — вот  и все различия. Всё вполне в пределах вариативности устной традиции, тут и хочется найти новое качество, но это была бы натяжка. 

Члены «Семинара по Иисусу» единодушно проголосовали против того, чтобы считать эти слова Иисуса подлинными именно потому, что им тут почудилась «мифологизация» (Гувер, 494). У них же догмат неверия: не могли-де ученики Иисуса видеть в Нём кого-то более значительного, чем выдающийся учитель. За аксиому принято то, что следует доказать. Как будто в живом Иисусе не могли видеть Мессию! И не в таких видывали! Это нимало не означает, что мессианство Иисуса — доказано евангельскими текстами. Это означает, что учёный, который заведомо отрицает вероятность, что уже первые ученики Иисуса видели в Нём кого-то большего, чем просто интересный учитель, — это учёный, отступающий от стандартов научного исследования. 

Евангелие от Луки (и параллельные места у Матфея и Иоанна) в передаче этих слов оказывается даже более «мистическим», «мифологическим», чем евангелие Фомы. Мистицизм этот, правда, довольно весёлый, как видно из нашего времени — ведь Христос грозит пальцем тем христианам, которым обязательно нужен триллер, гром и молнии, «хотя бы один из дней Сына Человеческого» — а «день Сына Человеческого» это день суда, день крутой разборки Бога с грешниками. Ищите не дня Сына Человеческого, а Сына Человеческого — с Ним и ночью бодрее, чем днём.

39. Гадство

«Иисус сказал: Фарисеи и книжники взяли ключи от знания. Они спрятали их и не вошли и не позволили тем, которые хотят войти. Вы же будьте мудры, как змии, и чисты, как голуби» (евангелие Фомы, 39).

Это соединение двух евангельских изречений, но Гейтеркол умудряется и тут увидеть гностицизм. Мол, Фома взял именно эти изречения, потому что тут упоминается знание.

Между тем, по контексту Фомы, тут продолжается увещевание, призыв мобилизоваться, прислушаться к Богу. «Ключи от знания» — это ведь у самого Иисуса относилось к ключам от синагоги, только и всего, как и «седалище Моисея» это совершенно конкретный каменный стул, который ставился в синагогах как символ присутствия Моисея.

Кстати, евангелие Фомы тут откровенно вторично — как и евангелие Матфея — потому что соединяет фарисеев с книжниками.

Зато Гейтеркол разыскал параллель в раввинистической литературе, в «Мидраш Раба» Бог устами раввина обличает лицемеров: «Со Мной они невинны как голуби, а с язычниками хитры как змеи».

Григорий Померанц сказал, что интеллигент ведёт себя с Богом как женщина, а с мужчинами как Бог, а нужно наоборот.

В принципе, в греческом тут «мудрость» — не «софия», а «фронимос», разумность. Это может быть и негативное качество — лукавство, тогда «змей» это символ сатаны, но в Евангелии обычно это положительное свойство — у рыбака, мужчины, торговца (евангелие Фомы 8, 21, 76). Это вполне позитивная «змеиность».

Впрочем, и змей как искуситель — это же позитивный образ. Разумное существо — как и вопрошающий в книге Иова. Он задаёт разумный вопрос и не виноват, что люди дают неправильный ответ, неумный ответ. В сущности, искуситель задаёт вопрос, который Сам Бог должен бы задать: «Вы мне завидуете?»

Можно ответить как голубь: «Да нет, чему тут завидовать?»

Это будет ответ наивный и лукавый. Правильно ответить, как ответил бы сам змей, если бы Ева его спросила: «А ты как думаешь?» На что змей бы ответил:

«Формально нельзя не завидовать Богу, что греха таить. Он умнее, Он первичнее, Он вообще такой… ну, понятно… Но умно ли завидовать Богу? Может, лучше Его спросить, нельзя ли как-то так… ползком… как крокодилы летают… стать похожим на Него…».

Бинго! Вот смысл жизни!! Человек создан не пресмыкаться, не быть гадом, а быть Богом. Трудно? Но если с Божьей помощью, а не поперёк Бога… Не порхать самоуверенно туда-сюда перед лицом Божьим, выпячивая грудь, а свернуться, да подумать, да ещё подумать… Можно даже и зашипеть, жизнь иногда провоцирует, но пошипишь-пошипишь, а потом всё-таки на Бога поглядишь, поползёшь к Нему… Он Бог, Он гадов не боится, равно как и гадюк… Кожу сменить — в смысле креститься… Глядишь, и уже ты вроде бы гад, а вроде и никого не душишь и не кусаешь, так потихонечку и проползём туда, где вроде бы замок на дверях, заперто, а внизу-то есть, как для Алисы в Стране Чудес, крохотный вход для тех, кто способен осознать свой истинный размер, и крохотный кусочек хлеба, и крохотный глоток вина, и призыв: «Съешь Меня! Выпей Меня! Это Тело и Кровь Мои!»

40. Не фыркать!

«Иисус сказал: Виноградная лоза была посажена без Отца, и она не укрепилась. Ее выкорчуют, (и) она погибнет» (евангелие Фомы, 40).

Казалось бы, классическое («каноническое») евангельское изречение, что тут может быть гностического? Пожалуйста: а вот какой смысл вкладывал автор в понятие «виноградной лозы»? Есть максималисты, считающие, что речь о тех, кто не гностики (Хенхен и другие), есть минималисты, считающие, что речь всего лишь о фарисеях и книжниках из предыдущей фразы (Гроссо др.), и есть Гейтеркоул, центрист: мол, фарисеи и книжники были для составителя далёким прошлым, символом современных ему иудеев.

Гейтеркол совершенно справедливо отмечает важное расхождение с Мф 15:13. Где у Матфея «любое растение», у Фомы «виноградная лоза». Виноградная лоза это очень древний символ Израиля как любимца Божия. Именно Израиля, не каких-то гностиков.

При этом Гейтеркоул пишет, что эти слова — грозное предупреждение, но не пишет, что для гностиков идея страшного суда с его выкорчёвыванием не характерна вовсе.

Самое интересное: у Фомы эта фраза помогает понять смысл евангельского «кому многое дано» — афоризма, который вызывает огромное недоумение.   Как это — у бедняка и так мало, так и это отберут? Да разве бедняк виноват в своей бедности?

У Фомы эта жутковатая фраза следует как раз после афоризма про виноградную лозу. Всё проясняется: «имеющие» — это те, кто имеют Дух от Бога, «не имеющие» — те, кто сопротивляются Богу, не хотят Бога иметь, заменяют Бога своим мнением. Фарисеи и книжники.

Фразу легко истолковать как оправдание замкнутой, сектантской психологии. Мол, мы от Бога, остальные не от Бога. Только всё прямо наоборот: речь о тех верующих, которые считают свой виноградник единственным. Это не какие-то ужасные люди, это те же фарисеи, «перушим». Неверующим вообще «по барабану» всякие там метафоры, виноградники духовные. Верующие из лучших чувств зовут к себе — но зовут именно «к себе». К Богу, но и к себе. К Богу, но через себя. При своём услужливом посредничестве.

А вот накуся-выкуси, — говорит Спаситель. Богу такие посредники не нужны. Не так сажаете!

Позвольте, но как же тогда сохранить свою «идентичность» как верующих? Как тогда проповедовать Царство? Как звать эмигрировать из мира тьмы в мир света?

Да уж как-нибудь так! Мы же умные, придумаем что-нибудь. Как минимум: звать, не расписывая, какие мы чудесные, изолированные от всякой тьмы, белые и пушистые. Звать, не угрожая: мол, без Бога будет плохо. Может, будет, а может, и не будет — это как Бог захочет. Звать просто потому, что у нас хорошо. Только это получится, если у нас действительно хорошо… Так что, прежде, чем звать, недурно бы малость у себя навести порядок, что, конечно, потруднее, чем обличать непорядок других.

 В конце концов, крещение — не эмиграция. Просто нормальная жизнь. Вот некрещение, пожалуй, эмиграция. Или, точнее, вроде карантина, самоизоляции. Но это с точки зрения нас, здоровых. Можно ли упрекать больного, что он болен и не сознаёт этого? Это будет довольно глупо. Покажи здоровье! Покажи, что нормально собираться, а не разъединяться. Покажи, что веровать, что жаждать веры, что искать истины, искать постоянно, искать с отчаянием и надеждой, искать, когда она уже нашла тебя, — и это нормально. Искать вместе, вспоминать вместе, как истина нашла, пришла, воскресла — это нормально. Покажи, скажи, а фыркать-то зачем? Если фыркаешь — значит, не веруешь, что истина — Бог — жива и сама решает, кто, куда и когда двигается. Значит, твоя вера коренится в тебе, а не в Боге, в низу, а не в Верху. Перевернись, пожалуйста, Небо просит!

41. Наноимение

«Иисус сказал: Тот, кто имеет в своей руке, — ему дадут; и тот, у кого нет, то малое, что имеет, — у него возьмут» (евангелие Фомы, 41).

Часто встречающаяся в Евангелии фраза — да, конечно же, поговорка, абсолютно идентичная русской «деньги к деньгам». Тут две детали оригинальны. Во-первых, «рука», во-вторых, про «малое». Джон Кроссан отметил, что у Фомы часто упоминается рука (изречения 17, 21, 22, 35, 98. И что из сего следует? Ничего особенного, хотя вспоминается древнее же изречение: предписывающее сто раз подумать, прежде чем подать милостыню. Никакой жадности, не подумайте, одно сплошное благоразумие! Вот из-за такого благоразумия и гибнут люди — как те, кому не подали вовремя, лошадка сдохла, так и не подавшие, душой. Так эта древняя пошлость выражена очень образно: пусть монета запотеет в твоей руке, прежде чем ты с нею расстанешься. Вот стоит скупердяй и потеет от скупердяйствя — и правильно делает! Сказано в «Двух путях» (Дидахе), так что правильно эта книжка не вошла в состав Евангелия. Не пиши стихов, пока ты заключишь договор с издательством!

Про «малое», конечно, очень выразительно и уместно в данном контексте. Ну не о деньгах же речь, о жизни, и жизни вечной. Это денег может не быть напрочь, но посочувствовать-то другому каждый может — если не зачерствел. Здесь-то про руку и срабатывает. Одно дело иметь где-то в сердце, в утробе, в матке, а совсем другое дело — достать из глубины своего глубокого существа и протянуть другому. «Что отдал, то твоё». Чем больше отдаёшь, тем больше остаётся.  Руки чтобы давать, не чтобы душить.

42. Мимолёт

«Иисус сказал: Будьте прохожими» (евангелие Фомы, 42).

В оригинале существительного нет, точнее перевести как «Проходите мимо!»

Гейтеркол насчитывает восемь разных объяснений этой фразы. Однако, все они игнорируют контекст, не пытаются рассмотреть её в свете предшествующих афоризмов. А они о чём? О том, что ханжи прячут Бога, запирают истину, подменяют правду, строят каменные здания, а надо быть мудрыми как змеи и чистыми как голуби. 

Минуточку, так ведь змея и голубь как раз «проходят мимо». Они не участвуют в том, что люди считают главным в жизни. 

Парадоксы о том, что виноградник, который усердно возделывают ханжи — Израильское царство-государство — что оно не от Бога, поэтому надо быть имеющими Бога, а не государства, поэтому «имеющий» не тот, у кого много материального, много власти, а тот, у кого Бог — это ведь тоже о том, что человек странник и чужак в мире тьмы и смерти. 

Так что контекст вполне естественным образом подводит к тому, что и эта фраза — призыв быть не от мира сего. Не от мира сего, а в Царство Божием.

Мимо мира, к Творцу мира.

И ничего про какие-либо тайные знания и об обособлении от людей. Обособиться от людей ещё не означает придти к Богу.

Восемь толкований. 

Первое: призыв к метафорической смерти. Это близко к и к «возьми свой крест и маршируй», «раздай имущество и топай». Только не вниз, не дауншифтинг, а вверх. 

Второе: почти то же, а метафора другая: будто настоящими иудеями. Это толкование хорошо тем, что увязывает эту фразу со следующей, где ханжи критикуются под именем «иудеев». 

Третье толкование: призыв быть бродячими проповедниками. Но проповедник не «проходит мимо», справедливо возражает Гейтеркол, проповедник «проходит сквозь».

Четвёртое толкование близко к первому, предлагая вставить «проходите мимо мира сего». И мимо Мира Того — отнюдь.

Пятое: проходите мимо всех учителей, кроме Иисуса.

Шестое: тут отсылка к античным надгробиям, где умерший обращался к прохожим: мол, ты жив и идёшь мимо (кладбища были вдоль дорог), но ты того… мементо мори!

Седьмое и восьмое соединяют предыдущие объяснения в разных комбинациях: миссия плюс минус самоотречение и обличение мертвящей религиозности. 

Гейтеркол не без язвительности замечает, что на практике «проходите мимо» означает, что не надо обращаться к властям с защитой своих убеждений (апологеты), нельзя заниматься политикой и т.п.

Есть старинный анекдот о Шаляпине, который выходит морозным утром из ресторана, распаренный, в роскошной шубе, и вдруг видит: мимо бежит знакомый по провинциальному театру, кутаясь в какое-то рваньё, озябший до мозга костей.

— Иван Иваныч, ты ли это? — рокочет Шаляпин. — Погоди, поговорим, есть что вспомнить!

— На фиг, на фиг, — клацая зубами, отвечает старый знакомый. — Летом, летом.

43. От слова Божьего к Богу

«Ученики его сказали ему: Кто ты, который говоришь нам это? (Иисус сказал им): Из того, что я вам говорю, вы не узнаете, кто я? Но вы стали как иудеи, ибо они любят дерево (и) ненавидят его плод, они любят плод (и) ненавидят дерево» (евангелие Фомы, 43).

Тяжеловатая идиома, про дерево, лучше бы уж прямо сказать «будьте последовательны», «будьте логичны». Только вот беда: не было тогда в языке таких форм как «последовательны», «логичны». Ждать, пока появятся? Так, может, и вот сейчас Богу подождать, пока я дорасту до последовательности? Женихаться начинать не ранее 90 лет, не раньше. Дозреть надо!

Да нет его — дозревания — в отношениях. Ну, есть какая-то невидимая и зыбкая граница между «ребёнок» и «началось», но не более того. Хоть ты неандерталец, хоть из пятого тысячелетия по рождестве Христове. Это, между прочим, даёт возможность взаимопонимания без понимания. Не всё зная о мире, о другом человеке, о себе, всё-таки обретать понимание во время разговора, общения. Или — увы — утрачивать. Иногда это и неплохо, а то человек склонен «понимать» и убийства, и ложь, и насилие, а их понимать нельзя. Можно, но нельзя. А понимать другого нельзя — по всем выкладкам — но можно.

Продолжает этот афоризм логику предыдущего нанизывания? Да. Ханжество, фарисейство, которому посвящены предыдущие фразы, подменяет понимание упорядочиванием. Закрыть пространство общения и организовывать людей так, чтобы мир стал обозримым, управляемым, приспособленным к человеку. Запереть Царство Божие и изучать карту Царства Божьего. Безопасно! Изучая карту, не подхватишь малярию, не станешь жертвой тигра. Правда, и не продвинешься никуда, и ни с кем не познакомишься.

Если я спрашиваю, кто такой Иисус, то я что же, смотреть на Него как на карту? Отчуждение продолжалось, только на новом «материале»? Хорошо говоришь, только вот кто же ты, ума не приложу…

Не бывает «хорошо говорит». Бывает «хорошо сидим». Открыть себя другому и открыть другого для себя. Не слова, а Произносящий слова. Если, конечно, это не научная конференция по лингвистике или филологии.

Будем последовательны: слова это всего лишь следы Другого. Слова — чтобы идти по этим следам вглубь. К нашим словам, разумеется, это тоже относится.

Слово не воробей, слово — это тот «я», которого я в себе страшусь, и совершенно напрасно.

Слово Иисуса — Слово Творца. Которое именно слово? Да любое. Словарный запас один на всех, а говорящие все разные. Яблоко — способ размножения яблони. Слова Иисуса — способ размножения Бога. Не средство наладить социально-политическую гармонию, душевный мир и прочая пошлятина, а Бог, создавший образ Себя, чтобы тот размножался и плодился — и слова это способ размножения, приумножения и самообретения человека и Бога.

Слова Того, Кто мог бы разрушить все преграды, но предпочёл умереть, — это способ соприкоснуться с Ним. Соприкоснуться с Творцом! Вслушаться в то, Кто говорит. Есть, во что вслушиваться — «вслушиваться», то есть за тем, что интересно нам в нашей временной жизни, разглядеть, услышать Того, Кто наша вечная жизнь.

44. Бог есть Дух, следовательно, я существую

«Иисус сказал: Тот, кто высказал хулу на Отца, — ему простится, и тот, кто высказал хулу на Сына, — ему простится. Но тот, кто высказал хулу на Духа святого, — ему не простится ни на земле, ни на небе» (евангелие Фомы, 44).

Для сторонников идеи, что евангелие Фомы — гностический текст, эта фраза как гвоздь в ботинке. Во-первых, гностики никогда ее говорили о наказании и покаянии. Во-вторых, тут совершенно несомненно есть вера в Троицу или, точнее, Иисус уравнен с Отцом. У Луки уравнивается хула на Иисуса с хулой на Духа, а Отец не упоминается вовсе.

Гвоздь в ботинке это верно, но ведь нельзя сказать, что у Марка и Матфея Отец не упоминается. У них сказано «всякий грех и хула». Вообще любое кощунство! То есть, и против Бога Отца. Точнее, это настолько расплывчатая формулировка, что придавать ей большого значения не следует.

Главная проблема — отсутствие контекста. В принципе, можно предположить, что эта фраза бытовала как одиночное изречение, и все евангелисты его инкрустировали в определённый сюжет. Лучше всего, конечно, у Марка. А у Фомы вроде бы вне контекста. Приходится изобретать поводы, которые могли побудить гностиков обсуждать вопрос о недопустимости кощунства. Например, учёные (из сторонников гностицизма Фомы) говорят о том, что требование принести жертву кесарю могло рассматриваться как требование кощунства. Или критика пророков воспринималась как кощунство против Духа. Но это подразумевает очень раннее время, а никто (из учёных) не спорит, что евангелие Фомы отнюдь не в первом веке составлено.

Только ведь «контекст» во многом определяется нашей способностью проникнуть в авторский замысел. Как же «вне контекста»? Перед тем этим как минимум с 31 афоризма идут фразы, объединённые темой истинного и ложного понимания Слова Божия: почему люди отвергают Иисуса, почему должны говорить о Нём другим, почему ханжи грешат против Бога, посылающего откровение. В предыдущей фразе речь (у Фомы) о том, что «иудеи» — аналог «фарисеям» — непоследовательны, потому что не видят связи Бога с Иисусом, связи, осуществляемой Духом как связь плода и дерева осуществляется  соками дерева.

Так что контекст есть, а вот веры в Троицу, пожалуй, нет. Только «вера в Троицу» это отнюдь не самое важное, это описание веры, а не сам опыт веры. Резкая формулировка Спасителя не случайна. О Боге Отце существовала (и существует) многотысячелетняя традиция. О «спасителе», «машиахе» — тоже не на пустом месте возникает, проблема скорее в том, чтобы отличить подлинного — странного, не соответствующего ожиданиям — от имитаций. Вот о Духе Святом очень было и было, и есть. Духа Святого замалчивают: очень уж Он неуправляем, неподотчётен, не контролируем. Но главное, возможно, что говорить о Духе это как говорить о говорении, это как разглядывать собственные глаза, вынув их из глазниц и положив в ладонь. Как говорить о любви с любимым человеком: ну странно, даже на научной конференции и то уместнее.

Хула на Духа Святого это не сомнение в том, что наша вера от Духа. Такие сомнения естественны, надо беспокоиться, если их нет. Хула на Духе Святого это сомнения в том, что вера другого от Духа, что только моя вера — с неба, а у всех остальных — так, от земли, от обстоятельств. Я мыслю, следовательно, я существую, а другие существуют, хотя мыслят криво и глупо — я верую, потому что Дух, а другие — по каким-то приземлённым обстоятельствам. Это не означает, что нужно соглашаться с любыми религиозными взглядами и идеями, это означает, что нужно ценить, что другие люди имеют пусть ошибочные взгляды и идеи о Боге. Ошибочные, но — о Боге! Даже отрицание Бога может быть от Духа Святого, как иногда паруснику, чтобы двигаться вперёд, нужно держать паруса вкось. Не люди лавируют — Дух Святой лавирует, и надо уважать его и не спешить выносить приговоры, чтобы самому не оказаться среди приговорённых. Впрочем, уж Бог точно не спешит с судом. Бог есть Дух Особый, Дух Разума, Дух Любви, поэтому я существую.

45. Разоружейная палата

«Иисус сказал: Не собирают винограда с терновника и не пожинают смокв с верблюжьих колючек. Они не дают плода. Добрый человек выносит доброе из своего сокровища. Злой человек выносит плохое из своего дурного сокровища, которое в его сердце, (и) он говорит плохое, ибо из избытка сердца он выносит плохое» (евангелие Фомы, 45).

Замечательно, во-первых, добавление к каноническому евангельскому «добрый человек выносит из сокровищницы доброе»: добрый выносит из доброй сокровищницы своего сердца. То есть, нет некоего общего банка этики, откуда один берёт хорошее, а другой плохое. Это Фома добавил или евангелисты опустили? У историков принцип: считать более простой вариант первичным. Скорее всего, Фома добавил, потому что уже и в древности краткая форма не всем была с ходу понятна.

Связана ли эта фраза с предыдущей у Фомы? Да. В предыдущей речь идёт о хуле на Духа Святого. Тут объясняется, откуда эта хула берётся — ведь хула на Духе это высшее зло.

Есть ли тут дуализм (как полагают сторонники гностичности Фомы)? Добрый человек, злой человек, и между ними пропасть?

Конечно, нет. Думать так означает не столько игнорировать такие же фигуры речи в Евангелии, но и не понимать человеческой психологии. Сказавший эти слова разве думал, что хорошие люди вылупляются хорошими, с сокровищницей алмазов в сердце? Конечно, нет. Это вообще не о том, откуда зло, это о том, куда зло. Зло — тупик. Зло — в никуда. Оно бесплодно. Широкий путь к обрыву. Зло порождает зло, а не добро.

Это важный момент, ведь и сегодня мы склонны оправдывать цель средствами. Нет, говорит Иисус, дудки. Сеющий терновник, пожнёт терновник, а не виноград.

А где же про покаяние? Где про возможность поменять сценарий, закрыть Оружейную палату своего сердца и начать строить Разоружейную палату?

Ну, это из тех аксиом, которые совершенно не обязательно проговаривать. И так ясно, что между рождением, грехом и возрождением есть точка выбора. Тут утверждается не то, что все рождаются либо хорошими, либо плохими, а то, что не «всё сложно», что кое-что очень просто, и каждый сам решает, сунуть в портфель нож «на всякий случай» или сунуть в портфель бутерброд — и не только для себя, но и для мало-ли-кто-попадётся-голодный.

46. Нано-величие

«Иисус сказал: От Адама до Иоанна Крестителя из рожденных женами нет выше Иоанна Крестителя. <...> Но я сказал: Тот из вас, кто станет малым, познает царствие и будет выше Иоанна» (евангелие Фомы, 46).

Замечательная ошибка, ярко демонстрирующая, что евангелие Фомы произведение позднее, с серьёзными искажениями и ошибками. Любопытно, что эту ошибку не всякий заметит. В канонических евангелиях сказано просто: из рожденных женщинами, а тут добавлено про Адама. Только вот пикатное дело: Адама женщина не рожала. Во всяком случае, по рассказу книги Бытия.

Многоточие в переводе Трофимовой скрывает непонятное место, видимо, описку, «нет выше Иоанна Крестителя, так что его глаза сломаются». Наиболее вероятно, что тут коптский переписчик ошибся в одной букве, а в оригинале было вполне традиционное библейское «глаза меркнущие». Как во Втор 28:65: «Но и между этими народами не успокоишься, и не будет места покоя для ноги твоей, и Господь даст тебе там трепещущее сердце, истаевание очей и изнывание души;».

Общий смысл, конечно, ясен: даже Иоанн уступит «малым».

Как можно из этого выжать что-то гностическое? Ну, если постараться...

Во-первых, тут можно усмотреть критику Ветхого завета, и Гейтеркол усматривает.

Во-вторых, противопоставление себя — не «познавшим Царство».

В-третьих — самое интересное — Иоанн оказывается пятном Роршаха, тестом. Предтеча ведь был разнообразный человек. Аскет, проповедник и, наконец, обличитель светской власти. Именно поэтому его упоминает Иосиф Флавий. Какая ипостась кажется главной?

Любая — только кажется. Человек не атом, не расщепляется.

Что до фразы, то прежде всего надо смотреть на контекст. Есть контекст или нет? Связь с предыдущим афоризмом, с предыдущей сквозной темой — о Духе Святом? Да, есть — точнее, может быть. Не рассчитывать на себя, считать себя слабым и рассчитывать только на Духа. Дух может камень сделать человеком, лоботряса пророком. Матушки, да Дух сделал Бога человеком, чего ж ещё!

Другими словами, не завидуйте тому, кто увидел Христа, завидуйте себе, что вас увидел Христос.

Лучше быть маленькой звёздочкой, чем большим астрономом.

Размер имеет значение: самое важное пишут мелкими буквами, и человек так велик, что его царский путь лежит через иголочное ушко.

Не завидуй святым, сам святой — если не завидуешь.

47. Джигиты греха

«Иисус сказал: Невозможно человеку сесть на двух коней, натянуть два лука, и невозможно рабу служить двум господам: или он будет почитать одного и другому он будет грубить. [ср. Мф 6:24]

Ни один человек, который пьет старое вино, тотчас не стремится выпить вино молодое. [ср. Лк 5:39]

И не наливают молодое вино в старые мехи, дабы они не разорвались, и не наливают старое вино в новые мехи, дабы они не испортили его. [Ср. Мк 2:22]

Не накладывают старую заплату на новую одежду, ибо произойдет разрыв» [Ср. Мк 2:21](евангелие Фомы, 47).

Семь подряд  «невозможно» у Фомы, из них только две — первые две — отсутствуют у синоптиков. Тем не менее, для сторонников гностичности Фомы эти невозможности (и другие, в ст. 31-35. 45) эти «невозможно» доказывают эту самую гностичность. Разве не элитарность, не «сектантство» считать свой выбор единственно правильным? (Гейтеркоул, 399). 

Разумеется, считать свой выбор правильным это не сектантство и не гностицизм. Это абсолютно нормальное человеческое поведение и мышление. В конце концов, действительно невозможно одновременно натянуть два лука. Точнее, из всего перечисленного только это реально невозможно, физически. Остальное возможно, но психологически недопустимо. Надо быть верным выбранному пути — что тут порочного? Не надо лицемерить — это настойчивая нота в Евангелии. 

Прежде всего, надо ответить на вопрос: Фома тут первичнее евангелий или нет? Вполне возможно, что нет, потому что афоризмы подобраны очень механически, а ведь они разнородные. Про старое вино вообще афоризмы друг друг противоречат: первый говорит, что старое вино лучше, и этот афоризм использован в рассказе о превращении воды в вино в Кане. Второй говорит, что старые мехи хуже новых. 

Есть ли связь с предыдущей фразой, о Предтечи, а ещё ранее о ханжах? Да, конечно, и совершенно не гностическая. Ханжа («иудей», «фарисей», «лицемер») пытается служить и Богу, и материальному миру. Богу и своему представлению о Боге. 

Осторожно можно предположить, что первые два афоризма — про лошадей и лук — добавлены много позднее, просто «под серию». Это военная тематика, которая совершенно отсутствует в первоначальных евангелиях и не согласуется с риторическим тезаурусом Иисуса. Конный всадник это абсолютно не еврейское. 

Светоний рассказывает о том, как при Юлии Цезаре были устроены роскошные цирковые представления, на которых «знатнейшие юноши правили колесницами четверней и парой и показывали прыжки на лошадях». В оригинале речь идёт о десульторах — цирковых актёрах, которые перепрыгивали с одной лошади на другую. Десультором прозвали Квинта Деллия, который во время гражданских войн слишком часто переходил из лагеря в лагерь. Фома явно не знает, что такая джигитовка — реальная и метафорическая — возможна. 

Лошади с луком красивее русского «сидеть на двух стульях». В конце концов, если поддушье достаточно широко, а стулья маленькие и составлены впритык, то можно и усидеть на двух стульях. А лошади живые, и лук напряжён, как живой. Почему всякая агрессия приводит к убийству: покойник не сопротивляется. К этому же приводит и предательство — Иуда думал об Иисусе уже как о покойнике, когда продавал Его, но и к покупателям своим относился ничуть не лучше.

Мир симметричен, только симметричность не есть парность. Две ягодицы не соответствуют двум лошадям, две руки соответствуют одному луку, а не двум. Богу, вообще любимому существу, соответствует не одно сердце, а глубоко раздвоенное существо любящего. Зло шепчет, что раздвоенность человека (факт самоочевидный) требует и двух господ. Нет: эта раздвоенность для того сидит в человеке, чтобы человек обнимал Любимого со всех сторон. Весело — люблю, грустно — тоже люблю. Верую — люблю, сомневаюсь — люблю. Лошадь бодра — скачу к Богу, лошадь устала — слезу и пойду к Богу пешком. Натянут лук — не стреляю ни в кого, не натянут — тем более не стреляю, а обнимаю и приветствую. 

48. Не пропади оно всё пропадом!

«Иисус сказал: Если двое в мире друг с другом в одном и том же доме, они скажут горе: Переместись! — и она переместится» (евангелие Фомы, 48).

Чем эта фраза отличается от вариантов  канонических? Только оборотом — «в одном и том же доме». Но энтузиасты гностицизма — тот же Гейтеркол — пишут, что Фома «делает акцент не на молитве, осуждённой в Фома 14, а на спасении».

Но ведь и у синоптиков нет про молитву! Как там? «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей». Есть тут про молитву? Нету!

Про осуждение молитвы тоже неверно, в Фома 14 осуждена фарисейская молитва, молитва напоказ. И ничего тут нет про «избранных» — тут есть про отношения обычных людей друг с другом. И ничего тут нет про власть избранных над космосом — ну какая это власть над космосом, горы двигать! Да и понятно, что это поэзия (как и во фразе о камнях в Фома 2, 13, 106). Нет, опасная вещь — заранее созданные концепции, если под них подгоняют текст.

Фраза о горе встречается у Фомы дважды, еще в ст. 106: «Иисус сказал: Когда вы сделаете двух одним, вы станете Сыном человека, и, если вы скажете горе: Сдвинься, она переместится». Тут три знакомых канонических образа. «Из двух одно» — уподобление спасение браку, в котором двое — одна плоть. Во Христе верующий одно с Отцом, потому что Иисус одно с Отцом. Образы разные, а смысл один — гармония, преодоление вражды и разъединения, мир, «ирини» — Иисус, конечно, говорил «шалом». Сдвинуть гору — как стать богом, как объединиться, — это невозможно. Невозможно, если нет веры. Невозможное человеку, возможно Богу, — лейтмотив Евангелия (Мк 10:27).  

Вот что у Фомы отсутствует — это противопоставление горчичного зёрнышка и горы. Между тем, именно это противопоставление делает оборот по-настоящему острым, зримым, удачным. Так что в данном случае первичным следует признать текст канонический. 

Что до «в одном доме», но и этот оборот как раз сближает Фомы с синоптиками, а не отдаляет. Это ведь постоянно у Иисуса — что главный раздор не классовый, не политический, а на уровне семьи, дома. Спасение «в доме», война и мир — «с домашними». Тогда выходит, что Фома сохранил (или прибавил, но удачно прибавил) важный оттенок: вера прежде всего нужна для восстановления, а лучше сказать — для появления мира между самыми близко живущими людьми. В коммуналке вера нужна! В палатке, в спальном мешке, куда забрались погреться юноша с девушкой! 

Российский атеист Евгений Понасенков любил бросать платок и предлагать тест: веруете — сдвиньте хотя бы этот платочек. Хороший пример того, как читающий не читает. Текст ведь не о том, что надо сдвигать горы, а о том, что надо быть в мире. Если люди в мире — то и двигать горы не нужно. Ведь «гора в море» — это ровно тот же эмоциональный взрыв, что и в русском «пропади оно всё пропадом». Но если будет мир — то никто и не будет желать, чтобы гора пропала пропадом. Атеисту же подобает отвечать: «Сделано! Платок подымается!! Но только медленно-медленно…». Если не лень, подождите пару лет — сами убедитесь. Ожидание — отличный способ либо сойти с ума, либо обрести мир. 

49. Архипелаг Человечества

«Иисус сказал: Блаженны единственные и избранные, ибо вы найдете царствие, ибо вы от него (и) вы снова туда возвратитесь»  (евангелие Фомы, ст. 49). 

На первый взгляд, несколько неожиданно и не очень понятно. Элитарность? Сектантство? Прямо наоборот! Достаточно заметить, что предыдущий стих — вполне канонический, о том, что и гору могут сдвигать те, кто согласится друг с другом просить об этом. Было двое — но в молитве объединились. 

Гейтеркол сделал отдельный обзор о слове «монохос» в евангелии Фомы (в комментариях к ст. 16, где оно встречается ранее, до 49) . В 75 ст. оно используется для обозначения тех немногих, кто сумеет войти в брачный чертог. Понятно, что в последнем случае «монохос» не означает одиночку — не может быть нескольких одиночек — «монохос» обозначает цельную личность. Как мудрые девы, которые целиком сосредоточены на Женихе. Тогда «монохос» — греческий вариант библейского «ехидим», или у Псевдо-Дионисия «монохос» — не одиночка, а тот, кто ведёт цельную жизнь, «indivisibilis et singularis» (эти латинские корни вполне знакомы и русскому языку). Некоторые учёные считают, что «монохос» — это сирийское «ихидая», человек, который воздерживается от секса. Надо заметить, что «целомудренный» и в русском языке несёт тот же оттенок «цельности». Впрочем, сирийский термин получил своё значение лишь через 200 лет после написания евангелия Фомы. 

При этом в дохристианском употреблении «монохос» ничего подобного никогда не означало. «Монох» — название острова, который далеко отстоит от других островов. «Монах» — нечто уникальное, как Солнце, и «монах» как нечто «единое», «простое». В «Диалоге Спасителя» слово «монох» обозначает «избранного», тогда тут оттенок «обособленности», как в названии острова. Один из многих, но чуть в стороне. Именно этот оттенок смысла становится негативным в «Пастыре Ерма» и послании Варнавы, критикующих тех, кто «обосабливается». Понятно, что критикуются те, кто обосабливается самовольно, противопоставляя себя другим. 

Проблема осложняется тем, что в греческом языке слово «монахос» появляется лишь в IV веке, а в евангелии Фомы места с этим словом сохранились не на греческом, а на коптском, и никто не может знать, употреблено ли слово как прилагательное или существительное. 

Есть ещё одно обстоятельство, о котором Гейтеркол умалчивает, а оно важное. В Евангелии от Иоанна единство — одна из главных идей. Слово, обозначающее единство — единство Бога и единство учеников — не «монохос», а «эн», но опять приходится вспоминать о возможности замены термина при переводе с греческого на коптский. Идея же единства есть, почему — это очевидно: спасение есть избавление от эгоизма и вражды, чтобы из «двух» создать «одного», «эн» (Еф. 2:15). 

Достаточно этой «ортодоксальной» идеи для объяснения «монохос» в 16 стихе Фомы — о противостоянии вражде единством? Да, вполне. Не христианин начинает вражду, христианин вырывается из вражды верой. Эта вера становится причиной ещё более ожесточённого нападения на христианина, но вера делает человека «единым» — с Богом через Христа и с людьми через Христа же, единым с теми, кто на него нападает. Единство во Христе — и причина веры, и результат веры.

Созвучна ли эта заповедь блаженства «каноническим»? Вполне. Заплакать, но не присоединиться к тем, кто заставляет других плакать, означает оказаться в одиночестве. Плачущий всегда одинок, даже если плачущих толпа. Тем и ужасно быть гонимым, что все гонимые — врассыпную, как и нищие. Каждый сам по себе в милосердии, и правдолюбие всегда личный акт, в отличие от вранья, которое коллективно даже в одиночку. Блаженны те, кто прошёл ад оставленности, ад целомудрия, цельности, единственности — а это именно ад, в крайнем случае, чистилище — здесь и сейчас, чтобы не предать рай человечности, потому что в рай их даже не пустят, рай уже в них, потому что рай меньше тех, кто достоин рая. 

50. Свет как движение плюс покой

«Иисус сказал:

Если вам говорят: Откуда вы произошли? — скажите им: Мы пришли от света, от места, где свет произошел от самого себя. Он... в их образ.

Если вам говорят: Кто вы? — скажите: Мы его дети, и мы избранные Отца живого.

Если вас спрашивают: Каков знак вашего Отца, который в вас? — скажите им: Это движение и покой» (евангелие Фомы, 50).

Представить это гностическим текстом пытаются, прежде всего, истолковав этот текст как древнеегипетское пособие по вхождению в загробную жизнь — мол, кто спрашивает-то? А это, видите ли, небесные силы (архонты) спрашивают тех, кто идёт на небеса. Гностическая мифология! Такова позиция Кестера и Паттерсона, которая часто критиковалась, и вполне справедливо. Ведь все канонические евангелия насыщены вопросами, которые задают неверующие в Иисуса, сомневающиеся или даже и верующие — самому Иисусу задают или Его ученикам. Самое простое, экономное объяснение — предположить, что и здесь речь идёт о тех, кто интересуется Иисусом и Его учениками, о вполне земных людях. Ведь никаких явных следов гностицизма в тексте-то нет, и надо избегать порочного круга доказывания через принятие в качестве факта того, что надо доказать. Точно так же к числу историографических натяжек можно отнести «предположения» Брюса о том, что «движение» — это движение гностика к свету, а «покой» — это то, что гностик обретает в свете.

Вопросы «Откуда вы», «кто вы» вовсе не специфичны для гностицизма. Самого Иисуса спрашивали, кто Он, Иисус спрашивал «кто Я», «кем вы считаете Меня», и о Себе говорил, что «пришёл от Отца». Встречается эта формулировка применительно к ученикам и в Первом апокалипсисе Иакова (33:15-16), и в евангелии Марии (16:4), а в Апокалипсисе Павла (23: 2, 11) именно в такой последовательности.

Вот где точно можно видеть «гностицизм», даже «сектанство», так это в слове «избранные». Только ведь избранничество не гностики, даже и не греки придумали - это постоянная тема всей Библии, от Авраама, избранника Божия, до «не вы Меня избрали, а Я вас избрал».

Пытаться развести «движение» и «покой» по разным категориям, как средство и цель, означает игнорировать возможность парадокса, антиномии, совершенно сознательной. И в канонических евангелиях, и в евангелии Фомы таких антиномий предостаточно. Верующий одновременно и богат, и беден, и мужчина, и не мужчина, и женщина, и не женщина, и унижен, и вознесён, устремлён и ко Храму, и к безграничному веянию Духа в каждой точке пространства. «Рождение от Бога» — тоже ведь парадокс. Ясно, что и Спаситель, и его слушатели отлично понимали, что Бог не рожает. Не рожает, но — рожает. Простейший языковой парадокс, и сам язык по сути своей парадоксален, ибо является средством общения людей — существ глубоко парадоксальных. Не отец с матерью вкладывают в ребёнка эту парадоксальность, они с нею, скорее, борются (если глупые).

Движение и покой — принципиальные характеристика Творца, Который Сам — не движется, и именно поэтому движет всё, не будучи двигателем. «Движение и покой» — как «нищета духом», как «победили проигравшие», «погубивший душу свою спасёт её». Может, самое адекватное — «блаженны миротворцы». Миротворцы всегда в проигрыше в этом мире — если они настоящие миротворцы. Тот, кто несёт в себе покой (а это и есть подлинный миротворец) обычно редко пребывает в физическом покое. Это, между прочим, и подлинная, глубинная причина ухода Толстого, и объяснение, почему Ганди не в кабинете сидел, а по тюрьмам и митингам скитался, и подоплёка Боговоплощения, Распятия и Воскресения.

51. Глядеть на часы или на Бога?

«Ученики его сказали ему: В какой день наступит покой тех, которые мертвы? И в какой день новый мир приходит? Он сказал им: Тот (покой), который вы ожидаете, пришел, но вы не познали его» (евангелие Фомы, 51).

Среди гностико-христианских рукописей Наг-Хаммади есть небольшой текст о воскресении («Послание Регину»). Так вот тот текст — гностический, потому что в нём есть и термин «плерома», и термин «эон». Правда, текст одновременно и христианский, потому что явно говорит о приходе Христа во плоти, называет Иисуса Сыном Божиим, отрицает воскресение в теле. Что ж, таково идейное пространство — если идея достаточно популярна, великое множество её модификаций можно распределить подобно спектру, так что «христианский», «гностический» будет обозначать лишь крайние точки спектра. Важно другое: евангелие Фомы никак не в «гностической» части спектра. В том числе, в этой фразе. «Покой» тут, по мнению всех исследователей, синоним воскресения.

Послание Регину говорит о том, что воскресение в том, чтобы избегать телесного. Телесное — это зло разделения, частичности, раздробленности. Воскрес тот, кто изменил своё мышление. А дальше интересная мысль о том, что человек, который знает, что он обречён умереть — уже умер, сколько бы лет ему не было отпущено существовать. Сама мысль о смерти отравляет человека, делает его трусом, конформистом, «человеком в футляре» (гроб тоже ведь футляр). Но тогда справедливо и обратное — «почему бы не считать себя воскресшим?» Живи по вере в воскресение — и ты воскресший!

Потому и смог гностицизм переплестись с христианством, что религиозное сознание — любое! — способно удвоить бытие. Двоевластие — не «бытие определяет сознание», а «бытие Божие определяет сознание». Или, скромнее: «Сознание бытия Божия определяет бытие человеческое».

Конечно, тут легко впасть в самообман. Поэтому есть «Царство Божие внутри вас» (Лк. 17, 20), но есть и сарказм апостола Павла (убийственный и для гностиков): «Вы уже обогатились, вы стали царствовать без нас!» (1 Кор. 4, 8). «Без нас» — это «без меня, Павла». Так ведь и Иисус говорит не о переживании, а о Себе — Я среди вас, Я и есть царство Божие!

Идеал, вечность, счастье, — это личность или абстракция? Сын Божий Иисус или некое пребывание с Отцом? Этот же вопрос можно задать иначе: воскресение — это счастье, нирвана, просветление, вполне доступные в одиночестве и даже делающие одиночество идеалов, или воскресение — это всегда с другим? Покой — не избавление от врага, а превращение вражды в любовь?

«Покой» в греческом оригинале и канонических евангелий, и евангелия Фомы — «анапауза» (отсюда и «пауза»). «Передышка». Что Фанк и Гувер считают, что в евангелии Фомы термин «покой» употреблён в сугубо гностическом смысле (восхождение к изначальным эонам, глубине и тишине) — это их личное предположение, основанное на том, что как раз и надо доказать — что евангелие Фомы текст гностический.

Важнее другое. Грехопадение начинается с жажды познания добра и зла, с жажды святой и жажды святого, только выбравшей неверный способ познания — агрессивный, механический, монологический. Спасение есть познание — «познание покоя» (Фома) или «научение от Иисуса» (канонические евангелия). Познание не вивисектора, который режет лягушку, убивая её, а познание ученика, который, прежде всего, должен научиться тому, что не всё в мире — лягушка, что главное можно познать только в диалоге, слушая Бога, осваивая Бога и представляя Богу осваивать себя. Это и будет покой — пауза в грехе, звучащая вечно.

*  *  *

Гейтеркол считает, что эта и две следующие фразы являются полемикой с иудаизмом и христианством: учение о воскресении, пророчествах и обрезании. Воскресение не в будущем, а в настоящем, пророки не в прошлом, а в Иисусе, обрезание не в теле, а в духе. Однако, слово «покой» крепко связывает этот афоризм с предыдущим.

«Под серию» и изречение 113 о том, когда придёт Царство: оно уже пришло, но люди его не видят, его и невозможно выглядеть, ткнуть пальцем и сказать «вот оно». Это хорошо знакомая мысль: >«Тогда, если кто скажет вам: вот, здесь Христос, или там, — не верьте» (Мф 24:23).

Конечно, словечко «не познали» — бальзам на душу всех сторонников гностицизма евангелия Фомы. Только ведь Иисус здесь не говорит ни о необходимости познания, ни о возможности. Он не призывает «познавать» новый мир. Нечего познавать. Нет «что». Есть Кто. Он, Иисус. Когда Иисус спрашивает Петра, кем тот считает Его, это — гностическое? Нет, конечно. Когда Иисус говорит о духовной слепоте и глухоте?

Отражён ли здесь спор первых христиан о воскресении, вроде того, что запечатлён в 1 Кор 15? Нет. Это не о воскресении, а о Христе. Который, конечно, и путь, и истина, и жизнь, но прежде всего — воскресение.

Все проблемы в жизни от того, что человек идолопоклонствует, видит жизнь в мёртвом объекте, в вещи, и от того, что человек бессердечен, видит в человеке вещь, объект.

Сам по себе вопрос учеников повторяет каноничное: «скажи нам, когда это будет, и какой признак, когда всё сие должно совершиться?» (Мк 13:4). О покое мёртвых говорит уже Сирах: «С упокоением умершего успокой и память о нем, и утешься о нем по исходе души его» ἐν ἀναπαύσει νεκροῦ, 38:23).

«Новый мир» — новый космос — это то же, что у Павла «новое творение» (2 Кор 5:17, Гал 6:15). У Марка (10:30) — «жизнь вечная». В позднейшем иудаизма — олам а ба.

Главная проблема в языке. Язык определяет восприятие мира, и в языке забито время. Есть день, дни, моменты. Всё происходит в какой-то момент. Да, всё. Кроме «нового мира». Новизна нового, небесность неба, божественность Иисуса в том, что они не во времени. Время — как дом, в котором живёт человечество. Когда Солнце влезет в дом? Когда мы выйдем из дома! Перестанем глядеть на часы и посмотрим на Христа, чтобы увидеть Бога, себя и других.

52. Мёртвые перед жизнью

«Ученики его сказали ему: Двадцать четыре пророка высказались в Израиле, и все они сказали о тебе. Он сказал им: Вы оставили того, кто жив перед вами, и вы сказали о тех, кто мертв» (евангелие Фомы, 52).

Перевод Трофимовой тут делает одну важную ошибку. Ученики не утверждают, а спрашивают, и спрашивают скептически. Разве пророки о Тебе говорили? Это обнаруживается благодаря тому, что бл. Августин цитирует это изречение. Более того, Августин уточняет «о пришествии твоем», «de adventu eius».

Прежде всего, встаёт вопрос о количестве пророков. Их насчитывалось 23. Именно столько пророков в сочинении «О жизни пророков».  Это меньше десятка страниц (на русский не переведено), написаны, видимо, в Палестине в I-II веках.

Встаёт вопрос: а кто 24? Ответ напрашивается: Иоанн Предтеча.

Такой ответ не устраивает сторонников гностического характера евангелия Фомы. Гностики должны отвергать и пророков, и вообще иудаизм! Никаких «ни единая йота не прейдёт». В результате Гейтеркол с порога исключает вероятность того: что тут имеется в виду Предтеча, и заявляет, что речь идёт о 24 книгах Библии, которые были автор 4 книги Езды считал главными, обязательными для изучения всеми (а для энтузиастов он прибавлял 36  «второстепенных книг», выходило чудесное кругло 70).

Цифр можно найти сколько угодно. Например, Иосиф Флавий, Ориген, Евсевий, Тертуллиан считали, что главных книг 22. Это красивая цифра, кругленькая, потому что в еврейском алфавите 22 буквы.

Главное, впрочем: было бы странно ожидать от, к примеру, книги Бытия упоминания о приходе Помазанника. А вот от пророков — логично.

Просто приверженцев теории «гностичности» Фомы это не устраивает. Кстати, это может не устроить и христиан, ведь Новый Завет настойчиво говорит о том, что пришествие Иисуса пророками описывалось, причём с яркими деталями.

В любом случае, для Гейтеркола важно, что Иисус отверг «Ветхий Завет». Это, мол, мертвечина.

Только вот текст совершенно о другом. Иисус укоряет последователей, а не пророков. Может, пророки и предсказывали Его пришествие, ну и что? Что первично: предсказание или предсказанный факт? Факт, разумеется. Если предсказание говорит, что в январе случится наводнение, а в январе происходит пожар, то не надо юлить и доказывать, что «пожар» это такое поэтически обозначенное наводнение. Нахлынул-де огонь. Между тем, такое юление очень часто бывает у верующих, и оправдано оно может быть лишь неофитским энтузиазмом. Вот он, факт! С алыми парусами или с голубыми парусами, он тут, и кто ошибся в цвете парусов, пусть не беспокоится. Ну, не предсказали!

Не предсказали — может смутить лишь того, у кого Библия заслонила Бога, текст заслонил реальность. Таких людей куда больше, чем хотелось бы, это ведь не только о Библии. Окостенение, механичность мышления случается и в любви, и в науке, и на войне, и в труде, и в болоте, и в Боготе. О чём, собственно, и говорит Иисус: ну, опечатка, так не будьте рабами опечатки, разуйте глаза! Буква сдохла, дух воскрес, какого рожна вам ещё надо? Ну нет у вас безошибочной Библии, зато у  вас есть я.

Преклонение перед текстом для современного человека странная глуховатость. Такое преклонение, однако, неизбежно на заре такого великого открытия как письменность. Да когда начался интернет, его обожествляли куда больше, перед ним преклонялись самым идиотским образом, а сколько обещали, сколько денег вкладывали — и всё лопнуло в одночасье в 1998. Это помешательство не было глупостью, оно было даже продуктивно, помогало преодолеть страх перед новым, создавало здоровый напор. А страха было много, его и сейчас много, боятся, что дети утонут в планшетах. Вы планшетов не бойтесь, вы министерства обороны бойтесь. Хорошо организованная мертвечина. Неприятие жизни — всякий, кто «жив перед вами», кажется врагом. Нам страшно, потому что мы считаем кажемся себе умирающими рядом с Богом. Да и не только рядом с Богом, а рядом со всяким, кто здоровее, богаче, сильнее нас. Ну да, умирающие — ну и что? Помирали и живём дальше, уже не своим нахальством, а той жизнью, которая перед нами.

53. Польза сердца

«Ученики его сказали ему: Обрезание полезно или нет? Он сказал им: Если бы оно было полезно, их отец зачал бы их в их матери обрезанными. Но истинное обрезание в духе обнаружило полную пользу» (евангелие Фомы, 53).

Это изречение некоторые исследователи группируют в трилогию с двумя предыдущими по формальному признаку — это вопросы учеников, а не «Иисус сказал». Можно в этой трилогии увидеть общую тему: антииудаизм, отрицание обрезания, отрицание важности пророков, отрицание слепоты к новому миру.

Впрочем, следующие два афоризма — о блаженстве нищеты и ненависти к семье — тоже ведь, как и многое у Иисуса, переворачивают древние представления о правильном и неправильном. Праведник получит от Бога богатство. Родителей надо почитать — в отличие от обрезания, это предписано Декалогом.

«Духовное обрезание» изобрёл апостол Павел (Рим 2:29), и тут вторичность Фомы несомненна. Гейтеркол считает, что это чисто негативная формула, ведь не раскрыто, что такое «обрезание духом». Он только упоминает Филона, который говорил, что обрезание это устранение наслаждений, затуманивающих разум.  Понятно, что Филон имел в виду символическое значение физиологического явления. 

Можно добавить, что в «Деяниях» Лука вкладывает в уста апостола Петра слова о людях «с необрезанным сердцем и ушами» (Веян 7:51) — «необрезание» тут сопротивление Духу Святому. Но это не Пётр и не Лука сочинил, это пророк Иеремия: «Ухо у них необрезанное, и они не могут слушать» (6:10), «весь дом Израилев с необрезанным сердцем» (9:26).

Только все другие предписания Иисуса так ли уж позитивны и ясны? Подставить щёку? Оскопить себя? Взять крест, возненавидеть родителей, раздать имение, — какое же счастье, что тут конкретики ни на грош. Но сказать, что это чисто отрицательные заповеди, довольно опрометчиво.

Шутка насчёт того, что если бы обрезание было полезно, то люди рождались бы уже обрезанными, очень старая. Наместник Иудеи Тиней Руфус, при котором началось восстание Бар-Кохбы, говорил, согласно Талмуду: «Если Богу так нравится обрезание, почему дети не выходят на свет уже обрезанными?» Но это Талмуд, источник не слишком надёжный. Но и в подлинном тексте II столетия, «Апологии» Юстина говорится: «Если бы обрезание было так уж необходимо, Бог не сотворил бы Адама необрезанным».

Это, конечно, юмор. Впрочем, вспоминается Иоанн Златоуст, который говорил, что, если бы Бог хотел, чтобы женщины одевались в разноцветные одежды, то Бог создал бы овец с разноцветной шерстью.

Интереснее другое. Мог Иисус так пошутить?

Так ведь есть близкая по смыслу шутка, только Гейтеркол её не опознал. «Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму» (Мф 3:9).

Это ровно та же логика, что у Юстина, только навыворот. Именно потому, что Богу очень важно, чтобы в мире были потомки Авраама, имеющиеся потомки не должны считать себя незаменимыми. Раз — и женщины станут рожать камни, которые на выходе будут молниеносно превращаться в бодрых обрезанных младенцев. Шутка Иисус превращает в ничто всякую религиозно-обрядовую самоуверенность.

Если всерьёз, все эти шутки бьют в одно из самых опасных суеверий: «Всё действительное разумно». Опаснее только «всё разумное действительно». Доведённый до предела пантеизм: не только Бог совершенство, не нуждающееся в развитии, но и мир совершенство. Абсолютный тоталитаризм. Не тронь. Не твори. Не рыпайся. Люби, но в меру.

Статика против динамики. Бердяев называл это «христианство спасения и христианство творчества». Достоевский — православие Ферапонта и православие Зосимы. Нил Сорский и Иосиф Волоцкий.

Почему невозможно раскрыть, что такое «обрезание в духе»? Потому что Дух не укладывается в оппозицию «разумное/неразумное», «действительное/недействительное», «закон/беззаконие», «дела/безделье». Как удалить крайнюю плоть ясно, а как удалить крайности — и даже что считать крайностями — в любви, творчестве, человечности? Микеланджело сказал, что статую получают, удаляя всё лишнее, но и Микеланджело не сказал, что умеет удалять лишнее — и кто скажет, что его юношеское прилизанное распятие лучше его «неоконченных» рабов?

Просто у людей и у Бога разные представления о пользе. Во всяком случае, после грехопадения, в нынешнем состоянии. Для нас польза — всё, что не даёт жизни вытечь из нас, для Бога — всё, что вытекает из жизни. Польза лечения и польза любви. Польза спички и польза вулкана, солнца, сердце. О польза сердца, ты сильней. Ну, конечно, сердце должно быть обрезано, с этим и у Фомы спора нет.

54. Бокал или капельница?

«Иисус сказал: Блаженны бедные, ибо ваше — царствие небесное» (евангелие Фомы, 54).

С неолита общества организовано иерархически, пирамидально. Похоже на пирамиду из бокалов: в верхний льют шампанское, а оно стекается вниз, распределяясь.

Есть и такие фонтаны.

В любом случае, шампанское или вода не создаются теми, кто наверху, вопреки убеждению Б.Ф.Годунова: «Я им сыскал работу». Это ещё что, многие современные обитатели социальных вершин считают себя не Колумбами, а прямо-таки творцами морей и океанов и повелителями туч.

Об этом метафора: как прилив поднимает все лодки, так преуспевание богачей подымает уровень жизни всех, даже самых ничтожных людей.

Только это враньё дважды: не всех, далеко не всех, а главное — не богачи сотворили море, тучи, воду экономики. Конечно, считать их паразитами и эксплуататорами глупо, но и сильно хорохориться и выставлять себя господом богом не стоит.

Впрочем, самое подлое — хотя и не самое глупое — не богачи говорят, а их интеллектуальная обслуга. Хорошо зарабатывающие книжники, объясняющие, что не надо поднимать минимальную заработную плату, и уж тем более не гарантировать какой-то там базовых доход за здорово живёшь, а лучше вообще без неё, без профсоюзов.

Не надо вставлять палки в колёса кадиллаков и бентлей.

Что хорошо для бизнеса, то хорошо для общества, а лодыри, распутники и грешники только мешают жить нормальным людям.

Главное, чтобы «социальный лифт» работал, то есть, чтобы человек снизу мог пробиться наверх. А как этому лифту не работать, когда наверху всё время вымирают? Не могут богачи и сильные мира размножаться только путём браков друг с другом. Да и талант заниматься логистикой шампанского, изобилия и океанов по наследству не передаётся, нужно подсасывать способных людей снизу. Нет подcоса — и пирамида из бокалов рушится со звоном и брызгами крови, сооружается новая. Счёт за разбитую посуду предъявлять некому, чего взять с мертвецов.

Вот — царство ненебесное.

Что же, достаточно быть бедным, чтобы оказаться в Царство Христа?

Щас!

Все надо понимать с умом.

Вообще эта фраза интересна своим местом в евангелии Фомы. Она прямо за афоризмом о том, что нужно не обрезание не пенистое, а духовное. Так ведь «нищета духовная» — это ко времени написания евангелия Фомы уже было, было. Составитель сборника мог рассчитывать на то, что читатель поймёт — речь именно о духовной бедности,  а не то, что пропил всё, блудняшка, ай молодца, будет тебе царство от небесного отца.

Что «бедность» здесь метафора, настолько очевидно, что поразительно, до какого же обнищания и отчаяния нужно довести людей, чтобы считать каждого бедняка — бедного по деньгам, технически, материально — уже в силу бедности достойным Царства Божия. А то среди бедняков нет ссор, убийств, лжи.

Так что и сторонники гностичности евангелия Фомы истолковывают «бедняков» как метафору, только дискутируют о том, что имеется в виду под «бедностью». Блажен тот, кто отсечён от элит или кто отсечён от «неправильного» знания.

Изречение Фомы сходно с вариантом Матфея по отсутствию слова «духом» и с вариантом Луки по прилагательному «ваше». Блажен, кто не придаёт этому особого значения.

А в чём блаженство-то?

Царство богачей отличается от царства Бога не хрупкостью структуры, даже и не подловатостью (хотя и ими), а тем, что в нём те, кто наверху, имеют обыкновение прикручивать вентиль. В воспитательных целях. Ответственность воспитывают. Перед собой, конечно, перед властью, перед умными, перед доказавшими свою состоятельность. Этому дам, а этому не дам, прикручу.

Бог вверху, конечно, но Бог не издевается, Бог не садист. Или, как сказал Эйнштейн Эйзенштейну за кружкой пива, у Бога есть сад, но Бог не садист. Herr Gott ist raffiniert, aber boshaft ist er nicht. Бог не манипулирует благами, пытаясь превратить человека в павловскую собачку. Бог дежурит у капельницы, это совсем другое. Блаженны те, кто не требует, чтобы в капельницу залили шампанское, и кто учится у Бога искусству помогать соседям по палате сохранять человечность и присутствие Духа Святого.

55. Достоинство задыхающихся

«Иисус сказал: Тот, кто не возненавидел своего отца и свою мать, не сможет быть моим учеником, и тот, кто не возненавидел своих братьев и своих сестер и не понес свой крест, как я, не станет достойным меня» (евангелие Фомы, 55).

Фома, вообще, «зависим» от канонических текстов? Вот в предыдущем изречении он компилировал из Матфея и Луки? Взял «бедные» у Матфея, у Луки взял оборот второго лица «ваше», после чего опять взял у Матфея «царство Небесное»? Кроссан ехидно замечал, что Матфей должен был быть шизофреником, чтобы так поступать. Полезно помнить, что очень часто человек что-то цитирует по памяти. Тем более в мире, где грамотных было немного, а рукописи стоили дорого. Микроварианты и рождаются в процессе припоминания.

В оригинале слово «крест» написано с «титлой»: не «ставрос», а «срос», и «р» перечёркнуто горизонтальной линией.

О том, что лучше нести крест, чем приобрести весь мир, у Марка 8:35, сохранено и у Мф 16:24, но у Мф 10:37-38 ещё изречение, подобное этому:

«Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня».

101 изречение Фомы превращает эту мысль в часть парадокса:

«Тот, кто не возненавидел своего отца и свою мать, как я, не может быть моим [учеником], и тот, кто [не] возлюбил своего [отца и] свою мать, как я, не может быть моим [учеником]. Ибо моя мать... но поистине она дала мне жизнь».

Оригинальным моментом у Фомы является оборот «как я», но уж этот момент важный. Он может означать, что Иисус — или вообще люди того времени — использовали выражение «нести крест» метафорически, как «переносить тяжёлые испытания с терпением». Это вполне логично.

Кроме того, у Фомы о «достоинстве» говорится в будущем времени, но это понятно, это сугубая грамматика.

Вообще же логика этой мысли не так уж очевидна в любом варианте. Какая связь между родственниками и проблемами? Родня — броня от проблем. Моя семья — моя крепость. В том числе, даже и сёстры — брата ещё можно позвать на помощь в драке, а сёстры? Но тут и сестра оказывается важна. Она может выйти замуж, но не может перестать быть сестрой. Трудности не есть нечто эпизодически налетающее. Трудности, «несение креста» — оно постоянный фон существования. От этого фона защищают родные, дом, деньги. В конце концов, я сам себя защищаю. Иисус в разных ситуациях и призывает эту защиту снять. «Вот стою я перед вами словно голенький». Не надо ждать, что тебя какие-то злодеи заставят мучаться. Мучение — это любое одиночество, любая беспомощность, любое удушье, когда мы начинаем задыхаться и хватать ртом воздух — и тогда появляется вероятность, что мы наконец-то глотнём Воздуха Божьего.

56. Очнуться в морге

«Иисус сказал: Тот, кто познал мир, нашел труп, и тот, кто нашел труп — мир недостоин его» (евангелие Фомы, 56).

Эта же мысль в евангелии Фомы есть ещё один раз, только в 80 стихе слово «труп» заменено на «тело».

Что ж, это крайне важная мысль? Или всё-таки перед нами черновик, с дублетами, нечто вроде записной книжки?

Проще всего оценивать важность мысли по содержанию мысли.

Гейтеркол считает, что это — «самые анти-космические высказывания «Фомы». Но, во-первых, это не два высказывания, а всё-таки одно, во-вторых, что значит «анти-космические»?

Спиритуалистические, осуждение материального мира в пользу духовного?

Но тут ни слова о духовном мире.

Тут противопоставление не материи — духу, а бездумного отношения к миру — отношению вдумчивому. «Познать мир» не означает его «исследовать», а означает «задуматься над сутью мира».

Есть в образе трупа одна деталь, которую Гейтеркол игнорирует. «Труп» — это всё-таки тело человека, не лошади или скорпиона, и труп когда-то был живым и, более того, может и воскреснуть. То есть, космос как труп — это прежде всего признание космоса, творения подобием человека. Не свалка. Космос есть человек, у космоса есть душа — точнее, была. Но была же!

Во-вторых, опознать в бытии (а космос — это и есть всё бытие, всё существующее) нечто безжизненное, означает разоблачить обман, кажимость. Видеть глубже оболочки.

В-третьих, и в главных, не надо бояться увидеть смерть в мире. Мы боимся увидеть, что мир мёртв, потому что это означает, что и я мёртв. Я боюсь смерти в будущем, потому что пока-то я живой. А если всё вокруг мертво, если среда, частью которой я являюсь, мертва, то и я мёртв?

Что этот оттенок в афоризме есть, видно из неожиданного вывода о «недостоинстве» мира. Ты лучше мира! Чем? Мир мёртв, а ты жив. Ты не от мира сего.

Гейтеркол тщательно уклоняется от главного: сопоставить этот афоризм с многочисленными текстами в евангелиии Иоанна, где противопоставляется мир духовных мертвецов и мир Иисуса:

«Он сказал им: вы от нижних, Я от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира» (Ин 8:23).

«Нижние» тут синоним «мира сего». То есть, «мир сей» есть мир нижний, а это и есть мир смерти, преисподняя.

При этом мир смерти не пассивен, даже наоборот: служители «мира сего» очень активны, если бы Иисус был частью мира смерти, то служители мира смерти «подвизались бы» за Него (Ио 18:36).

Мир мёртв, мир — труп, но это очень активный труп:

«Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего» ((1Ин 2:16).

Живой труп? Ну да, в том-то и проблема, потому и требуется усилие, требуется «познавание», что мёртвость мира не очевидна. Легко опознать труп, который лежит в гробу и не дышит. А ты опознай труп в хрустальной прохладе берёзовой рощи на заре, щебет птиц, дети и девушки бегают промеж цветочков и собирают грибочки… Опознай пошлость… Кажется, что мир так хорош, что ты недостоин его, и хочется доказать, что нет, достоин — достоин им владеть… А проблема прямо в противоположном: это мир тебя недостоин. Потому что его жизнь замкнута на себе, а ты разомкнут, поскольку в тебе, а не в мире образ Божий.

Так что слово «познать» тут совершенно не гностическое, а просто аскетическое, общее для гностиков, христиан, иудеев и много кого ещё. Для всякого разумного человека. Гностик-то познаёт нечто высшее. Христианин познаёт Бога? Ой, не очень! Бог непознаваем. Христианин любит Бога, следует за Богом, но познавать… Некогда познавать, любить надо! А познать, что мир это не Бог, что мир лежит во зле как труп в гробу — большого ума не надо, достаточно зубной боли в отсутствие зубного врача.

Важно и то, что перед 56 афоризмом идёт фраза, абсолютно «каноническая»: «Иисус сказал: Тот, кто не возненавидел своего отца и свою мать, не сможет быть моим учеником, и тот, кто не возненавидел своих братьев и своих сестер и не понес свой крест, как я, не станет достойным меня».

Эта же мысль у Мф 10:38 и у Лк 14:26. Так мысль о том, что мир это труп, прекрасно иллюстрирует, почему нужно возненавидеть семью, в которой ты появился на свет. Потому что это не вполне свет. Твои родные – мёртвецы, трупы. А ты не заметил? Заметишь рано или поздно, что зло – не извне, а прежде всего из той самой семьи, которая кажется оплотом жизни:

«Предаст же брат брата на смерть, и отец — детей; и восстанут дети на родителей и умертвят их» (Мк 13:12).

Ты интересовался родословной, умилялся семейным легендам, величию предков, да? А вот предоставь мёртвым хоронить своих мертвецов (Мф 8:22).

Таков ответ Бога на антропоморфизм. Вы сравниваете Меня с отцом? Вы понимаете разницу между отцом и Богом? Вы понимаете, что Бог – бессмертен, а отец – смертен? Ну так поймите, что Бог настолько жив, что самый живёхонький отец в сравнении с Богом мертвяк.

ККРАСОТА ИЛИ ЖИЗНЬ?

В 1974 году Марина Абрамович в Неаполе встала в зале художественной галереи с табличкой на груди:

«Инструкции: на столе лежат 72 предмета, которые можно применять ко мне как хочется. Перформанс. Я — объект. В этот промежуток времени я несу полную ответственность. Длительность: 6 часов (8 часов вечера — 2 часа ночи)».

На столе лежали предметы безопасные, «для удовольствия», например, цветы, и предметы опасные, «для разрушения», в том числе заряженный пистолет.

Через шесть часов Абрамович была полураздета, покрыта надписями, измучена лазаньем и другими издевательствами.

Она вспомнила:

«Сначала зрители очень хотели со мной поиграть. Потом они становились все более агрессивными, это были шесть часов настоящего ужаса. Они отрезали мне волосы, втыкали в тело шипы роз, резали кожу на шее, а потом наклеили пластырь на рану. После шести часов перформанса я со слезами на глазах голая пошла в сторону зрителей, отчего они в буквальном смысле выбежали из комнаты, так как поняли, что я «ожила» — перестала быть их игрушкой и начала сама управлять своим телом. Я помню, что, придя в отель в этот вечер и посмотрела на себя в зеркало, я обнаружила у себя прядь седых волос. … Эта работа раскрывает нечто ужасное о человечестве. Она показывает, как быстро человек может причинить тебе боль при подходящих обстоятельствах. Она показывает, как легко обезличить человека, который не сопротивляется, который не защищает себя. Она показывает, что, если создать соответствующие обстоятельства, большинство «нормальных» людей, очевидно, могут стать очень жестокими».

На самом деле, ничего такого этот случай не показывает. Прежде всего, нужна статистика: ведь не все посетители галереи издевались над Абрамович? Во-вторых, место и время. Нормальные люди в 2 часа ночи крепко свят или хотя бы стараются заснуть. Нормальные люди вообще по художественным галереям Неаполя не ходят, в Неаполе масса более интересных мест. А главное: не слишком ли банален результат? Кто-то сомневался, что мир лежит во зле?

Напускное это удивление. «Ах, папа сказал неправду», прямо по Шварцу. Это удивление понятно лишь в контексте многовекового буржуазного атеизма, обличавшего «поповщину» за рассказы о первородном грехе. Какой-такой грех? Зачем обесценивать?

Свобода начинается со знаменитого «хабеас корпус»: права «владеть телом». Своим. Ни один человек (точнее, аристократ, ведь все остальные люди тогда считались не вполне людьми) не может быть арестован без письменного приказа короля.

Это, конечно, очень своеобразная свобода. А если по приказу, можно?

Тем не менее, свобода есть свобода распоряжаться своим телом. Вот если бы не смерть… Если я умер, то исчез субъект, который вправе распоряжаться телом. Тело исчезло, остался труп.

Я, конечно, вправе запретить что-то делать со своим трупом. Я могу приказать со своим трупом обращаться так-то и так-то. Только вот проконтролировать я этого уже не смогу. Остаётся надеяться на доброту тех, кто остался жить. Неизвестно ещё, что хуже: если над твоим телом будут издеваться или если его выставят в мавзолее для всеобщего поклонения. Судя по всему, Ульянову, человеку крайне высокомерному и очень буржуазному, вряд ли бы понравилось то, что сделали с телом Ленина.

А если я завещаю своё тело для науки? Если разрешу сделать из него куклу и показывать публике? Продам или даром, неважно? Нравственно будет мой труп демонстрировать за деньги? Прилично ли будет его рассматривать, хотя бы и бесплатно?

То же самое и со вселенной. Мир хорош и восхитителен. Мир красив, почему греки и назвали его космосом (откуда и косметика). Только вот живой этот мир или мёртвый? Что-то скребёт на душе? Почему Платон говорил, что люди в пещере живут? Почему библейские пророки говорили «под тенью смертью»? Зачем наводить тень на космический плетень? Что не нравится? Скажите спасибо за этот космос, другого нет!

Другого космоса нет, а воскресение есть. Труп в гробу часто красивее человека, каким он был при жизни. Очень часто. Зависит от искусства косметолога из конторы «ритуальных услуг». Красота есть, а жизни нет. Оказывается, красота не просто не спасает мир, а красота часто признак умершего мира.

Рай не над миром, рай всюду, где мир не труп, не тело, а где мир живой, где в мире душа. Когда человек видит, что мир  мёртв, что мир недостоин живого человека, тогда мир начинает оживать. Господь Иисус Христос называл это «приближается Царство Божие». Тогда человек не плюнет в другого, даже если другой беззащитен. Тогда человек выберет из лежащих на столе предметов не пистолет, а цветок. Да и выбирать не будет – создаст что-то уникальное. А если в него будут плевать, не станет кричать «мир мёртв, и все мы мертвяки», а утрётся и будет жить, творить и воскрешать дальше.

57. Ночь среди бела дня

«Иисус сказал: Царствие Отца подобно человеку, у которого [хорошие] семена. Его враг пришел ночью, высеял плевел вместе с хорошими семенами. Человек не позволил им (служителям) вырвать плевел. Он сказал им: Не приходите, чтобы, вырывая плевел, вы не вырвали пшеницу вместе с ним! Ибо в день жатвы плевелы появятся, их вырвут и их сожгут» (евангелие Фомы, 57).

Казалось бы, какой гностицизм, если это в сжатой форме притча о сеятеле из Мф 13:24-30)?

Легко: давайте считать, что «царство Отца» это сообщество гностиков — позиция Валантасиса. Или что это о том, что гностик должен уметь лавировать среди врагов, сея разумное, доброе, вечное — позиция Кинга.

Главное, подальше от канонического понимания, оно запрещено категорически, аксиоматических.  Гейтеркол одной фразой расправляется с самой мыслью о том, что семена — это Слово Божие: «В притче нет акцента на «сеянии доброго семени». Нету, и всё тут!

Тогда притча оказывается замаскированной теодицеей, отвечает на вопрос, откуда в мире зло. Он предлагает два объяснения. «Отец» — это просто человек, точнее, гностик. Есть избранные — «добрые семена», есть враги, есть плевелы — «не избранные». Пока всё перемешано, но в конце разберутся.

Но можно и ещё гностичнее: доброе семя это душа, которая в мире сем перемешана с материей. Это, кстати, очень древнее толкование, манихейское  (Clement, Exc. 53.1; Epiphanius, Pan. 66.65).

Древнее-то древнее, а ведь натянутое.

Когда Гейтеркол задаётся вопрос, является ли «царство» человеком или «царство» это вся притча целиком, он проявляет не столько поразительную, сколько типичную глухоту к поэтике текста. Возможно, потому что канонических евангелий для него не существует, а ведь именно там «царство» постоянно сравнивается с каким-то действием, не с предметом и не с личностью. Царство — не частица, а волна, движение.

Очень «гностично» толковать «врага» как некоего демона или в целом как «падение космоса». Только зачем?

Самым важным и любопытным тут — и абсолютно незамеченным сторонниками «гностичности» Фомы — является слово «ночь». В евангелии Матфея время суток обозначено иначе: «когда люди спали». Через действие. Смысл один: вы там, ребята, повнимательнее! Откуда в мире зло, откуда в мире зло… Проспали Царство Небесное, вот откуда зло!

Ночь всегда ассоциируется с опасностью, такова биологическая основа метафоры. Сон делает человека беспомощным. В притче о мудрых девах действие тоже ведь ночью происходит, что абсолютно нетривиально. Ночью и масла купить негде. Образ ночи часто использовался Иисусом в притчах. Спать хочется? А вы не спите!

Это жестоко? Как можно не спать?

Это жестоко, если понимать это как некий абстрактный принцип. Не спи, мол, христианин, не поддавайся сну, ты времени заложник у вечности в плену. Но это же невозможно — не спать? Невозможно. К счастью, и не нужно. Искушения не толпятся жадною толпой у входа в душу. Они приходят импульсами, точечно. Кстати, реже всего ночью, просто потому, что человек спит, а злу нужен человек свежий, вменяемый, активный. Сонные тетери мировых войн не начинают и гулаги не сооружают. Просто у человека приступы ночной сонливости случаются как раз посреди бела дня, подымаются изнутри, дурманят, но это дурман от перебора, от активности, перешедшей в суетливость и хищность. И что тут делать? А ничего! Не следовать искушению, только и всего. Пусть себе растёт. Потому что не выйдет  совсем устранить зло — пока, во всяком случае — не нанеся ущерба человеческой свободе. О свободе притча, о свободе. Учитесь быть свободными в мире, каков он есть. Чтобы затем быть свободными в раю — в мире, каким мы его себе и вообразить не можем, в мире без зла. Нам кажется, что в таком мире будет легче — нет, в нём труднее. Поэтому и из него можно выпасть, что уже имело место быть. Вот чтобы не повторилось, Бог не берёт нас за шкирку как котят, чтобы водрузить назад в рай, а вместе с нами, терпеливо, помогает вырасти каждому и всем вместе.

58. Бог за Сциллой и Харибдой

«Иисус сказал: Блажен человек, который потрудился: он нашел жизнь» (евангелие Фомы, 58).

Гейтеркол очаровательно начинает свой комментарий: «Этот афоризм говорит о поиске знания и жизни как о борьбе».

Где тут слово «знание»?

Правильно, нигде.

Тем не менее, предубеждённость обязывает комментатора ставить вопрос о том, «труд» — это аскетические подвиги или подвиг познания?

А что, других вариантов быть не может?

Только в примечании Гейтеркол упоминает 1 Петр 3:14а:

«Но если вы и страдаете за правду, то вы блаженны».

Впрочем, это совсем другая мысль. Тут нет ни о труде, ни о жизни.

Понятно, что речь идёт о какой-то особой жизни, «вечной». Гейтеркол предлагает считать, что «найти жизнь» это то же, что «не вкусить смерти», но это вовсе не обязательно.

Афоризм этот и не гностический, и не христианский, и не иудейский, а просто житейская мудрость, без которой и в религии никуда. Под лежачий камень вода не течёт, а что за вода, неважно. В Евангелии полно таких призывов. Бди! Не расслабляйся!! Увидел выгодную сделку? Заключай! Не спи, грабители на подходе! Не спи, жених на подходе!

Сплошные нервы. «Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него» (Лк 16:16).

Конечно, к заповедям блаженства из Нагорной проповеди это не имеет отношения. Там о смысле страданий. Правда, смысл страданий в том, чтобы терпеть — и терпение это тоже труд, и претяжёлый. Но, к счастью, человек всё-таки реже страдает, чем не страдает. И так хочется расслабиться! Ведь кроме страданий, есть ещё работа. Труд в самом грубом смысле — чтобы не помереть с голоду. И обычно это такой труд, что после него только рухнуть на стул или диван и впялиться в экран. А тут у тебя над ухом назойливо: «блажен человек, который потрудился»… Боже, можно не сейчас? Нашёл время и место…

А другого времени и другого места не будет. Вечности никогда не будет во времени ни минуты. Точнее, можно, конечно, выделить утро воскресенья, или даже субботу, но это же дешёвка и самообман: вечность по расписанию это как шоппинг на слоне. Неудобно, тряско, с парковкой замаешься, да ещё и навоз за ним подбирай…

Если в одну телегу впрячь не мочно коня и трепетную лань, а человека запрячь, помимо всех прочих дел, ещё в работу духовную, это мочно?

Неудивительно, что духовный труд так же склонен к специализации, как любой другой. Вон, Амвросий Медиоланский об апостоле Петре: «Бросив лодку, приобрёл Бога, перестал искать рыбу в море, нашёл жизнь всех» (О девстве, 20:131). Ну, склонен-то склонен, да и с развитием цивилизации вообще больше свободного времени, но вообще-то стать профессионалом духа — большой риск, а попросту говоря, ничего хорошего. В сфере духа профессионализм крайне вреден — и об этом неустанные обличения Иисусом фарисеев. Две крайности одинаково крайности: наплевать на вечность и потонуть в вечности. Собственно, «потрудиться» и означает потрудиться пройти между эти крайностями, проплыть к жизни между Сциллой религиозного помешательства и Харибдой помешательства обывательского.

59. Разуть глаза: в бессмертие входят босыми

«Иисус сказал: Посмотрите на того, кто жив, пока вы живете, дабы вы не умерли, — ищите увидеть его!» (евангелие Фомы, 59).

Как найти тут гностицизм? Прицепиться к слову «ищите». Мол, акцент не на Иисусе, а на том, что надо «искать». Гнозис — поиск, христианство — почивание на диване, да?

Гейтеркол идёт даже чуть дальше и говорит о том, что тут призыв «видеть божественное», divine. Хотя уж здесь открытым текстом о Христе. Гейтеркол как бы не возражает, но изображает щепетильность: может, Иисус, а может, и Отец, потому что в 37 изречении Иисус назван сыном Живущего. Так в том и вся суть Евангелия, что Иисус и Отец — одно, и в критический момент Иисус кивает: да, я Сын Бога Живого. Но — Бога, а не гностической «божественности».

Это изречении как раз показывает, что слово «жизнь» вовсе не обязательно подразумевает жизнь гностическую, в познании. Ведь тут Иисус говорит «вы живете» — это о жизни не высшей, а вполне плотской, материальной. Иногда Он эту жизнь называет смертью духовной, а иногда просто жизнью.

Понятно, что эта фраза — парадокс, и парадокс поэтический. Передо мной стоит человек и говорит: «Посмотри на меня! Разуй глаза!» Я же его, говорящего, отлично вижу, что он пузырится? Что за призывы видеть видимое?

Главное — и не вполне очевидное — в этой фразе это обыгрывание разного значения слова «жизнь». Есть такая жизнь, в сравнении с которой моя жизнь это смерть. Моя жизнь — куцая, а жизнь Иисуса — ого-го! Казалось бы, зачем напрягаться, зачем искать Того, Кто такой большой? А зачем напрягаться и выяснять, плоская Земля или круглая? Бывает такой перепад в размерах, что чувства обманываются. О чём говорить, если интуитивно человек склонен считать того, кто ниже его на голову, неполноценным существом, а того, кто сильно выше — увальнем-балбесом.

Зачем напрягаться, если после смерти всё равно увидим Бога? Да потому что, во-первых, чем раньше начать общение с Богом, тем больше кайфа, а во-вторых, Бог же не садист, не навязывается. Если человек жил и в ус не дул, он и после смерти не задудит. А если уже сейчас начать жить, глядя на жизнь глазами Того, Кто выше смерти, то не получится умереть в полном, адском смысле слова.

60. Беги, шашлык, беги!

«И вы не сможете увидеть самаритянина, который несет ягненка (и) входит в Иудею. Он сказал ученикам своим: (Почему) он с ягненком? Они сказали ему: Чтобы убить его и съесть его. Он сказал им: Пока он жив, он его не съест, но (только) если он убивает его, (и) он (ягненок) становится трупом. Они сказали: Иначе он не сможет ударить. Он сказал им: Вы также ищите себе место в покое, дабы вы не стали трупом и вас не съели» (евангелие Фомы, 60).

Притча развивает мысль предыдущего афоризма (или, во всяком случае, на ту же тему): можно не умереть — в смысле, духовно — но для этого нужно поднапрячься.

Текст не такой простой, как может показаться. Во-первых, с ним случилась гаплография — это когда переписчик «на автомате» опускает повторяющееся слово. А оно нужное! Это особенно часто было до изобретения точек, запятых, абзацев. И тут текст начинается со слова «самаритянина». Предыдущий-то афоризм заканчивался словом «увидеть», а этот с этого же слова, видимо, начинался. Слова были написаны подряд, не то что без точки и абзаца, а даже без пробела. Ну и случился казус. Но это дело поправимое.

То, что в переводе Трофимовой дано как вопрос Иисуса «Почему он с ягнёнком», это догадка. Оригинал просто непонятен, совсем. Видимо, тут была описка или что-то ещё, и осталось «он вокруг ягнёнка». Возможно, тут нечто вроде идиомы «и что это с ним носится?» Общий-то смысл понятен: ягнёнок пока живой и, кажется, сильно не хочет помирать, а самаритянин за ним гоняется.

Кроме того, непонятно, кто «входит в Иудею» — самаритянин или Иисус? Трофимова реконструировала так, что — самаритянин, другие исследователи считают, что, скорее, Иисус. Последнее кажется более осмысленным: из Галилеи Иисус попадает в Иудею и видит тут непривычное для галилеян зрелище, использует его как материал для проповеди. При этом Иудея и самаритянин в евангелии Фомы упоминаются один-единственный раз — в этой притче. Более того, это вообще единственное место с упоминанием географии и национальности.

Валантасис считал, что это не так уж и важно, общий смысл понятен: человек всегда на пути к смерти. Что верно, а всё-таки детали-то интересные. Важно и то, что герой притчи (а это именно притча) именно самаритянин, ведь и в канонических евангелиях самаритянин — повторяющийся герой наряду с больными, калеками и женщинами. Самаритянин для еврея всегда — «свой чужак», маргинал, от которого добра не жди. Поэтому «милосердный самаритянин» это оксюморон, это било по нервам и запомнилось, как запомнилась бы женщина — книжник. Но не было их, таких женщин, вообще.

Что до барашка, то это ещё более значимый образ — и не случайно же Иисуса изображали именно в виде барашка. Пасхальный-то агнец.

Вообще самаритянин, который несёт барашка в Храм Соломонов, это тривиальная ситуация или фантастическая, поражавшая иудеев? Чужак — и в Храм? У них же всё своё, чего он к нам-то припёрся?

Это не вполне ясно, а для выяснения недостаточно данных. К тому же в притче ничего не сказано про Храм. Может, самаритянин просто хочет съесть ягнёнка? Но зачем он куда-то «идёт»? Сядь и съешь! Поэтому напрашивается объяснение «вокруг ягнёнка» такое: увидели комического растяпу-чукчу, который бегает за барашком, рассмеялись, а Иисус сказал… Это тем более вероятно, что употреблён глагол «убить», а не «принести в жертву».

Образ смерти — включая духовную смерть — как пожирания человека небытием есть образ очень древний. У ада — небытия — есть пасть, он е кушает людей. Могила — это глотка смерти. Тот же образ умирания как поедания смертью в афоризме 76, который совпадает с каноническим про моль, ржавчину и червяков, которые кушают, пожирают и губят.

Образ барашка, который убегает от повара, понятный и яркий. Григорий Сковорода у себя на надгробии завещал написать «Мир ловил меня, но не поймал». Это уже давно стало пошлостью, даже Ксения Собчак сделала эту фразу девизом своего инстаграмма. Мы все глядим в лорды Байроны и ещё немножечко в Лермонтовы. Все такие загадочные-загадочные, непонятные-непонятные, ну и, конечно, белые и пушистые. Ну и «Маленький принц», конечно, внёс тут свою лепту.

А Иисус — барашек, который не убегал, а шёл и шёл. И не блеял. Проповедовал, но не блеял! Почувствуйте разницу, а то многие не чувствуют и блеют, блеют, думая, что проповедуют.

Для Исайи этот образ, видимо, тоже из серии парадоксов — вот не может быть такого, а будет. Раб станет царём, ублюдок станет машиахом, барашек сам себя порежет и насадит на шампур.

Человеку Бог — дикость сама по себе, а уж если Бог не туманность, а конкретика в твоей жизни, тогда вообще дикость какая-то. Спасительная дикость. И вот насчёт спасительности человек сразу соображает, а насчёт дикости не очень. Кажется, что так и должно быть. Э нет, голубчик, и Бог не должен быть человек, не должен помирать, не должен воскресать, Богу это всё абсолютно неприлично, и ты не должен принимать это как должное, водружать ноги на стол Тайной вечери и, чавкая, заглатывать спасение как само собой разумеющееся. Побегай сперва, дружок, побегай. Под лежачий камень даже Дух Святой не течёт.

61. Бог – лучший отдых

«Иисус сказал: Двое будут отдыхать на ложе: один умрет, другой будет жить. Саломея сказала: Кто ты, человек, и чей ты (сын)? Ты взошел на мое ложе, и ты поел за моим столом. Иисус сказал ей: Я тот, который произошел от того, который равен; мне дано принадлежащее моему Отцу. (Саломея сказала:) Я твоя ученица. (Иисус сказал ей:) Поэтому я говорю следующее: Когда он станет пустым, он наполнится светом, но, когда он станет разделенным, он наполнится тьмой» (евангелие Фомы, 61).

Надо помнить, что разбивка на отдельные изречения — забота исследователя, читателя. В этом случае первую фразу многие историки предлагают читать независимым изречением. Тогда диалог с Саломеей начинается с её имени, а поставили его после изречения о двоих просто по ассоциации: в обоих изречениях упоминается ложе.

На самом деле, это не очень принципиально, по той печальной причине, что весь разговор с Саломеей с трудом поддаётся истолкованию. Более того, указание на то, что мы правильно понимаем, кто какие реплики в этом диалоге говорит. Может быть, обе фразы принадлежат Саломее.

Соединение диалога с афоризмом о различии судеб могло произойти не только из-за слова «ложе», но и потому, что оба текста основаны на противопоставлении: первый противопоставляет жизнь и смерть, второй свет и тьму.

Первая фраза вполне заслуживает отдельного рассмотрения. Она, конечно, заставляет вспомнить Лк 17:34:

«Сказываю вам: в ту ночь будут двое на одной постели: один возьмется, а другой оставится;».

Даже Гейтеркол замечает (хотя и мимолётно), что в данном случае текст Фомы вторичен по отношению к тексту Луки.

У Матфея та же мысль о разнообразии судеб выражена без постели и, в общем, изящнее: 24:40 говорит о двух мужчинах, работающих в поле, а 24:41 о двух женщинах, работающих с жерновами.

Лука меняет порядок: сперва женщины при жерновах, потом мужчины в поле. Но перед этим — про кровать, а перед кроватью — о том, что погибнет тот, кто бережёт свою душу, спасётся же тот, кто губит её.

Что связь с текстом о Саломее может быть случайной, следует прежде всего из того, что первая-то фраза говорит о двух мужчинах.

Смысл изречения, взятого отдельно, очевиден: внешне люди похожи, а внутри все разные. Это, между прочим, целая революция в самопознании, в антропологии, в психологии. Есть и контрреволюция, конечно: многие люди до сих пор убеждены, что различие форм важнее или что внутри все одинаковые.

Боувен считал, что у Фомы мысль теряет связь со Вторым пришествием, а у Матфея и Луки это противопоставление двух людей именно в «малом апокалипсисе». Ведь Фома говорит не о «будет взят», а просто «умрёт», а умереть можно в любой момент. Но сила евангельской апокалиптики в том, что для неё Суд и Второе Пришествие — и частица, и волна. Как и Царство Божие, которое ведь «приближается». Граница между грядущим общим судом и личной судьбой исчезает. Как в притче о богаче и Лазаре или о внезапно умершем богаче: умер Ефим, вот и Страшный суд с ним. Бог дал, Бог взял — взял в момент смерти.

Считать это изречение не зависимым от рассказа о Саломее тем более разумно, что в рассказе о Саломее тема жизни и смерти отсутствует.

Напротив, эта тема есть в предыдущих пяти изречениях эта тема есть. Тогда перед нами последовательность из шести афоризмов, объединённых одной идеей. Начинается с противопоставления мира сего, который кажется живым, а духовно мёртв, ученику Иисуса (56), затем притча о Царстве, в которой говорится о том, что пока праведные и грешные живут бок о бок, лишь в конце сорняки будут уничтожены — грешники умрут вечной смертью (57). Напротив, праведник обретёт жизнь (58). Праведность в том, чтобы смотреть на Иисуса, кто на Него смотрит, не умрёт (59). Чтобы не умереть, надо найти «место в покое» (60). И вот, наконец, завершающий аккорд: но даже в покое надо сохранять бдительность, чтобы не умереть.

Афоризмы подобраны вполне логично, тщательно, мысль не топчется на месте, а развивается. Начиная с рассказа о Саломее, идёт другая тема — о грешниках, не о праведниках, и совершенно другой образ, противопоставление пустоты и полноты.

А про отдых и покой всё просто: можно отдыхать от поклонов, от чтения, от воспитания детей, от думания, - от всех и от всего, кроме Бога. Бог и есть лучший, подлинный и вечный отдых.

ЦЕЛЬНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА И ЦЕЛЬНОСТЬ БОГА

«Саломея сказала:

— Кто ты, человек, и чей ты (сын)? Ты взошел на мое ложе, и ты поел за моим столом.

Иисус сказал ей:

— Я тот, который произошел от того, который равен; мне дано принадлежащее моему Отцу.

(Саломея сказала:) 

— Я твоя ученица.

(Иисус сказал ей:)

— Поэтому я говорю следующее: Когда он станет пустым, он наполнится светом, но, когда он станет разделенным, он наполнится тьмой»

(евангелие Фомы, 61).

В этом отрывке есть слово «ложе», как и в предыдущем (изречение 60): возможно, поэтому его и поместили на это место. Конечно, это сугубо механический принцип подбора, но в евангелии Фомы такое встречается. Впрочем, если принять противопоставление света и тьмы за аналог жизни и смерти, то тут может быть и продолжение темы предыдущего афоризма.

Кроме того, в русском переводе слова «Когда он станет пустым» неточны. В оригинале «когда он будет разрушен», но большинство исследователей считают это ошибкой, опиской, заменяя на «когда он станет равным».

Сюжет, конечно, нетривиальный. Во-первых, Саломея разговаривает с Иисусом на равных, тогда как в других евангелиях всегда подчёркивается подчинённое положение женщины через обозначение её подчинённой поз: на коленях, «у ног».

Во-вторых, Иисус явно пришёл без приглашения. Ввалился. Саломея этим недовольна и спрашивает, в сущности: «Да кто ты такой, что себе позволяешь с ногами на стол?»

Есть ли тут сексуальный подтекст? Он напрашивается: мужчина и женщина на одном пиршественном ложе это, конечно, близкие друзья, мягко говоря. С другой стороны, Саломея ведь возмущена — возможно, именно поэтому и говорится о ложе, чтобы подчеркнуть непрошеность, наглость Иисуса.

Возмущение Саломеи носит «бытовой» характер, Иисус же использует это возмущение (которое он сам и спровоцировал, по версии Фомы), чтобы сказать очень серьёзную вещь. Настолько серьёзную, что Саломея мгновенно переключается в другой регистр: она уже не возмущается хамством непрошеного гостя, а признаёт себя его последовательницей.

Первая реплика Саломеи содержит в себе непонятное «как от одного» — Трофимова переделала это очень произвольно в «чей ты» и добавила в скобках «сын». Это, конечно, слишком смело — просто реплика подгоняется под ответ Иисуса. В реальности многие учёные предполагают описку: первоначальное греческое «чужак», «ксенон» превратилось в «один», «энос» и дальше ещё более перекосило. Есть вариант исправления на «словно ты от кого». Тем не менее, «как от одного» может быть и отсылкой к какой-то теологической концепции: «Что ты пришёл словно ты посланец Единого».

«Я тот, который от равного». В переводе троимой «произошёл», но это слишком смело.

Конечно, слова Иисуса о том, что ему дано принадлежащее Отцу, напоминает Его слова из евангелия от Луки:

«Он сказал им: зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?»
(Лк 2:49).

Ответ Саломеи Гейтеркол и другие сторонники гностичности евангелия Фомы толкуют как заявление о равенстве Иисус. Мол, Саломея тоже провозглашает себя цельной личностью, равной Богу. Но это классический порочный круг: гностики стремились к равенству с Богом, следовательно, быть учеником для них означало быть равным Богом, следовательно, Саломея считает себя равной Богу. Но этого в тексте нимало нет.

Русский перевод ответа Иисуса опять неточен: не о пустоте, а о равенстве идёт речь: «Когда он станет равным, он наполнится светом». Равенство противопоставляется разделению. Это — во всяком случае, в русском языке — кажется не вполне точным, разделению противостоит цельность. Важнее другое: равенство в этой фразе — дело будущего. Кстати, Иисус говорит «он», а не «она», словно обращается к мужчине-читателю, а не к женщине-собеседнице.

Среди открытий ХХ века — сборник текстов «Псалмы Фомы». В одном из гимнов (16) Саломея говорит Иисусу: «Мысли мои не раздвоены, одно мое сердце и мое стремление, нет в моем сердце мысли разделённой или рассечённой».

Проблема в том, что эти псалмы, скорее всего, написаны позже евангелия Фомы и могут быть своеобразным развитием как раз этого места, развитием, а не источником. Тем не менее, понятно, что в общем культурном контексте равенство и единство противопоставлялись раздвоенности: человек с двоящимися мыслями нетвёрд во всех путях своих, положив руку на плуг, не оглядывайся и т.п.

Интереснее другое: это единство личности то же самое, что единство Иисуса с Творцом? Видимо, всё-таки нет. Скорее, это часть того, что называется «образ Божий». Грех всегда немножечко раздвоение личности — на личность и безличность. Но цельность сама по себе не делает человека Богом, она лишь восстанавливает в нём подобие Богу. А вот с Иисусом — для веры — иначе: Он одно целое с Отцом. Это цельность Троицы.

62. Ручонка шаловливая

«Иисус сказал: Я говорю мои тайны... тайна. То, что твоя правая рука будет делать, — пусть твоя левая рука не знает того, что она делает» (евангелие Фомы, 62).

В русском переводе первая фраза кажется вообще бессмысленной, потому что второе слово «тайна» стоит в именительном падеже. Однако, в оригинале падежей ведь нет, и поэтому исследователи уверенно заполняют пропуск так: «Я говорю мои тайны достойным тайны».

Только вот Иисус любил парадоксы, так что неровён час тут была какая-то игра словами, например: «Я говорю мои тайны недостойным тайны». По принципе «не идут правильные, наберём неправильных».

К тому же нет уверенности, что фраза про тайны — одно целое с фразой про руки. Может, это разные изречения? Есть такое мнение, и в его пользу говорит, что в евангелии от Матвея изречение от руки само по себе.

Поскольку сторонники гностичности евангелия Фомы изображают текст учебником, они считают, что и что изречение (изречения), и предыдущие — о том, как быть учеником. Но ведь и канонические евангелия можно представить учебниками без малейшей натяжки. Нагорная Проповедь уж более учебник, чем всё евангелие Фомы.

Интереснее другое: все эти изречения выстроена на противоположениях. Правая рука, левая рука. Свет, тьма. Жизнь, смерть. Сорняки, пшеница. Конечно, сам язык так организован, что в нём сплошные оппозиции, но всё же тут очень они явно.

Интересно замечание Гейтеркола о том, что Иисус здесь — источник тайн, и источник откровения. Правда, тут нет оборота «тайны Божьи», а «мои тайны» это могут быть и вполне человеческие, тогда замечание про то, что изречение носит христологический характер, вряд ли оправдано. Он же связывает этот афоризм с 17-м, тоже вполне «каноническим»: что Иисус даст то, чего не видел глаз и чего не коснулась рука. Невидимое, неслышное, неосязаемое.

Значение афоризма у Матвея (6:3) совсем другое: не надо гордиться своими добрыми делами. При этом в «Учении 12 апостолов» говорится о том, что не надо спешить давать милостыню, подумай крепко, так, что монетка в руке станет потной.

Может быть, составитель антологии соединил два изречения по той логике, что сообщать тайну это ведь тоже своего рода милостыня. Дать откровение — тоже подаяние. И подаяние может подаваться и недостойным. А где они, достойные-то? Вон, с гвоздиками стоят, с ноги на ногу переменаются, уж распнуть невтерпёж. Ну и пусть недостойные получат из правой руки тайны веры и любви, а левая рука пусть делает вид, что ничего не было, что нормы никакие не нарушены.

63. Сердце как сейф

«Иисус сказал: Был человек богатый, у которого было много добра. Он сказал: Я использую мое добро, чтобы засеять, собрать, насадить, наполнить мои амбары плодами, дабы мне не нуждаться ни в чем. Вот о чем он думал в сердце своем. И в ту же ночь он умер. Тот, кто имеет уши, да слышит!» (евангелие Фомы, 63).

Как и притча в Лк 12:16-20, притча у Фомы повторяет мысль Сираха. Мысль проста: да, Бог благословляет праведника. Быть хорошим означает жить хорошо. «Даяние Господа предоставлено благочестивым, и благоволение Его будет благопоспешно для них вовек» (Сир 11:15).

Серах затем деликатно напоминает: «Иной делается богатым от осмотрительности и бережливости своей, и это часть награды его, когда он скажет: «я нашел покой и теперь наслаждаюсь моими благами». И не знает он, сколько пройдет времени до того, когда он оставит их другим и умрет».

Иисус это напоминание заостряет до такой степени, что встаёт вопрос: а игра стоит свеч?

Ответ ясен: конечно, лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Здоровье можно купить. Бедняк точно так же свалится от инсульта, но богач перед инсультом полноценно жил, а бедняк прозябал как зяблик.

Гейтеркол считает, что тут налицо ещё один триптих: притча о богаче, о пире, о слугах. Но ведь притча о богаче перекликается и с 54 афоризмом о блаженстве бедняков, и с 55 о несении креста. Формально — да, вполне возможно, что изречения объедины по жанровому параметру.

Гейтеркол полагает, что цимес притчи — «атака на коммерцию», критика бизнеса, который позволяет человеку достичь самодостаточности (мнимой). Любопытно, что в притче ни слова не говорить о коммерции. Не сказано даже, что человек нанимал батраков. Сам, своими ручонками, вспахал, засеял. Не тратился на излишества, не женился, не имел детей. Не гонится за лишним — просто «не нуждаться». Матушки, да кто ж об этом не мечтает? Кто не боится нужды? А почему тогда упоминаются деньги? Так надо ещё волов купить, плуг, зерна. Сколотил богатство на службе у Ирода, а теперь потратит с умом.

Кстати, Гейтеркол переводит «много денег», но в оригинале нет слова «деньги», а именно некоторое более расплывчатое «добро», «богатство», «собственность».

У Луки фраза, которая предшествует притче и её инициирует, у Фомы — 72 изречение. Фраза, которая следует за притчей, у Фомы — 36 изречение. Изменилась и логика образа: не сперва добро, а затем забота о месте хранения добра, а некое «добро», которое нужно сперва превратить в зерно.

Есть исследователи, которые считают, что вариант Фомы первоначальное, потому что он проще и без моральки в конце, но ведь далеко не всегда «проще» означает «первичные». Уж мы-то в России нагляделись, как горе-реставраторы превращают искусство в китч.

Один мудрый аноним заметил, что психологически вполне вероятно, что человек потому и умер, что тревожился о том, как бы не тревожиться. Сердце разорвалось от всего, что он в сердце думал — кстати, у Луки сердце в этой притче не упоминается. Это не означает, что сердце должно быть пустым, голова бездумной, человек бессердечным. Просто есть амбар — храни в нём зерно, а есть сердце — храни в нём себя, оно для этого. От смерти это не спасёт, даже от инфаркта не застрахует, зато по ту сторону будет, что предъявить себе, людям, Богу.

64. Менеджеры высшего

«Иисус сказал: У человека были гости, и, когда он приготовил ужин, он послал своего раба, чтобы он пригласил гостей.

Он пошел к первому, он сказал ему:

— Мой господин приглашает тебя.

Он сказал:

— У меня деньги для торговцев, они придут ко мне вечером, я пойду (и) дам им распоряжение. Я отказываюсь от ужина.

Он пошел к другому, он сказал ему:

— Мой господин пригласил тебя.

Он сказал ему:

— Я купил дом, и меня просят днем. У меня не будет времени.

Он пошел к другому, он сказал ему:

— Мой господин приглашает тебя.

Он сказал ему:

— Мой друг будет праздновать свадьбу, и я буду устраивать ужин. Я не смогу прийти. Я отказываюсь от ужина.

Он пошел к другому, он сказал ему:

— Мой господин приглашает тебя.

Он сказал ему:

— Я купил деревню, я пойду собирать доход. Я не смогу прийти. Я отказываюсь.

Раб пришел, он сказал своему господину:

— Те, кого ты пригласил на ужин, отказались.

Господин сказал своему рабу:

— Пойди на дороги, кого найдешь, приведи их, чтобы они поужинали. Покупатели и торговцы не войдут в места моего отца.»

(евангелие Фомы, 64).

Притча у Луки подшита к поучению о том, что надо делать добро, не рассчитывая на ответное добро, а у Матфея притча отягчена аллегорией о человеке не в брачной одежде, которого бросают в преисподнюю. Здесь акцент на богатстве. Трофимова переводит «покупатели и торговцы», Гейтеркол — «бизнесмены и торговцы».

В переводе Трофимовой есть неточности. Например, в первом диалоге человек не говорит «у меня есть деньги для торговцев», он говорит «у меня есть счёты с некоторыми торговцами». Человек не «пойдет и распорядится». Глагол «идти» является тут модальным, означает «собираться»: «я собираюсь отдать им распоряжения».

Притча у Луки крепко привязана к книге Второзакония, перечисляющей, кого нужно освободить от участия в войне. Именно «нужно», а не «можно». Того, кто построил новый дом и ещё не освятил его, кто завёл новый виноградник, кто женился, но ещё не спал с женой, и — опаньки! — «кто боязлив и малодушен» (20: 9).

Вариант Фомы несколько дальше от Второзакония, потому что тут не сам молодожён отпрашивается, а шафер. С современной точки зрения, большая разница: организовать пир или заниматься сексом (и Гейтеркол поэтому считает, что акцент смещается в сторону коммерции), но только, увы, спать с женой тоже было прежде всего бизнесом, помещением семени в контейнер для выращивания наследника.

Блумберг считал, что замена жениха на шафера — это отражение неприязни гностиков к браку. Но как-то это половинчато. Вроде согласия служить не на фронте, а в прифронтовом госпитале.

Что до покупки целой деревни, то это не так уж невероятно, есть даже надпись о покупке деревни в Палестине, только вот покупатель — военный губернатор и первосвященник Сирии и Финикии Птолемей.

«Места моего отца» звучит возвышенно. Уж не о Храме ли идёт речь? Было и такое толкование, что эта притча могла быть связана с изгнанием торгующих из Храма. Однако, Храм один, а «места» во множественном числе, да и продавцы как раз не игнорировали Храм, а очень даже к нему прилипали.

Вообще, в таком виде притча изящнее варианта Луки, не говоря уже о Матфее, настолько, насколько она перекликается со сквозной темой Евангелия: трудно богачу войти в Царство Небесное. Почему трудно? Да вот в притче как раз и описано, почему: богатство даётся трудом, и трудом, который требует большой концентрации внимания. Конечно, и нищий, который роется в баке с гнильём, тоже сосредоточен, и свои конкуренты и у этого бедолаги есть, а всё-таки богачу хуже. В этом отношении аллюзия на Второзаконие носит достаточно ироничный характер, да и вообще вся притча с прищуром, не без юмора — особенно про деревню вышло у Фомы хорошо, гипербола вполне в стиле Матфея, который копейки Луки заменял на миллиарды.

На самом-то деле, речь не о том, что Богу не нужны бизнесмены. Конечно, нужны. Только нужны бизнесмены, для которых бизнес — это вечность, Бог, Церковь. Не менеджеры высшего звена, а просто менеджеры высшего. Бог их ждёт к Себе не для того, чтобы они на Него трудились, а чтобы они расслабились и отдохнули. Им есть от чего отдыхать. Вот лодырям и бездельникам куда труднее, чем богачам, войти в Царство Божие, потому что им отдыхать не от чего.

65. Христос или христис?

«Он сказал: У доброго человека был виноградник; он отдал его работникам, чтобы они обработали его и чтобы он получил его плод от них. Он послал своего раба, чтобы работники дали ему плод виноградника. Те схватили его раба, они избили его, еще немного — и они убили бы его. Раб пришел, он рассказал своему господину. Его господин сказал:

- Может быть, они его не узнали (в оригинале: Может быть, он их не узнал).

Он послал другого раба. Работники побили этого. Тогда хозяин послал своего сына. Он сказал:

- Может быть, они постыдятся моего сына.

Эти работники, когда узнали, что он наследник виноградника, схватили его, они убили его.

 Тот, кто имеет уши, да слышит1»

(евангелие Фомы, 65).

Слово «добрый» тут предположительно. В оригинале — в рукописи — дыра, не хватает трёх букв в слове «хри…с». Проблема только в одной. Либо «христос», либо «христис». «Христос» — «добрый человек» (и «добрый» в самых разных значениях, как «добрый пастырь» — хороший профессионал). «Христис» — ростовщик, ни много ни мало.

Раньше однозначно выбирали «о», почему Трофимова и перевела «добрый человек» безо всяких оговорок. Теперь пошла мода считать, что весь текст — о том, какой злой и нехороший владелец виноградника эксплуатирует батраков, а они восстают и восстанавливают справедливость. Гейтеркол именно так трактует. При этом он практикует самый страшный, смертный грех учёного (впрочем, и человека вообще): двойной стандарт. Дело в том, что за этой притчей идёт афоризм о камне, который отвергли строители. То есть, ровно как в варианте притче у Марка (12:1-12). Но ведь не обязательно, заявляет Гейтеркол, изречения Фомы связаны друг с другом. Может быть, но почему тогда он считает, что этот афоризм связан с предыдущим, но не с последующими?

Вообще мода на чисто марксистское толкование Евангелия как социального протеста довольно распространена. Социальный протест дело святое, зубы надо чистить, носки надо стирать, права рабочих надо отстаивать, но зачем же королевской печатью колоть орехи? Евангелие ни минуты не об этом. Оно о тех проблемах, которые общие у эксплуататоров и эксплуатируемых, из них же первый есмь аз.

Доходит до смешного. Гейтеркол считает, что владелец виноградника хотел забрать весь урожай, а работникам ничего не платил. А откуда это следует? Да ниоткуда. Они что, бесплатно работали? А может, просто автор не считал нужным описывать то, что само собой разумеется? Не описал их возраста, сексуальной ориентации, много чего не описал.

К тому же Гейтеркол предлагает исходить из того, что само нуждается в доказательстве: что евангелие Фомы дуалистично, делит всё на доброе и злое. Правда, он заканчивает реверансом: мол, дело ясное, что дело тёмное. И на том спасибо. В конце концов, «христис» вообще слово редкое — в словаре описано 49 случаев употребления, а «христос» как «добрый» — 1683 раза. В конце концов, уступает Гейтеркол, «христис» обозначает кредитора, ростовщика, а владелец виноградника никак не кредитует работников.

При этом в евангелии Фомы нет многих деталей, которые есть у синоптиков и которые подчёркивают, что владелец виноградника — Бог, а убитые слуги и сын — пророки и Иисус. Синоптики воспроизводят образы Исайи, называют сына «любимейшим», подчёркивают, что он был убит вне ограды виноградника — как Голгофа вне стен Иерусалима.

Только отсутствие этих деталей может быть не результат вычёркивания, а свидетельством того, что тут — притча в более первоначальном виде, чем у синоптиков. Без дополнительных подсказок. И она всё равно, конечно, об Иисусе как о Сыне, а главное — о нас, о верующих, как о тех, кто доверился до того, что путает себя с Богом и пытается получать с веры проценты в свою пользу.

66. Цветочки и ягодки

«Иисус сказал: Покажи мне камень, который строители отбросили! Он — краеугольный камень» (евангелие Фомы, 66).

Классическое евангельское изречение, оно же строка в Пс 111:22. Можно ли сказать, чтО Фома меняет тему и уже говорит не об опасностях богатства, а об отвердении Иисуса теми, кто как раз должен бы его принять (мнение Гейтеркола)?

Так ведь опасность богатство именно в том, что оно ослепляет тех, кто должен быть пастырем. В наши дни это не совсем очевидно: богачи отдельно, лидеры нации отдельно, но древность стоит на отождествлении денег с достоинством и лидерством. Богатство плохо не тем, что богач обижает бедняков, а тем, что богач не делает того, что может сделать только богач.

У Фомы изречение немного отличается от канонических версий. Прежде всего, Иисус тут «спрашивает» — и это несколько иронично, когда учитель спрашивает учеников. У синоптиков такая ирония тоже встречается. Во-вторых, тут краеугольный камень, а у синоптиков «главный» — в греческом то же слово, обозначающее голову, что в названии кефали.

Есть предположение, что это семитизм, что на иврите тут могла быть игра слов, но всё это очень шатко и, главное, ничего решительно не изменяет в представлении о тексте и его месте в традиции. Было ли это изречение изначально связано с притчей об убитом сыне? А это зависит от того, как понимать эту причту.

Нужен винограднику владелец?

Нужен людям Бог или мы сами управимся?

Нужны мы Богу или Ему на нас наплевать?

Ему от нас выгода нужна или что-то большее, типа совести?

Иисус — в притче Бог его посылает в расчёте, что его-то работники узнают.

Иисуса, оказывается, можно узнать. Это как?

Как узнать Того, Кого не видел?

Это не проблема: ведь если что-то нужно, мы это узнаём — узнаём нужный камень по форме и твёрдости, не спутаем камень с бумагой.

Проблема в другом: узнать, поверить, взглянуть на себя, на свою жизнь, на мир как на то, что всего лишь в аренде, а настоящая жизнь впереди, и всё же обрадоваться. Это не так легко, это даже невозможно. То есть, конечно, можно впасть в мазохизм, в псевдо-смирение: мол, я не я и жизнь не моя, моя жизнь принадлежит Богу, я лишь смиренно на Него пашу… Это даже может быть и не мазохизм, а полезное психологическое упражнение. Минут на пять. Не больше: мы и так склонны к отчуждению от собственной жизни. Можем так отчуждиться, так посвятить свою жизнь Богу, что совсем остервенеем и начнём на людей кидаться. Нет уж, всё – Бог умер, распяли Бога, сами теперь, всё сами. Никто не придёт за урожаем – ты и есть урожай. Ягодка!

67. Ненужность нужды

«Иисус сказал: Тот, кто знает все, нуждаясь в самом себе, нуждается во всем» (евангелие Фомы, 67).

Перевод Трофимовой основан на поправке: по иному разбиваются слова, и выходит «нуждается в себе». Если же не поправлять, то будет «нуждается в одной вещи». Поправка, конечно, делает текст философичнее — познай самого себя — но ведь и в оригинальном виде вполне глубокомысленно.

Глубокомысленно, а потому и не чрезмерно оригинально.

Интереснее в Мк 10:21 Иисус говорит о богатом юноше, который соблюл все заповеди, что ему «одного недостаёт» — и предлагает отнюдь не самопознание, а раздать имение. Не так возвышенно, зато не в бровь, а в глаз — в глаз этому конкретно юноше.

В Мк 8:36 тот же счёт, но считается совсем другое: что пользы приобрести весь мир и погубить душу. В обоих случаях речь, между прочим, о богатстве, так что вполне вероятно, что продолжается тематическая подборка о несовместимости богатства со святостью. Конечно, тут вспоминается и «единое на потребу», сказанное Марфе (Лк 10:41). Сторонники гностицима Фомы, как Людеманн, считают, что «всё» это гностический термин, но только это ни из чего абсолютно не следует. То, что требуется доказать, становится основанием для доказательства.

Подборка точно начинается в изречении 63 (богач  планирует инвестиции на старость), но, возможно, и 62-м изречении о том, что левая рука не должна знать, что делает правая, тоже о деньгах — если правая рука раздаёт деньги.

Есть ли тут полемика с фразой «Учения двенадцати апостолов»: «Если ты сможешь понести все иго Господне , то будешь совершен, а если не можешь, то делай то, что можешь»?

Не обязательно. Ведь «делать» и «знать» вещи разные даже для гностиков, особенно для гностиков (что не означает, что это мысль гностическая). Человек многое делает в состоянии неопределённости, незнания — в том числе, незнания самого себя. И часто неплохо выходит! Идея, что можно знать всё, вообще-то не слишком умная. Неужели Господь Иисус считал знание (и мир) чем-то конечным? Кажется, Его это вообще не слишком интересовало. Так что поправка, вполне вероятно, имеет смысл.

Человек может не знать, что ест на завтрак крокодил, может не знать, когда умрёт — душе это не повредит. Может не знать себя, может не знать Бога. Только одно человек должен твёрдо знать: что он может любить. Остальное приложится. Нужда — это отсутствие чего-то принципиально необходимого для жизни. Кто любит, ни в чём не нуждается. Стругацкие придумали псевдо-философский лозунг: «Нужны ли мы нам?», но понятно, что это «псевдо», потому что во множественном числе такие вопросы задавать бессмысленно, раз, а во-вторых, ответ очевиден: я себе не нужен, поэтому я образ Божий.

68. Царство Христово экстерриториально есть

«Иисус сказал: Блаженны вы, когда вас ненавидят (и) вас преследуют. И не найдут места там, где вас преследовали» (евангелие Фомы, 68).

Восьмое из 11 «блаженств» Фомы, далее идёт ещё пара. С вариантом Мф 5:11 сближает слово «преследовать» («гнать»), а с Лк 6:22 — слово «ненавидеть», которого в Мф нет. Трудность представляет лишь второе предложение. Выдвигалось даже предположение, что надо поправить в том смысле, что не найдут места, где преследовать, то есть, Бог укроет. Многие блаженства строятся именно на противопоставлении проблемы и её решения Богом.

Есть, впрочем, ещё один вариант: речь идёт о невозможности евреям или христианам из евреев жить в Святой Земле после разгрома двух восстаний. Златоуст, говоря одну из своих антисемитских речей, называл «местом» то пространство, где стоял Храм и куда евреи не могут вернуться. Но это уж очень как-то было бы натянуто, совершенно другая проблематика.

Интереснее посмотреть на контекст.

В изречениях с 62 по 66 обличается богатство, заботы о земном. Кто поглощён строительством своего амбара, не замечает краеугольного камня другого здания, небесного.

В изречениях с 69 по 71 говорится о гонениях. Будут насыщены голодные — точнее, будет насыщено их чрево. Будут утешены гонимые — в сердце. Чрево, сердце… Изречение 71 говорит о разрушении дома, что опять напоминает о противопоставлении суетного жилища небесному. Изречение 72 — Иисуса просят разделить наследство, Он отказывается. Изречение 74 — о некоем источнике, в который люди не хотят ступать.

Все эти образы противопоставляют земное и небесное, пространство суеты, материализма — и пространство небесное. Блаженства посередине — и образы сердца, чрева это образы внутреннего пространства. «Царство Божие внутри вас».

В этом контексте слова о некоем «месте», которое «не найдут» гонители, могут отсылать всё к тому же Царству Небесному, которое внутри человека и куда нет доступа преследователям.

Образуется перекличка с изречением 70: блаженны те, кто имеет внутри себя «это». Нечто. Нечто спасёт от гибели, а если человек «этого» не имеет в себе, то некая сила его убьёт.

Изречения подобраны, оказывается, и подобраны достаточно аккуратно. Сперва о ложных ценностях, потом об истинных. Сперва о внешнем, потом о внутреннем. Внешнее не спасёт, спасёт внутреннее. Не «мой дом моя крепость», а «моё сердце моя крепость».

Если, конечно, сердце сердечное, а не каменное. Как у гонителей. Но ведь быть гонимым само по себе не гарантирует святости. Страдания сами по себе не облагораживают и не просветляют. Нужно что-то — или Кто-то — кто вроде бы не участвует в процессе, но чьё присутствие всё меняет, до Кого больше не дотянуться распинающим. И этот «кто-то» — Тот, кто говорит об Отце, Кто говорит о сердце, Кто открывает Своё Сердце для других. Моё сердце – это Христос во мне.

69. Человек как среда самого себя

«Иисус сказал: Блаженны те, которых преследовали в их сердце; это те, которые познали Отца в истине. Блаженны голодные, потому что чрево того, кто желает, будет насыщено» (евангелие Фомы, 69).

Два изречения соединены составителем, что совершенно не означает, что они об одном. Их так же можно рассматривать в отдельности, как соответствующие изречения у Матфея: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (5:8) и «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (5:6).

Конечно, можно игнорировать общность этих изречений, требуя буквального совпадения, но зачем?

Собственно, с «голодными» проблем особых нет. Да, у Фомы не добавлено «правды», как к «нищим» у Фомы не добавлено «духом». И что это меняет? Иисус имел в виду только физиологию? После многих столетий формирования и развития метафорического языка Он вдруг убегает в палеолит? Хотя за палеолит тоже должно быть обидно — почему мы думаем, что люди тогда не использовали метафор? Если они изображали человека с головой тигра, то это уже метафора.

Вот замена «чистоты сердца» на «гонения в сердце» — разночтение не тривиальное. При этом «познали Отца» и «Бога узрят» это вполне равноценные выражения. Второй вариант — «увидеть» вместо «познать» — более логичен с точки зрения последовательности метафоры. Ведь «чистота сердца» — это та же чистота, что у глаза. «Светильник для тела есть око» — Мф 6:22, и тут же пояснение: «если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло».

Свет и чистота оказываются взаимозаменяемыми понятиями. Учитывая, что сердце тогда означало ум, это и понятно: ум перерабатывает сигналы, исходящие от глаза. Не входящее в уста оскверняет человека, а исходящее из сердца. Не среда определяет сознание.

Кстати, тут и перекличка с другими заповедями блаженства, включая и изголодавшихся по правде. Гонения, лишения, депривация — понятия субъективные. Если человек не любит читать, он равнодушен к уничтожению библиотек и цензуре. Биологически у всякой депривации есть объективные показатели: столько-то калорий не получил, столько-то света невзвидел. Психологически нормы нет или, точнее, норму способен создать сам человек.

Понять связь гонений с чистотой помогает размышление Тертуллиан (Quis dives, 25):

«Есть гонение, воздвигаемое извне (ἔξωθεν), от людей, нападающих на верующих из ненависти, зависти, жадности либо по наущению дьявольскому. Но самое болезненное гонение внутреннее (ἔνδοθεν), исходящее от собственной души каждого человека, воздвигаемое нечистыми стремлениями, разными наслаждениями, мечтаниями и обманывающими видениями … Это гонение болезненнее и мучительнее внутреннего, оно всегда с человеком, от него невозможно убежать ибо преследуемый несёт врага внутри себя, куда бы ни пошёл» (перевод мой с английского).

Становится понятно, что «чистота сердца» это не только свобода от среды, но и свобода от самого себя. «Обстоятельства» это не только внешние события. Я сам себя окружаю, «обстою». Я сам себе неблагоприятная среда.

Тогда, как верно отмечает Гейтеркол, очень логично это изречение следует за предыдущим, в котором говорится о гонениях «извне».

Что до «голодных», выдвигалось и такое объяснение: блаженны те, кто сам не доест, а недоеденное отдаст другому. То есть, «постящиеся» — ибо первоначальный смысл поста именно таков, о чём говорил Исайя (58:6-7) и Ерм (56).

Ориген писал: «В каком-то сочинении мы нашли сказанное апостолами: «Блажен тот, кто постится и за бедняка, чтобы накормить его» (Проповеди на Левит, 10:2, «inuenimus enim in quodam libello ab apostolis dictum: beatus est qui etiam ieiunat pro eo ut alat pauperem»).

Тем не менее, при всей красоте этой мысли, именно в этой фразе про нищих нет ни звука, а контекст — о том, что в каждом человеке есть и нищий, и голодный, в общем, «мизерабль». Униженный и оскорблённый жизнью, людьми, а главное собой.

Современный человек склонен к солипсизму. Мол, жизнь такова, какой её каждый видит. Давайте смотреть на жизнь через розовые очки — она запахнет розами.

На что древняя восточная мудрость сухо отвечает: «Сколько ни говори «халва», во рту слаще не станет».

Ну, во рту, может, и станет слаще. Можно и зелёных человечков начать видеть.

Вот когда начинаешь ценить Бога за невидимость, ненавязчивость, и побаиваться тех верующих, у которых в день столько же видений, сколько у Матери Божьей было за всю земную жизнь.

Существует объективная реальность. Мы можем её не видеть или видеть неверно — тогда мы гонители самих себя. Тогда наше сердце грязное, а грязь — это всё то во мне, что не совсем я или совсем не я. Не раздвоенность, а отчуждение — да не от себя, а от Бога и от других людей. Психотерапия тут сильно не поможет. Психотерапевт всего лишь настраивает душевное равновесие, а что там у человека в вёдрах, которые он несёт, неважно. Может, человек палач — тем более нужно ему помочь сохранять душевное равновесие.

Трезвый взгляд на вещи — то, что в аскетике называлось «трезвенник» — это всегда триангуляция, взгляд свой, но ещё и взгляд глазами Творца, и взгляд глазами другого человека.

Это может быть довольно жутковатый взгляд. Вдруг окажется, что я вовсе не миллиардер на яхте, а заключённый на нарах в ожидании смертной казни? Наркомания и разнообразные другими зависимости все сводятся к предпочтению слепоты. «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман». Заметим — Пушкин не написал «нам дороже», как часто цитируют.

Обман всегда безличен, растворяет в толпе, истина освобождает из «мы» и творит «я».

Истина — не «тьма», а свет.

Истина не «тьма» и в старом, арифметическом смысле слова, когда «тьма» обозначала 10 000.

Истина не низкая, а выше высшего.

Другое дело, что путь к истине из точки, где человек находится, лежит через самоуглубление, которому противопоказана всякая ходульность, разговоры про высокое, хотя бы даже про «лестницу духовную». Какие наши лестницы духовные, дай Бог хотя бы из грязной лужи подняться.  Блаженны, кто видит эту грязную лужу, кто перепугался до смерти своего в этой луже отражения, и  кому мучительно захотелось глотнуть свежего воздуха Духа.

70. Иметь быть

«Иисус сказал: Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас» (евангелие Фомы, 70).

Грант и Фридман отмечают, что это изречение — «гностический вариант» хорошо известной фразы Иисуса: «Ибо кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мк. 4, 25).

Эта фраза исключительна в том отношении, что она встречается у Матфея и Луки по два раза. Тот случай, когда евангелие Марка смотрится как более близкое к первоисточнику — и этот первоисточник может быть общим с евангелием Фомы. Однако, в евангелии Фомы именно эта фраза тоже дважды! Точнее, к ней восходят это изречение и 41-е: «Иисус сказал: Тот, кто имеет в своей руке, — ему дадут; и тот, у кого нет, то малое, что имеет, — у него возьмут».

Перевод «рождаете» — лишь один из возможных, можно понять текст и как «имеете». Что здесь «гностического»? Проведение границы между «знающими», которые обладают знанием и этим живы, и невеждами, обывателями, которые, если и получат знание, то погибнут, потому что не неподготовлены? Тут этого смысла нет — ведь противопоставляются не «вы» и «они», а «вы-имеющие» и «вы-не имеющие».

Есть в «канонических» евангелиях мысль о том, что отношения с Богом не должны быть формальными, что «слышать» надо не только физически, а внутренним слухом? Есть, конечно. Это очень простая мысль — духовный опыт должен быть опытом, то есть, он должен отпечататься внутри, усвоиться, перевариться. В этом смысле религиозный опыт ничем не отличается от опыта эмоционального или интеллектуального. Конечно, тут «метафора» — никто не считает, что где-то внутри у человека есть какая-то матрица, на которой нужно что-то писать.

Есть что-то сильно оригинальное в угрозе «умертвит вас»? Конечно, нет! «Мёртвые души», «человек в футляре», «живой труп», да просто «бездушный ты человек, Петрович». Любая ругань — это сравнение человека с трупом или с живым, но не человеком. Иногда — с чем-то бездушным. Например, с камнем. Вот камни — из них будут потомки Авраама, а вы, потомки Авраама по справке из загса — вы камни, чурбаны, болваны («болван» — «статуя»).

Есть тут особый «дуализм»? Да сверх того «дуализма», который заложен в языке как таковом — нет. Тут нет ни про какие искры света, тут даже слова «знание» нет, хотя могло бы быть. Здоровый такой экзистенциализм за две тысячи лет до экзистенциализма. «Не спи, замёрзнешь!» Сегодня слово «иметь» очень дискредитировано, ассоциируется с бездушностью и алчностью, мол, надо выбирать — «иметь или быть», но ведь «быть» вполне можно обозначить как «иметь» — «иметь жизнь», «иметь бытие», «иметь совесть». Это же всё те же «нищие духом»!

Тут, между прочим, большая надежда на то, что отсутствие веры — не приговор, потому что спасение оно ведь от чего спасения? От небытия, от поверхностной, автоматической жизни. Так если человек «имеет» страсть, огонь, драйв в себе, хотя о Боге и не думает — может, это воля Божия? Ну, кто без драйва — или боится, что драйв у него мало того… пованивает — тем, конечно, есть смысл поискать — не Бога, как искать Того, с Кем незнаком, но истину, жизнь настоящую, смысл. А Бог Сам найдётся, не маленький — но только, если ищут хоть что-нибудь, ощущая, что в себе чего-то нет, жизненно необходимого — о чём тут и сказано.

71. Испытание на разрыв

«Иисус сказал: Я разрушу [этот] дом, и нет никого, кто сможет построить его [еще раз]» (евангелие Фомы, 71).

Трофимова позволяет себе добавить «ещё раз». Да, в тексте дефект, есть место для 7-8 букв между окончанием этого изречения и следующим. Тем не менее, исследователи предпочитают лакуну эту не заполнять. Есть ведь и другой вариант реконструкции: «кроме меня».

Понятно, что изречение очень похоже на ключевую фразу в рассказе о Страстях: «Мы слышали, как Он говорил: Я разрушу храм сей рукотворенный, и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный» (Мк 14:58). Проходя мимо Распятого, прохожие издеваются: «Разрушающий храм, и в три дня созидающий! 30 спаси Себя Самого и сойди со креста» (Мк 15:29).

Разумеется, сторонники гностицизма евангелия Фомы заявляют, что «дом» это тело, семья или даже (Валантасис): «социальные договоренности, которые управляют материальным миром». Смелее всего теория, что эта фраза отрицает воскресение — и Христа, и кого угодно.

Идея разрушения сама по себе банальная для иудаизма эпохи Иисуса, для самого Иисуса. Она для религии банальна, потому что она для человека вообще банальна. Постоянный невроз: всё суета сует! Усердий пропало! Мы все умрём! Не жизнь, а сплошной екклесиаст пополам с Иовом!

Господь Иисус, однако, совершенно не Екклесиаст, Он не про «всё пропало», а про «зло пропадёт». Сорняки сгорят, грешники сгорят, всё, что строится кровососами, обратится в прах. И паразиты никогда. Есть соответствующие изречения и в Фоме (40, 57).

Про уничтожение Храма Иерусалимского Иисус тоже ведь не Колумб. Это есть и у пророков, которые имели дело с разрушением Первого Храма, и в книге Езды (6:12), причём именно в формулировке «разрушу этот дом».

Гейтеркол полагает, что это изречение следует датировать временем после разгрома восстания Бар Кохбы, когда восстановление Храма стало нереальным. Мол, христиане должны были оправдываться перед римлянами: почему Храм разрушен. Вот они и приписали Иисусу такое объяснение — за грехи иудеев. Выходит, антисемитская эта фраза (Гейтеркол пишет «антииудейская»).

Это, конечно, запредельно. Выходит, любой пророк, бичевавший пороки Израиля — антисемит, антиудейская тенденция? Логика ура-патриотов, хоть американских, хоть русских, хоть гондурасский: сор из избы не выносить! Уже задыхаются, дышать нечем, но подметать и пыль протирать не дадут — это наша национальная пыль! Не трогать!!!

Иисус не о том, что всё будет хорошо.

Иисус (и все пророки) о том, что как раз то, что хорошо, за что мы, верующие, горячо благодарим Бога, — всё это фуфло. Мусор. Соломонов храм — потёмкинский храм, и страна — любая — потёмкинская страна, и вся наша симулякр и псевдоморф. Фикция! Овечья шкура на пустоте. Не надо бояться конца света — надо увидеть, что свет наш это тьма и серость, пыль и сор. Когда мы на вершине счастья и восторга, тогда и прощупывается осязаемее всего, как же мы далеки от Бога, от людей, от самих себя. Средь шумного бала, случайно… Отчуждение, обесценивание и, Бог даст, покаяние. Не то покаяние, которое — ах, я забыл в Храме подмести, а то покаяние, которое — Боже, какая же вся наша религия и храмы чушь собачачья, прости меня!

И тогда — нет, мы не начнём строить с нуля что-то Настоящее, с большой буквы. Тогда, в образовавшейся пустоте появляется место для Бога, для молитвы, для людей и для меня — настоящее Место. Которое не от нас, от Бога. Прорыв Неба.

Раздирается реальность наша — и в разрыве стоит Иисус, удерживая раскинутыми руками разрыв, чтобы не затянулось вновь, чтобы не залатали опять, не заслонили Неба холстом с изображением неба.

Как жить в этой нелепой ситуации? Не строить храмов, не произносить молитв? А об этом каждый спрашивает Бога сам, благо есть, Кого спросить, и Евангелие есть, и Дух Святой, и две тысячи лет люди стоят и, как на пожаре передавали друг другу вёдра с водой из колодца, передают друг другу Евангелие, чтобы знали, куда смотреть, где Христос — Вода, Жизнь и Небо.

72. Такие разные эгоизмы

«[Некий человек сказал] ему: Скажи моим братьям, чтобы они разделили вещи моего отца со мной. Он сказал ему: О человек, кто сделал меня тем, кто делит? Он повернулся к своим ученикам, сказал им: Да не стану я тем, кто делит!» (евангелие Фомы, 72).

Конечно, сразу вспоминается Лука:

«Некто из народа сказал Ему: Учитель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство. Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас? При этом сказал им: смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения» (Лк 12:13-15).

Разумеется, сторонники идеи, что евангелие Фомы — это гностицизм, должны решительно заявлять, что с Лукой этот текст не имеет ничего общего. Это они и делают.

Так-то вроде понятно и логично. Две великих истины веками исповедовали иудеи: Бог благословляет праведного человека и Бог не может быть человеком, даже праведным.

Жизнь человека «зависит» от того, насколько он борется с коррупцией в своей душе и в обществе, и насколько он борется с идолопоклонством, со склонностью считать богами различных людей, которых язычники считают богами.

Весь этот ваш пантеон — банда грабителей и воров! Боги ваши распутные и к тому же их не существует!! И императоры ваши никакие не боги и не полубоги!!!

Бороться с коррупцией надо, потому что вор фальсифицирует праведность как идолопоклонник фальсифицирует божественность. Вор присваивает себе противозаконно богатство, берёт на себя функции бога.

Как раз тогда, когда появляются деньги, веке в пятом до Рождества, совершается великое прозрение, запечатлённое у пророков. Оказывается, и праведное богатство может быть неугодно Богу. Не то чтобы Бог награждал подлецов, но всё тоньше. Об этом книга Иова. Бог дал, Бог взял, да будет Бог благословен и за то, и за другое. Дал — я зажил, взял — я умер и воскрес. Оказывается, я и без денег я. Оказывается, есть «нищета духовная», которая может совпадать с пустотой кошелька, а может и не совпадать. Бог есть Дух Святой, а не уличный банкомат.

В данной ситуации — не обожествляй наследство. Это важная деталь: делится наследство отца земного, но Отец Небесный важнее. Тем более, ты обращаешься к Его Сыну. Поздоровался бы.

Что делает Гейтеркол? Он только что заявлял, что изречения евангелия Фомы, стоящие рядом, не обязательно связаны, а теперь делает прямо противоположное заявление и начинает цитировать все изречения Фомы, где упоминается разделение. Таких изречений и в обычных евангелиях полно, начиная со скандального «Я пришёл разделить человека с ближними его». Слово «разделить» всего лишь слово, оно может обозначать и позитивное действие, и негативное. Когда Иисус говорит о браке, Он категоричен: нельзя разделять то, что соединено Богом. Есть высшее единство. Во многих других случаях Он очень даже настаивает на разделении.

Впрочем, даже Гейтеркол не отрицает, что в данном случае на текст Фомы повлияло евангелие Луки, которое первично. А Фома, сделав из одного брата нескольких, якобы так гиперболизировал ситуацию, чтобы стало ясно: не только деньги, но и родня могут быть искушениями. А могут и не быть, слава Богу. Это уж зависит от того, от чего я прошу Бога меня защитить: от чужого эгоизма или от своего.

73. Зрелость цинизма и зрелость надежды

«Иисус сказал: Жатва обильна, работников же мало. Просите же господина, чтобы он послал работников на жатву» (евангелие Фомы, 73).

Полный аналог изречениям у Матфея (9:37) и Луки (10:2): «и сказал им: жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою» (Лк 10:2).

Можно по-разному определить главную мысль этой фразы. Тут призыв не унывать, не опускать руки или тут ворчание на унывших и опустивших, каковых всегда большинство?

Сторонник идеи, что евангелие Фомы произведение гностиков, второе. Гностики-де были элитарны, в отличие от «обычных» христиан. Противопоставляли себя, знающих, невежественной толпе.

Эх, если бы и в самом деле высокомерию не было места в Церкви, если бы снобизм и фырканье (и связанное с ними «грусть-тоска меня съедает») были только у «сектантов». Большинство пойдёт в ад, massa perditionis, «погибшая масса», ну а уж мы поплюём на них из рая…

Как говорили при господстве ленинистов и их могучей единой партии, «если ты плюнешь в партию, она этого не заметит, а вот если партия плюнет на тебя…».

За этим изречением следует про то, что многие вокруг родника, а в воду входят единицы, или что многие перед дверью, а входят на пир единицы.

Получается триада.

Только вот затем идёт притча, хорошо знакомая по Евангелию, о купце, который всё продал, чтобы инвертироваться в одну-единственную жемчужину, и получил отличную прибыль.

Тогда не триада, а квадрига. Не ругань в адрес лодырей, лентяев и лежебок, а поощрение живчика, который есть в любом, самом отчаявшемся человеке. Живи, живчик! Вперёд!

Главное ведь во фразе — о молитве. Не человек решает, Бог решает. Не упрекайте людей, что они духовно инертны, упрекайте Бога, требуйте от Бога, чтобы оживил, растормошил, пробудил и побудил.

Это прямо противоположно ворчанию.

В конце концов, а что такое «жатва»? Можно ведь заявить, что это «знание», «гнозис». Многое нужно познать! Но совершенно очевидно, что речь о другом, о том же, о чём притча про семена. Люди вовсе не инертны, люди живут духовной жизнью, люди созрели для встречи с Богом, только нужно им сказать о Боге. Чтобы не выросли Маугли. Человек сам говорит с Богом, как человек сам говорит и с людьми, но если говорильный аппарат не запустить, то ничегошеньки человек не заговорит.

Впрочем, сторонников гностичности Фомы не переубедить. Гейтеркол не спорит, что тут речь идёт о молитве Богу, что тут Бог назван Господином, а это не слишком гностично, чересчур ортодоксально. Но он убеждён заранее, что Фома и гностики не считали Бога активным субъектом и поэтому предлагает считать, что тут речь идёт об Иисусе. То есть, надо просить Иисуса, чтобы Он… А разве это не Иисус говорит?

Хорошо быть верующим, когда Дядя Государство берёт на себя заботу о духе. Или любой другой дядя. Богач даст денег на проповедь, на храм, на СМИ, на интернет-канал, трынди — не хочу. Или даже единоверцы. Нет, ну а что, сотня человек скинется — и пошлёт миссионера, и будет большое евангелизационное щастье.

Евангелизационное — возможно, а вот евангельское… У верующего один патрон — Бог. Он, в конечном счёте, решает, сколько будет проповедников, какой будет отклик. К Нему все претензии. «Громче кричите», — как саркастически советовал один атеист. Да, громче — ну, конечно, духовно громче, у Бога ушей нет, а Дух есть. Только для этого надо кричать убеждённо, а чтобы убеждённо, надо самому видеть, что люди готовы. Вот это самое трудное и есть, тут тоже вера нужна — потому что надо видеть, что в людях зреет не только ожесточение, лживость, эгоизм, которые прямо в глаза бросаются, цветут и воняют, но что в людях зреют и такие прозрачные, почти невидимые доброта, а жажда истины, и робкое стремление к другому.

74. Утонуть в источнике жизни

«Он сказал: Господи, много вокруг источника, но никого нет в источнике» (евангелие Фомы, 74).

Второе из тех трёх изречений, которое Гейтеркол считает воспевающими («validate») избранных и осуждающими погибшую обывательскую массу. Только вот незадача: именно в этом изречении никаких избранников нет вообще. Ни-ко-го. Некого воспевать.

В подлиннике есть несомненные ошибки в написании, но, к счастью, это изречение сохранилось у Оригена в полемике с Цельсом (VIII:15-16; к сожалению, на русский эта часть «Против Цельса») не переведена). Более того, Ориген анализирует это изречение вместе с ещё одним, которого в евангелии Фомы (и прочих) нет:

«Почему, если вы достигли конца столь тяжёлого пути, вам недостаёт смелости? Вы заблуждаетесь. У Меня смелость и меч».

Цельс цитировал эти афоризмы, утверждая, что христиане считают Иисуса повелителем Бога. Ориген парировал цитатой из Евангелия («Отец больше Меня») и указанием на то, что Цельс вообще приписывает христианам текст какого-то непонятного происхождения. Но именно в этой фразе Иисус обращается к Богу как раз как к высшему, Тому, Кто способен и разбудить в людях миссионеров, «жнецов», и побудить их «войти в источник».

Конечно, Гейтеркол считает, что «источник» это некий «гнозис». Что для гностика гнозис, то для христианина… то для христианина что, собственно? Христианство?

Христианство есть набор знаний — очень распространённая идея. Особенно в современном обществе, где умение накапливать информацию и использовать её является базовым для жизненного успеха. Отсюда и кривое отношение к Библии как к мануалу, учебнику. Один из героев великого Стерна так относился к «Робинзону Крузо». Он был помещик, мог себе это позволить.

Иисус, безусловно, смотрел иначе. Он говорил о «пути» — классический для той эпохи способ обозначить идею. Крестный путь. Путь самоотречения, смирения, правдолюбия. Что угодно, но не теоретизирование. Не «изучение Торы», не «погружение в святоотеческую мысль». Но и не социальную активность, благотворительность и протестное движение.

Вообще-то Иисус с точки зрения неверующего — просто мегаломаньяк. Как в анекдоте: «Рядовой Иванов, ты что уставился на лопату, о чём думаешь?» — «О бабах, товарищ сержант». — «Почему?» — «А я о них всегда думаю». Иисус всегда говорит о Себе, превозносит Себя, утверждает Себя.

Вы способны поверить в то, что один из мегаломаньяков реально Мега?

Если способны, то вы будете плохим христианином. Способные верить, жаждущие веровать, — им достаточно идола. Выбор идолов на рынке огромный.

Иисус ищет других. Нормальных, тех, кто не хочет и не может верить в то, что надо «следовать за Иисусом», «взять крест» и так далее. Вот в этих нормальных — и благодать. Дух Божий. Человек чётко знает, что верует не потому, что может верить, а потому что Бог дал веру. Это как мертвец воскресает не потому, что может воскреснуть — мертвец воскреснуть не может — а потому что Бог его воскрешает.

Чудо. Невероятное. В порядке исключения.

Точнее, поскольку речь идёт о врезке в Бога — в порядке включения.

Иисус и источник, и вода, и посев, и сеятель, и жених, и всё-всё-всё.

И — да, Он ещё и прорубь, и морская толща, в которую бросили Иону, ванна, в которой ты решил дать себя утопить, Красное море, через которое не совершаешь исход, а в котором тонешь. Давно пора говорить не «крещение» и не «очищение», а откровенно: «утопление». Ну что, топиться будем?

В каком смысле?

У каждого своя бездна, своя фобия, свой камень, с которым прыгать в Христа. Свой Египет, из которого выходить в ночь небытия. Да, Египет этот внутри себя каждый носит — поэтому и Царство Христово «внутри вас». Избавиться от него нельзя. Он аккуратный паразит, паразит, он в таком симбиозе, что не даёт вполне умереть. Значит, надо попробовать умереть. Прыгнуть в Источник и погибнуть в нём. Дать Богу убить себя, чтобы затем родиться из смерти визжа и плача. И начать взрослеть с нуля.

Кто первый в Источник?

75. Жизнь как трэш

«Иисус сказал: Многие стоят перед дверью, но единственные те, которые войдут в брачный чертог» (евангелие Фомы, 75).

В греческом оригинале есть две тонкости. Во-первых, «единственные» — это «монахос». Когда евангелие Фомы только обнаружили, то решили, что текст относится к поздней античности (когда появились христианские монахи), но потом стало ясно, что тут слово употреблено в каком-то более «сыром» виде. Поскольку перед этим идёт довольно обычное для Иисуса противопоставление многих и немногих, то ясно, что сам Фома не считал, что речь идёт именно об отшельниках, которые сознательно изолируются от людей. Позвали всех, а откликаются единицы.

В английском и французском этому соответствует слово, производное от «соло» — «солитер» (да-да, тот же, что в биологии). Так что, возможно, лучше переводить именно как «единицы». Только важно понимать, что Иисус вовсе этому не рад и не считает, что одиночество — лучший друг веры или, шире, человечности. С одиночества начинается Библия — с того, что Бог считает, что человеку нехорошо быть одиноким. При этом, заметим, Себя Бог не считает — человеку нужен человек. Так мы оказываемся перед вторым тонким местом — «брачный чертог».

В оригинале «комната невесты». В брачном обряде невеста не так уж важна, важен брачный пир, и «брачный чертог» в русском языке ассоциируется с банкетным залом. Что вполне оправдано, и в Евангелии как раз обычно брак как символ единства с Христом это именно о пире. Тема невесты не слишком разработана просто потому, что Христос — Жених, значит, мы — невеста. Это не так уж тривиально — в позднейшем иудаизме невеста — это суббота. А мужчина всегда мужчина! То, что в христианстве мужчины периодически вынуждены именовать себя невестой, пусть и коллективной, это довольно забавно и могло бы быть продуктивно, но как-то не продуцируется. Мачизм побеждает.

Побеждал, он, кстати, и в гностицизме, где «комната невесты» стало обозначением целого ритуала. Это уже Евангелие Филиппа, действительно гностическое, позднее (относительно) и потому никому особо неинтересное. Ведь когда становится тошно от церковников, человек готов искать альтернативу где угодно, с отчаяния и на гностицизм набрасываются, но быстро выясняется, что ничуть не лучше и даже хуже — больше обрядности, больше рассудочности, а настоящего знания и разума довольно мало, как мало в алхимии химии. В церковь на литургию идёшь, так празднично одеться желательно, но не обязательно, а у гностиков «комната невесты» — это долго готовиться, сшить особое одеяние, входить в особую комнату и там «получать свет». Или не получать. Евангелие Филиппа (ст. 127) заботливо предупреждает, что, кто не получит света в Комнате Невесты, не получит его нигде. Ну и чем это отличается от инквизиции?

Нет уж, давайте так — невеста это Иисус, а комната — это мир. Не тот мир, который воюет, крадёт, блудит всем, чем можно, и с кем только можно, а тот мир, который вроде бы изнанка этого мира, а на самом деле — настоящая реальность. Комната невесты — результат суеверия, будто невесте нельзя видеть жениха до свадьбы. А потом удивляемся, почему в Библии так часто сетуют на сварливых жён! Захомутали девушку, не показываясь ей, и удивляются, что это она недовольная. Спасибо скажи, не отравила. В особняке Рерихов, где мы регистрировали свой брак в 1976 году (не думайте, что особняк вернули Рерихам после 1990 года — не вернули, хотя заверяют, что советская власть кончилась, три ха-ха) — в этом особняке городской загс, и там была и, скорее всего, есть комната невест. Во исполнения суеверия.

Так вот Комната Невесты — Комната Иисуса — это не какая-то каморка, куда надо входить бочком-бочком. Она всюду. Наше хлопотливое бытие — как мусорная корзина в этой комнате. Трэш, говоря понятным компьютерным языком, то есть, мусорка. Чтобы в комнату войти, надо понять, что вроде гнома, попал в ловушку, и чтобы стать нормальным, надо выбраться из этой корзины в нормальный, большой мир. Иисус всех к этому зовёт. И лишь немногие гномы… А сравнение с невестой хорошо, потому что любовь, собственно, с каждым делает ровно это — из маленького мира выводит в большой. Да, поодиночке, но званы — все. И если у кого-то сорвалось, то всё равно лучше ориентироваться не на быть гномом, а быть монахом — хотя бы в самом простом смысле неучастия во всевозможных коллективных изнасилованиях, к которым сводится по сути наших, «многих», «коллектива», «народа», «человечества» существование.  

76. Неравноценный обмен

«Иисус сказал: Царствие Отца подобно торговцу, имеющему товары, который нашел жемчужину. Этот торговец — мудрый: он продал товары (и) купил себе одну жемчужину. Вы также — ищите его сокровище, которое не гибнет, которое остается там, куда не проникает моль, чтобы съесть, и (где) не губит червь» (евангелие Фомы, 76).

Евангелист Матфей пишет так:

«Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин,  который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал всё, что имел, и купил ее» (Мф 13:45-46).

Перед этим идут изречения, которые противопоставляют многих — немногим. Так ведь и эта притча о том же: вот другие купцы не решились «продать всё», рискнуть, а этот решил. Мало ли, что могло случиться в зазоре между «нашел» и «продал всё». Продать всё — а кто-то другой тем временем купил. Обратно покупать? Ой, когда срочно продаёшь, очень дёшево продаёшь (к вопросу о «нищете духовной»), а когда покупаешь… Ну, понятно.

Предыдущая у Матфея притча тоже ведь о риске: «Еще подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идет и продает всё, что имеет, и покупает поле то» (13:44).

Причём, именно этот вариант явно первоначальный, потому что становится ясно, что налицо ситуация риска. «Жемчужина» здесь — не очень удачная (и даже очень неудачная) замена «сокровищу». Неудачная, потому что непонятно, в чём проблема? Договорился с владельцем жемчужины и всё. Если нашёл жемчужину в поле, пусть и чужом, тоже не проблема: поднял, сунул в карман и пошёл дальше. Вот если «сокровище» — что-то достаточно массивное, что не подберёшь так вот запросто, тогда всё становится логично.

Точно так же вариант Матфея первичен постольку, поскольку купец продаёт «всё». Он рискует. Выпало слово «всё» — и притча потеряла остроту. «Всё» — это и «раздай имение», «блаженны скопцы», «возьми крест».

Нужно ли пытаться уточнить: что имеется в виду под жемчужиной? Кажется, всё-таки нет — в евангелии притча это метафоры, в центре внимание действие, а не аллегории-басни. Вариантов-то предлагалось много, они очевидны: жемчужина это Иисус, жемчужина это спасение, жемчужина это душа. Интереснее другое: Гейтеркол показывает, что эта притча повторяет сказанное в притче о сотой овце (Фома, 107) и о ловле рыбы (Фома, 8). 

Это далеко не бросается в глаза, потому что в притче о сотой овце не так уж очевидно, что пастух отказывается от этих самых 99 овец. В притче у рыбаке, который выбрасывает мелкую рыбёшку, понятно, что человек ставит на кон, а с овцами непонятно.  Вот тебе и добрый пастырь! Обидно, да?

Так не надо быть овцой, надо быть добрым пастырем! Да-да, подражать Иисусу и в этом. Что, приятнее ощущать себя пассивным предметом? А вот не надо. Бог бессонницей не страдает и создал людей не для того, чтобы, засыпая, нас подсчитывать и смотреть, как мы прыгаем.  Вот мы создаём себе мирок, в котором собираем всё, что согласно быть нашей собственностью, родненькой, прелестью, окутывая и раздувая наше «я». Это, конечно, очень мило, иметь своё собственное царство из 99 губерний, но… Но всё равно то, что над землёй, скушает моль, а что в земле — червяк, и ничегошеньки-то от нас не останется, ни души, ни тела.

Так может, приглядеться к бытию: а где то, что не так убедительно занимает пространство, зато сносу нет? Так ведь хочется и то получить, и это сохранить. Пусть сперва самолёт приземлится, а потом мы избавимся от парашюта. Это логично, если прыгать вниз, на землю, но вера-то это же про верх.

77. Найди Меня!

«Иисус сказал: Я — свет, который на всех. Я — всё: всё вышло из меня и всё вернулось ко мне. Разруби дерево, я — там; подними камень, и ты найдешь меня там» (евангелие Фомы, 77).

В греческом варианте сперва говорится о дереве, потом о камне, в коптском наоборот. Это не очень принципиально. Принципиально, что фраза о камне и дереве в коптском варианте оказывается после 30 изречения (о трёх и одном). Вполне возможно, что это изречение существовало самостоятельно, а потом ему стали подыскивать логичное место, и по одной ассоциации поставили после 30, по другой — после 77. Исследователи предполагают, что как раз в коптском варианте связь с изречением 77 есть, потому что одно и то же коптское слово обозначает «вернуться» («достигнуть») и «разделить», «разрубить». Ассоциация понятна: Иисус — всё, в том числе, и камень, и дерево.

«Вернулось ко мне» — перевод неточный, в греческом настоящее время, «возвращается». 

Эта фраза очень противоречит истолкованию евангелия Фомы как гностического текста. Иисус тут прямо-таки Иисус Символа Веры, «которым всё сотворено». «Твоя от Твоих», «Христос посреди нас». «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ио 8:12). 

Гейтеркол выстраивает такой «христологический» ряд: Иисус выше всего, Иисус совпадает со всем, Иисус источник всего, Иисус цель всего. Только вот «всё» — это материальный мир, полагает он, поэтому нельзя тут видеть совпадения со знаменитым павловым «всё и во всём Христос» (Гал 3:11). Однако, затем он всё-таки заявляет, что «всё» это совокупность духовных элементов, то есть, опять выворачивает к гностицизму. 

Проблема не в том, что предлагается выбор между двумя вариантами: пантеизм/панхристизм и панентеизм/паненхристизм. Либо «всё» это Христос, либо Христос «во всём», хотя всё и не Христос. Проблема в отношении к евангелию Фомы в целом. Оно последовательно или нет? Хочется видеть в нём систему, цельность — тогда надо принять за догму, что для автора материальный мир плох, и соответственно пытаться прочесть «всё» как нечто, что далеко не «всё», а только «духовное». Но зачем подгонять текст под гипотезу? Тот же Гейтеркол в других местах говорит, что евангелие Фомы отнюдь не последовательно. Да и в этой фразе он считает слова о дереве и камне чуть ли не «формой пантеизма». 

Решение проблемы, возможно, в том, чтобы не видеть тут «христологии» наподобие схоластического богословия, которая из всего делает объект и устанавливает иерархию объектов. В этой фразе невероятное количество глаголов. Тут не статика, не описание Христа, мира, людей. Тут динамика: Иисус покоится (глагола такого нет, но ведь свет именно покоится над теми и тем, кого он освещает). Плавное, спокойное, почти бездвижное движение света. «Всё», что бы это ни было, выходит и возвращается. Это движение маятника, прилива и отлива. 

Это не объяснение мироздания, это призывы: «найди Меня». Словно пирожок для Алисы: «Съешь меня!» Как найти? Разруби! Подними! Глаголы разные, но оба обозначают усилие, напряжённое действие. 

Иисус — движение сверху вниз, плавное покачивание океана. 

Творение — зыбкое движение на границе океана и земли, вперёд и назад. 

Человек — движение-подвиг, рывок, предельное напряжение сил. Рассекание волн. 

Такое прочтение, между прочим, перекликается с поэтикой евангелий, которые тоже часто делают акцент не на предметах, а на действиях. Не так важно, кого символизирует купец или жемчужина в притче, которая и в евангелии Фомы предшествует этому изречению. Никого они не символизируют. Важны действия: нашёл, продал всё, купил. Понял, расколол. Иначе не понять и притчу о нерадивом управителе, мозг начинает раскаляться: как это, ставить мошенника в пример. Да мошенник случаен, а принципиально действие: прости, привлеки, соединись. 

78. Танцы – в царской мантии?!

«Иисус сказал: Почему вы пошли в поле? Чтобы видеть тростник, колеблемый ветром, и видеть человека, носящего на себе мягкие одежды? [Смотрите, ваши] цари и ваши знатные люди — это они носят на себе мягкие одежды и они не смогут познать истину!» ( евангелие Фомы, 78).

На первый взгляд, связи с предыдущими афоризмами нет, ведь те говорят на разные лады о необходимости риска и о том, что большинство людей боятся риска, особенно в духовной жизни. Так ведь деньги и власть это как раз лучшие средства против риска. Против всевозможных рисков. Оказывается, что кто не рискует, кто забронировал себе в жизни лучшие места, платит за это духом. Либо шампанское из Парижа, либо шампанское Истины. Причём, важно даже не количество денег, а коэффициент Джини — насколько велика пропасть между тобой и теми, кто под тобой.

Благодарю Тебя, Господи, что я не таков, как большинство жителей древнего и не очень древнего мира, и хожу в мягкой одежде, даже не будучи богачом! Слава легпрому!

Нищий духом — это человек, поведение которого не зависит от количества денег в кармане и/или от комфорта в одежде и не только.

С тростником как с домом или подъёмным краном: чем выше к небу, тем сильнее раскачивает ветер и все силы приходится тратить на то, чтобы не сломаться. Так и с человек, взбирающемся на вершины власти: кто на самой вершине, тот вынужден смертельной хваткой держаться за шпиль, на котором сидит. Часто — буквально смертельной, для других.

У Луки (7:24ff) эта тирада звучит так:

«Иисус сказал: Почему вы пошли в поле? Чтобы видеть тростник, колеблемый ветром, и видеть человека, носящего на себе мягкие одежды? [Смотрите, ваши] цари и ваши знатные люди — это они носят на себе мягкие одежды и они не смогут познать истину! Что же смотреть ходили вы? человека ли, одетого в мягкие одежды? Но одевающиеся пышно и роскошно живущие находятся при дворах царских. Что же смотреть ходили вы? пророка ли? Да, говорю вам, и больше пророка».

Дальше у Луки (и у Матфея) Иисус говорит о Предтече, но про мягкотканых аристократов слов нет.

Это не единственный едкий выпад Спасителя в адрес всевозможных «кратов» (кстати, у византийцев XI века было звание «кратоса», примерно равное губернатору. Когда Иисус назвал Ирода-фиса лисицей (Лк 13:32), это было тем обиднее, что отсылало к всем известной легенде о том, как Самсон привязал к лисицам факелы и запустил в поля филистимлянинам.

(Те же самые люди, которые восторгаются подвигом Самсона и назвали роту израильский разведчиков «Лисы Самсона», «Шуалей Шимшон», ‏‫שׁוּעָלי שִׁמְשׁוֹן‏‎, возмущаются тем, что палестинцы из блокированной Газы пытались поджечь посевы израильтян, посылая воздушные шары с факелами. Бог Двойного Стандарта не самый большой, но самый вездесущий божок, совершенно не ищущий славы и делающий вид, что его вообще не существует, просто правда, ничего кроме правды).

Исследователи, которые исходят из того, что надо доказать — из того, что евангелие Фомы излагает гностическое, а не христианское учение — полагают, что имя Иоанна убрано именно поэтому. Мол, для гностиков Предтеча фигура нежелательная. Это, конечно, методологически неверно. С таким же успехом можно предположить обратное: что Лука с Матфеем располагали этим афоризмом и расширили его.

Однако, полной-то симметрии между Иисусом и Иоанном нет: Иоанн был знаменит тем, что ходил в одежде из верблюжьей шерсти, об Иисусе ничего подобного не сообщается. Даже наоборот, из описания распятия известно, что у Иисуса была довольно дорогая верхняя накидка.

Гейтеркол идёт ещё дальше и пишет, что Иисус обращается к аудитории, состоящей из «урбанистических элит». Вот уж текст говорит прямо наоборот: пришли простые люди, для которые элиты — чужие. Да, в канонических евангелиях описано, как к Иисусу один раз пришла ревизионная комиссия из «элит». Им досталось по первое число. Но здесь Христос обращается к равным себе.

«Знатные люди» это осторожный перевод слова «мегистанос» — от греческого «мега», которое и в русском «мега». Русское «великие люди» не о правителях, скорее, тут можно было бы поставить «большие люди», но «большие люди» это довольно ехидно, а «мегистанос» вполне нейтрально.

«Познать истину» для тех, кто хочет видеть в евангелии Фомы гностическое сочинение, конечно, праздник души. Только гностицизм на редкость равнодушен к социальным различиям. Гностик скептически относится и к богачам, и к беднякам. Искать правду трудно и без денег, и с деньгами, просто трудности разные. С деньгами — как без дыхательного аппарата забираться на Эверест, без денег — как без дыхательного аппарата опускаться на морское дно. По любому начинаешь задыхаться, только по разному. Истина же не выше человеческого уровня и не ниже. Она в той неуловимой середине, где, собственно, и создан человек и где он призван жить, из которой он сам себя изгнал, погнав кто на Эверест, кто в Мариинскую впадину в поисках свободы и счастья. Как будто свобода и счастье сами по себе, а истина сама по себе!

Свобода — это истина в профиль, счастье — это истина анфас. А познание… Первая ошибка познания — думать, что надо познать истину. У истины есть профиль и анфас, истина дышит, любит, движется. Она ещё и говорит! Она может и тебя познать, но она деликатна и не спешит, но помнить, что полезно и разумно познавать истину это как танцевать вальс — требует двоих.

79. Молоко Божие

«Женщина в толпе сказала ему: Блаженно чрево, которое выносило тебя, и [груди], которые вскормили тебя. Он сказал ей: Блаженны те, которые услышали слово Отца (и) сохранили его в истине. Ибо придут дни, вы скажете: Блаженно чрево, которое не зачало, и груди, которые не дали молока» (евангелие Фомы, 79).

У Луки этот рассказ чуть иначе:

«Когда же Он говорил это, одна женщина, возвысив голос из народа, сказала Ему: блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы, Тебя питавшие! А Он сказал: блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его» (Лк. 11, 27-28).

При этом у двух других синоптиках отсутствует упоминание о реплике женщины. Вообще её нет! И это, кажется, нечастый случай, когда можно уверенно сказать, что у Луки и Фомы первоначальный вариант. Потому что в основе тут образ — слово как молоко. Метафора есть и у апостола Петра:

«Как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение» (1 Птр 2, 2).

Без аналогии, у Матфея и Марка, выходит странно и грубовато: Иисус, узнав, что к Нему пришли родные, показывает на слушателей и говорит:

«Кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь».

Почему вычеркнули сравнение? Видимо, показалось неприлично. Патриархальное ж общество! При слове «соски» носители патриархальщины краснеют, смущаются и закрывают рот ладонью. Ещё бы: соски — это вам не мифическое недостающее женское ребро, а наглядное доказательство того, что мужчины от женщины, а не наоборот.

На вопрос, какой из вариантов — Луки или Фомы — точнее, ответ не нужен. Ведь вариант Фомы есть и у Луки, только в другом контексте:

«Приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!» (23, 29).

Предсмертные, между прочим, слова!

У Луки или Фомы вариант более осмысленный? В принципе, наиболее осмысленным был бы комбинированный вариант:

«Когда же Он говорил это, одна женщина, возвысив голос из народа, сказала Ему: блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы, Тебя питавшие! Он сказал им в ответ: матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его. Ибо придут дни, вы скажете: Блаженно чрево, которое не зачало, и груди, которые не дали молока.»

При этом сохраняется и смысл образа: слушать Бога — как беременеть, выполнять услышанное — как рожать и кормить ребёнка. И очень характерное для Евангелие: не откладывайте на завтра ничего, потому что завтра может просто не быть.

Проблема с ханжеством — и, шире, с религиозной легковесностью — в том, что оно пытается кормить неродившегося ребёнка. Слушать — это не однократный молниеносный процесс, это и в вечности будет, и даже больше будем слушать Бога, чем сейчас, потому что это само по себе высшее наслаждение. А кормить голодных и подставлять щёки — это как раз временное, в раю это будет просто ненужно. Довольно грозное предупреждение для прагматиков, которые считают брак без детей неполноценным.

Тем не менее, если соединить изречения, как это сделал Фома, появляется опасность элементарного женоненавистничества. Лучше не иметь детей не потому, что скоро конец (таково значение Лк. 23, 29), а потому что Богу не нравится «женское дело». Про «женское дело» — это у Климента Александрийского (Строматы, 3, 63, 2). Климент цитировал евангелие египтян, в котором Саломея говорила Иисусу, что поступила угодно Богу, сохранив девственность.

А ведь почитание Матери Божией — это почитание рожавшей, которая при этом воспринимается как не рожавшая. Кормившей — как не кормившей. Неужели Мария для верующего хороша исключительно как инкубатор? К себе тоже так будем относиться — сделал что-то, наклей в тетрадочку рисуночек. Тут, скорее, уместно вспомнить другие слова Спасителя: «Когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать» (Лк. 17, 1.). Это и есть «нет ни мужского, ни женского, ни эллина, ни иудея, ни правого, ни левого». Ракета не тащит с собой ступени с топливом, а сбрасывает их. Что сделано — забываем и летим дальше. И «слово Отца» — не о том, что не надо лететь, а о том, что полёт бесконечен. И это — благая весть, какой не была бы весть о том, к примеру, что женщина в раю будет рожать ежегодно. Вечно — ежегодно. Ежегодно — вечно. Брр... Найдётся у вечности и другое применение.

80. Бог и труп

«Иисус сказал: Тот, кто познал мир, нашел тело, но тот, кто нашел тело, — мир недостоин его» (евангелие Фомы, 80).

Это же изречение в евангелии Фомы встречается ещё в 56 стихе. Это надёжное доказательство того, что перед нами не цельное произведение. В лучшем случае, черновик, конспект.

Единственное отличие: тут «тело», а в 56 изречении «труп». Может быть, игры слов, а подлиннике «псома» и «птома». Может быть, описка. Смысл не сильно меняется, потому что и «тело» это отнюдь не синоним живого человека.

Ярые приверженцы гностичности текста считают, что «тело» — это труп, который оживлён Духом, или даже духовное сообщество гностиков, нечто вроде Церкви. Что угодно, лишь бы не Церковь.

Фраза носит слишком общий характер. Она может быть христианской, может быть стоической, может быть гностической. Человек должен познавать мир, познавать истину — никто не спорит. Результат познания заведомо не вдохновляющий, мир лежит во зле, мир конечен? Для верующего — любого — конечно. Расхождения начинаются дальше.

Мир как тело, тело как мир, — столь же огромное и столь же тупиковое, это интуиция, общая для многих философов и мистиков. Есть учение о том, что мир похож на человека, нечто вроде огромного Адама. От этого не легче, даже наоборот: отдельный конкретный человек таком контексте совсем теряется.

Иисус учил не любить мира и того, что в мире (1 Ио 2:15), но учил Он этому, находясь в мире.

На французской миниатюре 1440 года изображена Мария с новорожденным Иисусом в уютной, с горящим камином комнате, а Иосиф сидит в огненно-красном тюрбане у самого огонька. Сидит в бочке.

В наши дни тоже можно встретить в автомастерских кресла и столы, изготовленные из бочек такого же размера, литров на 200. Просто делается выпил и верхняя крышка превращается в сиденье, да мяконькое что-нибудь подложить.

Младенец с нимбом кажется инородным телом в этой картине. Только тут на самом деле именно симметрия. Тогда живописцы любили такие намёки. Как бочка — отнюдь не кресло, неудобное кресло из бочки получается, так человеческое тело отнюдь не настоящее тело человека. Иисусу неудобно и в этом теле, и на этих нежных руках, и у этого тёплого камина. Бог не создан для всего этого антуража. Бог вообще не создан. Богу в нашем, богосозданном мире как скульптору ночевать на груде мрамора или целоваться с мраморной Галатеей. Противно. Он же помнит, что Галатея не мраморная, что она окаменела по собственной дурости, как и муж ея Галат. Ишь, «на земле мир». Нашей бочке затычка! Настоящая-то земля впереди… Мир — как живой человек, ставший трупом. Богу в мире — ну вот червяку в трупе хорошо, а Богу в мире не очень. Вера в Бога и открывает неуютность мира сего и уют Мира Божьего, Царства Христова.

81. Да не пребудет с тобою сила

«Иисус сказал: Тот, кто сделался богатым, пусть царствует, и тот, у кого сила, пусть откажется» (евангелие Фомы, 81).

Короткая фраза — настоящее мучение, «крест толкователей» по одной простой причине: деньги противопоставляются силе. Они ж одно!

Фраза короткая, тем яснее, что тут три ключевых для Иисуса понятия: царство, богатство (власть), отречение от власти.

Фанк и Гувер сообщают, что было голосование среди «исследователей», и это изречение всё-таки не признали подлинными словами Иисуса. Чисто протестантская — и не слишком научная — озабоченность «подлинными словами». Иисус при этом оказывается тупым командиром на фронте, который должен чётко задать направление удара. Это в бою любая неточность — смертельно опасна. Так ведь «Царство Божие приблизилось» — не про бой, а прямо наоборот — «мир на земле». Когда мир, тогда расцветает человек, человечность расцветает — и слова из знаков-приказов, из дырок в перфокарте, превращаются в огромные деревья, в цивилизации, бесконечно развивающиеся, переплетающиеся, сложные.

Возможно, конечно, подогнать это изречение под гностицизм, понимая под богатством, как это сделал Герд Людеманн — богатство знания. Кто знает, тот и царь. Только это ведь натяжка, тут этого нет. Однако, Людеманн прав в том смысле, что есть такие богатства, которые несовместимы со властью. Да и любое богатство! Вот почему конспирофобия, видящая в богачам (ну конечно, в Ротшильдах) тайных владык мира — вздор. Богачу власть даром не нужна. Богатство — неважно, интеллектуальное, мистическое, денежное — это не сила, это свобода. Свобода несовместима с властью над другими.

Принцип экономии предлагает посмотреть, нет ли аналогов в обычных евангелиях — и далеко ходить не надо. Отречение от власти (от «мира сего»), отречение не как бегство, а как служение другим — тема постоянная (Мк. 10, 43). Христианин всегда — Гарун аль-Рашид в маскировочном плаще. А «богатство», которое позволяет царствовать — да это же всё те же нищие духом, которых Царство. Нищие духом — это богачи, и только Дух — сила, несовместимая с силой, сила жизни, а не сила подавления жизни.

Может этот афоризм быть и частью полемики внутри христиан о значении крещения, но об этом подробно в комментарии к 109 стиху.

82. Признание в любви

«Иисус сказал: Тот, кто вблизи меня, вблизи огня, и кто вдали от меня, вдали от царствия» (евангелие Фомы, 82).

Образ огня в Евангелии встречается часто, и чаще всего это огонь разрушения. Но это — литературный образ, риторическая метафора. Совсем другое дело — огонь Пятидесятницы, огонь не разрушающий, а очищающий и вдохновляющий. О каком огне говорит Иисус у Луки: «Огонь пришёл Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лк. 12,49)? Златоуст считал — об огне разрушения, и контекст у Луки именно таков — перед «не мир, но меч» и после «бит будет много». Но ведь Лука не магнитофон, он, скорее всего, составлял монолог Иисуса из таких вот отдельных речений, которые сохранились у Фомы.

Слова многозначны изначально, и это не слабость слов, а сила, не позволяющая людям общаться посредством цифр и формул, а позволяющая общаться по-человечески — творчески, продвигаясь вперёд, вылепливая нечто новое. «Вблизи» — вот первая неопределённость у Фомы. Она и во всех евангелиях есть. Иисус говорит о скором суде, но не даёт точных дат, чем и отличается от всевозможных подражателей. Что значит «вблизи»? Иуда со своим поцелуем, солдат с копьём — ближе Марий, которых не подпускают ко кресту?

Совместима фраза Фомы с фразой Луки? Конечно. Иисус пришёл низвести на землю огонь — и огонь разрушения, и огонь Духа Святого. Непонятное, но осязаемое единство Сына, Отца, Духа. Сын «пришёл низвести» Дух, но Сын и есть Дух, но дух ещё не разгоревшийся. «Царство» — царство Отца, или Сына, или Духа? Сколько было схемок на эту тему, а Царство — едино так же, как Отец, Сын, Дух. «Царство» — лишь ещё одно описание Царя.

Слова Иисуса — это уравнение, откровение о том, что царство, огонь, Сын — это одно? Это — призыв. Призыв приблизиться. Боязно подойти к огню? А замёрзнуть не боязно? А обсушиться у костра нет желания — ведь чуть не утонул в пучине греховной? Это же не грозный удав Каа шипит мартышкам «ближжже». Это признание в любви, со всеми её опасностями и со всеми её бесконечностями.

83. Иисус — свет, нарисованный светом

«Иисус сказал: Образы являются человеку, и свет, который в них, скрыт. В образе света Отца он (свет) откроется, и его образ скрыт из-за его света» (евангелие Фомы, 83).

Стивен Дэвис отмечал, что это изречение и примыкающие к нему являются самыми сложными для понимания. Однако, стоит заметить, что даже Дэвис, исследователь очень уравновешенный, почти не сопоставляет изречения о свете в евангелии Фомы с изречениями о свете в синоптических евангелиях. А сопоставить есть с чем. Только у Марка образ света вообще отсутствует, у Матфея и Луки он есть, и это позволяет предположить, что в общем источнике они были, а Марк их решил не использовать. Причина очевидна: Марк строит своё повествование на тайне, молчании, скрытности. Тут слово «свет» совершенно излишне.

В этом изречении ещё та трудность, что не совсем понятно, где заканчивается одна мысль и начинается другая. Знаков препинания ведь не было. Большинство английских исследователей придерживаются той же разбивки, что Трофимова, но Картлидж, к примеру, даёт свой вариант:

«Иисус сказал: Образы являются человеку, и свет, который в них, скрыт в образе света Отца. Он (свет) откроется, и его образ скрыт из-за его света».

В любом случае, за этим изречением следует ещё два, создающие определённый контекст. В одном противопоставляется «подобие» и «образ», в следующем говорится об Адаме: н «подобие», ни «образ», ни «свет» не упоминаются, но любой читатель знал, что Адам есть образ и подобие Божие.

Некоторые исследователи утверждали, что «образ света» это нонсенс, что налицо какая-то описка, предлагали свои поправки. Тем не менее, оборот этот встречается в гностической литературе (Tri. Trac. 94,24–25; Paraph. Shem 10,31; 39,16), да и что в нём невозможного?

Слово «образ» это хорошо знакомое русскому читателю «икона», «эйкон». При этом Фома, видимо, использует слово «образ» в одной и той же фразе в двух разных, даже противоположных смыслах. Такое вполне возможно, если писатель рассчитывает на слушателя уже владеющего некоторой терминологией, умеющего на лету отличить «косу» от «косы», «накрутить косу» от «наточить косу». Точно так же, когда Иисус говорит «Я свет миру» и призывает учеников светить — об одном свете речь или о разных?

Понятно сразу, что «образ» тут отличается от «света» как форма от содержания. Понятно, что речь идёт о просветлении, о переходе от внешнего к внутреннему. «Явь» оказывается противоположна «свету». Свет светит во тьме, наша явь — для Бога тьма. «Нет ничего тайного, что не стало бы явным» — и Божья явь является, открывается в человеческой яви, которая оказывается — в лучшем случае — лишь иконой. Владимир Соловьёв: «Милый друг, иль ты не видишь, // Что все видимое нами — // Только отблеск, только тени // От незримого очами?»

«Его образ скрыт из-за его света» — если речь идёт о свете Отца, а свете Божием, то эти слова могут означать ту простую истину, что Бог невидим. Его «образ» не скрывает свет Божий, потому что свет Божий столь ярок, что любая форма, любой образ в этом свете неразличим. Тогда «свет Отца» — это «слава Божия», то сияющее облако, которое делало Бога невидимым для Моисея.

Середина изречения о том, как всё-таки человек может увидеть свет Божий. Не прямо, непосредственно — через «образ света Отца». «Образ» оказывается своего рода бумажником: есть «образ», который за Светом Божиим, невидимый, и есть «образ», который перед Светом Божиим.

Так потихонечку всё становится на свои места. «Образ света Отца» — это Иисус:

«Иисус сказал ему: столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь, покажи нам Отца?» (Ин 14:9).

«Бога не видел никто никогда; Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Ин 1:18).

Фома на свой лад, через игру словами «образ» и «свет» описывает то, что Иоанн описывает игрой со словами «слово» («логос»): «жизнь» и «свет»: в Иисусе «жизнь была свет людям» (Ио. 1, 4). Иисус у Иоанна — свет, высший по отношению к «свету мира сего» (Ио. 11, 9), к свету физическому, материальному. Ученики Иисуса — «сыны света», оборот, который Иисус взял из уже имевшегося к Его времени религиозного словаря.

Откровение через Иисуса не даёт видеть «образ Божий», остающийся неразличимым в сиянии Божества, зато Иисус-Свет, «образ света Отца» даёт видеть свет в творении. Ведь мало иметь образ — образ должен быть освещён. Свечка, освещающая икону, — без неё не будет икона окном в свет нематериальный.

84. Взглянуть себе в лицо

«Иисус сказал: Когда вы видите ваше подобие, вы радуетесь. Но когда вы видите ваши образы, которые произошли до вас, — они не умирают и не являются — сколь великое вы перенесете?» (евангелие Фомы, 84).

Противопоставление образа подобию взято, естественно, из книги Бытия (1:26-27). Историк Энно Попкес считал, что понять это противопоставление невозможно, оставаясь внутри иудаизма, что это уникальная черта гностицизма. Доказать это, однако, ему не удалось.

Противопоставление это, наверное, древнее Гильгамеша. В человеке есть не просто раздвоенность, а двойная раздвоенность.

С одной стороны, есть то «я», которое отражается в зеркале, в анкетах, которое запечатлевают на надгробии. Доктор Джекил. Есть мистер Хайд: скрытое я, безобразное, аморфное, не просто подсознательное, а разрушительное, скотское в подсознании. А есть и что-то высшее, что человек и ощущает как нечто, предшествующее себе.

Учёные могут уверять, что всё не так, что, напротив, среда формирует сознание, так что идеальный человек — это впереди, а не позади. Правда, затем выясняется, что впереди всё-таки мистер Хайд, а идеалы где-то в другой точке, но и это можно свалить на среду.

Что идеальный образ человек неуничтожим, это понятно. «Не является» не так понятно, но достаточно заменить на «скрыт», чтобы всё прояснилось. Филон Александрийский, современник Иисуса, писал в «О творении мира» (134), что видим лишь смертный человек, а образ человека богоподобного неподвластен смерти и виден лишь интеллекту.

Заключительный возглас, видимо, это риторический вопрос: «Это же невозможно себе представить!» Человек не может представить себе себя самого, настоящего. Мысль и у Платон в метафоре пещере: от света будет больно глазам, привыкшим к мраку. Именно на этом основаны разнообразные табу, выражающие трепет перед святыней, перед Богом, да и просто возглас поражённого чудом человека: «Увидев это, Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный» (Лк 5:8). Страшный суд, совесть… Посмотреть в глаза самому себе, настоящему, без трещинки - и провалиться сквозь землю со стыда…

85. Жить без смерти

«Иисус сказал: Адам произошел от большой силы и большого богатства, и он недостоин вас. Ибо... смерти» (евангелие Фомы, 85).

В переводе Трофимовой стоит многоточие на месте, которое за полвека удалось отчасти разобрать, отчасти реконструировать по смыслу: «Ибо если бы он был достоин, [то не вку]сил бы смерти».

Обороты «большая сила» и «большое богатство» встречаются в кумранских рукописях, есть в Апокалипсисе: Агнец достоин принять «силу и богатство» (5:12).

Гейтеркол подробно разбирает вопрос о том, кто в данной фразе считается творцом Адама: добрый Бог, Иисус или — по гностикам — злой демиург. Он исходит из того, что никоим образом не Бог, потому что-де Бог в евангелии Фомы нигде не изображается в качестве творца. Но это слабый аргумент: перед нами текст, который не систематически излагает теологию, о многих аксиомах умалчивает. В заповедях блаженства Бог тоже не упоминается, но подразумевается же, и никто с этим не спорит. Просто «не поминали всуе».

Гностический — действительно гностический — трактат «О великом Сете» говорил о том, что Адам создан злым демиургом (62,27-31). Так, может, признать, что евангелие Фомы не гностический документ? О нет, давайте, предлагает Гейтеркол, считать, что Фома считал, как Валентиниан, что Адам получил какие-то свойства от архангела, охраняющего четвёртое небо. Почему вдруг? Где тут хотя бы слово об этом? Нигде. Адам и Адам.

Принципиально другое. Насколько выражение «вкусить смерти» означало бессмертие — физическое или духовное?

Видимо, оно вообще этого не обозначало. Посмотрим внимательно на фразу. Она построена по то же схеме, что фразы в «канонических» евангелиях: А это нечто высшее, но верующие в Иисуса выше даже этого высшего. Так говорится об Иоанне Предтече: велики пророки, бывшие до Иоанна, но Иоанн больше пророков (Мф 11:9). Иоанн «больше пророка» (Лк 7:26).

«ибо истинно говорю вам, что многие пророки и праведники желали видеть, что вы видите, и не видели, и слышать, что вы слышите, и не слышали» ((Мф 13:17).

В Лк 2:26 «вкусит смерти» означает «умереть»: Симеону было обещано, что он не умрёт, пока не увидит Христа. Но в Ио 8:51 это выражение означает явно что-то другое:

«Истинно, истинно говорю вам: кто соблюдет слово Мое, тот не увидит смерти вовек».

При этом слушатели, повторяя Его слова, меняют глагол «видеть» на «вкусить».

Что же, тут всем праведникам обещается бессмертие? Вряд ли. Выражение приобретает переносный смысл — это некая высшая награда, как вознесение Илии.

Точно так же выражение «сесть справа и слева от престола Божия» означает некую высшую степень почёта.

Метафоры, и если считать, что это не метафоры, то текст становится просто абсурдным. Зачем воскресение, если и так исполнение заповедей даёт возможность «не вкусить смерти»? Если тот, кто есть небесный хлеб, не умрёт» (Ио 11:26)? Даже и заповеди исполнять не нужно, достаточно веры: «И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли сему?» ((Ин 11:26).

«Вкушение смерти» это не бессмертие, физиологическое или духовное, это достоинство, которое выше достоинства сильного и богатого Адама.

При этом вопрос о том, какой Адам имеется в виду, становится маловажным. Конечно, тут речь явно идёт об Адаме не книги Бытия, а об Адаме, каким его видели современники Иисуса, о герое сказаний, исполине. Но это не принципиально. Абсолют абсолютно больше и единицы, и миллиарда.

Литературовед должен уметь не только анализировать детали, но и распознавать целое. Иначе есть риск за деревьями не заметить леса. Именно в данном случае соотношение важнее составляющих пропорцию элементов. Тут выражена мысль о качественном рывке, о революции Иисуса. Да, раннее христианство было частью иудаизма. Но частью, сознававшей себя особой частью, высшей частью. Наверное, были и другие течения, которых так о себе думали. Это абсолютно нормально. Это не означает разрыва или унижения того, что было ранее. Традиция остаётся стандартом, точкой отсчёта. Адам — единица измерения. Верующие в Иисуса — мега-адамы. А бессмертие? Ну, это даже не обсуждается. Конечно, и бессмертие, и вот сейчас живыми на небо… Да умирали и верующие, и исполняющие, прямо начиная с первомученика Стефана, и никого это не шокировало: как, умер? А было же обещано… Павел преспокойно напоминает, что многие верующие в Иисуса уже умерли. А как же «не вкусят смерти»? Да вот так. Метафора есть метафора. Но, если уж очень надо, пожалуйста: можно умереть, но не умереть. Кто умер — и на лоне Авраама или перед престолом Агнца, тот разве умер? А как же похороны, саван? Ну, это технические подробности, какое они имеют значение! Умер не тот, кто умер, а тот, кто без Бога. Хоть Адам, хоть Вася Пупкин. Но не беспокойтесь: Иисус Адама из смерти к воскресению вывел, и Василия тоже выведет. И Еву, и Машу.

По большому-то счёту речь идёт о тайне Бога. Вера не уничтожает тайну Бога. Прямо наоборот: только верующий и знает, что Бог — тайна. Был бы Бог не тайна, вера бы не требовалась.

Бог — тайна, и человек тоже. Беда в том, что человек, каким мы себя знаем, очень малотаинственное существо. Ну вот Адам, каким он описан в книге Бытия. Женатый мужчина, несомненный крестьянин, может, вообще собиратель. Тут ягоды, тут грибы, тут гранат (яблоко было на самом деле гранат). Ну что собиратель  знает о жизни? Может собирать, может не собирать, вот и вся экономика. Собрал то, что нельзя собирать — вот и конец света.

Две тысячи лет назад человек — уже всё-таки совсем-совсем другое. И мореплаватель, и плотник. И писатель, и мыслитель. Император и сотрудник императорской канцелярии. Астроном и гинеколог. Философ и скульптор. Кругозор-то всё-таки пошире. Сегодня и подавно: человек давно чувствует себя не в саду, а в компьютере. Не «этот фрукт не ешь», а «вот эту функцию не активируй, этот тип информации блокируй». Понятно, что тут и «смерть» немножко другое. Человек-то прежний, но больше умирает с человеком. А если Бог, не ликвидируя смерть как биологическое явление, делает человека частью параллельно-перпендикулярного пространства, «царства Христова»? Тогда и не заметишь смерти, и поделом не заметишь, и не будешь принимать её в расчёт, потому что вера открывает мир, где в расчёт принимается только жизнь, и жизнь вечная.

86. В чём работа головы?

«Иисус сказал: [Лисицы имеют свои норы], и птицы имеют [свои] гнезда, а Сын человека не имеет места, чтобы преклонить свою голову (и) отдохнуть» (евангелие Фомы, 86).

Изречение повторяет Мф 8:20 и Лк 9:58, добавляя одно слов — «отдохнуть». Можно видеть в этом отражение некоей особой теологии, ведь отдых это завершение творения, суббота, покой. 

В евангелии Фомы отдых упомянут в изречении «Иисус сказал: Двое будут отдыхать на ложе: один умрет, другой будет жить» (60), которое напоминает канонический афоризм о внезапности и непредсказуемости суда (Лк 17:34, только тут ещё добавлено для усиления эффекта про двоих, работающих в поле. 

Об отдыхе говорит и самое знаменитое «обрящете покой душам вашим» (Мф 1:28) — тут дословно вопроизводятся слова Сираха (6:28). Только у Сираха отдых обещает Мудрость, а тут — сам Иисус. 

Второе маленькое разночтение — не «Сын Человеческий», а «Сын человека». Тоже можно сделать вывод, что тут речь идёт об Иисусе как втором Адаме, а отдых имеется в виду не какой-то обычный, а вечный отдых, не материальный. Отдых духа, доступный лишь верующим. Тут можно вывернуть к гностицизму: мол, не материальный мир, а духовный есть источник отдыха.

Но зачем выворачивать? Иисус же не противопоставляет биологическое духовному, а напротив, сокрушается, что у птиц и рыб есть то, что должно бы быть и у «сына человека». Не говорит наплевать, не расстраиваться. 

Фраза, на самом деле, интересна прежде всего как кусочек поэзии. Во-первых, норы и гнёзда это низ и верх, это классическое изображение мироздания в виде неба и земли. Или в виде неба и подземного царства — хотя лисы ведь не червяки и не кроты, они всё-таки на поверхности земли. Так или иначе, Иисус оказывается лишь в этой картине. Ему не просто «не дают места», Ему «нет места». Не вписывается. 

Во-вторых, тут ведь вполне может быть обычный параллелизм, и тогда текст Фомы замечателен, потому что восстанавливает этот параллелизм. Первая часть «лисицы и птицы», вторая часть «преклонить и отдохнуть». Абсолютно тот же приём, что в «помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое». 

В конце Иисус найдёт, где «преклонить голову». На собственную грудь. Крест — между небом и землёй. Словно разрезали картину ножом крест-накрест и в прорези — небытие, смерть, казнь. Византийский поэт, который сравнил субботу, когда Иисус был мёртв, с отдыхом, чувствовал эту страшную иронию. Как у Лермонтова: «Подожди немного, Отдохнёшь и ты». И Лермонтов тут ведь тоже создаёт — вслед за Гёте, которого переводит — перекличку: «Горные вершины Спят во тьме ночной, Тихие долины Полны свежей мглой». Вершины — птицы — небо. Долины — норы — земли. 

Всё-таки евангельский текст выразительнее, потому что горы всегда на месте, долины всегда расстилаются, а птицы летают, лисицы бегают, и тут как раз во второй половине фразы оказывается опущенным, но ощутимым обозначение того, что Иисус делает. Он не может отдохнуть, да, но в чём Его работа? Идёт? Исцеляет? Проповедует? Любит? В чём Его «специализация»? От чего Он устал? Слишком часто люди устают не от того, что сделали, а от того, что не сделали чего-то самого главного. Порхали птичками, вкалывали по-муравьиному, а человеческое-то что? Всё ногами да руками, а головой-то, головой? Вот и вспоминается шутка отца Александра Меня, профессионального биолога: «Работайте головой, берите пример с дятла!» Вот Иисус головой работал… 

87. Декларация независимости

«Иисус сказал: Несчастно тело, которое зависит от тела, и несчастна душа, которая зависит от них обоих» (евангелие Фомы, 87).

Одно из трёх изречений у Фомы, связанных с противоположением тела и души (29: богатство души в убожестве тела, 113: зависимость тела и души друг от друга печальны). Однако, в этой фразе, формально похожей на 113, есть одна особенность: говорится не о зависимости тела от души (как в 113), а о зависимости тела от тела. Если бы при этом говорилось о зависимости души от души, тогда была бы какая-то симметрия, это всегда облегчает понимание, так нет — и душа зависит от каких-то двух «тел».

Среди объяснений: тело зависит от еды, от мяса. То есть, это как бы в защиту веганства. Но это уж очень экстравагантно, нигде больше у Фомы такая идея не появляется. Или речь идёт о зависимости человека от материальной среды. Можно средний вариант: зависимость тела от секса. Наконец, первое «тело» это буквально тело, а второе — это метафора.

Любопытно, что при всей их близости три изречения разбросаны на большом расстоянии друг от друга. При этом как раз это — после изречения, которое соответствует евангельским словам очень точно у птиц есть гнёзда, а Сыну Человеческому нет места для отдыха. Не становится ли при этом фраза о двух телах пояснением: что имел в виду Иисус? Он не жаловался на отсутствие подушки, Он говорил, что так и должно быть. Тело (лисицы, воробья) зависит от тела (горы, гнезда), а вот не должно так быть, и правильно, и хорошо, что Сын Человеческий спит, где попало.

Есть большой соблазн увидеть тут перекличку с учением Платона о душе: хоть, хоть печаль это гвозди, которые пригвождают душу к телу и заставляют душу быть как бы телесною, принимая за истину то, что говорит тело, так что душа не может после смерти идти в вечность, а переходит в другое дело.

«Пригвождает к телу» — то есть, душа приколочена к телу как распятые приколочены ко кресту. Эта метафора есть и у Филона. Но здесь всё же она не проглядывается, да и слово «несчастно» сравнительно мягкое, не то что «горе», «проклято».

Намного интереснее, что в Новом Завете Иисус говорит не столько о зависимости души от тела, сколько о параллельности души и тела. Происходящее с телом не обязательно отражается на душе, отсюда знаменитое «не бойтесь». Более того, есть нетривиальная параллель: еда для души то же, что одежда для тела (Мф 6:25). Поэтому в Евхаристии хлеб — воплощение тела, кровь — души, «жизни». Но при этом Господь говорит, опять, не о зависимости, а об автономии: душа больше еды, тело больше одежды. Это изречение вполне может быть развитием именно этой темы: не гностическое презрение к телу, а умение не допустить короткого замыкания, не быть производным ни от тела, ни от внешней среды.

88. Что моё принадлежит не мне?

«Иисус сказал: Ангелы приходят к вам и пророки, и они дадут вам то, что ваше, и вы также дайте им то, что в ваших руках, (и) скажите себе: В какой день они приходят (и) берут то, что принадлежит им?» (евангелие Фомы, 88).

Слово «ангелы» здесь абсолютно ни к чему. В подлиннике стоит «посланнике». Конечно, всякий ангел это посланник (Божий), но не всякий посланник ангел, во всяком случае не буквально.

Изречение очень практическое, смысл почти не оспаривается: посланники и пророки — это бродячие проповедники, как апостол Павел. Их надо ждать с нетерпеливой надеждой: «Ах, когда же они придут! Уж мы их отблагодарим!»

Единственное непонятное место — «дадут вам ваше». Если нечто моё, почему кто-то другой мне это даёт? Видимо, налицо не очень удачный оборот, «ваше» означает «предназначаемое вам», «нужное вам», «по право ваше».

Бродячие проповедники — верный показатель того, что движение было молодое, немногочисленное, тут несколько человек, там несколько человек… Грамотных единицы. Вообще, это показатель довольно развитой культуры, вышедшей за пределы своего местечка. Оригена в III века выписывали из Египта в Палестину, хотя он не был епископом, то есть, формально не имел права проповедовать. Но епископы его и выписали, и слушали внимательно. Значит, административный авторитет понимал свои пределы.

Когда Иисус приказывал апостолам (тем самым «посланникам и пророком») не брать в дорогу денег, рассчитывать только на подаяние тех, кто уверовал (Мк 6:11), Он как раз и закладывал основу такой традиции.

При этом надо понимать, что человек одновременно тянется к иному и боится иного. Лучше это видно в отношениях между полами в патриархальном обществе: мужчины, будучи хозяева положения во многих отношениях, побаиваются женщин самостоятельных, активных, умных — точнее, не боящихся проявлять свой ум, свою самостоятельность.

В деспотическом обществе люди вообще боятся, когда к ним обращаются на улице посторонние. Законодательно запрещают «приставания миссионеров». В свободном обществе относятся и к миссионерам, и к женщинам нормально: пусть говорят и живут, как хотят, я взрослый человек, захочу — отвечу, не захочу — не отвечу.  Бесплатный сыр? Спасибо, не надо.

В деспотическом обществе люди убеждены, что деспот должен регулировать информационные потоки, школа должна воспитывать, полиция должна пресекать и т.п. А если вера правильная, то пусть государство её и содержит.

 В свободном обществе человек справедливо боится бесплатного — то есть, на государственные деньги — просвещения. Кто веру верует, тот её и оплачивает. В идеале деньгами, но иногда и жизнью.  Потому что, собственно, а что у нищего духом в руках, кроме собственной жизни?

89. Чаша по имени Жизнь

«Иисус сказал: Почему вы моете внутри чаши (и) не понимаете того, что тот, кто сделал внутреннюю часть, сделал также внешнюю часть?» (евангелие Фомы, 89).

У Луки:

«Но Господь сказал ему: ныне вы, фарисеи, внешность чаши и блюда очищаете, а внутренность ваша исполнена хищения и лукавства. Неразумные! не Тот же ли, Кто сотворил внешнее, сотворил и внутреннее?» (Лк 11:40).

В 1 послании Петра (3:3-4) противопоставляется внешнее и тайное — на греческом «экзо» и «крипто». Что примечательно, сказано о женщине — мол, не причёска и одежда, «но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом».

Кстати, женщина при этом названа человеком.

У Фомы переставлены слагаемые, и из сего воспоследовало множество исследований, издержки рынка. Самое невероятное толкование предложил обычно сдержанный Гейтеркол, предложив сопоставить с 53 изречением о ненужности обрезания. Мол, если бы Бог хотел, чтобы пенис был обрезан, то все мальчики рождались бы обрезанными. Если бы Бог хотел материальной чистоты… Правда, даже Гейтеркол не договаривает: то Бог создал бы непачкающуюся посуду. Тефлоновый космос.

Конечно, изречение ближе к Мф 15:11, знаменитому «не входящее в уста оскверняет человека». Ближе, но отнюдь не равно. Ведь Иисус не утверждает, что не надо мыть чашу вообще. Надо! И внутри, и снаружи.

Распространение посудомоечных машин у исследователей, занимающихся древневосточной литературой, имело в данном случае довольно печальные последствия. Если бы сами профессора мыли чашки, они бы знали, что интуитивно моется прежде всего внешняя сторона. Видимо, тут налицо антропоморфизм: ведь себя человек моет снаружи, если не считать чистки зубов и полоскания рта. Внутри это уже хирургия либо зонд.

Одна умная и волевая женщина рассказывала, как к ней пришёл умный и волевой мужчина и на кухне взял чашку и посмотрел, чисто ли вымыто внутри. Она его незамедлительно выгнала вон. Ишь, ревизор! Он бы ещё ей в зубы заглянул, проверил, пользуется ли она нитью.

Таким образом, первоначальным следует признать вариант Луки. Переставить похожие компоненты фразы — классическая ошибка переписчика. Особенно, если за ним моет посуду дежурный по монастырской кухне.

Один мой знакомый римско-католический священник покупал чёрную посуду, объясняя, что на ней меньше заметна грязь. Кстати, это неверно: на чёрном очень даже заметна грязь, потому что «чёрный цвет» это всего лишь условность, диапазон чёрного очень велик, а у грязи один диапазон — грязь.

Даже если у Фомы ошибка, всё равно изречение имеет смысл — просто потому, что человек есть единство внешнего и внутреннего, формы и содержания. Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей. Есть фарисейство внутреннего, есть фарисейство внешнего. Оба хуже. Если бы Иисус только бранил первых или вторых, или и первых, и вторых, Он был бы неинтересен. Ну, чистота — и что? На кресте Иисус был, мягко говоря, не слишком чистым. А каким Он был, когда вышел из гробницы? Какой Он сейчас? Мой Свет, Моё Тепло, Мой Контекст, — это все не бывает чистым или нечистым, это невидимое Содержимое чаши по имени Жизнь.

90. Пошли отсюда, а?

«Иисус сказал: Придите ко мне, ибо иго мое — благо и власть моя кротка, и вы найдете покой себе» (евангелие Фомы, 90).

У Матфея:

«Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим;  ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (11:28-30).

Простое на вид изречение, а литературы о нём океан. Насколько важно, что Иисус использует образ из книги Бен Сираха, где Мудрость призывает «придите ко мне» (24:19), «подставьте шеи под моё ярмо» (51:26), «отдохнёте» (6:28)?

Да не очень важно. Не Бен Сирах придумал пахать и, скорее всего, не он первый сравнил учение с тяжёлой крестьянской работой. Метафора изящная: даже и сейчас далеко не всякий сообразит, что в её основе сравнение строчек с бороздами. А необходимость склонять над голову над текстом - и склонённая голова быка? Наверное, сперва это были довольно ехидные насмешки на теми евреями, кто не шёл пиво пить, а книжки читал.

Очень ли важно, что слово «мудрость» использовали гностики?

Тоже не слишком важно. «Мудрость» это настолько универсальное понятие, что ни у гностиков, ни у иудеев, ни у кого на него монополии нет.

Очень ли важно, что в этой фразе можно видеть «христологию»: в кои-то веки Иисус говорит о Себе как о повелителе?

Не так уж важно. Ну, говорит. Но сказать, что Он тут себя провозглашает Богом всё-таки нельзя. Может, и провозглашает, а может, и нет. Контекст утрачен. Есть, конечно, контекст сегодняшний, контекст благодати, так Духа к делу не пришьёшь.

Общий-то смысл, конечно, не о Господе, а о нас. Изречение о том же, о чём притча про работниках двенадцатого часа. Есть непыльная работёнка! Плачу мульён в день, каждую неделю двухгодичный отпуск на Багамах…

Чем размышлять о том, провозглашал ли Иисус Себя Лордом, Господом, Богом, лучше задуматься над тем, что тут проявляется базовый скепсис нормального древнего еврея по отношению к власти. Это древнее Сираха. Власть - это пастух в полкилометра высотой, власть - это Гулливер в стране лилипутов. Власть это унижение, превращения тебя в скота, тебя запрягают, на тебе пашут, тебя погоняют железным прутом… «Кроткая власть» это даже не «жареный лёд», это «железный одуванчик».

Потому что мы смотрим на власть, на жизнь, на Бога из Зазеркалья. Так-то всякий чувствует себя Алисой в Стране Чудес, а на самом деле это мы - Страна Чудес, гнусных и пакостных чудес, где вино превращается в воду, пять хлебов превращаются в миллиард у одного и голодную смерть другого… Пошли отсюда, а?

91. Бойся Того, Кто Знает, Как Надо

«Они сказали ему: Скажи нам, кто ты, чтобы мы поверили в тебя. Он сказал им: Вы испытываете лицо неба и земли; и того, кто (что?) перед вами, — вы не познали его; и это время — вы не знаете, (как) испытать его» (евангелие Фомы, 91).

Очевидно, что это вариация на слова Иисуса в Евангелии от Луки, сказанные «народу»: вы умеете распознавать, какая будет погода, глядя на «лицо» («просопон») неба и земли, но не распознали «это время» (12:56). Та же мысль у Матфея (16: 1-4), но тут адресат слов — фарисеи и саддукеи, которые просят небесного знамения. Однако, и у Матфея после монолога Иисус обращается не к фарисеям, а ко всем современникам Своим, так что под фарисеев — это приспособлено.

У Фомы не «время», а Иисус, стоящий «перед вами». Это тоже не сенсация: в канонических евангелиях часто спрашивают Иисуса, кто Он, точнее, Мессия ли Он (Ио. 10:24).

Ф. Брюс считал, что тут акцент смещён на самопознание, Кроссан тоже полагал, что налицо «гностицизирование» изречения из Луки. Но разве упрёк в неузнавании Иисуса — то же, что призыв познать себя?

В каком-то смысле — да, но гностицизм тут ни при чём. Это вполне общечеловеческое. В России популярны слова Александра Галича: «Бойся того, кто скажет как надо». Слова из песни против культа Сталина, вообще против культа личности. Священник Александр Мень, крестивший Галича, вспоминал: «Однажды, когда он прочел нам стихи о том, что надо бояться человека, который «знает, как надо», Каретников спросил его: «А Христос?» Александр Аркадьевич ответил: «Но ведь Он не просто человек…»

«Не просто человек» — это не о Христе. Это о любом и каждом человеке. Бесполезно, даже вредно пытаться познать себя или, тем более, познать Бога. Найти себя, найти Бога невозможно вообще, но особенно невозможно, если пытаешься найти себя и найти Бога. Искать надо истину, искать надо то самое «как надо» — как надо не мне, а всем. Истина не может не быть для всех, а вот «самопознание», «богопознание» легко превращаются в эгоистический самообман.

Каждый человек знает, как надо — в этом образ и подобие Божие. Поэтому надо бояться Того, Кто Знает, Как Надо. Это и есть «страх Божий», который так возмущает атеистов. Страшное это дело — знать, как надо. Пробуждающее не только силы, но и совесть, и человечность. Самое же страшное, что Бог, знающий, как надо, не живёт по этому знанию. Бог не Ленин, не кричит «есть такая партия», не тыкает рукой в светлое будущее и не призывает идти за Собой. Он идёт молча, Он часто идёт в самом конце, там, где самые слабые, самые уставшие, отставшие от сильных и отважных.

Знать как надо так же просто и органично для человека, как понимать, что тучи над морем несут дождь. Но призывать следовать за собой… Именно тот, кто знает, как надо, призывать не будет, потому что «надо» — это «надо каждому решить самому». Дождь обрушится на Иерусалим, но каждый сам определяет, что надо сделать. Один под дождём впервые поцелуется с любимым, другой раскроет зонтик и нехотя потащится на Голгофу, третий продолжит читать лекцию, и правильно сделает, четвёртый продолжит ждать покупателей.

Легко сказать, чего не надо делать под дождём. Например, нельзя поливать улицу — а ведь поливают под дождём улицы в Москве, граждане судьи! Нельзя под дождём завидовать, врать, предавать. Даже под грозой с градом этого нельзя делать! А что именно делать — написано у тебя на сердце, но это не для других, это для тебя, ты и делай. И горе тебе, если ты отрицаешь саму возможность знать, как надо. Ты можешь не знать, как надо, но ты должен знать, ты не должен переваливать своё знание на других, даже на Бога. Твоё знание — твой крест и твоё воскресение с вознесением.

Древние евреи боялись Того, Кто знает, Как Надо, до такой степени, что даже не называли Его. Они использовали пассив, фигуру умолчания. «Блаженны те, кого утешит». Кто утешит? Да Тот, Кто знает, Как Надо он и утешит. Утешит, если к Нему придёт нуждающийся в утешении, а не придёшь — не утешит, потому что Он знает, что нельзя утешать нуждающегося в утешении, если тот не просит. А того, кто насильно станет утешать, кто железной мочалкой будет вытирать слезинку ребёнку, а потом ребёнка расстреляет, потому что так надо для блага человечества, — такого надо бояться совсем другой боязнью, хотя слова звучат одинаково.

Можно ли уверенно определить, где Христос, где антихрист, где Иисус, где Ленин? Ну, от Ленина уж точно легко отличить — Иисус не призывать убивать, а запрещал убивать. И не только Иисус — слава Богу, «не убий» говорили многие, и будем говорить, пока убивают.

Жутковато, но через несколько строчек Галич помянул как символ зла: «Саломея с Иоанновой головой» — и отца Александра Меня хоронили в день, когда вспоминают казнь Иоанна Предтечи, чью голову снесла Саломея. А ведь «Саломея» — «Шаломея», от слова «мир». Но мир ценой крови — антимир.

Вот так, по клавишам заповедей, и сыграем симфонию познания, не интеллектуального долбания по клавишам ксилофона, а симфонию, где Бог и люди знают, как надо, и воплощают это знание — Бог во Христе, а мы — в вере, надежде и любви.

92. Существует ли Бог, когда Бога не ищут? Существует ли человек, когда человек не ищет Бога?

«Иисус сказал: Ищите и вы найдете, но те (вещи), о которых вы спросили меня в те дни, — я не сказал вам тогда. Теперь я хочу сказать их, и вы не ищете их» (евангелие Фомы, 92).

Первое из трёх изречений, которые есть и у Матфея в 7 главе, причём почти в той же последовательности, только про бисер перед свиньями у Матфея после этой фразы. Так и у Матфея с Лукой (11:9-10) совпадение полное, только у Луки вообще про свиней нет.

Можно предположить, что на какой-то стадии составления «нагорной проповеди» сперва были соединены вместе призывы искать и просить впустить, без свиней — как у Луки, а потом кто-то подключил про свиней. Вышло неудачно, потому что афоризм о свиньях совершенно не в тему, и тогда афоризм перместили. Фома сохраняет неудачный вариант, Матфея — усовершенствованный.

 Впрочем, учитывая крайне  хаотический, бессистемный характер евангелия Фомы, можно предположить, что тут просто случайно составитель решил всунуть свиней в ту же смысловую пару.

Дело ещё в том, что у Фомы этот афоризм продублирован в 38 изречении:

«Иисус сказал: Много раз вы желали слышать эти слова, которые я вам говорю, и у вас нет другого, от кого (вы можете) слышать их. Наступят дни — вы будете искать меня, вы не найдете меня».

Только в 38 изречении прошлому противопоставлено будущее, а в этом прошлому противопоставлено настоящее.

После 91 изречения фраза смотрится отлично. Только что ученики спросили Иисуса, кто Он, Иисус иронически замечает, что они такие все из себя проницательные, могли бы давно сами понять — и вот теперь создаётся переход от иронии к подбадриванию: давайте, спрашивайте правильно, вы можете.

Ученики ищут определения Иисуса. Он уклонялся от ответа, потому что они бы не поняли. Теперь Он хочет ответить, а они забыли свои первые вопросы. Подросли. Только не в ту сторону подросли. Такое сплошь и рядом в жизни: растём, но вбок. Становится опытнее — но циничнее. Просто устаём.

Это вполне понятная усталость. Только усталость — факт нашей биографии, а вокруг люди совсем других биографий. Есть своя биография у Бога — у Бога, переступившего запретную границу. В этом изречении нетривиально, собственно, всего лишь одно слово: «хочу». Бог — и вдруг хочет.

Какой же Он Бог после этого? Он должен быть сдержанным, бесстрастным. А Он — хочет. Он торопит. У Него же впереди распятие. Он уважает человеческую свободу, Иуду уважает, но всё-таки и тогда, и сегодня Бог нетерпелив, если речь идёт о нашей любви.

О любви, не о любознательности? Конечно, о любви. Бог с нами не математику изучает. Он с нами любит.

У Бога не хватает времени? Да, потому что распятие — это не прошлое, это наступающее, это порог, который мы всегда должны переступить вместе с ним.

Порог от Бога интересного, сильного, вдохновляющего — к Богу молчаливому, бессильному, молчащему. Только за этим порогом есть смысл спрашивать, Бог Иисус или нет. Спаситель или нет. Не когда мы с Ним на вершине, а когда мы с Ним в темноте Его отчаяния. Тут и начинается вера не как надежда на сильного дядю, а вера как доверие к слабому, избитому, раздавленному почище нас — и всё-таки Богу, неотступно сопровождающему и любящему нас.

93. Перекуём овчарок на овечек!

«Не давайте того, что свято, собакам, чтобы они не бросили это в навоз. Не бросайте жемчуга свиньям, чтобы они не сделали это …» (евангелие Фомы, 93).

Конец фразы не сохранился. Просто добавить из евангелия от Матфея (7:6) про топтание жемчуга, не получается: слишком мало места, на одно слово, причём коптское, недлинное. Предлагались три варианта: «ничто», «куски», «грязь». То есть, чтобы свинья не превратили жемчужины в ничто, в крошево, в мусор. Вариантов много именно потому, что смысл абсолютно очевиден.

Смысл очевиден, а значение нет. Это очень характерно. Фраза вполне могла быть пословицей, но ведь у каждой пословицы есть сочинитель — вполне возможно, что Иисус отчеканил эту метафору. Он же был не профессор, не литературовед, не считал нужным сдерживаться, не под грант писал и не вписывался в академическую среду, а помогал людям вписаться в Своё Царство. И помогает.

Смысл очевиден: доверяй, но проверяй. Человек просит — дай, но сперва убедись, что человек не отнесётся к выданному по-свински.

Фраза вполне могла существовать отдельно и вставлена после предыдущей, потому что составитель уловил какую-то связь. Тут интересно предположение Деконика: в 92 изречении Иисус упоминает, что раньше не отвечал на какие-то вопросы. Может, потому что считал, что ученики поступят с Его ответом как собаки и свиньи?

Самый яркий пример неподобающего отношения к словам Христа — это превращение фразы «не мир, но меч» в оправдание насилия. Иисус-то предупреждал, что проповедь мира наткнётся на ожесточённое сопротивление, вплоть до секирбашка, а вона как повернули.

Ближайший текстуальный аналог в Евангелии — у апостола Петра:

«Но с ними случается по верной пословице: пес возвращается на свою блевотину, и: вымытая свинья идет валяться в грязи» (2 Пет 2:22).

Про пса это цитата из книги Притч: «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою» (Притч 26:11). Про свинью, очевидно, от души. Можно усмотреть намёк на крещение (микву). А можно не усматривать, и так понятно, что человек может любой старт превратить в финиш.

Со смыслом ясно, а вот со значением не вполне. Сила таких мемов как раз в том, что спектр значений потенциально бесконечен. В «Учении двенадцати апостолов» жемчужина это Евхаристия (9:5). Тертуллиан считал жемчужиной крещение: не всякого следует крестить по первому требованию, ссылаясь на 1 Тим 5:22 — не спешить с крещением и рукоположением. Только у Тимофея совсем другое. Собака и свинья, сколько не откладывай, не превратятся в людей. Замечательно объяснение Епифания Кипрского в III столетии: если тебя арестовали за веру в Христа, на допросе молчи, не пытайся обратить гонителей в христианство.

В целом, конечно, люди просто ругались этим изречением. Кто не по душе, тот и собакосвин.

Вот чего точно нельзя видеть в этой фразе, так это совета миссионеру фильтровать аудиторию. Иисус, посылая апостолов на проповедь, как раз советовал абсолютно доверяться Богу. Стучаться в первую попавшуюся дверь (Мк 6:10). Выгонят — ну что делать, воля Божия. Можете утешаться тем, что Бог накажет (хотя разве это утешение?).

Грозная фраза, в общем, но сказана-то не Иваном Грозным, а Господом Иисусом Христом. Не распинателем, а Распятым. Бок о бок со словами «стучите — откроют». То есть, в самом худшем случае, если я и свинья… Свинья, которая познала своё свинство и ужаснулась ему, которая ищет человечности, — она превратится в человека. К собакам это тоже относится. Перекуём овчарок на овечек! Себя-какой-я-свой на себя-какой-я-Божий. Что до святынь, то давайте, в самом деле, ими не разбрасываться, пусть стоят, где стоят. Христа надо нести. Бог нам дал Христа, наше дело передать Христа по кругу. Он — не святыня, Он — Свят. Святыня — это то, что освящается Святым. Жемчужины пусть лежат на витрине или где там положено лежать жемчужинам, а Бог — Творец жемчужин. Бросать Бога свиньям не нужно (да и как?). Бог Сам бросился в человечество. Осталось Его принять.

94. Дверь, в которую можно пройти только всем вместе

«Иисус [сказал]: Тот, кто ищет, найдет, [и тот, кто стучит], ему откроют» (евангелие Фомы, 94).

Наконец-то настоящий, махровый гностицизм, ура! Прямые скобки — потому что в папирусе кусок оторван, но содержание восстанавливается довольно уверенно — видны две буквы, окончание коптских слов «петом эхун», «стучащий внутрь».

Понятно, что это евангелие от Матфея, гл. 7, ст. 7. Но вот библеист Роберт Фанк считал, что это та же мысль, что в проповеди Иисуса о вере, сдвигающей горы. Это уже толкование и очень своеобразное, мягко говоря: Иисус, оказывается, подбадривал, чтобы мы могли приблизиться к Богу? Понятно, что не горы сдвигать, а себя сдвигать, но в какую сторону?

Может, и так, но буквально тут немного о другом. Ничего, конечно, гностического, но намного более важное.

Мир есть дверь. Это величайшее открытие, сопоставимое только с Буратино, когда он ткнул носом в котелок с едой и обнаружил, что котелок-то нарисованный.

Мир есть дверь. Жизнь есть по обе стороны двери. В дверь творения стучат с противоположный от нас стороны.

Человек начинается — когда он начинает стучать, начинает искать правду, истину, а когда не стучит — человек заканчивается.

Образование, умение говорить, ум оказываются бесчеловечными, когда и если человек решает, что в поиске истины каждый одинок. У каждого своя дверь. А может, дверь это фикция. Такое отчаяние понятно, учитывая пропитанность мира злом, но оно противоречит и уму, и сердцу. Человек может во имя мира призывать всех не ссориться, понимать, что в споре истина не рождается, что у каждого свои идеи, которые не сложатся в общую мозаику, что никого нельзя убедить, только раздражение вызовем попытками навязать своё понимание мира. Такие призывы могут даже привезти к миру, но это кладбищенский мир.

Мир один, одна и дверь. Человек возможен не потому, что в роддомах умеют рожать людей, а потому что в спорах умеют рождать истину. Человек необходим, потому что в обретении истины каждому есть своё место — место думающего, возражающего, слушающего другого, опять думающего, опять возражающего, думающего ещё и ещё раз и — очень часто — соглашающегося, но ещё чаще не просто соглашающегося, а нащупывающего некоторую точку впереди, ещё более истинную. К этой точке не прийти без другого. Мы подсаживаем друг друга на плечи, чтобы пройти в дверь истины — потому что мы перед этой дверью как муравьи, как Алиса перед входом в страну чудес. Карлики на плечах карликов. Совершенно безнадёжная на первый взгляд пирамида, но ведь чудо совершается — гора движется. Гора человечества движется, потому что она рассыпается на человечиков, и вера в то, что Истина стала человеком, а не высится холодным бездушным утёсом среди нас, есть подарок оттуда, из-за Двери, в которую не надо ломиться, но в которую пора входить уже здесь и сейчас.

95. Беспроцентное слово

«[Иисус сказал:] Если у вас есть деньги, не давайте в рост, но дайте... от кого вы не возьмете их» (евангелие Фомы, 95).

Как только появились деньги, появились и проценты. Проблема не новая. Если я отдал в аренду участок, кому принадлежит урожай? Если я отдал в аренду корову, а она родит, кому принадлежит телёнок? Просто запретить арендную плату и проценты означает отказаться от решения задачи. Бегство в зад истории.

Нормальный человек бежать в этом направлении не имеет ни малейшего желания, он изобретает хитроумные способы обойти запрет. Язык явление гибкое, обозвать проценты непроцентами - плёвое дело. И получается исламский банкинг, который как бы и не банкинг вовсе. Или иудейский. Впрочем, непревзойдённым остаётся название одного из старейших банков в мире - «банк Духа Святого», но тот был вполне честным, с открытыми процентами.

Важнее другое. Считать, что Иисус обращался к монахам-бессеребренникам нет ни малейших оснований. Хотя именно в такой формулировке, словом «если», на это тянет. Мол, вообразите себе, дорогие гностики, что у вас появились деньги…

Иисус просто из всего, что видел, делал метафору. А видел Он окружающих людей, которые были купцами и рыбаками, крестьянами и чиновниками. Деньги у этих людей вполне водились. Если не было денег - так у Иисуса та же самая мысль выражена даже сильнее в заповеди, если попросят взаймы зерна, давайте «с горкой». Не просто не брать процентов, а давать под отрицательный процент:

«Давайте, и дастся вам: мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше; ибо, какою мерою мерите, такою же отмерится и вам» (Лк 6:38).

Притча о талантах прямо предписывает заботиться о прибыли, а притча о мошеннике-управляющем идёт ещё дальше: «приобретайте себе друзей богатством неправедным» (Лк 16:9).

Деньги здесь, конечно, всего лишь символ - символ вертикальных отношений. Символ, призывающих перевернуть эти вертикальные отношения так, чтобы оказаться внизу. Мыть ноги. Хотите быть царём? Поступайте в дворники! Только перевёрнутый мир даст мир душе вашей!

Вполне возможно, что человек, поставивший это изречение после трёх подряд афоризмов на тему «спрашивайте, Я отвечу», хотел придать ему дополнительное звучание. Почему Господь не говорил, когда ученики спрашивали, а теперь сокрушается, что они не спрашивают, хотя Он готов говорить?  Потому что, когда спрашивали, сказать им, что Он - Тот Самый - и они бы вернули с процентами: восторгами, поклонением, культом личности. Между прочим, ничего такого в евангелиях не просматривается, хотя они написаны уже задним числом. Уважение просматривается, но чтобы культ личности - ну нимало. На равных. Если уж после воскресения Фома позволяет себе такие шуточки… О Петре и говорить нечего.

Кстати, к вопросу о предательстве Иуды. Ужас как раз в том, что он предавал не Богочеловека, не второе лицо Пресвятой Троицы, а хавера, старшего товарища. Второе-то Лицо может и само за себя постоять, а друг равен тебе в беззащитности. Ты ведь от беззащитности предаёшь.

Когда Иисус мог противопоставить «так было» и «а теперь вот так»? Вся Его жизнь распадается на две аккуратные части - до Тайной вечери и после. Безопасная жизнь и крестный путь. Есть вещи, которые звучат по-разному в зависимости от контекста. Есть вещи, которые можно говорить только перед расставанием. Когда уже никаких процентов нет и не предвидится - процентов в виде укрепления дружбы, роста авторитета и почтения. Главное, чтобы к этому моменту накопилось в душе то, что хочется сказать. Вот в жизни и есть такая щель, куда надо бросать то, что хочется сказать сейчас, а надо отложить на потом, чтобы человек отвечал уже не тебе, а самому себе.

96. Уважительнее с жизнью!

«Иисус [сказал: Царствие] Отца подобно женщине, которая взяла немного закваски, [положила] это в тесто (и) разделила это в большие хлебы. Кто имеет уши, да слышит!» » (евангелие Фомы, 96).

Находить в литературном тексте скрытые аллюзии, намёки, ассоциации, - больше искусство, чем наука. Даже в том случае, когда полной уверенности быть не может, игра стоит свеч. Например, в евангелии Фомы 95 изречение запрещает давать деньги в рост, а 96 изречение - это вполне каноническое сравнение Царства Христова с закваской. Случайна ли такая последовательность? Может быть, составитель сборника хотел натолкнуть на мысль, что жить Духом Божиим (а именно это есть жизнь в Царстве Христове) - это как давать в рост, но не деньги, а Бога. От денег растут деньги, от закваски растёт тесто, от Духа растут души.

Можно считать, что отсюда начинается совершенно новый раздел (или блок), в котором изречения объединены тем, что речь идёт о Царстве. Или тем, что речь идёт о женщинах (Гейтеркол). Но ведь это сугубо механический критерий. Интереснее понять, есть ли связь с предыдущими изречениями?

Да, есть. Там шла речь о том, что Иисусу трудно говорить с людьми. Несовпадение по фазам. Когда Иисус хочет что-то объяснить, Его не слушают.  Его начинают донимать вопросами, когда уже не до объяснений. Между тем, продуктивно совпадение фаз, когда слушающий готов понять говорящего, а говорящему интересен слушающий. Двухлетнему ребёнку нет смысла объяснять правила дорожного движения. Преподаватель правил не должен преподавать, если он управляет машиной во время гонок. Да и хотя бы и не гонок: нельзя давать ученику плохой пример, а говорить за рулём это очень плохой пример.

Эта метафора, конечно, развивает метафору из Луки: Царство Божие «подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё» (Лк 13:21). Как и сравнение с солью — соли должно быть немного. Развитие интересное: не просто тесто, а хлеб. Хотя, с другой стороны, а на что делится вечная жизнь? Она одна для всех. Так или иначе, не надо гнаться за количеством. Не надо стремиться охватить всех самостоятельно. Важнее качество, поэтому…

Поэтому не надо давать в долг богачам (да-да! Давать в долг тем, кто не может вернуть, именно об этом).

Поэтому не надо давать святыню тем, кто ближе других, кто бегает вокруг, проявляя живейший интерес ко всему, включая святыню (да-да, это собаки и свиньи).

Поэтому надо идти туда, где заперто, а не где гостеприимно распахнуты двери.

Поэтому надо задавать вопросы не тогда, когда нам хочется развлечься, а когда от нас ждут вопросов.

Поэтому не надо искать Отца Небесного в небе, надо искать Его перед собой, в Иисусе.

В общем, тоньше надо жить и работать, качественнее. Выстаивать цепочки из молекул и атомов, а не бить людей молотом по головам. Ну и самим не диктовать жизни, как и что вам объяснять, а быть повежливее к ней, прислушиваться… И к Богу, конечно, тоже. Особенно когда Он идёт на смерть.

97. Бог-с-пальчик

«Иисус сказал: Царствие [Отца] подобно женщине, которая несёт сосуд, полный муки, (и) идёт удаляющейся дорогой. Ручка сосуда разбилась, мука рассыпалась позади неё на дороге. Она не знала (об этом), она не поняла, (как) действовать. Когда она достигла своего дома, она поставила сосуд на землю (и) нашла его пустым» (евангелие Фомы, 97).

Три важных поправки к переводу Трофимовой.

Женщина у неё идёт «удаляющейся дорогой», что в принципе не слишком осмысленно. Точнее: «женщина совершала длинный путь». Это библейский оборот (Числ 9:10, Притч 7:19). Гейтеркол удивляется, что странно: какой-такой длинный путь? В чём смысл? Да в том и смысл, что Царство Божие приближается не молниеносно, а уж навстречу ему шагать и шагать.

Кроме того, мука в данном случае может обозначать еду вообще, всякую еду. Понятно, однако, что просыпаться свойственно именно муке.

Наконец, третье предложение на самом деле звучит так: «Она не заметила этого. Она не почувствовала усталости».

Самое загадочное с точки зрения Гейтеркола в тексте – про то, что женщина не устала – как раз и есть самое понятное. Ведь пустой кувшин легче!

Участники «Семинара об Иисусе» сочли (путём голосования), что эта притча с высокой степенью вероятности относится к подлинным словам Иисуса. Соборный разум заметил, наконец, сходство этой притчи с притчами о горчичном зерне и о закваске. При этом в евангелии Фомы эта притча следует как раз за притчей о закваске.

Что смутило литературоведов, почему «почти», не «точно»? Да то же, что смущает любого читателя и что, видимо, смутило авторов канонических евангелий. У большинства сравнений, которые Иисус подбирал для Царства, общее одно — рост от незаметного к огромному. Здесь же незаметное есть, а огромного нет. Более того, незаметное тут делается ещё незаметнее и исчезает. Ну как может Царствование Божие исчезнуть?!

Так разве мука исчезла? Разве исчезает соль, подсыпанная в еду? Разве исчезают дрожжи в тесте? Разве исчезает зерно? Они растворяются в чём-то несравненно большем, это да, но вовсе не исчезают.

Так что эта притча о том, о чём притча о зерне, которое должно «погибнуть». Оно не погибает.

Именно евангелие Фомы помещает эту притчу в адекватный контекст, в серию изречений о том, где Иисус говорит о неадекватности учеников и о том, как с этой неадекватностью быть. Неадекватность учеников не в том, что Господь подобрал каких-то ниже среднего уровня. Прямо наоборот, они вполне типичны. С нами, людьми, Богу трудно, потому что мы сосредоточены на себе, а не на Нём и не на других. Эгоизм! В итоге у нас фильтр на восприятии всего, что нам сообщают. Выход один: рассыпать слова, проповеди, поучения максимально широко. Как сеятель в евангельской притче. Казалось бы, столько уйдёт в отходы? Да кто ж знает!

В этой проповеди открытости много странного, дикого. А много такого, что очень нравится – ведь в этом ряду и про «не бросайте псам». Так приятно назвать врага псом и свиньёй. Так это не о враге, это обо мне! Это передо мной бессмысленно бисер метать! Так Бог ещё добрый, мечет – но не передо мной одним. Я хочу, чтобы Он на мне, таком из себя верующем, сосредоточился, принёс мне цельный пирог – а Он по дороге всё рассыпает. Как мальчик-с-пальчик. Зато по этим рассыпанным крупицам муки за Ним придут в Его Дом, в Дом Божий, все люди…

98. Христианское харакири

«Иисус сказал: Царствие Отца подобно человеку, который хочет убить сильного человека. Он извлек меч в своем доме, он вонзил его в стену, дабы узнать, будет ли рука его крепка. Тогда он убил сильного» (евангелие Фомы, 98).

Ещё одно изречение в серии, посвящённой кажущейся бесцельности, непрагматичности Дела Иисуса. «Дело Иисуса» — это ровно то же, что «Царство Отца». Спасать людей — помилуйте, это ж воду решетом носить! Сражаться со смертью — как рубить туман. Ну, родился, проповедовал, умер. Что, очень осмысленно? Ах да — воскрес, поднялся над нашим уровнем и только дышит нам в затылок, в спину, в душу. Впечатляет? Поздравляю — вы верующий, если впечатляет. А так — ну, воскрес… И что?

Женщина, которая высыпала всю муку из кувшина… Сеятель, который разбросал семена куда попало… Ростовщик, который наодалживал деньги беспробудным пьяницам, которые ни в жисть не вернут… Человек, который воткнул меч в стену собственного дома, а не в живот врагу — и тем самым победил!

Отличная иллюстрация к заповеди «подставь щёку». Если у тебя есть меч, сделай себе харакири.

Притча не просто продолжает серию, она добавляет новый поворот темы. Человек, вонзивший меч в стену собственного дома, совершает самоубийство — как и человек, который подставит щёку. Ведь дом – это четвертое тело человека (второе – жена или муж, третье — одежда). С царём, который идёт на превосходящего противника, это не так ясно. Тем не менее, все в ту эпоху – даже евреи – знали Александра Македонского, знали и пошлую военную мудрость (военное всегда пошлое, слишком уж ниже пояса) о том, что надо смириться с фактом своей возможной, даже обязательной гибели, чтобы победить врага. Отсюда дембельские мифы о берсеркерах, безумных кавказцах или арабах, в общем – о враге, сумасшедшем настолько, лишённом инстинкта самосохранения настолько, что его почти невозможно победить.

Между прочим, члены «Джизус семинар» проголосовали (что ещё раз показывает недопустимость применения демократии в науке) за то, что изречение у Фомы – не подлинное. Трижды голосовали. Тогда и рассказ о Давиде и Голиафе неподлинный.

Конечно, встаёт вопрос, почему притча не вошла в четвероевангелие. Ну, во-первых, не исключена случайность. Во-вторых, возможно, именно потому, что она ничего нового не добавляет. Да, отвага, да, благоразумное неблагоразумие, когда человек полагается не на себя, а исключительно на Бога.

Кстати, а можно ли было «убить» дом? Предполагается, что меч войдёт в стену (саманную) или что меч сломается? А это зависит от того, из чего сделана стена, а из чего – меч. Любопытно, что оба варианта могут вести к призыву надеяться на Бога. Конечно, если ломается меч, притча становится ярче – на врага надо идти безоружным. Пойми, насколько безнадёжное твоё дело – и оно перестанет быть безнадёжным. Большинство-то людей заниматся умеренно безнадёжными делами, поэтому так часты проигрыши. Чтобы недалеко ходить – бороться с коррупцией власти дело не очень безнадёжное. Коррупция победима, как в очень демократическом обществе (путём запуска сотен различных правовых механизмов), так и в очень деспотическом (путём сталиноидных репрессий).

Вот бороться с деспотизмом всесильной власти с атомной бомбой – безнадёжно. Именно поэтому это дело стоющее. Как говорил один герой Стругацких – кстати, подчёркнутый римо-католик, великий инквизитор – бессмысленно решать задачи, у которых есть решение, надо искать решения задач, у которых решение несомненно отсутствует. Тем более, стоит бороться с господством смерти в жизни, но делать это, разумеется, не «в лоб».

Тоньше надо работать, тоньше. Вот это «тоньше» и есть Христос.

99. Разожми!

«Ученики сказали ему: Твои братья и твоя мать стоят снаружи. Он сказал им: Те, которые здесь, которые исполняют волю моего Отца, — мои братья и моя мать. Они те, которые войдут в царствие моего Отца» (евангелие Фомы, 99).

Редкий случай: литературоведы единодушны в том, что этот отрывок по смыслу идентичен аналогичным текстам Марка, Матфея и Луки.

Впрочем, Гейтеркол не удержался и добавил всё-таки, что речь может идти о критике иерархичности, характерной для античной семьи (семьи как дома, «откос»), но неизвестно, было ли движение, памятником которого является евангелие Фомы, эгалитарианским. Ну да, неизвестно. Неизвестно ещё, является ли евангелие Фомы памятником какого-то особого движения. Гейтеркол ещё и уравнивает «исполнять волю Отца» с «познавать» — что ж, возможно, только это не то «познание», которое отличает гностика от христианина. Это общая почва для самых разных культурных движений.

Никаких оснований видеть тут борьбу с традиционным семейным укладом не имеется. Откуда следует, что мать или братья были «главнее» Иисуса? Ниоткуда. Вообще, каков подтекст вопроса — предлагают Иисусу выйти к родным или предлагают Иисусу пригласить родных в дом? У Марка первый вариант: родные посылают позвать Иисуса. Семья зовёт!

Есть в тексте некоторые неявные странности. Люди сидят и слушают проповедь — слушают! Слушать — это «исполнение воли Отца»? В других случаях Иисус никогда так не говорил. Видимо, отказываться слушать («нет пророка в своём отечестве») — нехорошо, хотя слушать и следовать — необходимое условие, но не достаточное. Пирамидка потребностей Бога в людях. Чтобы следовали, чтобы следовали и слушали, чтобы следовали, слушали и делали.

Интереснее посмотреть нас контекст. У Марка перед этим рассказывается о том, как Иисуса обвиняют в изгнании бесов силой вельзевула. Иисус отвечает — не без юмора — что, если уж сатана восстал против сатаны, то ему конец. «Не без юмора», потому что все понимали, что какой уж там конец сатане… Вот Иисусу точно будет конец... Тут и произносится про семью, дом, страну: «если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот» (Мк 3:25).

После такого эпизода рассказ о родных по крови и родных по духу оказывается проповедью о единстве именно по духу. Да, есть в мире зло, сильное, цельное в своей «заединщине», безликости. Можно спасаться от зла, организуясь в аналогичную безликую силу. А можно — в Боге.

Можно ли в этом эпизоде у Фомы увидеть связь с предыдущим текстом? Да! Перед этим одно за другим идут изречения и притчи, призывающие к остро парадоксальному, юродивому поведению. Хочешь проповедовать всему миру — сломай мегафон, не пользуйся стадиона и интернетом. Шепчи.  Хочешь победить зло — убейся об стену, попрощайся с оружием. Хочешь с толком потратить деньги — отдай их пьянице.

Так и тут, возможно, речь о том же. Есть у тебя семья? Откажись от неё. Это очень настойчивая нота в Евангелии. Семья — единственное богатство бедняка. Для многих и тогда, и сегодня деньги — вот братья, сёстры, жены, дети, мать и отец. Деньги. Акции. В общем, «активы». Слово-то какое: «ак-ти-вы». Означает ровно то же, что «дела». Активные для себя и активные для Бога.

Бог — Иной. Образ Божий в человеке — это Иное в человеке. Это какая-то такая активность, которая может показаться пассивностью, даже небытием. Только вот в разгар нашей активности, в круговороте нашего замечательного бытия, то и дело накатывает тоска, и эта тоска — не Бог, и это тоска не о Боге, но эта тоска звоночек: то, что кажется пределом, вовсе не предел. Тиски, и чем больше мы крутим винт, тем сильнее давят тиски. Вот о том и говорит постоянно Спаситель: разожми! Не бойся выпасть — бойся раздавить и быть раздавленным тисками горизонта, за которым ничего нет.

100. Банк человечности

«Иисусу показали золотой и сказали ему: Те, кто принадлежит Цезарю, требуют от нас подати.

Он сказал им: Дайте Цезарю то, что принадлежит Цезарю, дайте Богу то, что принадлежит Богу, и то, что мое, дайте это мне!» (евангелие Фомы, 100).

Изречение было популярно настолько, что встречается и вне канонических евангелий как отдельный афоризм, не относимый к Иисусу.

 Например, в «Изречениях Секста»: «Воздавай строго мирское миру, а Богу – Божье. Считай, что душа твоя имеет от Бога залог» . Только более точный перевод «душа твоя дана тебе Богом в заклад» (τὰ μὲν τοῦ κόσμου τῷ κόσμῳ, τὰ δὲ τοῦ θεοῦ τῷ θεῷ  κριβῶς  ποδίδου). Человек — депозит Божий! Тут, конечно, «Богу — Богово» приобретает особое звучание.

У Фомы бросаются в глаза два отличия: не динарий, а золотая монета, ауреус.  Ауреус равен 25 динариям! Но и евангелист Матфей тоже то и дело заменял корректные денежные суммы Луки на совершенно фантастические, подчёркнуто нереальные таланты.  Это поэтический приём.

Интереснее, конечно, добавление «что мое, дайте это мне». Сторонники гностичности текста выводят из этого, что перечисление идёт от низшего (кесаря) к высшему (Иисусу), значит, «бог» здесь — злой демиург. Очень нужно найти демиурга — он в евангелии Фомы не упомянут ни разу, а гностицизм без термина «демиург» как марксизм без классовой борьбы. Тем не менее, такое понимание не стыкуется со всеми другими упоминаниями Бога у Фомы. Так что Иисус всё-таки не ставит себя выше Бога. Ставит ли Он себя тут наравне с Богом?

Слово «подать» тут носит общий характер, как у и Луки «форос», тогда как у Марка и Матфея речь идёт о κῆνσος, это подушный налог.

Наиболее радикальное отличие не в том, что Фома добавляет, а что у него отсутствует. Нет про изображение на монете. Это очень важно. Вариант с изображением — глубоко остроумный ответ, в стиле многих других «канонических» высказываний Спасителя. А так — совершенно непонятна логика. Гейтеркол вынужден предположить, что Иисус рассматривает монету как часть «экономики империи», а экономика империи принадлежит-де императору. Это решительный анахронизм. Никто в античность не мыслил ни о деньгах, ни об императорах. Монета принадлежала тому, у кого она была. Заявить, что монета принадлежит тому, чей на ней профиль — шутка и только шутка. Более того, эта шутка имела смысл только, если на монете был профиль Тиберия, а не покойного уже Августа. Так что вариант Фомы, увы, показывает, как даже яркий образ способен стать жертвой эффекта испорченного телефона.

Если же пытаться как-то разделить — что нужно отдавать Богу, а что Сыну Божьему… Деньги Иисусу точно не нужны. Всё, что Ему нужно, перечислено в знаменитой проповеди о Суде. Ему нужно есть — корми голодного. Ему нужна свобода — навести заключённого. Спаситель потому Спаситель, что Ему нужно всё, что нужно мне, нам, каждому и всем. Он делает Себя нашим заложником, нашим закладом. Человек — не депозит Божий более, а прямо наоборот: в Иисусе Бог — депозит у людей, вложен в человечество и распределён по миллиардам держателей человечности. 

101. Ненависть ненависти, любви - любовь

«Тот, кто не возненавидел своего отца и свою мать, как я, не может быть моим [учеником], и тот, кто [не] возлюбил своего [отца и] свою мать, как я, не может быть моим [учеником]. Ибо моя мать […] но поистине она дала мне жизнь» (евангелие Фомы, 101).

Пропуск не очень большой. В него не вставить то, что пытаются сделать сторонники гностичности Фомы, например «моя мать, которая родила меня телом». К тому же «поистине» соответствует коптскому слову, которое может быть переведено и как «подлинно», «подлинная», «настоящая». В оригинале «но … подлинно … дала жизнь».

То есть, наиболее повреждена именно та часть афоризма, которая отсутствует у Матфея (10:37) и Луки (14:26).

Если считать, что тут должен быть «гностицизм», то можно предположить, что мать по плоти противопоставляется матери «настоящей». Тогда эта «подлинная мать» - Дух. Поскольку в иврите «дух» женского рода, получается очень красиво.

Но в первой половине ведь есть ещё одно дополнение против канонического текста: надо полюбить не только мать, но и отца. Хотя у Фомы изречение идёт за фразой, которая в каноническом тексте связана с приходом к Иисусу только Марии и братьев, тут упоминается отец. Значит, речь не идёт о духе.

При этом надо понимать, что вообще женщина в древнем мире рассматривалась как наседка, инкубатор, где попросту дозревает маленький человек, помещённый туда мужчиной. Иисус не объясняет, почему надо любить отца, но считает необходимым объяснить, почему надо любить мать. Она же всего лишь выносила жизнь, которую дал зародышу отец? Э нет, утверждает Иисус, она подлинно дала жизнь. В каком смысле?

Объяснений может быть несколько. Если связать это изречение с утверждением «кто исполняет заповеди, тот моя мать» - то мать даёт жизнь тем, что исполняет заповеди. Что вполне разумно. Воспитывает примером. Учит любить - пока отец в поле, настоящем или бранном.

Ненавидим за одно, любим за другое. Что тут загадочного? Ненавидим, если мешают идти к Богу, любим, если помогают идти к Богу. Великое «если». Что ж, Матерь Божия мешала Иисусу? Когда хотела остановить Его - да, конечно. Он проповедовал людям - но как кормящий голодного кормит Христа, так Христос, проповедующий людям, спасает Бога в этих людях, пробуждает и насыщает образ Божий в них.

Мария тут, безусловно, не похожа на римский идеал матери, перекочевавший и в римское христианство: стоическая матрона, которую бесполезно шантажировать детьми. Сама на казнь приведёт и в спину подтолкнёт. Мария - просто мать. Боится. Надеется, что Бог может спасти Израиль, не убивая Её Сына. Так Бог и не убивает, люди убивают. Израиль убивает спасителя Израиля. Что, убить Израиль? Тогда будет спасён Спаситель, только спасённых уже не останется. Такой вот парадокс бессильного всемогущества любви. О нём полезно помнить, когда мы начинаем спасать ближних ценой не столь ближних. Спасать самых любимых ценой не самых не любимых. Так из этого вся жизнь и состоит… Точнее, из этого состоит смерть, а вот жизнь состоит из любви, которая любит не только своих, но любит всех. Эта любовь есть в каждом, и поэтому каждого можно ненавидеть за находящийся в каждом человеке потенциал ненависти, а нужно любить за потенциал безграничной любви. И кто этому научит, как не мать?

102. Между Богом и собакой

«Иисус сказал: Горе им, фарисеям! Ибо они похожи на собаку, которая спит на кормушке быков. Ибо она и не ест и не дает есть быкам» (евангелие Фомы, 102).

Мысль та же, что в Мф 23:13 и Лк 11:52, но выражена через другую поговорку. Не «взяли ключи и никого не пускают», а «собака на сене». Впервые «собака на кормушке» появляется во II веке у сатирика Лукиана Самосатского и у Страбона Сардинского, только у них вместо быка лошадь. Забавно, что в Средние века Лукиана переписывали, при всей его фривольности и саркастичности, но сочинили, будто его растерзали собаки за хулу на Церковь.

Версия Лукиана ярче, у него собака лает, отгоняя всех от роз, на которых лежит. Даже если розы без шипов — а впрочем, почему без шипов? Это же сатирик пашет, у него не просто глупое животное, а очень жадный человек, которому буквально «и хочется, и колется».

В V столетии афоризм превращается в басню, записана она была Гесихием Александрийским.

У Луки фарисеи владеют ключами от Царства, но не отпирают, у Матфея фарисеи просто перегородили вход в Царство. Стоят и мешают пройти. В 39 афоризме Фомы фарисеи и книжники — с ключами, но не от Царства, а от «знания».

Следует из этого, что всё евангелие Фомы — про знание как нечто, противоположное христианству? Скорее, синонимичное Царству.

 Сторонники гностичности Фомы спорят, кто имеется в виду под фарисеями: иудеи или христиане. Спор беспредметный. У каждого поколения, у каждого вероисповедания, у каждого мировоззрения есть свои фарисеи, не надо за чужими охотиться.

Где двое или трое, там и фарисей среди них. Бывает, что где двое или трое гностиков, там двое или трое фарисеев среди них. И среди христиан, и среди атеистов, и среди агностиков всегда есть место подвигу: встать и не замечать, то стоишь на проходе. Или замечать и гордиться тем, что мешаешь другим пройти. Ну как же — дураков надо учить, а не пускать в рай. Если пускать всех без разбору, они же ноги на стол, они загадят всё и затопчут!

Возможно… Но лучше пусть затопчут, чем Царство Божие сгниёт без употребления. В общем, просьба не жаловаться, если вдруг Бог уйдёт из Царства Божьего. Собственно, Бог уже ушёл — в Вифлеем, в Назарет, на Голгофу. Он просил приготовить Себе дорогу, а не слушателей. Со слушателями Он сам как-нибудь разберётся, без посторонней помощи. Ах, содержания не бывает без формы? Ну вот и займёмся содержанием, а формы сами нарастут. А то как дети, честное слов, с формочками в песочнице. Причём, в пустой. Песок давно улетел, унесённый Духом Святым. Золотой песок Царства Христова.

103. Поищи разбойников — найдёшь Бога

«Иисус сказал: Блажен человек, который знает, [в какую пору] приходят разбойники, так что он встанет, соберет... и препояшет свои чресла, прежде чем они придут» (евангелие Фомы, 103).

 Прямые скобки отмечают на пропуск, а не вполне ясное слово «мерой» — «часть». Слово может обозначать и место, и время. Куда нагрянет опасность или когда нагрянет опасность. Афоризм у Фомы встречается в более полном виде (21), есть он и у Мф 24:43, Лк 12:39. Гейтеркол считает, что сходство с Мф и Лк не такое очевидное, как с дублетом у самого Фомы, но не уточняет, почему он так считает.

«Препояшет чресла» это идиома, которая часто встречается в Библии и означает «подготовиться». Реального пояса абсолютно не подразумевалось, тем более, с мечом.

Вот там, где у Трофимовой отточие, в оригинале всё-таки слово разобрали — слово «цар», корень слова «царство». Не вполне ожидаемо, потому что разбойники («лестесы») на царство не нападают. То есть, конечно, нападают, но тогда их зовут иначе: «проклятые интервенты», «международные террористы» и т.п.

Впрочем, восприятие своего дома как своего государства, когда муж — «господин», жена — «госпожа», царь и царица в своих четырёх стенах, явление абсолютно естественное и распространённое, кажется, всюду.

«Гностических» толкований этого места можно придумать сколько угодно, в том и проблема. Призыв к бдительности тут на первом месте, а уж кто враги — «мир» (как у Фомы, 21), собственное тело, жена, дети, книги, фарисеи — да что угодно подставить, до собаки дворника, чтоб ласкова была.

Конечно, ничего специфически гностического, иудейского или христианского в этом изречении. Бди! Вот что отличает афоризм именно в этом виде от других вариантов, так это слово «блажен». Оно сразу вносит привкус иронии. Как было бы удобно заранее знать, когда конец света. Вызывайте пожарных за 12 минут до начала пожара! То-то столько людей решали, что им это известно. Но точно известно одно: невовремя! Всё невовремя, всегда не к месту. «Наконец-то я нашёл время и место», по анекдоту.

Искушения всегда неожиданны, на то они и искушения. Ожидаемая неожиданность. Удивляться надо, если искушений и испытаний нет — уж не близка ли смерть? Покойнику ничто и никто не угрожает.  А главное — внимательность не избирательна. Если человек внимателен к жизни, он увидит не только банановую шкурку на асфальте, он увидит и Солнце, и проблеск Бога в глазах прохожего, и как другой тебе радуется, — всё то, что делает жизнь тем, ради чего стоит не спать. Внимательным надо быть прежде всего к Тому, кто сильнее разбойников, тогда и разбойники не страшны. Вот об этом и сказано «не введи на во искушение»: не введи нас в мир, где одни искушения, а Тебя нет!

Грех от греха, Бог от Бога

«Они сказали [ему]: Пойдем помолимся сегодня и попостимся. Иисус сказал: Каков же грех, который я совершил или которому я поддался? Но когда жених выйдет из чертога брачного, тогда пусть они постятся и пусть молятся!» (евангелие Фомы, 104

То же у Марка 2:18-20, Матфея 9:14-15, Луки 5:33-35.

 При этом у Марка и Луки говорят неопределённые люди», а вот у Матфея «ученики Иоанновы».

Отличие в том, что у Фомы есть ещё изречение 14:

«Иисус сказал: Если вы поститесь, вы зародите в себе грех, и, если вы молитесь, вы будете осуждены, и, если вы подаете милостыню, вы причините зло вашему духу».

Но понятно, что ту налицо «фигура речи», преувеличение, призванное, как говорили наши предки, «шокировать», а как говорят наши потомки «сломать матрицу». Экзистенциальный шок ради экзистенциального выздоровления.

Можно поститься, молиться, подавать милостыню, можно. Были бы деньги.

Главная проблема в другом: почему в разрешении поститься и молиться говорится «они», а не «вы». Седельберг считал, что тем самым разрешение на молитву не относится к Иисусу и Его ученикам. Настоящий гностик на костёр взойдёт, но молиться не будет! В ленинскую партию вступит, но будет есть колбасу день и ночь, ночь и день! Если, конечно, партия оставит ему колбасы.

Точно так же непонятно, как это — Жених выйдет из чертога брачного? Брачный чертог это символ всего самого лучшего, высшего и светлого, и вдруг — выйдет? Что за самоизгнание из рая? На это есть такое толкование, что это выражение типа «когда Дунай потечёт вспять». Никогда Жених не бросит невесту, никогда нельзя молиться.

В евангелии Филиппа есть место, схожее с этим: «Сеющий зимой, пожнёт летом. Зима это мир, лето другой век [эон]. Давайте сеять в мире, чтобы могли пожать летом. Потому нам следует не молиться зимой» (52: 25-33).

Главное, видимо, всё-таки не в том, как понимать «брачный чертог», а в том, кто задаёт вопрос. Марк, Матфей и Луки — явно имеют в виду, что вопрос задан не учениками, а посторонними. Теми, кто не признаёт в Иисусе машиаха. Иисус отказывается:

«И сказал им Иисус: могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених? Доколе с ними жених, не могут поститься» (Мк 2:19).

То есть, если в притчах Иисус описывает свадебный пир как нечто будущее (мудрые и немудрые девы), то тут символика другая: свадебный пир уже идёт, Иисус жених, апостолы друзья жениха, не вытаскивайте жениха со свадьбы. На Голгофу Жених пойдёт, а на демонстративный, показной, коллективный акт набожности — увольте. Тем более, что пост и молитва это демонстративное, публичное и коллективное раскаяние в грехах. А чего каяться, если не согрешил?

В сущности, предложение пойти и попоститься — это замаскированный упрёк: «Чего ты из себя красну девицу строишь? Ты такой же как все, прах от праха, г… от г… Ишь, машиах…».

А вот прах от праха и так далее — да, но ещё и Бог от Бога. Не может быть? Да, конечно, не может быть. Но вот есть же!

105. Кому Бог не Отец, тому Дух Божий не Мать

«Иисус сказал: Тот, кто познает отца и мать, — его назовут сыном блудницы» (евангелие Фомы, 105).

Самого Иисуса называли сыном блудницы, причём ещё до талмудических времён (у Тертуллиана, Spect. 30, а это конец II  века — «quaestuariae filius»). Поскольку ученик не выше учителя, то и христиане заслужили такого прозвища. В конце концов, это всего лишь «сукин сын» на древний лад. Как говорил прусский король Фридрих, пытаясь остановить бегущих с поля битвы солдат: «Вы что, сукины дети, вечно жить захотели?» На что христианин должен радостно ответствовать: «Так точно, ваше величество!» А вечно жить означает вечно не убивать.

Современник Спасителя египетский еврей Филон, который часто называл язычников-политеистов «порнами», имея в виду, что они считают своими отцами многих богов, а истинного Отца не знают.

Коптский язык тут очень категоричен: речь идёт не о любых отцах и матерях любого человека, а о каком-то определённом отце и определённой матери, так что можно даже писать с большой буквы. Отец — Бог, но Мать? Астарта какая-нибудь?

Всё намного проще, и вовсе не требуется привлекать гностицизм. Знаменитая беседа Иисуса с Никодимом и слова о втором рождении, рождении от Духа — кто такой Дух, если Он рождает? Дух — Мать верующего. Это нарушение монотеизма? С точки зрения иудаизма времён Христа — вовсе нет. Это была нормальная, полнокровная, живая религия, не боявшаяся говорить без оглядки на фанатиков-начётчиков, не чувствующих языка.

Так что не надо бояться оскорблений и обвинений в «либерализме», «подрыве основ»и пр. Разумеется, не надо бояться, если я уверен в том, что рождён от Духа Божия, а не рожаю от нечего делать всякие завитушечки. Да и не о словах речь, а о делах. Не надо бояться подставлять щёку, не надо бояться быт человеком особой — мирной — породы. И бл…дьим выродком назовут за отказ воевать — и не только в армии, и похуже придумают, но ничего — надо потерпеть, потому что, переиначивая полковничью остроту, кому Дух не Мать, тому Бог не Отец, а Дух не Мать тому, кто подымает руку или хотя бы голос на других детей Духа, а эти другие дети — не другие верующие, а все люди. Все — и неважно, считает ли человек, что источник его жизни («мать») это случайная комбинация молекул, или великая национальная культура или ещё какое-то в высшей степени промежуточное, а то и фальшивое звено.

Дух Святой есть Мать всего человеческого в каждом человеке, и родиться от Духа Святого не означает что-то приобрести, чего нет у других, а означает увидеть в себе и в других человечность как дар Божий, изумиться и учиться жить в новом мире, где все — твои братья и сёстры в Духе, как бы эти братья и сёстры тебя ни чехвостили. Ради Мамы можно и простить!

106. Сукины дети для чужих, настоящие люди для Своего

«Иисус сказал: Когда вы сделаете двух одним, вы станете Сыном человека, и, если вы скажете горе: Сдвинься, она переместится» (евангелие Фомы, 106).

В переводе Трофимовой не только напрасно «сын» написано с большой буквы. Это ко многому обязывает, это истолкование слова, в оригинале, конечно, никаких заглавных букв нет. Более того, в оригинале множественное число: «вы станете сыновьями человека», «сыновьями человеческим».

Конечно, вспоминается Марк:

«Имейте веру Божию, ибо истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: «поднимись и ввергнись в море», и не усомнится в сердце своём, но поверит, что сбудется по словам его, — будет ему, что ни скажет» (Мк 11:23).

Впрочем, и в Фоме есть почти тождественная фраза:

«Иисус сказал: Если двое в мире друг с другом в одном и том же доме, они скажут горе: Переместись! — и она переместится» (48).

Для сторонников гностичности Фомы (даже для умеренного, как Гейтеркол) тут сразу три гностических темы: совершенствование гностика, обретение им изначального единства, подлинной человечности («сыны человеческие) и господство над физической реальностью.
 всего с последним: в канонических евангелиях разве речь о господстве над физической реальностью? Нет. Метафора и метафора, понятная и красивая.

С чего вдруг надо полагать, что у Фома речь идёт о буквальном распоряжении горами? Разве Адам распоряжался горами? Нигде об этом в Библии не сказано ни слова. Гейтеркол ссылается на Быт 1:26, 28, но там только о господстве над животными. Ссылается на Дан 7:13-14, но там о горах ничего, там не о животных — только о господстве над народами, царствами.

Что до «изначального единства», то Библия говорит о единстве мужчины и женщины, но отнюдь не о некоем единстве двух мужчин в абстрактном человечестве. Тем более, что число-то всё же множественное — не «станете человеком», а «станете людьми».  «Сделать двух одним» — ровно о том же и в том же стиле, как у апостола, говорящего о Церкви как о едином теле. Да будут все едино.

 М.Гроссо отметил, что «сыны человеческие» тут вполне могут быть отсылкой к предыдущему афоризму, где Иисус предсказывает, что Его последователей будут звать «сынами блудницы». Это чрезвычайно изящное наблюдение: не надо бояться, что вас отвергают люди, главное, вы друг с другом не ссорьтесь, между собой будьте в мире.

107. Симметрия любви

«Иисус сказал: Царствие подобно пастуху, у которого сто овец. Одна из них, самая большая, заблудилась. Он оставил девяносто девять (и) стал искать одну, пока не нашел ее. После того как он потрудился, он сказал овце: Я люблю тебя больше, чем девяносто девять» (евангелие Фомы, 107).

Эта же притча у Мф 18:12-14, Лк 15:3-7. 

Гностические толкования видят в 99 овцах небесный мир, «плерому», а в заблудшей овце — душу, заточённую в материальном мире. Толкования современных антиклерикалов: человек должен против течения, против большинства. Возможно, и должен (хотя не всегда же большинство неправо), но тогда зачем пастух ищет этого героя? Он же возвратит его в душный мир большинства, разве это спасение?

У Фомы есть и другие притчи об избрании. Одна о жемчужине (76), ради которой можно всё продать. Вторая (8) о рыбаке, который поймал много рыб, но мелочь выпускает, а оставляет крупную. Понятно, что тут сходство сугубо внешнее — ведь отсутствует убегание. Пастух не прогоняет прочь 99 овец, не продаёт их ради поиска одной. Уравнивать «продать», «выбросить» с «оставить» решительно невозможно. Тем не менее, Гейтеркол это делает, да ещё безо всяких аргументов заявляет, что сопоставлять притчу с синоптическими вариантами «опасно»). То есть, пастух не Бог, а верующий, стремящийся к Богу. Бог — знание о Боге, спасение — это как раз заблудшая овца. 

При сопоставлении варианта Фомы с синоптиками очевидно, что у синоптиков добавлено про критические условия, в которые попала убежавшая овца. Это ясно, потому что добавлено по-разному: у Матфея она убежала в горы, у Луки в пустыню. У Фомы этого ничего нет, а добавлений три: в начале — «Царство Небесное подобно…» Это малозначительное добавление, потому что такими же словами начинаются притчи с очень разным смыслом. Добавлено про то, что овца лучшая, самая тучная, крупная, ценная, и добавлен конец про «я тебя больше всех любви». Добавлено или было в оригинале? Как ни странно, это не так уж важно. Всё равно очевидно, что одна овца не дороже 99. 

Про любовь — если и добавление, то очень интересное, если было изначально, тем более интересно, потому что означает, что изначально предполагалось недоумение читателя: как можно бросить 99 овец ради одной, сколь угодно толстой? Это недоумение человека, который намного ближе ко временам Христа чем современные люди и всё же реагирует, как и мы. Не думает, что пастух позаботился защитить оставленных овец — об этом в притче ничего не сказано, это не имеет значения. Хоть бы и погибли, пастуху это неважно! Другое дело, что он не собирается и убивать этих овец — то есть, они не символ чего-то ненужного, гнусного, «материального», которое опасно для «духовности». 

Ещё одно, второстепенное добавление (возможное) в текст — слова о том, что пастух «утрудился». Возможно, тут аукнулся спор о том, является ли трудом, работой доставание овцы из ямы в субботу.

Вообще образ пастуха как обозначение именно Бога настолько глубоко укоренён в Библии, что было бы странно предполагать, что его вдруг приложили к людям. Тонкость в том, что Бог человеку противоположен, а любовь — одна и для Бога, и для человека. Богу есть, чем пожертвовать для человека — Своей инаковостью, Своей неотмирностью, Своим бессмертием, в конце концов. Человеку тоже есть, чем пожертвовать. Насколько эта притча передаёт порыв, стремление к другому (а «оставить» это просто приём для передачи ощущения порыва), настолько она и о Боге, и о человеке, который оставляют, в конце концов, каждый самого себя, лишь бы другой не пропал. 

108. Быть христианином или быть Христом?

«Иисус сказал: Тот, кто напился из моих уст, станет как я. Я также, я стану им, и тайное откроется ему» (евангелие Фомы, 108).

Изречение кажется очень загадочным только с непривычки. Если всмотреться, то тут три идеи, совершенно типичные для Евангелия. Иисус — источник, вода жизни вечной. Иисус можно и нужно «подражать», «следовать» за Ним. Вера в Иисуса открывает Бога, тайны вечной жизни.

Даже выражение «я стану им» имеет аналоги если не в евангелиях, то в посланиях апостолов. Собственно, Рождество и есть «я стану им». Бог вочеловечивается.

Идею познания истины как чего-то, что связано с самопознанием и с познанием другого, с отождествлением себя и другого можно найти не только у христиан-гностиков, но и в античной культуре в целом. В русском православии ХХ века идея стала известна как «обожание» (ὁμοίωσις θεῷ).

При этом некоторые исследователи не удержались и стали увязывать идею тезиса и тем, что у Фомы было прозвище Близнец. Это даже не столько прозвище, сколько значение имени «Тома» на арамейском языке. Но именно в евангелии Фомы этот каламбур попросту не упоминается, даже нельзя утверждать, что под Фомой имелся в виду именно Фома Близнец, в церковной традиции более известный как «Неверный». Если придавать мелким деталям огромное значение, можно дофантазироваться и до того, что желание Фомы «вложить персты» в раны Иисуса делает его реинкарнацией Моисея, который ударом жезла о скалу должен был источить воду для жаждущих.

Насколько «обожение» христианская идея? В ходе споров некоторые богословы делали теозис самым главным в христианстве, другие напрочь отвергали. Ириней Лионский во II веке был настроен саркастически и обвинял Марка в том, что тот совращает женщиной, обещая им неслыханное:

«Желаю, чтобы ты причастилась моей Благодати, ибо Отец всего сущего непрерывно созерцает Ангела, стоящего перед его лицом. Место Величия находится в нас: нам следует пойти вместе. Получи от меня и через меня Благодать. Укрась себя как невеста, ожидающая жениха, так чтобы ты смогла стать мной, а я тобой».  «Ut sis quod ego et ego quod tu».

Те же слова на греческом были в евангелии Евы, отрывок из которого сохранился в цитате Епифаний: «Я стоял на высокой горе и видел высокого мужчину и другого невысокого. И я услышал подобие грома. Я приблизился и слушал, и он заговорил со мной и сказал: «Я это ты, а ты это я» — «ἐγὼ σὺ καὶ σὺ ἐγώ».

Красивее всего в евангелии Филиппа, где сказано,: что помазание превращает христианина в Христа. Но ведь это ровно то же, о чём в евангелии от Матфея Иисус говорит как о награде за любовь к врагам: «да будете сынами Отца вашего Небесного» (Мф 5:45), а у Луки : «будете сынами Всевышнего» (6:35).

Так что «напиться из уст моих» это не какие-то магические формулы узнать, а просто перестать называть людей нелюдями, сволочами и дураками, а если кто-то треснет по шее, подставить другую.

Тайна ненасилия. Тайна мира, Тайна любви. Что, трудно быть таким Богом? В громовержцы не терпится? А вот потерпи… На громовержца найдётся громоотвод, а любовь сквозь любые громоотводы прорывается. Гром и молния Юпитера делают из человека кучку пепла, а любовь Божия — Бога.

109. Христос — Божья подстава и Божья глупость

«Иисус сказал: Царствие подобно человеку, который имеет на своем поле тайное сокровище, не зная о нем. И [он не нашел до того, как] умер, он оставил его своему [сыну]. Сын не знал; он получил это поле (и) продал его. И тот, кто купил его, пришел, раскопал (и) [нашел] сокровище. Он начал давать деньги под проценты [тем, кому] он хотел» (евангелие Фомы, 109).

Стивен Дэвис (8 глава) отмечал, что 96 афоризм прямо запрещает давать деньги под проценты. Почему же тут и в следующем изречении отношение к богатству положительное? 110 афоризм («Иисус сказал: Тот, кто нашел мир (и) стал богатым, пусть откажется от мира!») перекликается с 81-м: «Иисус сказал: Тот, кто сделался богатым, пусть царствует, и тот, у кого сила, пусть откажется».

«Сила» — это ведь «власть» в греческом тексте. 

Дэвис предлагает вспомнить страстную полемику апостола Павла не вполне понятно с кем (в послании Коринфянам):

«Вы уже пресытились, вы уже обогатились, вы стали царствовать без нас. О, если бы вы и в самом деле царствовали, чтобы и нам с вами царствовать!» (1 Кор 4:8).

«Обогатились» — то есть, уже готовы учить других («давать деньги в рост»).

Может быть, Павел спорил именно с теми людьми, чья позиция отразилась в евангелии Фомы? Вполне верующие во Христа, горячо верующие, но для них Христос — это достижение, свершение, царский трон, сила и слава, а для Павла Христос — Распятый.

На самом деле, одно не просто может быть соединено с другим. Одно должно быть соединено с другим. Неофитство со старчеством. Энтузиазм начала с отчаянием конца.

Павел спорит с теми, думает, что крещение уже дало им «жизнь и смертЬ, настоящее и будущее» (1 Кор 3:22). Да не вам дано, не вы приобрели — вы даны Христу, вы приобретены Богом.

Это ровно та же фигура речи, что «не спрашивай, что страна чудес сделала для тебя, спрашивай, что ты сделала для страны чудес».

Павел по-разному выражает эту оппозицию. Он призывает не считать себя царями, он призывает и не считать себя мудрецами: «Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым» (1 Кор 3:18).

Мудрость и есть одна из основных тем евангелия Фомы. Оказывается, мудрость не только термин гностиков. Вполне иудейский термин, да и вполне греческий, общегреческий. Острое чувство в момент встречи с Богом: всё стало ясно! Мир понятен и прозрачен! Вот она, мудрость? Да, конечно, но и Павел говорит правду, когда призывает хвалиться глупостью. Всё ещё впереди!

Павел даже принципиально радуется тому, что «Христос послал меня не крестить, а благовествовать, не в премудрости слова, чтобы не упразднить креста Христова» (1 Кор 1:17).

Обращение Павла началось ведь с раскаяния в убийстве. Пусть это было всего лишь пассивное соучастие, на стрёме стоял, но страстная жажда убить — была, жгла. И вдруг — Христос. Какая уж тут радость. Павел не истину искал, а возможности расправиться с еретиками. Вдруг перед глазами — Тот, с Кем расправились. Вот почему Павел всё время говорит о Кресте, больше говорит об ужасе Креста, чем о радости веры. Не власть победы, а власть креста.

Дэвис отмечает ещё одно слово, общее у евангелия Фомы и 1 Кор.: «насыщенность», «удовлетворённость». В 1 Кор 4:8 переведено негативно как «пресытились», и правильно переведено, Павлу не по душе исчезновение жажды. Он говорит о том, что верующие напоены Христом (10:3), «напоены одним Духом» (12:13) и при этом говорит именно о крещении. Но он не успокаивает, а подстёгивает: вперёд, вперёд, впереди больше, чем позади, любовь больше любых даров, которые уже случились.

Кроме упоения, богатства, царства, мудрости есть ещё пятый образ того счастья, спасения, которое даётся верой и крещением: человек становится ребёнком. У Фомы в пяти изречениях говорится о том, что во Христе дети будут учить стариков (4, 21, 22, 37, 46). Павел саркастически называет своих коринфских оппонентов «младенцами во Христе» (3:1).

Конечно, все эти образы есть и в канонических евангелиях, как есть в них и все связанные с этими образами противоречия. Христос обещает утешить, напоить водой жизни так, что больше не будет жажды, обещает богатство, ради которого можно и нужно избавиться от имеющихся денег. И одновременно Он призывает брать крест! Говорит о неминуемости катастрофы, о том, что надо всем служить, подставлять щёку. В общем, одновременно быть змеем и голубком.

Христос пришёл бороться не с атеизмом, не с неверием в Бога, а с верой в Бога — верой самодовольной, агрессивной, надменной. Пришёл бороться не кнутом и пряником, а Самим Собой. Доборолся до распятия. Знал, на что рождался. Но вера в Христа тоже вера, и на тоже может быть и самодовольной, и агрессивной, и надменной. Какое противоядие этой сладости господства? Да вот — крест и память о кресте. Этот мотив «второго полюса» есть и в евангелии Фомы, но он слабо выражен, а вот у Павла — сильно, а сильнее всего в канонических евангелиях, где четверть текста — о Страстной Неделе. Почему? Да потому, что Христу — неделя страданий, а нам — нужно бы всю жизнь, но да уж ладно, хотя бы помнить о том, что сила Божия осуществляется в подставленном людям Христе.

110. Чтобы продать ненужное, надо найти ненужное

«Иисус сказал: Тот, кто нашел мир (и) стал богатым, пусть откажется от мира!» (евангелие Фомы, 110).

Изречение перекликатеся с тремя предшествующими:

«Иисус сказал: Тот, кто познал мир, нашел труп, и тот, кто нашел труп — мир недостоин его» (евангелие Фомы, 56).

«Иисус сказал: Тот, кто познал мир, нашел тело, но тот, кто нашел тело, — мир недостоин его» (евангелие Фомы, 80).

«Иисус сказал: Тот, кто сделался богатым, пусть царствует, и тот, у кого сила, пусть откажется» (евангелие Фомы, 81).

Во всех четырёх случаях тут ровно тот же ораторский приём, что у Марка:

«Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет её. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мк 8:34-36).

Марк подразумевает, что душу можно беречь ради «мира» («космоса»), а можно беречь «ради Евангелия». Просто «ради мира» опущено.

В популярном мультфильме кот и собака обсуждают, где взять деньги на приобретение коровы. Собака предлагает продать что-нибудь ненужное, на что кот отвечает: «Чтобы продать что-то ненужное, нужно сперва купить что-то ненужное».

Не может отречься от богатства нищий. Поэтому блаженны не всякие нищие, а нищие духом. Лиса может отречься от винограда и отрекается: «Зелен!», только цена этому отречению грош. Как грош цена самоотречению, когда «сам» ещё не имеет места быть, когда человек то самое, что нельзя произносить — «рака», «пустота» о двух ногах. Это не означает, что лишь алкоголики могут стать настоящими трезвенниками, но рождаемся все мы не трезвенниками, а никем — и для второго рождения, рождения в Духе, надо стать кем-то. Поэтому крестить младенцев можно, но надо не удивляться, а одобрительно радоваться, если это крещение никакого толку не имеет и человек всё равно проходит всю сложную беременность Богом и роды. Бывает ведь, что человек дважды вроде бы родился, а всё равно в зачаточном состоянии, а то и просто отсутствует.

111. Слепые для смерти, зрячие для Бога

«Иисус сказал: Небеса, как и земля, свернутся перед вами, и тот, кто живой от живого, не увидит смерти. Ибо (?) Иисус сказал: Тот, кто нашел самого себя, — мир недостоин его» (евангелие Фомы, 111).

«Небо и земля» — обозначение всего на свете. Космос, мир. В оригинале, правда, несколько коряво «небеса свернутся и земля».

«Свернутся» — этот раз есть и в Апокалипсисе (6:14), и у Исайи (34:4). Образ, однако, может относиться и к свитку, и к одежде: «и как одежду свернешь их, и изменятся» (Евреев 1:12). Разница та, что свитки сворачиваются сами, если их не придерживать, а вот одежда сама не скручивается, тут надо приложить усилие. Впрочем, в послании евреям «земля и небеса» ветшают и поэтому Бог их «сворачивает». Комкает как продырявившуюся тряпку.

Вопросительный знак поставлен, потому что в оригинале (коптском) не совсем ясная грамматическая конструкция. Возможно, это риторический вопрос: «Не сказал ли Иисус, что…». Ещё сложнее с тем, что Трофимова перевела как «нашёл самого себя». Сопоставление с другими текстами (Евр 5:5, 1 Тим 5:5) подсказывает такой перевод: «Кто самостоятельно нашёл себя». Кто сам себя нашёл — это нетривиально, в отличие от простого повтора «самого себя».

«Не увидит смерти», конечно, напоминает сказанное апостолам: есть некоторые, которые не вкусят смерти (Мк 9:1). В Ио 21:23 такое говорится не каким-то «некоторым», а автору, и вызывает зависть. Но в Ио 11:26 «Всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек». Любой всякий!

Тут тот же главный парадокс Христа: не умрёт тот, кто умрёт. Как зерно в земле (Ио 12:24).

Парадокс в этой фразе разгадывается описанием верующего как «живого от живого». Звучит непривычно, но тут ведь ровно та же мысль, что «примите, ешьте… пейте». Иисус — источник жизни.

Важнее, наверное, чего в этом афоризме напрочь нет. Тут не обещания, что люди не изжарятся от глобального потепления и не погибнут от очередного вируса или от столкновения земли с кометой. 

В конце концов, всякие подобные катастрофы затрагивают лишь ничтожно малую часть людей — тех, кому довелось жить в момент катастрофы. Большинство-то умерли раньше, и какая мне разница, один я лопнул со злости или нас таких много? Количество умерших не перерастает в качество.

Речь о другом шла две тысячи лет и сегодня идёт. Вокруг гром и молнии, а верующие не видят. Не замечают. Смерть настигает верующего, но верующий смерти не видит. Мы слепые на смерть, потому что мы смотрим на Бога. Если смотреть на Бога, видеть всё в Боге, то… Ну какая в Боге смерть? Никакой смерти в Боге нет, в Боге только жизнь, жизнь вечная и интересная, позвольте доложить.

112. Воскресение как наказание для тела?

«Иисус сказал: Горе той плоти, которая зависит от души; горе той душе, которая зависит от плоти» (евангелие Фомы, 112).

Дуализм духа и тела настолько общее место во всевозможных культурах и философиях, сокрушение, что дух зависит от плоти, настолько банально, что тут анализа и быть не может. Зато про то, что горе телу, которое от души, это гипер-оригинально. Цель любого аскетизма подчинить тело духу, разве нет?

Только вот что из сего подчинения воспоследствует? Вырванные глаза, оторванные руки, кастрированные пенисы, да просто жрать хочется телу, — это что? Это и есть «горе телу». Кто сказал, что оно счастливо, вися на кресте? При этом у духа есть свой интерес — бессмертие же, а телу-то что? Оно же тело, оно бессмертно безо всякого воскресения, его атомы никуда не денутся. Переселения душ нет, а переселение тел — сколько угодно, в каждом из нас куча атомов, которые побывали и в динозаврах, и в Солнце, и в прямой кишке людоеда, и в мозгах людоеда. Им по барабану.

Вполне возможно, что телесное воскресение, столь принципиальное для нас, для атомов — сущая мука, тупик, замирание на грани умирания. Но ведь воскресение — это не остановка? Просто в смертном теле атомы связаны, а в теле воскресшем даже атомы станут свободны, хотя уж как это будет выглядеть и, главное, как это будет смотреть, двигаться, говорит и т.д. — невообразимо. Но ничего, воскреснем — увидим!

113. Путешествие в себя

«Ученики его сказали ему: В какой день царствие приходит? (Иисус сказал): Оно не приходит, когда ожидают. Не скажут: Вот, здесь! — или: Вот, там! — Но царствие Отца распространяется по земле, и люди не видят его» (евангелие Фомы, 113).

Вариант евангелия от Фомы перекидывает мостик между каноническими текстами.

Матфей: «Итак, если скажут вам: «вот, [Он] в пустыне», — не выходите; «вот, [Он] в потаенных комнатах», — не верьте» (24:26).

Марк: «Тогда, если кто вам скажет: вот, здесь Христос, или: вот, там, — не верьте» (13:21, то же в Мф 24:23).

Фраза близка к сказанному у Луки:

«Быв же спрошен фарисеями, когда придёт Царствие Божие, отвечал им: не придёт Царствие Божие приметным образом, и не скажут: «вот, оно здесь», или: «вот, там». Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть. Сказал также ученикам: придут дни, когда пожелаете видеть хотя один из дней Сына Человеческого, и не увидите; и скажут вам: «вот, здесь», или: «вот, там», — не ходите и не гоняйтесь, ибо, как молния, сверкнувшая от одного края неба, блистает до другого края неба, так будет Сын Человеческий в день Свой» (17: 20-24).

Близка, но противоположна: ведь у Луки подчёркивается, что никто не будет говорить о Царстве «тут или там», а у Матфея, наоборот, подчёркиваются, говорить будут — только будут ошибаться. У Луки — Царство «внутри», у Матфея — «молния».

Это продолжение ровно той же мысли, что в 3 афоризме (она же в 18 и 51), о том, что Царство не на небе и не на земле, не вверху и не внизу, а в людях. Означает ли это, что Царства не нужно искать и не нужно ждать? Оно же у меня в душе?

Так ведь «в душе» не означает «под рукой». Человек бесконечно далёк от своей души. Душа уходит в бесконечность, а человек уходит в конечное. Уходит ежедневно, ежеминутно. Это и есть «грешные мы люди». Поэтому «да приодет царство Твоё» не означает, что Царство где-то вне — оно приходит изнутри души.

Царство Божие «внутри» (Лука), Царство Божие «всюду», «по земле» (Матфей) — это возможно именно, если Царство Божие невидимо. Что оно невидимо, если оно в душе, очевидно — не для посторонних, посторонние-то видят, что у человека есть на душе Нечто.

Для самого счастливого обладателя Царства очевидно, что никаким царством он не обладает, что он грешный человек, опустошённый, привыкший к Богу до такой степени, что, пожалуй, уже и не отличает Бога от отсутствия Бога.

Хочется не просто иметь Царство внутри себя, а ощущать, как ощущаешь биение сердце. Только сердце — моё, а Царство — не моё, Божие, потому и неощутимо мной. Если вдруг ощутимо, то надо поблагодарить Бога и поскорее избавляться от ощущения, чтобы Он послал другое ощущение (или не послал), но во всяком случае, чтобы ощущения не закрыли собой Царство.

Можно ли показать пальцем на молнию, с которой сравнивает Иисус Своё второе пришествие — пришествие уже как Царя? Вот и не надо тыкать пальцами, и не надо «ожидать», как ожидают бесчисленные эсхатоложники, вглядывающиеся, подглядывающие, указывающие на знамения. Если ждать Христа, Христос не придёт, ибо Христос приходит, когда мы станем ждать ближнего словно Царствия Божия, тогда Царство и наступает.

114. Евангелие ломки

«Симон Петр сказал им: Пусть Мария уйдет от нас, ибо женщины недостойны жизни. Иисус сказал: Смотрите, я направлю ее, дабы сделать ее мужчиной, чтобы она также стала духом живым, подобным вам, мужчинам. Ибо всякая женщина, которая станет мужчиной, войдет в царствие небесное. Евангелие от Фомы» (евангелие Фомы, 114).

Противоречит ли это изречение более известной фразе о необходимости уничтожить различие между мужским и женским (Фома, 22)? Так полагал Дэвис, а Бранкер и Шунгель ответили, что вообще тут налицо ирония. Иоганна Бранкер даже предположила, что и «царство небесное» тут употреблено с иронией, ведь Фома-111 говорит о разрушении небес, а Фома-3 говорит о том, что царство не на небе. К тому же в последних стихах Фомы говорится именно о царстве Божием, а не о царстве небесном. Правда, это несколько зыбко — канонические евангелия тоже содержат и мысль о разрушении небес, и мысль о том, что царство Божие внутри человека (значит, не на небе), но это не отказ от выражения «царство небесное», а просто использование всех возможностей языка. Важнее другое: как верно подметил Гейтеркол, если Иисус иронизирует, то и последняя фраза ирония, то есть, неправ Пётр, полагая, что женщины неполноценны, но женщины всё-таки неполноценны. Грамотно было бы продолжить иронию, чтобы последняя звучала как «Мария, став мужчиной, войдет в царство небесное, а мужчины не войдут».

Есть более изощрённые толкования: женщина должна вернуться в мужчину, образовав андрогина, каким был человек до разделения на Адама и Еву, или даже мужчина и женщина должны воссоединиться в Осирисе.

Проблема проста: есть ли тут сексизм, мачизм, женоненавистничество? В самой постановке вопроса? Если есть, то какой же Иисус великий человек или, тем более, Бог?

Величие, однако, бывает разное. Бывает величие учителей, которые поправляют детей, учат, как правильно говорить, борются с расизмом, мачизмом и прочими пороками. Это учителя, на которых держится человечество, но это учителя с маленькой буквы.

Иисус — Учитель с большой буквы, а вот величие Его — с буквы маленькой, крохотное, незаметное. Учитель взрослых, Учитель, Который не тратит время и силы на перевоспитание, Который принимает других, какие они есть — и умеет преобразить «как есть» в «как должно быть».

Если взять пример из сегодняшнего дня, то Бог не тратит силы на то, чтобы объяснить людям греховность разделения на страны-государства, необходимость единого человечества. Бог просто говорит о Стране Единства, Стране Небесной, Стране Христа, которая одновременно и в сердце, и по всей планете поверх любых границ.

Бог не говорит, что работать сборщиком налогов или быть проституткой вовсе не такой страшный грех, как это полагают ханжи, что массовые убийства совершают совсем-совсем другие персонажи, что быть палачом или солдатом намного хуже. Бог просто предупреждает: «мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие» (Мф. 21, 31).

Бог не романтик и не идеалист, рассчитывающий на то, что люди устремятся к идеалу, а по дороге придут в себя. Бог не на людей рассчитывает, только на Себя. Он Себя даёт — отдаётся в руки земного государства на Голгофе и отдаётся в душу каждого человека в благодати Духа Святого. Бог не просто указывает, где я сейчас — это делает любой хороший публицист. Бог не просто указывает, куда идти — это делает любой хороший эссеист. Бог идёт во мне, идёт, оставив Своё Царство, чтобы я не остался без Царства.

Я — мачист, женоненавистник, распутник, ворчун, драчун, садист, манипулятор. Бог — это Бог. Он только предупреждает, чтобы я не обижался, если вперёд меня пройдут те, кто ещё более гаже. Он не объясняет, что нет никого гаже меня, это я сам должен понять и, в общем, понимаю, если в Духе Святом, но, конечно, не вдруг. Скорее всего, не в этой жизни. Это и будет страшный суд, чистилище, ад, в общем, ужас-ужас-ужас. Но на каждый ужас — любовь Божья. А предупредить Бог меня предупредил, это поможет перетерпеть ломку шаблонов и крушение стереотипов. Но лучше, конечно, начать меняться тут, чтобы меньше мучиться там и, главное, чтобы уже сейчас меньше мучать других.

На этом оптимистическом аккорде из Нагорной Проповеди, Страстей и Апокалипсиса заканчивается евангелие Фомы, как и любое письменное евангелие, и начинаются евангелие Яши, евангелие Маши, евангелие Васи Пупкина и Ирочки.